Сандра Сиснерос

Карамело

Para ti, Papá[1]

Cuéntame algo, aunque sea una mentira.

Расскажи мне историю, даже если она ложь.

© Солнцева О., Волхонский М., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предуведомление, или Правда не нужна мне, можешь забрать ее, она слишком hocicona[2] для меня

По правде говоря, эти истории – всего лишь истории, обрывки нитей, найденные случайно то тут, то там и сплетенные вместе, чтобы получилось что-то новое. Я выдумала то, чего не знаю, и преувеличила то, что знаю, продолжая семейную традицию незлонамеренной лжи. Если, выдумывая, я, сама того не ожидая, наткнулась на правду, perdónenme[3].

Писать книгу – значит задавать вопросы. Не важно, отвечают ли тебе правду или puro cuento[4]. В конце концов запоминается только история, а правда выцветает, как бледно-синие нитки вышивки на дешевой подушке: Eres Mi Vida, Sueño Contigo Mi Amor, Suspiro Por Ti, Sólo Tú[5].

Часть первая

Recuerdo de Acapulco[6]

Acuérdate de Acapulco,

de aquellas noches,

María bonita, María del alma;

acuérdate quen en la playa,

con tus manitas las estrellitas

las enjuagabas[7].

– «María bonita» Августина Лары, которую он пел, подыгрывая себе на пианино, в сопровождении тихого, очень-очень тихого голоса скрипки.

•

На фотографии, висящей над Папиной кроватью, мы все маленькие. Мы были маленькими в Акапулько. И всегда останемся маленькими. Для него мы и сейчас точно такие, какими были тогда.

Сразу за нами плещутся воды Акапулько, а мы сидим на границе воды и земли. Маленькие Лоло и Мемо показывают рожки над головами друг друга; Ужасная Бабуля обнимает их, хотя в жизни ничего подобного не делала. Мать отстраняется от нее ровно настолько, чтобы не показаться невежливой; рядом с ней примостился ссутулившийся Тото. Большие мальчики, Рафа, Ито и Тикис, стоят возле Папы, его худые руки лежат у них на плечах. Бледнолицая Тетушка прижимает к животу Антониету Арасели. Фотоаппарат щелкает, и она моргает, словно не желает знать будущее: о продаже дома на улице Судьбы, переезде в Монтеррей.

Папа щурится точно так, как щурюсь я, когда меня фотографируют. Он еще не acabado. Еще не конченый, не истощен работой, беспокойством, многими пачками выкуренных сигарет. Только ничего не выражающее лицо и аккуратные тонкие усики, как у Педро Инфанте, как у Кларка Гейбла. Кожа у Папы мягкая и бледная, словно живот акулы.

У Ужасной Бабули такая же светлая кожа, что и у Папы, но со слоновьими складками. Она упакована в купальник, цвет которого хорошо сочетается со старым зонтиком с янтарной ручкой.

Меня среди них нет. Они забыли обо мне, когда фотограф, шедший по пляжу, предложил сделать общий портрет, un recuerdo – буквально «воспоминание». И никто не заметил, что я строю – сама по себе – песочные замки неподалеку. Они не видят, что меня нет на фотографии, до тех пор, пока фотограф не приносит снимок в дом Катиты, и я, взглянув на него, не спрашиваю: а когда это было снято? И где?

И тут все понимают, что портрет неполон. Словно меня не существует. Словно я тот самый фотограф, бредущий по пляжу со штативом на плече и вопрошающий: ¿Un recuerdo? Сувенир? Память?

1

Verde, Blanco y Colorado[8]

Новый подержанный белый «кадиллак» Дядюшки Толстоморда, зеленая «импала» Дядюшки Малыша и Папин красный универсал «шевроле», купленный тем летом в кредит, – все они мчатся к дому Маленького Дедули и Ужасной Бабули в Мехико. Через Чикаго, по Трассе № 66, по Огден-авеню, мимо гигантской черепахи, рекламирующей средство для полировки автомобилей – и дальше всю дорогу до Сент-Луиса, Миссури, который Папа называет по-испански: Сан-Луис. От Сан-Луиса до Талсы, Оклахома. От Талсы, Оклахома, до Далласа. От Далласа через Сан-Антонио до Ларедо по шоссе № 81, пока мы не оказываемся по другую сторону границы. Монтеррей. Сатилло. Матеуала. Сан-Луис-Потоси. Керетаро. Мехико.

Каждый раз, как белый «кадиллак» Дядюшки Толстоморда обгоняет наш красный универсал, кузены – Элвис, Аристотель и Байрон – показывают нам языки и машут руками.

– Быстрей, – просим мы Папу. – Давай быстрей!

Мы проносимся мимо зеленой «импалы», и Амор и Пас повисают на плече Дядюшки Малыша:

– Папуля, не отставай!

Мы с братьями корчим им рожи, плюем, показываем на них пальцами и хохочем. Три машины – зеленая «импала», белый «кадиллак», красный универсал – устраивают между собой гонки, временами обгоняя друг друга даже по обочине. Женщины вопят: «Потише!» Дети вопят: «Быстрей!»

И какая досада, когда кого-то из нас укачивает и нам приходится остановиться. Зеленая «импала» и белый «кадиллак» пролетают мимо – громкие и счастливые. Дядюшка Толстоморд бешено сигналит.

2

Chillante[9]

– Если мы доберемся до Толуки, я на коленях поползу в тамошнюю церковь.

Тетушка Лича, Элвис, Аристотель и Байрон вытаскивают вещи на тротуар. Блендеры. Транзисторы. Куклы Барби. Швейцарские перочинные ножи. Пластмассовые хрустальные люстры. Модели самолетов. Мужские рубашки на пуговицах. Кружевные лифчики. Носки. Стеклянные ожерелья и серьги к ним. Заколки для волос. Зеркальные солнечные очки. Пояса-трусы. Шариковые ручки. Наборы теней для век. Ножницы. Тостеры. Акриловые пуловеры. Атласные стеганые покрывала. Полотенца. И это не считая коробок со старой одеждой.

Снаружи – подобный океанскому рев машин, мчащихся по Северо-Западному шоссе и Конгресс-экспрессвей. Внутри – другой рев; по-испански – из радиоприемника с кухни, по-английски – из телевизора, по которому показывают мультики, на том и другом языках, – тот, что издают мальчишки, умоляющие о un nickle[10] на итальянский лимонад. Но Тетушка Лича ничего этого не слышит. Она бурчит себе под нос: «Virgen Purisima[11], если мы доберемся хотя бы до Ларедо, я трижды переберу четки, вознося молитву…»

– Cállate, vieja[12], ты заставляешь меня нервничать. – Дядюшка Толстоморд возится с багажником на крыше машины. У него ушло два дня на то, чтобы уместить в нее вещи. Багажник белого «кадиллака» забит до отказа. Его покрышки сплющились. Задняя часть сильно просела. Здесь больше ни для чего нет места, кроме как для пассажиров, и все же кузенам приходится восседать на чемоданах.

– Папуля, у меня уже болят ноги.

– Ты. Заткни свою пасть, а не то поедешь в багажнике.

– Но в багажнике нет места.

– Я сказал, заткни свою пасть!

Чтобы окупить отдых, Дядюшка Толстоморд и Тетушка Лича берут с собой вещи на продажу. Нанеся визит Маленькому Дедуле и Ужасной Бабуле в городе, они едут в родной город Тетушки Личи, в Толуку. Весь год их квартира выглядит словно магазин. Уик-энды они проводят на блошином рынке на Максвелл-стрит*, выискивая там нужное для поездки на юг. Дядюшка говорит, эти вещи должны быть lo chillante – кричащими. «Чем безвкуснее, тем лучше, – говорит Ужасная Бабуля. – Нет смысла тащить что-то ценное в город, населенный индейцами».

Каждое лето приобретается что-то невероятное, продающееся словно горячие queques[13]. Брелоки с персонажами Тото Джиджио. Щипчики для завивки ресниц. Парфюмерные наборы «Песня ветра». Пластиковые шапочки от дождя. В этом году Дядюшка поставил на светящиеся в темноте йо-йо.

Коробки. На кухонных шкафах и на холодильнике, вдоль коридорных стен, за трехместным диваном, от пола до потолка, на и под самыми разными предметами обстановки. Даже в ванной есть специально предназначенная для этой цели полка – она висит так высоко, что никто не может до нее дотянуться.

В комнате мальчиков вне пределов досягаемости, под самым потолком, к стенам обойными гвоздиками прибиты игрушки. Грузовики, модели самолетов, конструкторы в родных упаковках с целлофановыми окошками. Они здесь не для того, чтобы в них играть, а для того, чтобы любоваться ими. Эту вот я получила в подарок на прошлое Рождество, а ту подарили мне на мой седьмой день рождения… Словно экспонаты в музее.

Все утро мы ждали, когда же позвонит Дядюшка Толстоморд и скажет: Quihubo, брат, vaimonos[14], и тогда Папа сможет в свою очередь позвонить Дядюшке Малышу и сказать ему то же самое. Каждый год трое сыновей Рейес с семьями едут на машинах на юг, в дом Ужасной Бабули на улице Судьбы в Мехико: одна семья в начале лета, вторая – в середине, и третья – в конце.

– А вдруг что случится? – спрашивает Ужасная Бабуля у своего мужа.

– Чего меня спрашивать? Я уже помер, – отвечает Маленький Дедуля, отступая в свою спальню с газетой и сигарой в руке. – Все равно поступишь по-своему.

– А если кто заснет за рулем? Так стала вдовой Конча Чакон, потерявшая половину своей семьи под Далласом. Какая трагедия! А слышали вы ту печальную историю о кузенах и кузинах Бланки – восемь из них погибли, когда они возвращались из Мичоакана, прямо под Чикаго попали на обледеневший участок дороги и врезались в фонарный столб в местечке под названием Аврора, pobrecitos[15]. А как насчет универсала с монашками-гринго, сорвавшегося с горы неподалеку от Салтилло? Но это случилось еще на старом шоссе через Сьерра-Мадре до того, как была построена новая автострада.

И все равно нам слишком хорошо известно о дорожных происшествиях и об историях, с ними связанных. Ужасная Бабуля стоит на своем, и ее сыновья наконец сдаются. Вот почему в этом году Дядюшка Толстоморд, Дядюшка Малыш и Папа – Тарзан – договариваются о том, чтобы ехать к ней вместе, хотя вообще-то ни о чем не способны договориться.

– Если вам интересно мое мнение, то это тухлая идея, – говорит Мама, намывая шваброй линолеум в кухне. Она вопит во все горло, чтобы ее было слышно в ванной, где Папа подстригает усики над раковиной.

– Зойла, ну почему ты такая упрямая? – кричит в ответ Папа, и зеркало затуманивается. – Ya veras. Вот увидишь, vieja, это будет весело.

– И перестань называть меня vieja! – кричит мама. – Ненавижу это слово. Я не старуха, это твоя мать старуха.

Мы собираемся все лето провести в Мехико. Поедем, когда закончатся занятия в школе, и не вернемся до тех пор, пока они не начнутся. Папе, Дядюшке Толстоморду и Дядюшке Малышу нет нужды объявляться в Южно-Эшландской мебельной компании Л.Л. Фиша раньше сентября.

– Мы, представьте себе, такие хорошие работники, что босс отпустил нас на все лето.

Но это выдумки. Три брата Рейес уволились с работы. Если работа им не по нраву, они ее бросают. Подхватывают свои молотки со словами: «Черт тебя… Пошел ты… Диирьмо…» Они мастера. Им не нужны степлеры и картон, как нужны они обивщикам мебели в Соединенных Штатах. Они делают диваны и стулья вручную. Качественная работа. А если им не нравится их босс, они, опять же, подхватывают молотки, забирают учетные карточки и уходят прочь, сыпля ругательствами на двух языках, стучат подбитыми гвоздиками подошвами ботинок, в волосах у них ворсинки ткани, из свитеров торчат нитки.

Но на этот раз все было не так, верно? Нет-нет. Подлинная история такова. Боссы в Южно-Эшландской мебельной компании Л.Л. Фиша решили сократить всех троих, поскольку те заявлялись на работу с опозданием – кто на шестнадцать, кто на сорок три, кто на пятьдесят две минуты позже положенного. Дядюшка Толстоморд утверждает: «Мы пришли вовремя. Тут все зависит от того, по какому времени ты живешь. По западному или по солнечному календарю. Южно-Эшландская мебельная компания Л.Л. Фиша сочла, что не может больше тратить свое время на братьев Рейес. «Пошли к черту… Что за… И твою мать туда же!»

Это Ужасной Бабуле пришла в голову идея о том, что ее mijos[16] должны поехать в Мехико вместе. Но спустя годы об этом все позабудут и будут винить друг друга.

*Чикагский блошиный рынок поначалу, в течение 120 лет, простирался вокруг пересечения Максвелл-стрит и Холстед-стрит. Это было грязное, развратное, удивительное место, заполненное вызывающими изумление людьми, хорошей музыкой и едой, привезенной неведомо откуда. Со временем под напором разросшегося Университета Иллинойса он получил новую прописку, так что рынок на Максвелл-стрит больше не имеет никакого отношения к Максвелл-стрит и существует в тени былых своих разврата и славы. Лишь «Старая закусочная Джима», открывшаяся в 1939 году, остается там, где была всегда, являясь памятником неоднозначного прошлого Максвелл-стрит†.

† Увы! Пока я трудилась над этой книгой, «Старая закусочная Джима» оказалась уничтожена Университетом Иллинойса и проводимой мэром Дэйли политикой джентрификации; теперь на этом месте чистенькие парки и чистенькие домики для очень и очень богатых, а бедные, как всегда, оказались заметены под ковер. С глаз долой, из сердца вон.

3

Que Elegante[17]

Из окон льется магнитофонная запись «Por un amor»[18] в исполнении Лолы Белтран – королевы мексиканского кантри, – глотающей слезы под воркование группы mariachis[19]: «Но ты не плачь, Лолита», и Лола отвечает: «Я не плачу, я просто… помню».

Деревянный дом выглядит так, словно на его крыше посидел слон. Квартира расположена настолько низко от земли, что гости стучат в окно, а не в дверь. Совсем недалеко от Тейлор-стрит. Рядом с мексиканской церковью Святого Франциска. Рукой подать до блошиного рынка на Максвелл-стрит. В старом итальянском районе Чикаго близ исторического центра. Здесь живут Дядюшка Толстоморд, Тетушка Лича, Элвис и Байрон, в квартале, где всем известно дядюшкино итальянское прозвище – Рико. Так, а не Толстомордом или Федерико, его все и кличут, несмотря на то, что rico по-испански значит «богатый», а Дядюшка вечно жалуется, что он pobre[20], pobre. «Не стыдно быть бедным, – говорит Дядюшка, приводя мексиканскую пословицу, – но очень уж тяжко».

«Что у меня было хорошего в жизни? – думает Дядюшка. – Прекрасные женщины. Много. И прекрасные машины». Каждый год Дядюшка меняет свой старый «кадиллак» на новый подержанный. Шестнадцатого сентября он дожидается хвоста шествия Мексиканского парада. Когда проезжает последний грузовик с транспарантами, Дядюшка пристраивается к нему в своем огромном «кэдди», в восторге от того, что едет по Стейт-стрит с откинутым верхом – на заднем сиденье сидят дети в костюмах charro [21]и машут руками.

Что же касается прекрасных женщин, то Тетушка Лича, должно быть, боится, что он подумывает, а не обменять ли и ее на кого-нибудь поновее и не отослать ли обратно в Мехико, хотя она и прекрасна, как мексиканская Элизабет Тейлор. Тетушка ревнует к каждой женщине, старой или молодой, что приближается к Дядюшке Толстоморду, хотя Дядюшка почти лыс, и мал, и коричнев, словно земляной орех. Мама говорит: «Если женщина так безумно ревнива, как Лича, то можно побиться об заклад, это потому, что кто-то дает ей повод, понимаете, о чем я? Это потому, что она с той стороны, – продолжает Мама, имея в виду мексиканскую сторону границы. Мексиканские женщины совсем как мексиканские песни locas [22]от любви.

Однажды Тетушка почти попыталась убить себя, а все из-за Дядюшки Толстоморда. «От собственного мужа! Какое изуверство! Заразиться срамной болезнью от собственного мужа. Представить невозможно! Ay, уведите его! Я не желаю тебя больше видеть. ¡Lárgate! Ты мне отвратителен, me das asco, ты, cochino[23]! Ты недостоин быть отцом моих детей. Я убью себя! Убью!!!» По-испански же это звучит еще драматичнее: «¡Me mato! ¡¡¡Me maaaaaaaaatooooooo!!!» И большой кухонный нож, что Тетушка держит в стакане с водой (она режет им пироги, испеченные на дни рождения мальчиков), нацелен прямо в ее безутешное сердце.

Ужасно было смотреть на это. Элвису, Аристотелю и Байрону пришлось бежать за соседями, но к тому времени, как те появились в квартире, было уже поздно. Всхлипывающий Дядюшка Толстоморд был распростерт на полу наподобие сломанного шезлонга, а Тетушка Лича бережно поддерживала его, словно Дева Мария Иисуса после снятия с креста, обнимала и, икая, всхлипывала, прижимала его голову к своей груди и снова и снова шептала ему на ухо: «Ya, ya. Ya pasó. Все позади. Все, все, все».

Когда Тетушка не сердится на Дядюшку, она называет его payaso, клоуном. «Не будь payaso, – тихо бранит она его, смеется его дурацким историям и расчесывает пальцами несколько сохранившихся на его голове прядок волос. Но это лишь воодушевляет Дядюшку на то, чтобы стать еще большим payaso.

– Вот я и сказал боссу, что ухожу. Эта самая работа все равно что el calzón de una puta. Трусы проститутки. Вы слышали, что я сказал! Весь день напролет туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

– Не болтай такое при детях, – ругается Тетушка. Но при этом смеется и промокает глаза краешком скомканной бумажной салфетки.

Но если кто и живет словно кинозвезды, так это наши Дядюшка Малыш и Тетушка Нинфа. В их квартире пахнет сигаретами и кондиционером, в то время как у нас – жареными маисовыми лепешками. Долгое время я считала, что воздух из кондиционера и запах сигарет – признаки элегантности. Тетушка крутит свои любимые магнитофонные записи: Exodus, Never on Sunday и Энди Уильямса, поющего Moon River. В доме Тетушки сигаретами пахнет всё: занавески, коврики, мебель, пудель, чьи когти выкрашены в розовый цвет, ее мудреная прическа и даже дети. Только в комнате девочек с кроватками принцесс попахивает мочой, потому что Амор и Пас до сих пор писаются по ночам.

– Заткнись, дура.

– Ма, Амор сказала мне «Заткнись, дура».

– Господи Иисусе!

– Может вы, девочки, все-таки обе заткнетесь и дадите мне послушать музыку? А не то я вас сама заткну!

Хотя квартира у них маленькая, мебель в ней огромна. Металлические кухонные стулья с высокими спинками, напоминающие троны. Спальные гарнитуры, что выступают из дверных проемов и не позволяют закрыть двери. По тюку одежды на вешалках за каждой дверцей. Ходить здесь трудно. Когда кто-то хочет пройти, другому приходится сесть; когда кто-то хочет открыть дверь, другому приходится встать. В кухне большой портрет итальянской попрошайки, наклонившейся, чтобы попить воды из фонтана. «Мы купили его, потому что она вылитая малютка Пас». От стены до стены ворсистое ковровое покрытие, на нем половики и синтетические дорожки. Мраморный кофейный столик, смахивающий на крышку гроба. Пестрые венецианские безделушки из дутого стекла – петух, тропическая рыба, лебедь. Пепельницы из оникса. Мне больше всего нравится золоченая лампа с подставкой в виде трех граций, танцующих под струями воды. C ней не сравнится даже наша гремящая, как маракас, лампа-ночник на крутящейся подставке, изображающая Кармен Миранду.

В нашей квартире красивые вещи долго не задерживаются. Маленькие птички, сидящие вокруг поилки-конфетницы улетают и исчезают навсегда. Фарфоровые щенки боксеров, прикованные золотой цепью к маме-боксерше, каким-то образом умудряются сбежать, и их не найти. Японские гейши в застекленной витрине потеряли свои зонтики, хотя витрина висит высоко и до нее не дотянуться. Кто знает, куда они подевались? Некогда мраморный кофейный столик Дядюшки Малыша и Тетушки Нинфы был нашим, но слишком многие из нас расшибали о него головы. Вот как у нас обстоит дело с красотой.

Тетушка Нинфа родом из Италии и привыкла к прекрасным вещам. Дядюшка Малыш познакомился с ней в прачечной самообслуживания на Тейлор-стрит и влюбился в ее голос, чувственный и печальный, словно тромбон в дымном кафе.

– Моя семья не хотела, чтобы я выходила замуж за Малыша, потому что он не итальянец, но я все равно за него вышла… может потому, что они были против.

Скучает ли она по Италии?

– Не знаю, солнышко, я никогда там не была.

Все в доме тетушки белое или золотое и похоже на свадебный торт, на Марию-Антуанетту. Диван со множеством декоративных пуговиц. Глубокие парчовые кресла с рельефными спинками и бахромой внизу. Скамеечки для ног, будто кексы. Их смастерил Дядюшка Малыш. Он же сшил и чехлы для кресел. Шторы и узорчатые карнизы – тоже его работа. Над обеденным столом фарфоровая люстра с фарфоровыми розочками и виноградными лозами, как-то летом привезенная из Гвадалахары. Обеденный стол у них не обычный, а представляет собой толстую стеклянную пластину в металлической раме с прихотливыми белыми металлическими розетками, обвивающими ножки. В каждой комнате по несколько пепельниц, даже на кухне и в ванной – руки белой женщины, сложенные ковшиком; хрустальная корзиночка; лежащая на спине развратная женщина – ее ноги взметнулись вверх, и она двигает ими вверх-вниз, и веер у нее в руке колышется. Здесь есть большие зеркала в тяжелых золоченых рамах. Лампы с гигантскими шелковыми абажурами, все еще в целлофане, словно в корсетах. Ковер цвета шампанского в гостиной. Зеркала, стекло и статуэтки. Вещи, которые очень непросто содержать в чистоте.

Вот почему, перед тем как нанести им визит, нужно удостовериться, что на тебе хорошие носки. И помыть ноги – ботинки придется снять и оставить в прихожей. Все передвигаются по квартире в носках, за исключением абрикосового пуделя с глазами цвета ржавчины.

В квартире Тетушки Нинфы так чисто, что мы не любим бывать там. «Ничего не трогай. Смотри не бегай, а не то что-нибудь разобьешь. Когда будешь включать свет в ванной, не заляпай зеркало. Радость моя, этот стул не для того, чтобы на нем сидеть. Солнышко, никогда не садись на тетушкину кровать, а не то у нее может случиться приступ астмы. Перед тем как уйдешь, обязательно положи все подушки на место, чтобы все было точно так, как до твоего прихода. Малышка, хочешь конфет?» Нет, спасибо, хотя дома мы бы слопали их все до последней крошки.

Наш дом обставлен позаимствованной мебелью, разрозненными вещами работы Файфа или времен королевы Анны, набитыми конским волосом викторианскими козетками, кожаными креслами с «плечами», как у Аль Капоне. Все, что оставлено, забыто или хранится на складе мастерской, стоит у нас дома в ожидании, когда поменяют обивку и вернут владельцам. Способны ли Папины клиенты вообразить, что на их любимой мебели, потягивая из пакетиков шоколадное молоко, сидим мы и смотрим комедийные фильмы с «Тремя балбесами»? Как-то Папа обнаружил в изгибах одного из диванов настоящую жемчужину, серебристо-голубую, которую вставил в булавку для галстука, потому что она подходила по цвету к его любимому костюму. И мы стали искать между подушками спрятанные там сокровища получше, чем Папина голубая жемчужина, но обнаружили лишь кожаную пуговицу, монету в два пенса, канадский гривенник, пригоршню собачьей шерсти да желтый обрезанный ноготь.

Иногда, если нам везло, клиент забывал забрать какой-либо предмет мебели, и тогда он становился нашим, именно так мы заполучили оранжевое кресло-кровать из искусственной кожи, обожаемое Папой, на котором я сплю ночью. Некогда оно принадлежало одному дантисту, но он так и не пришел за ним. Вдруг дантист, вырывая чей-то зуб, внезапно вспомнит об этом? Даже подумать о таком страшно. Папа любит свое нечаянное приобретение. Когда он страдает от одного из своих знаменитых приступов мигрени, то просит у Мамы нейлоновый чулок и повязывает его вокруг головы, что делает его похожим на индейца. Мама подает ему на металлическом сервировочном столике обед в гостиную, а он восседает на столь любимом им кресле и пялится в телевизор, по которому показывают мексиканские telenovelas[24]. ¿Qué intentas ocultar, Juan Sebastián? ¿Qué intentas ocultar?[25]* Мы приподнимаем подставку для ног, и Папа на какое-то время засыпает с поднятыми и согнутыми в локтях руками и открытым ртом, а затем переворачивается на бок, принимает форму вопросительного знака и взывает: Tápame[26]. Тогда мы приносим одеяло и укрываем его с головой, потому что он любит так спать.

Все комнаты в нашем доме набиты слишком большим количеством вещей. Вещами, купленными Папой на Максвелл-стрит, Мамой – в магазинах подержанных вещей, пока Папа не видит, вещами, купленными здесь, чтобы отвезти туда, и вещами, купленными там, чтобы привезти сюда, и потому нам вечно кажется, будто наш дом – склад. Золотые лампы-амурчики с хрустальными висюльками-капельками, предметы антиквариата и куклы от Тетушки Джемаймы на стопках альбомов с фотографиями, сувенирные мексиканские куклы, невероятных размеров настольная лампа, приобретенная на распродаже имущества обанкротившейся гостиницы, розовое пластмассовое дерево в пластмассовом горшке, прекрасная, набитая пухом, застеленная мексиканским poncho [27]кушетка, двухместный диванчик, обитый материей тигровой расцветки и застеленный цветастым пледом, Багз Банни, пять разрозненных стульев, огромный стереопроигрыватель пятидесятых годов, сломанный карниз, и повсюду – в коридорах, на стенах, на всех поверхностях, на стульях – бесконечные цветочные узоры, отказывающиеся уживаться друг с другом.

* ¿Qué intentas ocultar?

¿Por qué eres tan cruel commigo?

Te encanta hacerme sufrir.

¿Por qué me mortificas?[28]

Если сказать что-либо из приведенного выше или повторить что-то дважды, медленнее и драматичнее во второй раз, то это прозвучит как диалог из любой telenovela.

4

Мексика – сразу за поворотом

Вовсе не как в атласе автомобильных дорог, где оранжевый цвет сменяется розовым, но на светофоре посреди колышущейся жары и вызывающей головокружение вони бензина, Соединенные Штаты внезапно кончаются. Вереница красных стоп-сигналов грузовиков и легковушек, ждущих своей очереди, чтобы проехать по мосту, протянулась на многие и многие мили.

– О госпоти, – говорит Папа на своем готическом английском.

– Святые угодники! – вторит ему Мама, обмахиваясь картой Техаса.

Я забыла о свете, белом и жалящем, словно луковица. Запомнила жучков – испещренное желтыми пятнами ветровое стекло. Запомнила жару, солнце, что проникает в кости и тает там, словно обезболивающая мазь. Запомнила, как огромен Техас. «Мы уже в Мексике? – Еще нет. [Засыпаю, просыпаюсь.] – Мы уже в Мексике? – Все еще в Техасе. [Засыпаю, просыпаюсь.] – Мы… – Боже Всемогущий!!!»

Только не свет. Я не помню, что забыла про него, пока не вспоминаю.

Мы пересекли Иллинойс, Миссури, Оклахому и Техас, распевая все известные нам песни. «Лунную мамбу» из нашего любимого мультика «Приключения Рокки и Буллвинкля». А, а, аааа! Дуби-дуби, дуби-ду. От планеты до планеты лунный танец мы танцуем! Песню про Мишку Йоги. До обеда он проспит, но за вечер жаркий разорит все пикники в Йеллоустонском парке. Поем песни из рекламы. Одеяло с буквой А. Одеяло с буквой А. Одеяло с «акриланом» для тепла. Постучи по печке «нордж». Постучи по печке «нордж». Все о качестве поют. Печка «нордж» подарит счастье и уют. «Коко витс», «коко витс». Лучше нет, чем «коко витс». Скушай завтрак и проснись. Поем мы, пока мама не начинает кричать: «Заткните ваши hocicos[29]. А не то я сама их вам заткну!!!»

Но когда мы оказываемся по другую сторону границы, никому не приходит в голову петь. Всем жарко, все взмокли и пребывают в плохом настроении, волосы взлохмачены, потому что едем мы с открытыми окнами, под коленками влажно. Рядом с тем местом, где была моя голова, когда я заснула, – лужица слюны. Хорошо еще, что Папа пришил к сиденьям новой машины чехлы из пляжных полотенец.

Никаких тебе больше билбордов, возвещающих о том, что впереди очередной кондитерский магазин «Стаки», никаких больше пончиков на стоянках грузовых автомобилей и пикников на обочинах с сэндвичами с колбасой и сыром и холодными бутылками «7-Ап». Теперь мы будем пить лимонады, пахнущие фруктами – тамариндом, яблоками, ананасами; «Пато Паскуаль» – на его этикетке изображен Дональд Дак, «Лулу» – напиток Бетти Буп, или же «Харритос», рекламу которого мы слышали по радио.

Стоит нам пересечь мост, и всё переходит на другой язык. Toc, говорит в этой стране светофор, переключая цвет, дома же он издает щелк. «Бип-бип», – произносят машины дома, здесь же – tán-tán-tán. Scrip-scrape-scrip – цокают высокие каблуки по плиткам saltillo[30] на полу. Сердитый львиный рык издают рольставни, когда владельцы магазинчиков поднимают их по утрам, и ленивый львиный рык – когда закрывают. Pic, pic, pic – это звук чьего-то молотка вдалеке. Весь день трезвонят колокола в церкви, даже если нет необходимости отбить точное время. Петухи. Гулкое эхо собачьего лая. Колокольчики на тощих лошадях, тащащих за собой коляски с туристами, clip-clop по мостовой из саманного кирпича. А за ними, словно комья крошеной соломы, катятся большие куски лошадиного caquita[31].

Сладости слаще, цвета ярче. Горькое горче. Клетка с попугаями всех цветов радуги, словно лимонады «Лулу». Окно открывается толчком наружу, а не поднимается. Холодная ручка двери не круглая, а похожа на рычаг. Жестяная ложечка для сахара, удивительно легкая. Дети, шагающие по утрам в школу с волосами, все еще влажными после утреннего купания.

Убираются здесь при помощи палки и пурпурной тряпки la jerga, а не швабры. Толстое горлышко бутылки с лимонадом касается губ, когда запрокидываешь голову и пьешь. Деньрожденные торты, их выносят из пекарен не в коробках, а просто-напросто на деревянных тарелках. Металлические щипцы – ими пользуются, когда покупают сладкий мексиканский хлеб, – обслужите себя сами. Кукурузные хлопья, поданные с горячим молоком. Воздушный шарик, разрисованный волнистыми розовыми полосками, в бумажной шляпе. Молочное желе с мухой на нем – она похожа на маленькую черную изюмину, сидит и потирает лапки. Легкое и тяжелое, громкое и тихое, глухое и звонкое, бум и бряк и дзинь.

Церкви цвета flan[32]. Торговцы, продающие куски jícama[33] с chile [34], соком лайма и солью. Торговцы воздушными шариками. Торговец флагами. Торговец вареной кукурузой. Торговец, продающий шкварки. Торговец жареными бананами. Торговец блинами. Торговец клубникой со сливками. Торговец разноцветными pirulis[35], яблочными батончиками, tejocotes[36], «выкупанными» в карамели. Человек, продающий меренги. Продавец мороженого – очень хорошего мороженого за два pesos[37]. Продавец кофе с кофеваркой на спине и мальчик-раздатчик бумажных стаканчиков, сливок и сахара у него на посылках.

Девчушки в праздничных платьицах, похожих на кружевные колокольчики, на зонтики, на парашюты – чем больше кружева, чем громче шуршат юбки, тем лучше. Дома, выкрашенные в пурпурный цвет, в электрик, в тигрово-оранжевый, аквамариновый, желтый, как такси, в цвет гибискуса – а забор вокруг желто-зеленый. Над дверными проемами выцветшие гирлянды; они остаются после юбилеев и похорон и висят здесь до тех пор, пока ветер и дождь не сотрут их с лица земли. Женщина в фартуке, скребущая тротуар перед домом розовой пластмассовой шваброй, на ведре рядом шапка мыльной пены. Рабочий, несущий на плече длинную металлическую трубу и громко свистящий фью-фью, предупреждающий тем самым прохожих: «Берегитесь!» – труба длиннее, чем он, она чуть не выбивает кому-то глаз, ya mero, – но ведь не выбивает же, верно? Ya mero, pero no. Чуть не выбивает, но не выбивает. Si, pero no[38]. Да, но не выбивает.

Фейерверки, изготовители piñatas[39], товары, плетенные из пальмовых листьев. Ручки – пяти разных видов – стоят целое состояние! Ресторан под названием «Его Величество Тако». Салфетки – маленькие треугольники из плотной бумаги с напечатанными на одной из сторон именами. Завтрак: корзина с pan dulce, сладким мексиканским хлебом; горячие пирожки с медом; или стейк; frijoles [40]со свежим cilantro[41]; molletes[42]; или яичница-болтунья с chorizo[43]; яйца a la mexicana[44] с помидорами, луком и chile; или huevos rancheros[45]. Ланч: суп из чечевицы; свежеиспеченные хрустящие bolillos[46]; морковь под лаймовым соусом; carne asada[47]; морское ушко; tortillas[48]. Поскольку мы сидим снаружи, то еще и мексиканские собаки под мексиканскими столами. «Не выношу собак под столом во время еды», – жалуется Мама, но стоит нам прогнать парочку, и к ним на смену приходят четыре.

Запах дизельного выхлопного газа, запах поджариваемых кофейных зерен, запах горячих кукурузных tortillas вкупе с pat-pat готовящих их женских рук, жжение жареного chile в горле и глазах. Иногда чувствуется запах утра, очень холодный и чистый, и это делает тебя печальным. И запах ночи, когда звезды белы и нежны, словно свежий хлеб bolillo.

Каждый год, когда я пересекаю границу, то вижу, что все остается по-прежнему, и мой ум забывает. Но тело помнит всегда.

5

Мексика, наша ближайшая соседка с юга

Бетонное покрытие. Если смотреть вперед на белую полосу посередине дороги, то видишь большую лужу воды, которая исчезает, когда доезжаешь до нее, словно улетающий в небо призрак. Машина глотает дорогу, а белая полоса все бежит и бежит назад, быстро, быстро, быстро – словно делает стежки папина швейная машинка, и дорога убаюкивают тебя.

Сейчас очередь Мемо сидеть впереди, между Мамой и Папой. Мемо то и дело подается вперед, и Папа позволяет ему подержать руки на руле – он всего на несколько секунд отпускает его, и тогда машину ведет Мемо! До тех пор, пока Мама не закричит: «Иносенсио!»

– Это игра у нас такая, – со смешком говорит Папа и снова кладет руки на руль. – Прекрасная дорога, – говорит он, пытаясь сменить тему. – Посмотри, Зойла, какая она красивая. И почти такая же хорошая, как в Техасе, правда?

– Куда лучше, чем старое Панамериканское шоссе, – добавляет Мама. – Помнишь, как мы ехали по Сьерра-Мадре? Тот еще геморрой.

– Я помню, – говорю я.

– Как ты можешь помнить? Тебя тогда на свете еще не было! – говорит Рафа.

– Ага, Лала, – вступает Тикис. – Ты еще была глиной. Ха-ха!

– Но я все помню. Честно!

– Тебе, наверное, просто кто-то рассказывал, – говорит Мама.

Однажды Рафа и Ито на шоссе через Сьерра-Мадре выбросили в окно половину одежды из чемоданов – просто им нравилось, как ветер вырывает ее из рук. Майки повисли знаменами на остриях magueys[49], носки запутались в пыльном жестком кустарнике, белье украсило цветущие nopalitos[50], словно праздничные шляпы, а Мама с Папой тем временем смотрели только вперед, их беспокоило то, что впереди, а не позади.

Иногда горные дороги такие узкие, что водителям грузовиков приходится открывать дверцы, дабы выяснить, насколько близко их машины от края. Один грузовик сорвался вниз и кувырком полетел по каньону – неспешно, как при замедленной съемке. Мне это приснилось или же я опять слышала чей-то рассказ? Не помню, где кончается правда и начинаются истории.

Городки с центральными площадями, открытыми эстрадами и чугунными скамейками. Деревенский запах, как запах твоей собственной макушки в солнечный день. Дома, выкрашенные в яркие цвета и то тут, то там выступающие на обочины кресты вдоль дороги, отмечающие места, где чьи-то души покинули тела.

– Не смотрите туда, – говорит Мама, когда мы проезжаем мимо, но из-за этих ее слов мы приглядываемся к ним еще внимательнее.

Где-то в глуши нам приходится остановиться, чтобы Лоло смог пописать. Папа закуривает сигарету и проверяет покрышки. Мы все выходим из машины – размять ноги. Вокруг ничего интересного – одни лишь поросшие кактусами холмы, mesquite[51], полынь да дерево с белыми цветами, похожими на шляпки. Из-за жары кажется, что сине-пурпурные горы вдалеке дрожат.

Я поворачиваюсь и вижу трех босоногих ребятишек – они смотрят на нас: девочка, сосущая подол линялого платья, и двое мальчишек, чьи тела покрыты пылью.

Проверяющий покрышки Папа заговаривает с ними:

– Это ваша сестричка? Не забывайте хорошенько заботиться о ней. Где вы все живете? Где-то рядом?

Он говорит и говорит, как мне кажется, довольно долго.

Перед самым отъездом Папа берет из машины мою резиновую куклу со словами:

– Я куплю тебе другую.

И не успеваю я вякнуть хоть слово, как мой пупс оказывается в руках той девочки! Ну как мне объяснить, что это мой ребенок, моя кукла Бобби, у которой на левой руке не хватает двух пальцев, потому что я сжевала их, когда у меня резались зубы? Другой такой куклы нет на всем белом свете! Но не успеваю я ничего сказать, как Папа вручает куклу девочке.

Потом исчезают и грузовики, подаренные на Рождество Лоло и Мемо.

Трое детей бегут с нашими игрушками в холмы из пыли и гравия. Не отрывая от них глаз и широко разинув рты, мы вопим на заднем сиденье.

– Вы, дети, слишком избалованны, – ругает нас Папа, когда мы едем прочь.

Я действительно вижу, как через плечо бегущей девочки резиновая рука моей куклы Бобби с тремя пальцами машет мне на прощание? Или мне это только кажется?

6

Керетаро

Поскольку мы дети, нам забывают рассказывать о том, что происходит, или же нам о том рассказывают, но мы забываем. Не знаю, что из этого верно. Заслышав слово «Керетаро», я вздрагиваю и надеюсь, что никто ничего не вспомнит.

– Отрежьте.

– Все сразу? – спрашивает Папа.

– Все, – говорит Бабуля. – Они отрастут и станут гуще.

Папа кивает, и парикмахерша подчиняется. Папа всегда делает, что велит Бабуля, и пара движений ножниц превращает меня в pelona.

Чик. Чик.

Две косички у меня на голове, которые, как я помню, были всю мою жизнь, такие длинные, что я могла сесть на них, теперь лежат, словно дохлые змеи, на полу. Папа заворачивает их в носовой платок и засовывает в карман.

Чик, чик, чик. Ножницы шепчут мне на ухо всякие противные вещи.

В зеркале воет уродливая девочка-волчонок.

Всю дорогу до Мехико.

В первую очередь потому, что братья смеются и дразнят меня мальчишкой.

– О господи! Какой же chillona[52] ты оказалась. Ну что в этом такого страшного? – спрашивает Мама.

– Что может быть хуже, чем быть мальчиком?

– Быть девочкой! – кричит Рафа.

И все в машине хохочут еще громче.

По крайней мере я не самая старшая. Как Рафа, который однажды не возвращается с нами из поездки в Мехико.

– Мы забыли Рафу! Останови машину!

– Все в порядке, – говорит Папа. – Рафа остался с твоей бабушкой. Ты увидишь его в следующем году.

И правда. Мы видим его только через год, и когда он возвращается к нам, волосы у него оказываются короче, чем мы помним, а его испанский столь же витиеват и правилен, как у Папы. Его отправили в военную школу, такую же, в какую пришлось ходить Маленькому Дедуле, когда он был мальчиком. Рафа возвращается с фотографией класса, на которой он в форме военной школы, и он теперь выше и спокойней прежнего и такой странный, что нам кажется, будто нашего брата похитили и прислали взамен другого человека. Он пытается говорить с нами по-испански, но мы не разговариваем с детьми на этом языке, только со взрослыми. Мы игнорируем его и продолжаем смотреть мультики.

Позже, когда он сможет говорить об этом, то расскажет, каково быть покинутым своими родителями и оставленным в стране, где тебе не хватает слов для того, чтобы объяснить, что ты чувствуешь.

– Почему вы оставили меня?

– Ради твоей же пользы, чтобы ты научился хорошо говорить по-испански. Твоя бабушка думала, так будет лучше…

Это была идея Ужасной Бабули. И это все объясняет.

Ужасная Бабуля играет роль ведьмы в истории о Гензеле и Гретель. Она любит есть мальчиков и девочек. Она проглотит всех нас, если ей это позволить. Папа позволил ей проглотить Рафу.

Мы пробыли в Керетаро день. Пообедали там и ходили и смотрели на старые дома, и в самый последний момент Бабуля решила, что ей надо сходить здесь в парикмахерскую, потому что в маленьком городке это выйдет дешевле, чем в столице. Это написано на вывеске, которую мы замечаем, прогуливаясь после обеда, и таким вот образом Бабуля, Мама и я оказываемся в салоне красоты. Мальчикам скучно, и они ждут нас на plaȥa[53].

Меня о чем-то спрашивают, я не понимаю, о чем, и мне отрезают косички – не успеваю я и слова сказать. А может, меня вообще ни о чем не спрашивают. А может, я задумалась, когда меня об этом спросили. Знаю лишь, что, когда мои косички падают на плиточный пол, я перестаю дышать.

– Будто тебе руки отрезали, – ругается Бабуля. – Это же просто волосы. Знаешь, какие ужасные вещи случались со мной, когда я была маленькой, но разве я плакала? Я не заплакала бы даже по велению Бога.

– Мы будем вплетать их в твои волосы, когда ты вырастешь, – говорит Папа, как только мы оказываемся в машине. – Тебе понравится это, правильно я говорю, моя королева? Я закачу грандиозную вечеринку, на которой все будут в вечерних платьях и смокингах, и куплю большой-пребольшой торт, он будет выше, чем ты, оркестр заиграет вальс, и я приглашу тебя танцевать. Хорошо, моя богиня? Не плачь, моя красавица. Ну пожалуйста.

– Хватит сюсюкать с ней, – раздраженно говорит Мама. – А не то она никогда не вырастет.

До Керетаро тридцать три километра. Как только кто-то произносит это слово, во мне вспыхивает надежда на то, что никто ничего не помнит, но они ничего не забывают, мои братья.

– Керетаро. Эй, помнишь, здесь Лале отрезали косы!

Их смех впивается в меня, будто акульи зубы.

Керетаро. Моей шее холодно, словно ее касаются ножницы. Керетаро. Керетаро. Это звук щелкающих ножниц.

7

La Capirucha[54]

– Мы почти приехали, – то и дело говорит он. Ya mero. Почти. Ya mero.

– Но мне нужно пописать, – говорит Лоло. – Сколько там осталось?

– Ya mero, ya mero.

Даже если ехать нам еще много часов.

Папа уже не обращает внимания на пейзажи и смотрит только на дорожные знаки, возвещающие о том, сколько километров нам осталось проехать. Так сколько же? Сколько? Он предвкушает то, как мы въедем в зеленые чугунные ворота дома на улице Судьбы, горячий ужин и постель. Сон, в который погрузится, когда дорога кончится и правая нога перестанет дрожать от напряжения.

Зеленая «импала», белый «кадиллак», красный универсал. Мы с трудом продвигаемся дальше, и каждая наша машина – изнутри и снаружи – отвратительнее другой: пыль, и трупики жуков, и блевотина. По мере того как мы приближаемся к цели, дорога становится все больше забитой автобусами и огромными грузовиками, сверкающими, словно рождественские елки. Никто даже не пытается никого обогнать. Километры, километры…

А затем вдруг, когда мы уже забыли про ya mero…

– ¡Ay, ay, ay, ay, ay! Наконец-то!

В машине тихо. Тихо на всем белом свете. А потом… Радость в груди, в самом сердце. Дорога уходит вниз, и перед нами, как всегда неожиданно, появляется огромный город. Вот он!

Мехико! La capital! El D.F. La capirucha[55]. Центр Вселенной! Долина – как большая нетронутая миска горячего супа из баранины. И смех в груди, когда машина устремляется вниз.

Смех словно серпантин. Словно парад. Люди на улицах кричат «ура!». Или мне это только кажется? Ура гигантскому билборду пива «Корона». Ура шоссе, переходящему в улицы и бульвары. Ура автобусам и такси Мехико, скользящим мимо нас, как дельфины. Ya mero, ya mero. Ярко освещенным магазинам с призывно распахнутыми дверьми. Ура сумеречному небу, наполняющемуся звездами, похожими на комочки серебристой бумаги. Ура приветствующим нас собакам на крышах. Ура запаху еды, приготовляемой на улицах. Ура району Индустриаль, ура Тепейаку, ура Ла Вилле. Ура открывающимся чугунным воротам дома под номером 12 по улице Судьбы, абракадабра.

Пуп дома – Ужасная Бабуля – перекрещивает свою черную rebozo de bolita [56]на груди, словно soldadera[57] патронаш. Черный крестик на карте в конце пути.

8

Тарзан

Мы входим. Все вместе – от мала до велика – мы смахиваем на ксилофон. Рафа, Ито, Тикис, Тото, Мемо и Лала. Рафаэль, Рефухио, Густаво, Альберто, Лоренсо, Гильермо и Селая. Рафа, Ито, Тикис, Тото, Лоло, Мемо и Лала. Младшие не могут правильно произнести имена старших, и потому Рефухито стал Ито, а Густавито – Тикисом, Альберто – Тото, Лоренцо – Лоло, Гильермо – Мемо, и я, Селая – Лалой. Рафа, Ито, Тикис, Тото, Лоло, Мемо у[58]Лала. Когда Бабуля зовет нас, то называет tú или, иногда, oyés, tú[59].

Элвис, Аристотель и Байрон – дети Дядюшки Толстоморда и Тетушки Личи. Бабуля говорит Дядюшке Толстоморду: «Какая Лича отсталая, она называет бедных младенцев в честь тех людей, что упоминаются в ее гороскопах. Слава богу, Шекспир был мертворожденным. Интересно, каково бы ему было откликаться на Шекспира Рейеса? Какой несчастной оказалась бы его жизнь. Неужели твой отец потерял на войне три ребра ради того, чтобы его внука назвали Элвисом?.. Не притворяйся, что ничего не знаешь!.. Элвис Пресли – наш национальный враг… Он… Да с какой стати мне выдумывать? Когда он снимался в том фильме в Акапулько, то сказал: «Меньше всего в жизни мне хочется целовать мексиканку». Так и сказал, клянусь. Целовать мексиканку. Это было во всех газетах. И о чем только думала Лича!

– Но наш Элвис родился семь лет тому назад, мама. Откуда Личе было знать, что он приедет в Мехико и брякнет такое?

– Разве ей не стоило подумать о будущем, а? А теперь посмотри, что получается. Вся республика бойкотирует эту свинью, а моего внука зовут Элвисом! Какое варварство!

Амор и Пас – дети Дядюшки Малыша и Тетушки Нинфы, их имена означают «любовь» и «мир», потому что: «Мы счастливы, что Бог даровал нам таких хорошеньких девочек». Но те на самом-то деле страшные злюки и показывают языки всякий раз, когда их отец говорит так.

Оказавшись в доме Дедули и Бабули, мы так смущаемся, что разговариваем лишь друг с другом и по-английски, что расценивается как невоспитанность. На следующий день мы огорчаем нашу кузину Антониету Арасели, не привыкшую к обществу детей. Мы разбиваем ее старые пластинки Кри-Кри*. Теряем фишки от игры «Турист». Переводим слишком много туалетной бумаги, а иногда слишком мало. Суем грязные пальцы в миску с бобами, замоченными для того, чтобы приготовить обед. Носимся вверх-вниз по лестнице и по двору, гоняемся друг за дружкой по комнатам, где живут Бабуля с Дедулей, Бледнолицая Тетушка и Антониета Арасели, и по комнатам, где живем мы.

Нам нравится, подобно слугам, бывать на крыше, и мы не задумываемся над тем, а что подумает о нас случайный прохожий. Когда никто не видит, пытаемся проскользнуть в спальню Дедули и Бабули, а это строго-настрого запрещено Ужасной Бабулей. Мы вытворяем все это и много чего еще. Антониета Арасели исправно докладывает обо всем Ужасной Бабуле, а та вдобавок к этому сама видит, что дети, воспитанные там, не способны ответить на заданный им взрослыми вопрос ¿Mande usted?[60] «Что?» – спрашиваем мы на этом кошмарном языке, и Ужасная Бабуля слышит ¿Guat? «Что?» – повторяем мы друг другу и ей. Ужасная Бабуля качает головой и бормочет: «Мои невестки положили начало поколению обезьян».

Mi gorda, моя Пышечка – так Бледнолицая Тетушка называет свою дочь Антониету Арасели. Это годилось, когда она была маленькой, но сейчас не годится, потому что Антониета Арасели худа, как щепка. ¡Mi gorda!

– Мама, умоляю! Перестань называть меня Пышечкой в присутствии посторонних.

Она имеет в виду нас. Антониета Арасели сочла этим летом, что стала взрослой, и целые дни проводит перед зеркалом, выщипывая брови и усики, но взрослой, конечно же, не стала. Она всего на два месяца моложе Рафы – ей тринадцать. Когда взрослых поблизости не наблюдается, мы начинаем доводить ее: ¡Mi gorda! ¡Mi gorda! до тех пор, пока она чем-нибудь в нас не запустит.

– Почему тебя назвали таким смешным именем, Антониета Арасели?

– Ничего смешного. Меня назвали в честь кубинской танцовщицы, она снимается в кино в прекрасных костюмах. И разве ты никогда не слышала о Марии Антониете Понс? Она такая знаменитая, и вообще. Невероятная блондинка и невероятно белая. Очень красивая, не то, что ты.

Ужасная Бабуля зовет Папу mijo. Mijo. Мой сын. Mijo, mijo. Она не называет mijo Дядюшку Толстоморда или Дядюшку Малыша, хотя они тоже ее сыновья. Их она удостаивает настоящими именами – Федерико, Армандо, – когда сердится, или же прозвищами, когда нет – Толстоморд, Малыш! «Это потому, что, когда я был маленьким, у меня было толстое лицо», поясняет Дядюшка Толстоморд. «Это потому, что я у нее младшенький», – говорит Дядюшка Малыш. Словно Ужасная Бабуля не замечает, что Дядюшка Толстоморд уже давно не толстый, а Дядюшка Малыш вовсе не малыш. «Не имеет значения, – утверждает она. Все мои сыновья – мои сыновья. Они остались точно такими, какими были в детстве. Я по-прежнему их люблю – столько, сколько надо, но не более того». Она использует испанское слово hijos, которое одновременно означает и «сыновья», и «дети». «А твоя дочь? – спрашиваю я. – С ней-то как обстоит дело?» Ужасная Бабуля смотри на меня как на камешек в туфле.

Настоящее имя Бледнолицей Тетушки – Норма, но кому придет в голову называть ее так? Ее всегда звали Гуэрой, даже когда она была крошечной малышкой, потому что… Да вы только посмотрите на нее.

Ужасную Бабулю принято называть Попугаем, потому что она говорит ужасно много и громко и вопит так, что ее со двора слышно в спальнях на втором этаже, из спален – в кухне, с крыши – по всему району Ла Вилла, на холмах Тепейака, на колокольне базилики Святой Девы Гваделупской и на склонах вулканов-близнецов – воина-принца Попокатепетля и спящей принцессы Истаксиуатль.

Папу моего зовут Тарзан, для кузенов и кузин он Дядюшка Тарзан, хотя на Тарзана ни капли не похож. В купальном костюме он напоминает Эррола Флинна, выброшенного на берег, – бледного и худого, как рыба. Но когда Папа был маленьким, он посмотрел в местном кинотеатре фильм с Джонни Вайсмюллером под названием «Блоха». И с того самого момента папина жизнь изменилась. Он спрыгнул с дерева, схватившись руками за ветку, но ветка его не удержала. Когда обе сломанных руки срослись, его мама оправилась от испуга и спросила: «¡Válgame Dios![61] Что это на тебя нашло? Ты хотел убить себя? Или меня? Отвечай!»

Ну что тут можно было ответить? Он грезил о стольких чудесах, для которых невозможно было подобрать слова. Он хотел летать, разговаривать на языке ветра, хотел жить среди моря деревьев вместе с обезьянами, выискивающими друг у друга блох, с радостью гадящими на людей внизу. Но как можно признаться в этом собственной матери?

С тех пор cuates[62] прозвали Папу Тарзаном. И Иносенсио с гордостью принял это прозвище. Тарзан – это было не так уж и плохо. Его лучшего друга с первого класса звали Reloj, Часы, потому что тот появился на свет с одной рукой – левой – короче, чем другая. По крайней мере Иносенсио повезло больше, чем его соседу, потерявшему ухо в драке с ножами – того до самой смерти звали Taza, Чашка. А как наcчет pobre infeliz[63], переболевшего полиомиелитом и оставшегося хромым, – его звали не иначе как Полька. Pobrecito el Moco – Сопля. El Pedo – Пердёж. El Mojón – Какашка. Жизнь была жестокой и в то же самое время – веселой.

Хуан el Chango[64]. Бето la Guagua, потому что в детстве он не мог произнести слово agua[65]. Меме el King-Kong. Чале la Zorra. Бальде la Mancha. El Vampiro. El Tlacuache. El Gallo. El Borrego. El Zorrillo. El Gato. El Mosco. El Conejo. La Rana. El Pato. El Oso. La Ardilla. El Cuervo. El Pingüino. La Chicharra. El Tecolote[66]. Целый зверинец друзей. Когда они встречались на футбольном матче, то кричали: «Вот идет el Gallo». И вместо того чтобы позвать его: «Эй, Gallo», издавали петушиный крик: кики-рики-киииии, а в ответ слышался крик Тарзана, или блеяние, или лай, или кряканье, или уханье, или визг, или жужжание, или карканье.

*До Сверчка Джимини был Кри-Кри, Поющий Сверчок, альтер эго блестящего детского композитора Франсиско Габилондо Солера, написавшего бесчисленные песни, оказавшие влияние на поколения детей и будущих поэтов по всей América Latina[67].

9

Бледнолицая Тетушка

Когда Бледнолицая Тетушка спит, то напоминает почти распрощавшуюся с жизнью утопленницу. Жизнь для нее – лишь крошечное пятнышко на горизонте. Руки-ноги у нее тяжелые, пропитавшиеся соленой водой. Нужно приложить титанические усилия, чтобы заставить это набрякшее тело подняться с кровати. Делать это по утрам ей помогает Ужасная Бабуля, она застегивает на Тетушке розовое пикейное платье, ведет за руку вверх по лестнице мимо столовой, где мы заняты тем, что разбиваем сваренные всмятку яйца.

– Как спала, Тетушка?

– Как убитая, – отвечает она. Ужасная Бабуля ведет ее дальше, в ванную, глаза у Бледнолицей Тетушки закрыты. Она позволяет вести себя.

Бледнолицая Тетушка надевает на работу коктейльные платья с люрексом, узкие юбки со встречными складками сзади и жакеты bolero с матерчатыми пуговицами им в тон. Украшенные стеклярусом свитера, шелковые блузы цвета кузнечика с воротниками-стойками или безрукавные платья и блузки из крепдешина. К этому прилагаются туфли на шпильках из крокодиловой кожи и такой же кожи сумочка. Коричневый замшевый жакет с леопардовым воротником и леопардовые же перчатки. Шляпки-таблетки со стразами на вуальках. Тетушка всегда выглядит элегантно. Потому что одевается не в «Эль Паласио де Иерро» или в «Ливерпуле», подобно другим девушкам. Все ее наряды – из «Карсон Пири Скотт» и «Маршалл Филд’с».

– Ay, надо же как расфуфырилась для такой работенки! – хмыкает Тетушка Лича, когда Бабуля и Бледнолицая Тетушка выходят из комнаты.

– Как, черт побери, она может позволить себе такие шмотки? – добавляет Тетушка Нинфа. – Ведь на зарплату секретарши, Господи помилуй, не шибко разгуляешься. Неплохое местечко нашла.

Мама говорит:

– Ну если вам интересно мое мнение, то она, должно быть, очень, очень хороша на своем месте.

И невестки разражаются смехом.

Бледнолицая Тетушка работает на очень важного человека, на сеньора Видаурри, и ей нужно выглядеть соответствующе.

Сеньор Видаурри носит жемчужно-серые костюмы, и волосы у него такого же цвета. У него красивые фетровые шляпы. И большой черный автомобиль. Сеньор Видаурри каждый день подвозит нашу прекрасную Бледнолицую Тетушку в свою строительную компанию и каждый вечер доставляет ее домой. У сеньора Видаурри такая же темная кожа, как и у моей мамы. Сеньор Видаурри каждое воскресенье дает нашей кузине Антониете Арасели ее domingo[68], деньги на карманные расходы, и никогда не забывает сделать это, хотя он ей и не дедушка. Просто он Тетушкин начальник и у него полно денег.

Если Мама и Тетушки не судачат о Бледнолицей Тетушке, или о сеньоре Видаурри, или об Ужасной Бабуле, то любят посплетничать о тетушкином муже, с которым она развелась так давно, что Антониета Арасели совсем его не помнит, и о котором не следует упоминать, потому что у тетушки может случиться истерика.

– Ну вот что я вам скажу, – говорит Мама. – Развода никакого не было, потому что не было и свадьбы. Понимаете, о чем я?

– О свадьбе и речи быть не могло, – излишне громко шепчет Тетушка Нинфа. – Ведь у него в то время уже были две законных жены.

– ¡No me digas! [69]– говорит Тетушка Лича.

– Одна в Дуранго, а другая в Тампико. Вот почему ей пришлось бросить его. Так я слышала, – продолжает Нинфа.

– ¡A poco![70] Прямо-таки варвар какой-то, – говорит Лича.

– За что купила, за то и продаю.

Мы уже покончили с завтраком и вытираем салфетками молочные усы, и тут Бледнолицая Тетушка выныривает из ванной комнаты, ее маленькие глазки – яркие звездочки, рот – оранжевое сердечко, волосы уложены влажными волнами. Она мечется по кухне и просит, чтобы кто-нибудь застегнул ей молнию на платье цвета морской волны на тонких бретельках, все в розовых блестках, влезает в черные лаковые туфли с застежками крест-накрест на щиколотках, торопливо перекладывает содержимое вчерашнего усеянного серебристыми пайетками клатча в утреннюю черную сумочку-конверт, и ее туфли на каблуках грохочут по плиточному полу в коридоре.

Ее голос доносится теперь из внутреннего дворика и сильно напоминает скрипучий, как у попугая, голос Ужасной Бабули.

– Оралия, переставь гевею на солнце и хорошенько полей ее. Не забудь, что мама заказала три баллона с газом. Антониета Арасели, mija[71], деньги на цветы для умершей монахини я оставила на комоде – они завернуты в носовой платок. Оралия, проследи за тем, чтобы Ампаро погладила мою шелковую блузку – ту, с вышитыми цветами, а не белую. И не дай ей сжечь ее. Mamá, ты можешь забрать мои вещи из чистки? Не ждите меня к ужину, сегодня я иду в ресторан. Антониета Арасели, хватит грызть ногти. Ты их вконец испортишь. Возьми пилку для ногтей… Попроси свою abuela[72] отыскать ее.

Антониета Арасели! Оралия! Mamá! Оралия!

Она перестает кричать, лишь заслышав гудок автомобиля сеньора Видаурри. Зеленые ворота захлопываются с гулким лязгом.

10

Девочка Канделария

Когда я впервые вижу девочку с кожей цвета caramelo[73], я иду позади бабушки и, зазевавшись, наступаю ей на ногу.

– Какая ты неуклюжая! Смотри, куда идешь!

А я смотрю на прачечную на крыше, где девочка Канделария пропускает одежду через отжимающее устройство. Ее мать, прачка Ампаро, приходит по понедельникам, она похожа на выжатое белье – такая же жесткая и сухая. Поначалу я думала, будто Ампаро – ее бабушка, а не мама.

– Но почему у девочки с кожей, похожей на caramelo, такая некрасивая, старая мать?

– ¡Hocicona! – говорит Ужасная Бабуля, называя меня болтушкой. – Подойди ко мне. – И, дотянувшись до меня, отвешивает подзатыльник.

Кожа у девочки Канделарии такая яркая, что на память приходит медная монетка veinte centavos[74], которую какое-то время сосали во рту. Она не такая прозрачная, как у Бледнолицей Тетушки. Не такая бледная, словно акулье брюхо, как у Папы и Бабули. Не того цвета красной глины, что у Мамы и ее семейства. Не цвета кофе, сильно разбавленного молоком, как у меня, не цвета поджаренных tortilla – такая кожа у прачки Ампаро, ее матери. Не такая, как у кого-либо еще. Гладкая, словно арахисовое масло, смуглая, словно топленое молоко.

– Как тебе это удалось?

– Что удалось?

Но я сама не знаю, что имею в виду, и потому молчу.

До встречи с Канделарией я считала красавицей Бледнолицую Тетушку, или кукол с волосами цвета лаванды, которых мне подарили на Рождество, или участниц конкурсов красоты, что показывают по телевизору. Но не эту девочку с зубами словно белая кукуруза и черными волосами, настолько черными, что они, подобно петушиным перьям, на солнце отсвечивают зеленым.

Девочка Канделария с ее длинными птичьими ногами и худыми руками на вид все еще совершенная девчонка, хотя она старше всех нас. Она любит носить меня на руках, делая вид, будто она моя мама. Или же, когда я говорю чирик, чирик, чирик, бросает мне в рот маленький кусочек жевательной резинки «чиклетс», словно я ее птенчик. Я говорю: «Канделария, покачай меня еще на качелях», и она качает. Или: «Будь моей лошадкой», и она взваливает меня себе на спину и мчится галопом по двору. Если я прошу, она позволяет мне посидеть у нее на коленях.

– А что ты хочешь делать, когда вырастешь, Лалита?

– Я? Я хочу… быть королевой. А ты?

Канделария говорит: «Я хочу стать актрисой, как те женщины, что плачут по телевизору. Посмотри, как я умею плакать». И мы пытаемся научиться плакать. До тех пор, пока не заливаемся смехом.

Или она берет меня с собой, когда отправляется выполнять чье-то поручение. По пути туда и обратно мы то и дело закрываем глаза и пытаемся вписаться в повороты: одна из нас ведет другую. Это называется «играть в слепых». «Не открывай глаза до тех пор, пока я не скажу». А когда я наконец делаю это, то обнаруживаю себя стоящей перед воротами какого-то странного дома, и девочка Канделария смеется, смеется.

¿Qué quiere usted?

Mata rile rile ron.

Yo quiero una niña.

Mata rile rile ron.

Escoja usted.

Mata rile rile ron.

Escoho a Candelaria.

Mata rile rile ron[75].

Когда мы играем в mata rile rile ron, мне хочется держаться с тобой за руки, Канделария, хотя бы совсем недолго, ну, пожалуйста, если только мама позволит это – ведь тебе нужно возвращаться на работу в прачечную. Потому что – я успела сказать вам об этом? – девочка Канделария очень любит играть, хотя встает с петухами и спит на плече своей матери всю дорогу до работы. Им приходится долго ехать по городу до дома Бабули на улице Судьбы на трех автобусах каждый понедельник, чтобы выстирать нашу грязную одежду.

– Почему ты позволяешь этой индейской девчонке играть с тобой? – жалуется моя кузина Антониета Арасели. – Если она подходит ко мне, я делаю ноги.

– Почему?

– Потому что она грязная. На ней даже трусов нет.

– Врушка! Откуда тебе знать?

– Я не вру. Однажды я видела, как она уселась пописать за прачечной. Совсем как собака. Я сказала об этом Бабуле, и она заставила ее вымыть мыльной водой и шваброй всю крышу.

Ну как тут понять, выдумала все это Антониета Арасели или сказала правду? Чтобы выяснить, носит ли Канделария трусы, мой брат Рафа изобретает такую вот игру.

– Мы будем играть в салочки, только нельзя салить того, кто присядет вот так, понятно? Побежали!

Все, братья и кузины, разбежались по двору. Когда Рафа пытается осалить Канделарию, та садится на корточки наподобие лягушки, мы тоже делаем это и смотрим. Канделария улыбается своей широкой кукурузной улыбкой, ее худые ноги раздвинуты.

Не трусы. Не совсем. Никаких тебе цветочков и эластика, кружев или гладкого хлопка, а грубая ткань между ног, пошитые дома шортики, мятые и вытертые, словно кухонное полотенце.

– Я больше не хочу в это играть, – говорит Рафа.

– Я тоже.

Игра кончается столь же внезапно, как началась. Все куда-то исчезают. Канделария сидит на корточках посреди двора и улыбается, показывая большие зубы, похожие на зерна белой кукурузы. Когда она наконец встает и идет ко мне, я, сама не понимая почему, убегаю.

– Перестань! Сейчас же перестань! – ругается мама. – Ну что с тобой такое?

– Мои волосы смеются, – говорю я.

Мама усаживает меня себе на колени. И больно дергает за волосы, разделяя их на пряди.

Она силком тащит меня к раковине и докрасна скребет кожу на голове куском грубого черного мыла, пока мой плач не останавливает ее. А потом мне запрещают играть с Канделарией. И даже разговаривать с ней. Нельзя, чтобы она меня обнимала, нельзя жевать все еще хранящее тепло ее слюны белое облачко жвачки, что она пальцами достает у себя изо рта и перекладывает в рот мне, нельзя, чтобы она нянчила меня на коленях, словно я ее дитя.

– Никогда больше, поняла?

– Почему?

– Потому.

– Почему – потому?

– Потому что мне не разрешают! – кричу я с выходящего во двор балкончика, но, прежде чем успеваю что-нибудь добавить, меня втаскивают в комнату.

Канделария во дворе прислоняется к стене и покусывает ноготь большого пальца, либо, подобно аисту, стоит на одной ноге, либо, сбросив пыльные туфли со смятыми задниками, похожие на домашние шлепанцы, чертит большим пальцем ноги круг на плитках, которыми выложен двор, либо тащит жестяной таз с выстиранной одеждой к протянутой на крыше бельевой веревке, либо садится на корточки, словно играет в придуманную нами игру, и ее поношенные трусики вызывают в памяти мятую повязку, что была на бедрах у распятого Иисуса. Ее кожа – caramelo. Такая сладостная, что на нее больно даже смотреть.

11

Шелковая шаль, ключ, крутящаяся монета

– Шелковая rebozo? Из Санта-Марии? Да зачем она? Чтобы Селая подметала ею пол? Иносенсио, ты головой подумал? Ну к чему маленькой девочке шелковая шаль?

– Я пообещал Лалите, что однажды мы купим ее. Правда, Лала? – говорит Папа, стряхивая пепел с сигареты в кофейную чашку, тот падает в нее с шипением. А потом он запевает песню Кри-Кри об утке, щеголяющей в rebozo.

– Но, Иносенсио. Она же шелковая! Это слишком! – говорит Бабуля, убирая со стола чашку и ставя вместо нее «сувенирную» пепельницу с надписью «Аэромехико». – Эти шали стоят целое состояние. И вообще их больше не делают. Тут потребуется немаленькое везение.

– Это трудно даже здесь, в столице?

– Они исчезают. Если тебе нужна не подделка, то придется отыскать семью, готовую расстаться с ней. Какую-нибудь престарелую даму, которой очень нужны centavos, переживающую трудные времена. А знаменитых rebozos из деревень больше не сыскать. Порыскай по столице. По деревням. И поймешь, что я права. Все, что тебе попадется, так это туфта, которой торгуют на рынках. Фабричное производство. Rebozos, что выглядят так, будто над ними работали ногами. И это будет даже не искусственный шелк! Можешь быть уверен. Послушай, чем больше труда вкладывают в бахрому, тем выше цена. Посмотри на ту шаль, что я ношу, – смотри, какое сложное плетение. Эта?!!! Я уже сказала тебе. Она не продается. Даже если Господь повелит. Только через мой труп. И не проси.

– Что-что-что? Что не продается? – волнуется Маленький Дедуля, подходя к столу за второй чашкой кофе и еще одной pan dulce[76].

– Мы говорим о шелковых rebozos, Papá? – отвечает Папа. – Я хочу купить такую Лалите.

– А я говорю, что такой больше не найти, Нарсисо. Скажи ему. Пусть лучше купит на рынке хлопковую шаль, правильно я говорю? Нет нужды тратиться на то, что она не будет носить, пока не повзрослеет. А что, если она вырастет и не захочет этого? И что тогда, а? Оставит себе на похороны? А там у вас носят их? Вот уж не думаю. Все вы такие модники. Да что говорить, моя родная дочь не хочет, чтобы ее видели в rebozo. А следующее поколение будет смотреть на них как на тряпье, пережиток прошлого, замену скатерти или, прости Господи, постельного покрывала. Если ты действительно отыщешь настоящую шелковую шаль, то лучше купи ее для своей матери. Я одна смогу оценить ее по достоинству.

– Прислушайся к матери, Иносенсио. Дьявол больше знает по опыту…

– …чем по своей дьявольской природе. Знаю, знаю.

После кофе и сладкого cuernito[77] Маленький Дедуля успокаивается и, довольный, отпускает свою обычную шутку:

– Я сплю. И после того так хочу ееееесть. Потом ем. И после того так хочу спаааать!

– А ну все вы, убирайтесь отсюда! – ругается Бабуля, выпроваживая нас из столовой при помощи своей шали, словно мы мухи какие. – Ну как можно убрать со стола, если все только и делают, что сидят за ним?

Пришло время дневного сна. Дом наконец успокаивается, во всех комнатах тихо, в тех, что наверху, и тех, что внизу, тихо даже во дворе. Весь мир спит. Как только Оралия перемывает посуду после обеда, Бабуля отправляется к себе. Дверь спальни захлопывается, в замке дважды поворачивается ключ. Стучать никто не осмелится.

– Никогда не тревожь свою бабушку, когда она спит, поняла? Никогда!

Нам, по другую сторону двери, слышно, как храпит Маленький Дедуля, а Бабуля нервно шаркает по полу своими chanclas[78] на скошенных каблуках. Некогда они служили Дедуле домашними тапочками. Он говорит, что она никогда не выбрасывает его вещи, даже если он не носит их с… с тех пор, как я была глиной.

Тикис, который вечно жалуется, что у него полно работы, и никогда не ест вместе с нами – слишком уж он занят намыванием папиного универсала за небольшую плату или наведением глянца на папины туфли, ведь только он способен справиться с этим, или с составлением таблицы курса pesos по отношению к доллару – находит предлог для того, чтобы улизнуть и поесть где-нибудь в одиночестве; возвращается он оттуда, где прятался, с пустыми стаканом и тарелкой. Все разбредаются по своим комнатам, чтобы соснуть. Все, кроме меня и Тикиса.

– Почему Бабуля всегда запирает дверь, когда остается в своей комнате? – спрашиваю я, показывая на комнату Бабули и Маленького Дедули.

– Понятия не имею.

Я ложусь на живот и стараюсь заглянуть под дверь.

– Вставай Лала, пока никто тебя не увидел!

Но я продолжаю лежать, и Тикис ложится на живот рядом со мной – он тоже хочет рассмотреть, что там, за дверью. Бабулины chanclas останавливаются у окна, металлические жалюзи смыкают свои металлические веки, с визгом закрываются занавески, chanclas шлепают к ореховому платяному шкафу – поворот ключа, и его дверца со скрипом открывается, открываются и закрываются ящики. Ноги Бабули, толстые маленькие tamales[79], перебираются к мягкому бархатному креслу, его пружины стонут под весом ее тела. Ноги скрещиваются в толстых щиколотках. А затем – гвоздь программы! – Бабуля, совершенно не умеющая петь, поет! И тут очень трудно не рассмеяться. Она поет таким высоким голосом, что он напоминает голос попугая, мурлычет себе под нос какую-то мелодию.

– Что у нее там в ropero[80]? – спрашиваю я. – Деньги? Сокровища? А может, даже скелет?

– Кто его знает. Но готов поспорить на что угодно, я выясню это.

– Честно?

– Когда Дедуля пойдет к себе в мастерскую, а Бабуля побежит в церковь, я войду туда.

– Нееет!

– Да! Хочешь мне помочь? Если будешь хорошо себя вести, я тебе разрешу.

– Правда? Пожалуйста, Тикис. Пожалуйста, пожалуйста, пожааааалуйста!

– Но ты, болтушка, должна пообещать, что ничего никому не расскажешь. Обещаешь? Клянешься жизнью матери?

– Даю честное-пречестное слово!

Что правда, то правда. Я не умею хранить секреты. Под конец дня все братья уже в курсе задуманного нами и тоже вызываются помочь. И Рафа, как обычно, становится главным. Это потому, что в этом году он ходил в Мексиканскую военную школу. Он любит командовать нами – научился там этому.

– Тото, быстро в кухню! Попроси Оралию приготовить тебе что-нибудь поесть. Лоло, ступай на балкон и смотри, что происходит во дворе. Мемо, твоя задача – занять кузин. Поиграй с ними в «Туриста». Тикис, твой пост – на крыше. Держи под контролем улицу. Если кто-то подойдет к воротам, свисти. Хорошо и громко!

– Вечно на меня взваливают самую грязную работу. Почему я должен торчать на крыше, ведь это моя идея? – хнычет Тикис.

– Потому что командую тут я, капитан Тикис. И имею право приказывать тебе. Ито пойдет со мной. Все должны оставаться на своих местах. Еще вопросы, бойцы? Ты, Лала, останешься здесь… нет, лучше ты пойдешь с нами. Если мы оставим тебя одну, ты, чего доброго, выдашь нас.

Маленький Дедуля уже вернулся в свою tlapalería[81]. Наконец Бабуля выходит из дома с сумочкой, полной монет, на которые купит свечки, что поставит в la basílica[82], у нее на плечах хорошая шелковая rebozo, в кармане – причудливые хрустальные четки. Уже на пороге она выкрикивает поручения каждому, кто попадается ей на глаза, потом калитка с лязгом захлопывается за ней. Я, Рафа и Ито идем на свои исходные позиции.

Ито сажает меня себе на спину и несет на закорках. Мне приходится крепко ухватиться за его шею:

– Эй, в чем дело? Трусишь, Лала?

– Хм. Мне это нравится больше, чем играть в mata rile rile ron, а тебе?

– Тсс! Помолчите, ребята, пока я не разрешу вам разговаривать, – шипит Рафа. – Ясно тебе, рядовой ослик Лала?

– Да, сэр! – говорю я. Этим летом меня уже дважды понижали в звании. Сначала я была рядовой скунс, потом – рядовой мартышка, и теперь вот рядовой ослик. Рядовой ослик – самое низкое мое звание.

Нужно быть предельно осторожными – Оралия не должна увидеть нас. Комната Бабули и Дедули расположена напротив столовой, сразу за кухней. Оралия, цокая каблуками, поднимается по задней винтовой лестнице на крышу, и нам предоставляется шанс. Рафа идет впереди, за ним галопом бежит Ито – я болтаюсь у него на спине, словно мешок риса. Как только мы оказываемся в комнате, Рафа тут же закрывает за нами дверь, а Ито опускает меня на пол. На крючке за дверью висит Дедулина пижама, она пропахла микстурой от кашля и сигарами.

Раньше я заглядывала в комнату Бабули и Дедули только из дверного проема. Бабуля вечно гонит нас прочь. Говорит, мы ломаем вещи. Они куда-то исчезают после наших визитов. Даже здесь, в спальне, ощущается запах дома на улице Судьбы: будто пахнет жарящимся мясом. Рафа не разрешает нам включить свет, а поскольку жалюзи закрыты, в комнате жутковато, воздух в ней тяжелый, она населена призраками.

Кровать большая и пухлая, словно буханка хлеба, такая белая и чистая, что я боюсь дотронуться до нее. Покрывало из ткани букле, белые чехлы на подушках, накрахмаленные простыни хорошо выглажены и отделаны связанными крючком кружевами. На подушках еще подушки – в мексиканском стиле, с изображениями голубков и цветов, с вышитыми фразами.

– Что они означают? – шепчу я.

– Amor de mi vida, – шепчет в ответ Ито. – Sólo tú. Eres mi destino. Amor eterno[83] – Нарсисо и Соледад*.

В комнате полно вещей, вызывающих чесотку, даже когда просто смотришь на них, хочется чихнуть. На тумбочках у кроватей стоят шаткие лампы под абажурами цвета слоновой кости, отороченными ленточками и кружевами, словно девчачье белье. Черепаховые расчески и шпильки, щетка с гнездом застрявших в ней волнистых седых волос.

– Ничего не трогайте, – велит Рафа, касаясь всего, что под руку попадется.

Вся мебель в комнате темная и мрачная. Над высоким комодом Santo Niño de Atocha[84] – он смотрит на меня, его встревоженные глаза следят за моими передвижениями. «Ничего не трогай», – кажется, говорит он. Под стеклянным колпаком тикают красивые золотые часы, украшенные розовыми розами. На стене над кроватью крест из пальмовых листьев, Дева Мария Гваделупская и четки. Повсюду кружевные салфеточки, даже на стоящем на комоде большом телевизоре. Музыкальная шкатулка играет печальный вальс, когда я открываю ее, – дзынь-дзынь-дзынь.

– Я же сказал: «Ничего не трогайте!»

Стеклянная пепельница со скорпионом внутри. Банка с пуговицами. Пожелтевшая фотография Дедули Малыша в молодости – на нем костюм в полоску, он сидит на скамейке, прижимаясь к кому-то, изображение этого человека отрезано. Какая-то бумага в рамке, исписанная кудрявым почерком, золотые печати внизу.

– Что там написано, что там написано? Прочитай, Рафа.

– En la facultad que me concede… el Presidente de la República confiere a Narciso Reyes… En testimonio de la cual se le… Dado en la Ciudad de México… en el año de nuestro Señor…[85] – Все это многообразие красивых слов свидетельствует лишь о том, что во время войны Дедуля был лоялен по отношению к мексиканскому правительству.

Маленькая девочка – Бледнолицая Тетушка на фотографии, сделанной в день ее первого причастия: губы сердечком, руки сложены, как у Святой Терезы, рядом стоят братья с оплетенными ленточками свечами. Овальная фотография Папы в младенчестве – уже тогда его глаза походили на маленькие домики, на пухленьких ножках старомодные кожаные ботиночки, на голове – большая шляпа с подсолнухами. Дедулины газеты, аккуратно сложенные, лежат на его тумбочке. Глиняная миска, полная монет. Чайная чашка, в которой ночью спят дедушкины зубы. В ящиках рядом с кроватью его сигары в футлярах. Со стороны Бабули – высокая стопка fotonovelas[86] и коробка шоколада, причем все конфеты надкусаны.

– Хочешь конфетку? – смеется Ито.

– Ни за что!

Мы осматриваем все, заглядываем даже под подушку огромного кресла, но не можем найти ключа от шкафа орехового дерева. Горячо или холодно?

– Смотрите, что я нашел, – говорит Ито, выползая из-под кровати с деталями нашего «Лего», нашим лучшим сдвоенным выпуском комиксов про Арчи и моей пропавшей скакалкой.

– Елки-палки! Как все это сюда попало?

– Хотелось бы знать! – говорит Ито, вытряхивая пыль из волос. – Должно быть, это проделки ябеды Антониеты Арасели. Больше некому.

Не успеваем мы найти ключ, как слышим, что Тикис свистом предупреждает нас об опасности. Мы носимся кругами по комнате, словно Три Слепые Мыши, пока Рафа не приказывает остановиться.

Я пытаюсь распахнуть дверь, но Рафа крепко держит ее. Потом, немного приоткрыв, смотрит в образовавшуюся щелку, а потом отпихивает нас от двери.

– У раковины Оралия. Притормозите, – предупреждает он. Свист Тикиса становится все более требовательным. Мы слышим, как скрипят зеленые чугунные ворота – их открывают, а затем захлопывают. Очень скоро с лестницы послышатся шаги Дедули, по ней он взойдет на балкон по ту сторону жалюзи. Я готова расплакаться, но если признаюсь в этом, то Рафа обязательно придумает что-нибудь похуже, чем рядовой ослик.

Рафа снова открывает дверь.

– Мы не можем больше ждать, – шепчет он. – Бойцы, придется спасаться бегством.

Оралия поворачивается к плите, и он выталкивает из комнаты сначала Ито, потом меня, а затем, крадучись, выходит из нее сам, тихо закрывая за собой дверь. Дедуля Малыш как раз ставит ногу на первую ступеньку, когда мы скатываемся по ней во двор.

– Mi general[87], – салютует Рафа.

– Coronel [88]Рафаэль, мои войска готовы к смотру? – справляется Дедуля.

– Si, mi general[89].

– Тогда, coronel, соберите их.

Рафа берет висящий у него на шее металлический свисток и дует в него с такой силой, что, кажется, сейчас сюда сбежится вся округа. Изо всех углов дома – с крыши, со двора, из спален и с лестницы, из укромных уголков под лестничными клетками, из всех комнат и укрытий в кладовой и шкафах – выбегают во двор тринадцать ребятишек и выстраиваются по росту в одну шеренгу. Мы стоим так смирно, как только можем – все взгляды устремлены вперед, – и отдаем Дедуле честь.

Дедуля прохаживается вдоль нас.

– Капитан Элвис, где ваши ботинки?

– У меня не было времени надеть их, mi general.

– В следующий раз будьте добры успеть сделать это. А вы, лейтенант Тото, прекратите чесаться, как шелудивый пес. Сохраняйте достоинство. Мы не собаки! Помните, что вы Рейес и солдат. Coronela Антониета Арасели, солдаты моей армии не должны сутулиться! Рядовая Лала, чему вы ухмыляетесь? Нам не нужны клоуны, здесь не цирк, вам ясно это? Капрал Аристотель, стоя в строю, нельзя пинать других солдат, вы меня поняли? Coronel Рафаэль, это все мои войска?

– Да, mi general.

– И как солдаты ведут себя?

– Как настоящие солдаты, mi general. Вы можете гордиться ими.

– Ну хорошо, хорошо, – говорит Дедуля Малыш. – Рад слышать это. А теперь… Он начинает рыться в карманах. – А теперь… – говорит он и подбрасывает в воздух тяжелые мексиканские монеты. – Кто из вас любит Дедулю?

И тут все, кто только что стоял по стойке «смирно», подпрыгивают, и дерутся, и кричат под медно-серебряным дождем: «Я! Я! Я!»

* Мексиканские подушки, вышитые мексиканскими propios[90], сладкими, как chuchuluco[91]. Siempre Te Amaré – Я буду любить тебя всегда. Qué Bonito Amor – Какая прекрасная любовь. Suspiro Por Ti – Я вздыхаю по тебе. Mi Vida Eres Tú – Ты – моя жизнь. Или популярная Mi Vida – Моя жизнь.

12

Утречки

– Хватит ржать, – ругается Бабуля. – Языки проглотите. Сами увидите, что я права. Разве вы не знаете, что если так смеяться утром, то к вечеру наплачешься?

– Значит, если утром много плакать, то еще перед тем, как ляжешь спать, хорошенько посмеешься?

Я задаю бесчисленные вопросы, но Бабуля на них не отвечает.

Бабуля ужасно занята – присматривает за столами и стульями, вынесенными во двор. Она велела перенести радиолу на другую сторону гостиной и развернуть так, чтобы та смотрела во двор. Вся столовая была заново оштукатурена и перекрашена. Несколько недель рабочие сновали туда-сюда, оставляя после себя дорожки белых следов – от столовой, через балкон, вниз по лестнице и по вымощенному плиткой двору до зеленых чугунных ворот. Бабуля каждый день бранила их; сначала потому, что они такие cochinos[92], а под конец за лень и медлительность. Только вчера, одетые в заляпанную краской рабочую одежду, в шляпах из газет, они закончили свою работу, успев как раз к сегодняшней вечеринке.

А теперь, когда они все ушли, Бабуля кричит на внуков, ведь те ошиваются там, где им быть не положено; играют в военный госпиталь в кладовой, плюют с крыши на прохожих, выбегают из ворот на улицу.

– Варвары! Никогда, никогда-никогда-никогда не уходите со двора! Вас могут похитить и отрезать вам уши. И как вам это понравится? Нечего смеяться, это то и дело случается. Вас может сбить машина, и вы повиснете на бампере, как галстуки! Кто-то может выколоть вам глаз, и что тогда? Отвечайте?

– Si.

– Что «да»?

– ¿Gracias?[93]

– Ну сколько раз вам повторять? Надо говорить Si, Abuela.

Сегодня папин день рождения. Целую неделю Бабуля сама ходила на рынок, потому что не могла доверить служанке Оралии покупку всего необходимого, самых свежих ингредиентов для любимого папиного блюда – индейки под Бабулиным фирменным соусом mole.

Когда Бабуля идет на рынок, она пробует там товар у всех торговцев – на вкус, на ощупь, кладет что-то к себе в карманы – и делает вид, будто не слышит проклятий, несущихся ей вслед, если она убирается восвояси, так ничего и не купив. Она не может оставаться в стороне. Это день рождения ее mijo.

В этом году, поскольку в доме и без того полно народа, приглашено совсем немного гостей, лишь папин друг детства – его compadre[94] из Хучитана, которого все зовут Хучитеко, или Хучи, а мне слышится «Кучи», по-испански это звучит почти как «нож».

Бабулины команды разносятся по всему дому, она выкрикивает их с выходящего во двор балкона, с крыши, где сушится белье, из комнаты наверху, где они с Маленьким Дедулей спят, из комнат Бледнолицей Тетушки и Антониеты Арасели внизу и даже из двух комнат окнами на улицу, откуда летом выселили постояльцев, чтобы трое ее сыновей с семьями могли приехать одновременно. Представьте только, на какие жертвы она пошла. Ведь Бабуля с Дедулей совсем небогаты. «Мы живем на две ренты, пенсию Нарсисо и те небольшие деньги, что он зарабатывает в своей tlapalería, а это, по правде говоря, совсем ничего. Но что такое деньги по сравнению с семьей? – твердит Бабуля. – Рента то есть, то ее нет, а мои сыновья – это мои сыновья».

Папин день рождения справляется исключительно в Мехико, никогда в Чикаго, поскольку приходится на лето. Вот почему в этот день мы просыпаемся под «Утречки», а не под «С днем рожденья тебя». Ужасная Бабуля самолично вытряхивает нас из кроватей и организует серенаду в честь еще не вставшего с постели Папы. Каждый год по всему дому звучит бухающая пластинка Педро Инфанте, поющего Las Mañanitas[95], его пение разносится по двору, комнатам, по первому и второму этажам, доносится до чердака, где живет Оралия, до мастерской автомеханика по соседству, несется над высоким забором с битым стеклом наверху, над курятником на крыше соседнего дома; его слышно в доме Муньеки на другой стороне улицы и в кабинете доктора Артеаги за три дома от нас; песня летит по улице Мистериос, мимо Дедулиной tlapalería, мимо потемневших от времени стен la basílica и добирается до пыльного холмика, что зовется Тепейак. Абсолютно все в Ла Вилле, даже петухи, слышат, просыпаясь, глубокий бархатный голос Педро Инфанте, поющего в честь папиного дня рождения. Estas son las mañanitas que cantaba el rey David, a las muchachas bonitas, se las cantamos aquí…[96]

Поскольку в детстве Папу всегда будили очень рано, больше всего на свете он любит поспать подольше. Особенно в свой день рождения.

А тут все уже одеты и готовы приветствовать утро дня его рождения песней. Despierta, mi bien, dispierta...[97] И это относится сразу ко всем. К Ужасной Бабуле, Маленькому Дедуле, Бледнолицей Тетушке и кузине Антониете Арасели, к Оралии, вымотанной беспрерывной готовкой и уборкой за всеми домочадцами и гостями, а ведь нас восемнадцать человек – больше, чем обычно, и даже к Ампаро, прачке, и к ее прекрасной дочери Канделарии.

Все, кого можно принудить выказать Папе свое уважение – кузены и кузины, тети и дяди, шестеро моих братьев, – приходят в нашу комнату, пока мы еще спим, наши заспанные глаза моргают, дыхание несвеже, волосы нечесаны. «Мы» – это моя Мама, мой Папа и я, ведь я забыла сказать, что в Мехико сплю с ними в одной комнате – иногда на детской раскладушке, а иногда в той же кровати, что и они.

– Ты ведешь себя как деревенщина, – ругается Бабуля, когда с деньрожденными песнопениями покончено. – Тебе должно быть стыдно, – говорит она мне. – Ты считаешь себя недостаточно большой, чтобы спать одной?

Но кто захочет спать в одиночку? Кто, большой или маленький, захочет делать это, если только не повинуясь обстоятельствам?

Странно как-то – сначала тебе поют, а потом сразу, еще перед завтраком, кричат на тебя, а ты еще не успела переодеть майку с фестончиками и трусики в цветочек. Кажется, Мама тоже смущена. Мы, пригвожденные к кровати, не можем встать, пока все не поздравили Папу.

– ¡Felicidades! Счастья!

– Да, спасибо, – моргает Папа. У него серый от щетины подбородок, на нем не очень свежая майка, думает Мама, и почему только он надел именно эту, дырявую?

– Угадай, что я припасла сегодня специально для тебя, mijo! Nata [98]с сегодняшнего молока! Не хочешь одеться и пойти позавтракать? Или мне принести завтрак сюда?

– Спасибо, Mamá. Мне действительно нужно одеться. Спасибо вам всем. Спасибо, большое спасибо.

Затем, спустя довольно значительное время, в течение которого Бабуля одобрительно кивает и прислушивается к пожеланиям всего самого наилучшего, вторженцы наконец отваливают.

Мама вскакивает с постели и смотрит в зеркало.

– Я ужасно выгляжу, – говорит она, яростно расчесывая волосы.

И она действительно выглядит ужасно, ее волосы стоят торчком, словно охвачены огнем, и никто не скажет: «Да ладно тебе, ничего особо страшного», и потому она чувствует себя еще хуже.

– Одевайся скорей, – говорит она таким тоном, что я делаю, что велено, не спросив даже, а к чему такая спешка.

– Ох уж эта твоя Мама! Думает, может врываться к нам, даже не постучав. Из-за нее вся округа с каждым годом встает в твой день рождения все раньше и раньше. Если она думает, что я не понимаю, что происходит, то ошибается…

Папа не обращает на мамины жалобы никакого внимания. Он смеется так, как смеется всегда, когда находит этот мир невероятно забавным. Его смех похож на las chicharras, на кудахтанье.

13

Niños y Borrachos[99]

La Petenera

Via mi madre llorar un día,

cuando supo que yo amaba.

Via mi madre llorar un dia,

cuando supo que yo amaba.

Quién sabe quién le diría

que eras tú a quién yo adoraba.

Quién sabe quién le diría

que eras tú a quién yo adoraba.

Después que lo supo todo

la vi llorar de alergía.

Petenera, Petenera.

Petenera, desde mi cuna,

mi madre me dijo a solas

que amara nomás a una.

Una vela se consume

a fuerza de tanto arder,

una vela se consume

a fuerza de tanto arder.

Así se consume mi alma

por una ingrata mujer.

Así se consume mi alma

por una ingrata mujer.

Petenera, Petenera.

Petenera, desde mi cuna;

¿por qué no sales a verme

en esta noche de luna?

Ay, soledad, soledad,

qué soledad y qué pena;

aquí termino cantando

versos de la Petenera.

Ла петенера[100]

Я видел, как моя мать плачет однажды,

когда она узнала, что я влюблен.

Я видел, как моя мать плачет однажды,

когда она узнала, что я влюблен.

Кто знает, кто мог сказать ей,

что я обожаю тебя.

Кто знает, кто мог сказать ей,

что я обожаю тебя.

Когда она узнала все,

я увидел, как она плачет от радости.

Петенера, петенера.

Петенера с колыбели,

наедине мать сказала мне,

что я должен любить только одну женщину.

Свеча сгорает,

когда светит так ярко,

свеча сгорает,

когда светит так ярко.

Так сгорает и моя душа

ради неблагодарной женщины.

Так сгорает и моя душа

ради неблагодарной женщины.

Петенера, петенера.

Петенера с колыбели;

почему бы тебе не прогуляться со мной

этой лунной ночью?

Ах, одиночество, одиночество,

какое одиночество и боль;

и вот, я заканчиваю петь

куплеты о петенере.

– Ну давай, поздоровайся. Не заставляй меня краснеть, – шепчет папа. – Будь вежливой девочкой, поприветствуй гостей.

Гостиная полна людей, потягивающих виски со льдом перед ужином. Мне не хочется идти туда, но Папа настаивает. Дыхание мужчин, стоящих под облаком сигаретного дыма, чьи стаканы с янтарным напитком позвякивают у них в руках, кажется мне вонючим. Ну как объяснить папе, что я боюсь их? Они говорят слишком громко, будто их слова очень уж остроумны, особенно если речь идет о тебе.

Папин compadre сеньор Кучи играет на гитаре. Его голос дрожит, словно полон слез, он подобен водопаду, чистому и холодному. Ногти у сеньора Кучи длинные, как у девушки, а глаза зеленые-презеленые, они чуть ли не выпрыгивают из орбит, он то закрывает, то открывает их, когда поет, и они вновь и вновь удивляют тебя. Это так забавно, когда кто-то поет для тебя, как в кино. Когда он начинает петь для меня, я не могу удержаться от смеха. А потом гитара внезапно замолкает.

– А ты?

Когда сеньор Кучи начинает говорить, в комнате становится тихо, как если бы его слова были жемчужинами и бриллиантами.

– А ты, кто ты такая?

– Маленькая девочка.

Все смеются, дружно как один.

– Ага, маленькая девочка, говоришь? Здорово. Знаешь, а я как раз ищу себе маленькую девочку. Она мне очень нужна. Хочешь пойти ко мне домой и быть моей маленькой девочкой?

– Нееееет!

Опять громкий хохот, непонятный мне.

– Но я должен иметь собственную маленькую девочку. А знаешь, у меня есть сад и в нем качели, а еще очень милая собачка. И тебе не придется ничего делать, будешь целыми днями играть. Ну что ты на это скажешь? Согласна быть моей niña[101]?

– Нет, ни за что!

– А что, если я поведу тебя в комнату, полную кукол…

– Нет!

– И дам прекрасные игрушки…

– Не-а!

– А заводную обезьянку, умеющую кувыркаться?

– Да нет же!

– Ну тогда я предложу тебе… голубой велосипед. И маленькую гитару. И коробку шоколада.

– Ну я же сказала. Нет, и еще раз нет.

– Тогда я подарю тебе комнату. И куплю кровать, достойную принцессы. С балдахином, белым-белым, словно вуаль на первое причастие. Тогда ты пойдешь со мной?

– Тогда… ладно.

Комната взрывается оглушительным смехом, и он ужасает меня.

– Женщины! Вот они каковы. Нужно просто правильно назначить им цену, – говорит Кучи, настраивая гитару.

– Как говорится, – добавляет Бледнолицая Тетушка, подмигивая ему, – устами младенца глаголет истина. Верно я говорю, Хучи?

Но сеньор Кучи лишь запрокидывает голову и хохочет. А потом начинает петь La Petenera, больше не глядя на меня, будто меня здесь нет.

Когда мы живем у Бабули, я сплю в комнате Мамы и Папы – либо на раскладушке, либо в их кровати. А дома в Чикаго – на оранжевом кресле-кровати из искусственной кожи, стоящем в гостиной. У меня никогда не было своей комнаты. Каждый вечер из шкафа достают одеяло и подушки и стелют мне постель. Папин светящийся в темноте походный будильник наблюдает за мной из коробочки из крокодиловой кожи. Прежде чем я закрываю глаза, Папа заводит его и ставит рядом с кроватью, чтобы я не боялась.

Каждый вечер Папа шутит: ¿Qué tienes? ¿Sueño o [102]сон?

– Es que tengo сон. У меня есть сон, Папа.

– А кто любит тебя, моя богиня?

– Ты.

– Правильно, жизнь моя. Твой Папа любит тебя. Никогда об этом не забывай. А кого ты любишь больше – меня или Маму?

– Иносенсио! – сердито кричит Мама из ниоткуда.

– Да я просто шучу, – говорит Папа. – Верно, Лалита? Я просто пошутил. Ahora, время mimi[103]. Que duermas con los angelitos panzones, пусть пухленькие ангелочки охраняют твой сон, – добавляет он, выключая свет.

Если я просыпаюсь среди ночи или мне не спится, то подношу к уху будильник и слушаю, как он тикает, нюхаю крокодиловую кожу и думаю о том, что, наверное, именно так пахнут крокодилы. Зеленые цифры плавают в темноте. Мне бы хотелось когда-нибудь иметь свою комнату, белую, в кружевах, как спальни принцесс в каталоге универмагов «Сирс». Сеньор Кучи знает, о чем мечтают девочки.

Мемо, Элвис, Аристотель и Байрон не отходят от подносов с antojitos[104]. Когда Оралия ставит их на стол, они едят быстро-быстро и не отходят до тех пор, пока не опустошают тарелки. Я помогаю им прикончить земляные орехи с chile, и тут Бабуля прогоняет нас прочь, размахивая своей rebozo. – ¡Changos! – Но если она не хочет, чтобы мы ели, то почему едой заставлен весь стол?

Запахи свежей штукатурки и краски мешаются с запахом Бабулиной mancha manteles mole[105]. Взрослые сидят за большим светлым столом, на столе кружевная скатерть, а поверх скатерти – чистая клеенка, даже сегодня, в папин день рождения.

– А мне плевать, – говорит Бабуля. – Почему, вы думаете, это блюдо называется mancha manteles? Да потому, что от него на скатерти действительно остаются пятна, и их невозможно отстирать!

А потом громким шепотом добавляет:

– Это хуже, чем женская кровь.

Нас – Тикиса, Тито, Лоло, Мемо, меня, Элвиса, Аристотеля, Байрона, Амор и Пас – усаживают в комнате для завтраков за «стол для малышей», хотя мы и не малыши. Рафа и Ито сидят вместе со взрослыми за большим столом: Бабуля говорит, они hombrecitos[106]. Антониета Арасели тоже не взрослая, но она слишком заносчива, чтобы сидеть с нами. Мы слышим все, о чем говорится в большой столовой, словно находимся там, а не за столом для малышей.

– Хороший mole, Mamá! – хвалит Маленький Дедуля.

– Вкусный! – подхватывает Толстоморд.

– С ума сошли? – удивляется Папа, вытирая mole с усов салфеткой. – Не слушай их, Mamá! Он просто превосходный! Лучше не бывает. Ты, как всегда, превзошла саму себя. Этот mole великолепен. Я всегда говорю, что на свете нет еды лучше, чем та, которую готовит Mamá.

– Ay, это совсем нетрудно, хотя для соуса потребовалось много чего. Я не то, что эти нынешние женщины. О, нет! Я не верю в еду на скорую руку! – говорит Бабуля, не глядя на невестку. – Чтобы приготовить что-то действительно вкусное, нужно постараться, взять molcajete[107] и растирать специи, пока руки не заболят, вот и весь секрет.

– Но, Mamá, почему ты не пользуешься блендером, который я купил тебе тем летом? Он уже сломался?

– Блендер! Да я к нему не притронусь! Даже если Господь того пожелает! Вкус от вашего блендера получается совсем другой. Ингредиенты нужно растирать вручную, иначе толку никакого. Ох уж мне эти современные кухонные приспособления! Что вы, мужчины, понимаете? Да ваш отец ни разу не переступил порог моей кухни. Верно я говорю, Нарсисо?

– Я даже не знаю, какого цвета там стены, – хихикает Дедуля.

– А теперь, раз вы наелись, идите, пожалуйста, вниз во двор, туда подадут пирог и пунш!

Раздается громкий скрип стульев по полу, а за столом для малышей при этом известии многократно кричат «ура!». И тут из большой столовой доносится душераздирающий вопль. Мы подбегаем к двери и заглядывает внутрь.

– Мое платье! – воет Антониета Арасели. – Кто-то пролил mole на мой стул. Мое платье испорчено!

И так оно и есть. На его подоле красуется отвратительное пятно, и мы при виде его смеемся от души.

– Не волнуйся, mi gordita, уверена, сухая чистка справится с ним.

– Но это же mole! Его ничем не вытравишь. А это было мое самое любимое платье!

– Радость моя, не плачь. Иди наверх и переоденься, о’кей? У тебя много других хороших платьев. Рафа и Ито помогут тебе, ладно, мальчики? Пусть один из них пойдет впереди, а другой сзади.

– А ты уверена, что это mole? – спрашивает Рафа. – Может, у тебя понос?

– Шутить вздумал?

– И как такое могло случиться? Странно, правда? – продолжает Рафа. Ито, если честно, ты видел на этом стуле mole, когда садился?

– Нет.

– И я не видел, – говорит Рафа. – Это какая-то загадка.

– Да уж, – вторит ему Ито.

– Чья это тарелка? – вопрошает Бабуля, изучая тарелки детей.

– Моя.

– Селая, ты даже не притронулась к mole.

– Я не могу это есть, Бабуля. Pica[108]. У меня язык щиплет.

– Что ты хочешь сказать? Ты же любишь шоколад, уж я-то знаю. А это всего-навсего шоколад и немного chile, его рецепт такой же древний, как ацтеки. Не делай вид, будто ты не мексиканка!

– Оставь ее в покое, Mamá, она всего-навсего маленькая девочка.

– Иносенсио, ты что, забыл, мы в этой стране не выбрасываем еду! Помню, в войну мы радовались даже собачьему мясу. Юная леди, не смей выходить из-за стола, пока не прикончишь весь mole, ты меня слышишь? Не будет тебе пирога, пока не доешь все, что у тебя на тарелке.

– Но он холодный.

– А кто в этом виноват? Ты не где-нибудь, а в моем доме!

– А я, что, не человек? – интересуется Дедуля, показывая на себя сигарой. – Я здесь больше не живу?

– Ты? Да ты почти труп и потому не в счет.

– Я уже труп, – пожимает плечами Дедуля, шаркая в свою комнату в облаке сладкого дыма.

Оралия занята тем, что снует с грязными тарелками туда-сюда – с верхнего этажа на нижний, из столовой в кухню. И не обращает ни малейшего внимания на сидящую перед тарелкой с отвратительным холодным mole меня. Ей на меня плевать. Качаю ногой и слежу за тем, как с моей ноги в белом носке слетает туфелька. Качаю другой и делаю то же самое. И мурлыкаю себе под нос песенку собственного сочинения. Натягиваю себе на глаза чехол моего любимого платья и сморю на мир сквозь прозрачные сиреневые узоры, но и это не помогает. Внизу запевают «Утречки». Estas son las mañanitas que cantaba el rey David, a las muchachas bonitas… Сжимаю руки в кулаки, прижимаю кулаки к глазам и начинаю реветь.

– В чем дело? В чем дело?

В дверях появляется Дедуля Малыш. Он уже снял праздничную рубашку и пиджак, но все еще выглядит одетым, потому что на нем воскресные брюки на подтяжках. На фоне майки без рукавов его руки выглядят мясистыми и белыми, словно тесто для пиццы. В одной руке у него горящая сигара, в другой – мятая газета.

– Ну какая же ты глупышка, рядовой Лала! Думаешь, она здесь начальница? Нечего плакать из-за тарелки mole. Хватит лить слезы, niña.

– Но Бабуля сказала…

– Никогда не обращай внимания на то, что она говорит. Она тебе не командир. Смотри, что я сейчас сделаю. Оралия!

– Sí, сеньор.

– Отнеси это соседской собаке. А если моя жена спросит, скажи, что ребенок все съел.

– Sí, сеньор.

– Видишь, как все просто?

– Но это же неправда.

– Это ложь во спасение! Иногда, чтобы избежать неприятностей, приходится лгать. Ну ладно, ладно, хватит. Хочешь посмотреть со мной телевизор в моей комнате? Ну конечно! Только сначала перестань плакать. Я же не могу допустить, чтобы ты залила слезами всю спальню. Надень свои туфельки. Вот и хорошо.

При ходьбе Маленький Дедуля ворчит, как пекинес.

– Ничего никому не говори, а не то обзавидуются. Ведь ты – моя любимица, – говорит Дедуля, подмигивая мне.

– Правда?

– Конечно. Eres mi cielo. Ты – мое небо, – говорит он, бравируя своим английским. – А ты знаешь, что когда-то я жил в Чикаго? Это было давно, еще до твоего рождения. Когда я был молодым, то жил в Чикаго у своего Дядюшки Старикана. Могу поспорить, ты не знаешь столицу Иллинойса. Какая у него столица? А у Калифорнии? А у Аляски? Они, что, в школе ничему вас не учат?

– Я еще не хожу в школу.

– Это не оправдание. В твоем возрасте я знал названия всех штатов и их столицы, а также какие столицы… На что ты там смотришь?

– Абуэлито, почему у тебя волосы как мех?

Дедуля Малыш смеется, словно кудахчет, точно так, как смеется мой Папа.

– Прежде они были такими же, как у тебя. Многие годы. А потом, когда я вышел в отставку, они начали седеть. Сперва я их красил, потому что был очень уж тщеславен. Но скоро прекратил это дело, и они за несколько дней стали белыми, белыми-пребелыми. Словно снежные пики вулканов Попокатепетль и Истаксиуатль, – смеется он. – Знаешь историю этих вулканов-близнецов?.. Неужели не знаешь?!!!

– Никто мне ничего не рассказывает. Говорят, я болтушка и не умею хранить секреты.

– Правда? Ну давай я расскажу тебе одну историю. Про Исту и Попо, Исту и Попо, – говорит Дедуля, беря сигару и глядя в потолок. – Это мексиканская история про любовь. – Он откашливается, опускает сигару и снова подносит ко рту. Чешет в затылке.

– Однажды под небом и на земле жили-были принц и принцесса. Принца звали Попокатепетль. Представляешь, как трудно было его маме кричать ему: «Попокатепетль, Попокатепетль». И потому она звала его просто Попо.

Дедуля замолкает и какое-то время разглядывает пятно на коврике.

– А принцессу звали Истаксиуатль, и она была влюблена в своего принца Попо. Но семьи Попо и Исты ненавидели друг друга, и им приходилось держать свою любовь в тайне. Но потом что-то произошло, я забыл, что именно, знаю только, что он убил ее. И, глядя, как она умирает, так поразился ее красоте, что встал на колени и заплакал. И оба они превратились в вулканы. Вот эти, – говорит Дедуля, поднимая жалюзи и показывая на вулканы вдалеке. – Видишь? Один словно лежит, а другой наклонился над ним и смотрит на него. Так-то вот. Так вот и узнаёшь, как оно было на самом деле.

– Но если он любил ее, Абуэлито, то почему убил?

– Я не знаю. Не знаю. Это хороший вопрос. Но я не знаю. Думаю, такова мексиканская любовь.

– Абуэлито, а что там внутри?

– Где?

– Там. Внутри.

– ¿El ropero? Да много всего. Самого разного. Хочешь взглянуть?

Дедуля идет к большому ореховому шкафу, проводит по нему рукой и берет маленький ключик с выцветшей розовой кисточкой на конце. Он дважды поворачивает его в замке, и тот издает кажущийся знакомым звук, дверцы со вздохом распахиваются, и из шкафа пахнет вещами старыми, словно рубашка, которую гладили столько раз, что она стала коричневой.

Дедуля показывает мне свою курсантскую форму и какой-то красный узелок.

– Этот носовой платок принадлежал моей матери. Во время революции она дала обет Деве Марии – просила ее сохранить мне жизнь. Из моей грудной клетки пришлось выпилить три ребра. Вот они, – говорит он, развязывая платок и кладя ребра мне в руку.

Они легкие, как старые деревяшки, и желтые, как собачьи зубы.

– Дедуля, а это правда, что ты потерял их в ужасной битве?

– О да! Ужасная была битва, ужасная.

– Тебе не хватает твоих ребер?

– Ну, не так чтобы очень. – Он берет старый пожелтевший снимок. На нем он, молодой, сидит на плетеной скамейке, а глаза у него такие удивленные, будто он ничего не знает об этом мире. – Ко всему можно привыкнуть, я этому научился, – добавляет он, глядя на фотографию и вздыхая. – Почти ко всему.

– А это что? – спрашиваю я, беря вышитую наволочку.

– Это? – говорит Дедуля и достает из наволочки какую-то ткань в полоску карамельного, лакричного и ванильного цветов. – Это rebozo твоей бабушки, она носила ее, когда была маленькой девочкой. Это единственное recuerdo, оставшееся у нее с тех времен, со времени ее детства. Caramelo rebozo. Так она называется.

– Почему?

– Я не знаю. Может, потому, что похожа на конфеты, а ты как считаешь?

Я киваю. И в этот момент ничего не хочу больше, чем эту материю золотистого цвета, цвета карамелек из топленого молока.

– А можно мне взять ее?

– Нет, mi cielo. Боюсь, она не моя, и потому я не могу отдать ее тебе. Но ты можешь ее потрогать. Она очень мягкая, словно кукурузные рыльца.

Но стоит мне прикоснуться к caramelo rebozo, как со двора раздается пронзительный крик, и я отскакиваю назад, словно rebozo – это огонь.

– ¡¡¡Celayaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa!!!

Это кричит Бабуля, такое впечатление, будто она сильно порезала себе палец. Оставляю Дедулю и caramelo rebozo и бегу, хлопая дверьми, перепрыгивая через ступеньку. Добежав до двора, вспоминаю, чему учила меня бабушка:

– ¿Mande usted? Что прикажете?

– Ах, вот она. Селая, сладенькая, подойди ко мне. Не бойся, дитятко мое. Помните, как мы пели, когда она была маленькой? ¡Que maravilla! [109]Она была очень похожа на Ширли Темпл. Вылитая Ширли, клянусь вам. Еще в пеленках, но старалась, что было сил, помните? Нужно было послать ее на шоу талантов, но нет, никто меня не послушал. Подумайте только о тех деньгах, что она могла бы принести в дом. Иди сюда, Селая, дорогулечка. Вставай на этот вот стул, а мы проверим, умеешь ли ты петь как прежде. Ándale, спой для своей бабушки. А ну, тихо!

– Я… не знаю.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю, помню ли я. Я тогда была маленькой.

– Чепуха! Тело помнит. Взбирайся сюда.

Родственники начинают скандировать: Que cante la niña, Lalita, que canta la niña, Lalita[110].

– Стой прямо, – приказывает Бабуля. – Отведи плечи назад. Сглотни. Набери в грудь побольше воздуха. Вот так. А теперь пой.

– Милая малышка, милая малышка, tan-tarrán-tara tara-ta, tara-ranta-ranta-ran…

Мой голос поначалу слаб, но потом я раздуваюсь, как канарейка, и пою во весь голос.

– МИЛАЯ МАЛЫШКА, МОЯ, МОЯ МАЛЫШКА, МАЛЫШКА… МОЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!

Молчание.

– Нет, – как ни в чем ни бывало говорит Бабуля. – Петь она не умеет. Хучи, сыграй песню, что я так люблю, песню моих времен, Júrame. Ну давай же, не упрямься. Todos dicen que es mentira que te quiero[111]…

Остаток вечера я прячусь наверху и наблюдаю за происходящим на вечеринке с укромного балкончика, где никто меня не видит, мое лицо прижато к ограждению, оно охлаждает горящую кожу. Однажды моя голова застряла между металлическим завитком и цветком. Меня пришлось высвобождать с помощью куска коричневого хозяйственного мыла, после чего голова у меня болела… от железных прутьев и от ругани в мой адрес. А сердцу было больно оттого, что братья смеялись надо мной, но я не люблю вспоминать об этом.

Музыка и струйки сигаретного дыма поднимаются вверх, словно джинны. Другие дети уже спят – там, где упали. На стуле. Или на груде пальто. Или под столом. Где угодно, только не в кроватках. Но никто этого не замечает.

Тела внизу движутся и вертятся, словно цветные стекляшки в калейдоскопе. Столы и стулья придвинуты к стенам, чтобы освободить место для танцев. Проигрыватель играет Vereda tropical. Тетушки в шелковых платьях, таких узких, что, кажется, сейчас взорвутся, как бутоны орхидей, смеются своими большими ртами, подобными цветам, и воздух сладок от женских духов и от мужского одеколона, которым душатся здесь, в Мехико, он слаще, чем цветы, и подобен сладким словам, что шепчут женщинам на ухо, – Mi vida, mi cielo, muñeca, mi niña bonita[112].

Мужчины в костюмах-акулах, серых с небольшими вспышками синего, или оливковых, отсвечивающих золотом. Белый накрахмаленный носовой платок в грудном кармашке. Мужская рука ведет женщину, когда они танцуют, легкое касание, слегка походящее на движение, которым направляют воздушного змея – «не улетай слишком далеко». И женская рука, лежащая в мужской руке формы сердца, а другая его рука на ее больших в форме сердца бедрах. Прекрасная женщина с черными-пречерными глазами и темной кожей, наша Мама, в нарядном атласном платье цвета фуксии, купленном в «Трех сестрах» на углу Мэдисон и Пуласки, серьги у нее хрустальные, в тон платью. Шуршание чулок о кремовую нейлоновую комбинацию с кружевными чашечками, плиссировкой и одной бретелькой, всегда одной, ленивой и спадающей, просящей о том, чтобы ее вернули на законное место. Мой Папа в завитках лавандового сигаретного дыма, его горячий рот прижат к маминому уху, он что-то шепчет ей, его усы щекочут ее, его мощная шея, и Мама запрокидывает голову и смеется.

Я ужасно сонная, но спать идти не хочу, ведь можно что-то пропустить. Прислоняю голову к балконному ограждению и закрываю глаза, а когда гости начинают хохотать, подпрыгиваю на месте. Но все дело в Дядюшке Толстоморде, который выбрал себе в партнерши метлу, словно она самая настоящая леди. Дядюшка любит смешить всех. Насмотревшись на танец с метлой, встаю, чтобы найти Дедулю. Дверь в столовую тяжелая, мне приходится тянуть ее на себя обеими руками.

Войдя туда, я замираю на месте.

Скатываюсь по лестнице, чтобы рассказать всем, вот только у меня нет для этого слов. Ни английских. Ни испанских.

– Стена упала, – говорю я по-английски.

– Что?

– Наверху. В большой столовой. Стена упала. Идите и сами посмотрите.

– Что нужно этому ребенку? Ступай к Маме.

– Да стена же упала.

– Потом, сладенькая, сейчас я занят.

– Стена в столовой, она упала, как снег.

– Ну до чего же этот ребенок надоедлив!

– В чем дело, моя королева? Скажи мне, небо мое.

– La pared arriba, es que se cayó. Ven, Papá, ven[113].

– Иди ты, Зойла. Ты мать.

– ¡Ay! Ты всегда, всегда так говоришь, когда не хочешь, чтобы тебя беспокоили. Хорошо, хорошо, иду. Лала, не надо тянуть меня за платье, ты порвешь его.

Я тащу Маму наверх, но это все равно что иметь дело с неваляшкой. Она покачивается, и увертывается, и смеется. Наконец мы одолеваем лестницу.

– Надеюсь, это что-то важное! Святой Толедо!!!

Столовая припорошена слоем белой штукатурки, словно сахарным песком. Штукатурка везде – на коврике, на столах, на стульях и лампах. Ее большие куски валяются по всей комнате и похожи на куски деньрожденного торта.

Мама громко кричит с лестницы:

– Все, быстро сюда! Потолок упал!

– ¡Se cayó el cielo raso[114]! – говорит Папа.

И тут я вспоминаю нужные слова. «Потолок» и cielo. Cielo – слово, которое употребляет Папа, называя меня «небо мое». И его же произносит Дедуля, желая сказать то же самое. Вот только произносит он это по-английски: небо мое.

– Мне не хочется этого говорить, и я сообщаю тебе по секрету, но тут Мемо виноват. Утром я видела его на крыше.

– Не может быть! Ох уж эта обезьянка! Оставь его мне. Я обо всем позабочусь.

– Бедняжка. Он гораздо медлительнее, чем наш Элвис. А между ними всего месяц разницы. Ты никогда не задумывалась над тем, что, возможно, он отстает в развитии?

– Черт побери! Не надо было экономить на штукатурке!

– Тетушка, это правда! Антониета Арасели спрятала под Дедулиной кроватью наши игрушки. Я сама видела.

– ¡Mentirosa! Это не я. Ты любишь выдумывать, mocosa[115]. Ты же веришь мне, мамочка?

– Ya mero. Почти. Ты видела, он чуть не выколол ей глаз!

– Кто так поступил с тобой, небо мое?

– Это был… кузен Тото.

– Знаешь, моя gorda никогда не врет мне. Никогда. Если она говорит, что чего-то не делала, значит, так оно и есть. Я знаю свою дочь!

– ¡Chango! Если я увижу, что ты опять пристаешь к моим детям, то сниму ремень…

– Убери руки от моего мальчика, или я выбью из тебя все дерьмо.

– Estás loca[116], я не собирался…

– Ты не смеешь так обращаться к моей жене, tarugo[117]!

– Кто ТЫ такая, чтобы называть меня идиотом? Это ты организовала пикник.

– Aý, caray![118] Не начинай, братец. ТЫ сам в ответе за свои выдающиеся идеи.

– Знаешь, я стараюсь не вмешиваться в дела своей невестки, но ты в курсе, что Зойла называет твоего ребенка врушкой?

– Válgame Dios[119]. Как всегда – волос в супе!

– Жизнь моя, я же говорил тебе, что так оно и будет. Сначала ты ссужаешь своему брату деньги, и – посмотри только! – вот чем он тебе отплатил.

– Я все понял, Лича. Начинай паковать вещи. Завтра мы уезжаем в Толуку. Это решено.

Внезапно все Бабулины дети решают уехать. Дядюшка Малыш с семьей – в Веракрус. Дядюшка Толстоморд и Тетушка Лича – к ее родственникам в Толуке. Но сегодня ночью то и дело хлопают двери, дети хнычут, когда их загоняют в кровати, а гостей провожают до ворот.

– Спасибо. Счастья. Спокойной ночи, спокойной ночи, – желают некоторые из них, а другие лишь повторяют: «Хорошо, хорошо», слишком усталые для чего-либо еще.

Оралия, зевая, отпирает ворота. Ворота на визжащих петлях тоже зевают.

Сеньор Кучи не смотрит на меня. Затем ворота со страшным грохотом захлопываются, словно в кино.

Может, он обо всем забыл. Может, ему нужно приготовить для меня комнату принцессы. Может, он говорил о завтрашнем дне. Следующим вечером, выпив горячего молока с чуточкой кофе, я выхожу во двор, пристраиваю носки черных лакированных туфелек на нижнюю перекладину ворот, подтягиваюсь к щели, куда почтальон бросает письма, и смотрю через нее на улицу. Слышу шипение автомобильных колес по мокрой после дождя мостовой, вижу свет приближающихся к нашему дому фар и думаю, что, наверное, это он, но каждый раз ошибаюсь.

– Лалааааааа!!! Ты идешь или мне спуститься и привести тебя?

– Иду!

Но он так и не приехал ко мне.

Ни на следующий день. Ни потом. Никогда, никогда, никогда.

14

Fotonovelas

Теперь, избавившись ото всех, Ужасная Бабуля может отпереть шкаф из орехового дерева и доставить удовольствие любимому сыну. Она извлекает на свет божий то, что сохранила со времени его предыдущего приезда. Неровную стопку fotonovelas[120] и комиксов. El libro secreto. Lágrimas, risas y amor. La familia Burrón[121]. Папа читает это и свою спортивную газету, напечатанную чернилами цвета шоколадного молока. Целый день проводит в постели, куря сигареты и читая. Он не выходит из комнаты. Ужасная Бабуля приносит ему еду на подносе. Из-за двери не доносится ничего, кроме звука переворачиваемых страниц и папиного смеха-кудахтанья.

15

Золушка

– Каждый раз, как я вхожу в комнату, Бледнолицая Тетушка и твоя бабушка замолкают.

Вот что говорит мне Мама, стирая нашу одежду в раковине на крыше. Прачка Ампаро занималась этим по понедельникам, но теперь Мама стирает сама, потому что Бабуля жалуется на большие расходы на воду, электричество, слуг, еду и так далее, далее, далее. Вот что бурчит себе под нос Мама, засыпая одежду порошком, наливая холодную воду из банки из-под кофе и стирая штаны моего брата в каменной раковине или скребя воротник рубашки маленькой соломенной мочалкой, похожей на платье танцовщицы. Банка елозит по твердому дну раковины, мама что-то бормочет, и фыркает, и ругается, но делает это так тихо, что я почти не разбираю, о чем это она.

Мама каждый день наряжается и берет меня с собой на прогулку.

– Лалита, пошли.

– Куда?

– Без разницы.

И каждый день мы забираемся все дальше. Поначалу доходим лишь до киосков с журналами и жвачкой «чиклетс», на следующий день идем по бульвару la calzada de[122] Гуадалупе или Мистериос. А иногда по направлению к центру. На тенистой стороне улицы сладко пахнет апельсинами. Торговка раскладывает на полотенце свой товар горками, ее малыш спит на пустом мешке. В дверях другого дома на пестрой rebozo лежат тыквенные семечки, их продают в кульках из газетной бумаги. Древний старик, один его глаз закрыт, а другой молочного цвета, протягивает руку и шепчет: «Подайте, Бога ради», а затем ревет: «Господь возблагодарит вас», когда мы даем ему две монеты.

В другие дни мы направляемся к Ла Вилле, и воздух тут наполнен громыханием, и хрипом, и гудением автобусов, такси и автомобилей, визгом и лаем, и криками продавцов воздушных шариков, и открыток, и свеч, и иконок, и женщина плюхает на противень тесто для сладкого печенья gordita, жарит на сковороде еду, наливает фруктовые напитки. Пахнет подгоревшими gordita и жареной кукурузой.

Но мы никогда не заходим в la basílica. Сидим на солнце на ступеньках плазы до тех пор, пока кости не согреются и наши спины не устанут, едим горячие gorditas и пьем ананасовый лимонад, наблюдая за тем, как пьяный мужчина танцует с собакой, девушка вяжет салфеточки из розовых ниток, а вдова под черным зонтиком медленно-медленно, словно циркачка по канату, идет на коленях к церкви.

А иногда мы идем на зловонный запах мясного рынка, где бычьи головы – с боя быков? – лежат в большой липкой луже крови, их отвратительные толстые языки вывалены наружу, а глазницы полны жужжащих мух: «Не смотри!»

А однажды мы даже забредаем в ресторан на перекрестке бульваров, его стены, внутри и снаружи, облицованы блестящими зелеными и черными плитками, расположенными в шахматном порядке, а окна, снабженные металлическими жалюзи, выходят на оба бульвара, и когда ты смотришь внутрь, то ясно видишь еще один бульвар, его дома, и машины, и спешащих после работы домой людей, и грузовик, к бамперу которого прикреплена гремящая и поднимающая снопы искр и пыли цепь. И мы сидим за удобным столиком, застеленным чистой коричневой бумагой, на которой стоит солонка с дырочками вверху, зернышки сырого риса мешаются в ней с солью, а в еще одной солонке лежат зубочистки, а в стеклянном стакане – сложенные треугольниками салфетки, сам же столик качается, и официант подкладывает под одну из его ножек сложенную крышку спичечного коробка. И мы заказываем обед, в который входит суп fideo[123], и лаймы, и горячий хлеб bolillo, и маленькие шарики масла, а еще стейк в панировке, и Мама нарезает его для меня.

По радио поет Хорхе Негрето – печальную песню о цветке, что уносит река. Мама в похожих на кошачьи глаза солнечных очках смотрит на улицу, ни на что конкретно, и вздыхает. Так она сидит долго. Она в новом белом платье, купленном специально для этой поездки. Собственноручно выглаженное ею это безрукавное платье подчеркивает смуглость ее кожи, напоминающей о глиняных кирпичах под дождем. И я думаю, как прекрасна моя Мама, сейчас она выглядит как настоящая кинозвезда, а не как наша Мама, которой приходится самой стирать одежду.

Мама ломает зубочистки и складывает из этих ошметков небольшую горку, и скоро целых зубочисток не остается. Когда она наконец вспоминает о том, что рядом с ней сижу я, то касается моей щеки и спрашивает: «Может, ты хочешь чего-то еще, Золушка?» И это значит, что настроение у нее хорошее, ведь она зовет меня так, только когда не сердится, и она покупает мне разную еду – лимонад «Лулу», молочное желе, нарезанный дольками огурец, вареный початок кукурузы с маслом и манго на палочке.

– Может, ты хочешь чего-то еще, Золушка?

И я счастлива тем, что Мама сейчас вся моя, кормит меня разными вкусностями и разговаривает лишь со мной, и мои братья не мешают нам.

Когда мы возвращаемся в дом на улице Судьбы, я не могу сдерживать себя. Счастье извергается у меня изо рта, словно шипение из газировки, если хорошенько поболтать ее. Первое, что я говорю, когда вбегаю во двор, это:

– Угадайте, где мы были! В ресторане! – И если до того мы с Мамой были ограждены неким магическим заклятием, то этими самыми словами я снимаю его.

Бабуля корчит гримасу, и Бледнолицая Тетушка корчит гримасу, и Папа тоже корчит, и позже Мама ругает меня и говорит: «Ах ты болтушка, почему ты все всем рассказала?» Но если мне не следовало делать этого, то почему? И почему Мама не сказала, что никому ничего нельзя говорить, до того? И почему все так сердятся на то, что мы поели в ресторане? Я ничего не понимаю, кроме одного: это из-за меня Мама кричит:

– Я больше не могу! Уезжаю отсюда к чертовой матери. Невозможно открыть холодильник и съесть яблоко, если мне того хочется! ¡Me voy a largar, me oyes![124]

– Зойла, потише! Тебя услышат! – просит Папа.

Но Мама начинает кричать еще громче:

– А мне наплевать, слышат меня или нет!

И я плачу, сама не зная почему, и Мама – не могу забыть этого – снимает с ноги туфлю и швыряет ее, и когда я позже думаю об этом, мне кажется, будто все происходило под ночным небом, хотя это было не так. Сумерки в Мехико полны звезд, подобных стекляшкам на стенах сада, и на меня смотрит луна-ягуар, и мамина стеклянная туфелька летит-летит-летит по разбитому небу.

16

El Destino Es el Destino[125]

– За кого ты меня принимаешь, за автомат? Я в одиночку ликвидировала весь тот ужас в столовой, а это была тяжкая работа. Неподъемная. Монументальная. Ты понятия не имеешь, что такое труд. А я всего лишь человек – плоть и кости, помоги мне Господь, и где была лентяйка Оралия, и с какой стати я должна столько всего делать для такой оравы, скажите на милость? Я уж не говорю о расходах. Мы небогаты, сам знаешь. Слава богу за папино пособие и tlapalería и немаленькую зарплату твоей сестры. И не забывай, что этим летом мы ничего не получаем за две комнаты; потому что я попросила жильцов съехать и освободить их для вас. Нет, я не жалуюсь. Разумеется, я предпочла бы, чтобы вся семья была вместе. Что такое деньги по сравнению с радостью от того, что твои близкие рядом? Приходится идти на жертвы. Семья всегда у меня на первом месте. Неужели я ничему тебя не научила, Иносенсио?

Ужасная Бабуля стенает так ежедневно, хотя двое ее младших сыновей убрались восвояси вместе с семьями. Вдобавок ко всему, недовольная Бабулиным гневом Оралия пригрозила уволиться.

– Если вам не нравится, как я работаю, сеньора, то можете рассчитать меня.

– И ты сбежишь, несмотря на то, что я заплатила тебе вперед? Не позволю этого, даже если Господь повелит! Нечего гримасничать. Посмотри на меня, Оралия, посмотри, я сказала, не перебивай и посмотри на меня. Я найду тебе помощницу, te lo juro[126]. Ты знаешь кого-нибудь, достойного доверия? Поспрашивай людей. Может, найдешь какую девушку из деревни. Деревенские, они куда как порядочнее и трудолюбивее городских. Не хочу, чтобы люди, которым я не доверяю, спали под одной со мной крышей. – Но дело ограничивается тем, что посылают за Канделарией, ту привозят, и она моет, стирает и чистит всю следующую неделю. Ее кровать ставят в комнате Оралии на чердаке, чтобы девочке не приходилось тратить время на дорогу туда и обратно, и она едет к матери только на выходной. Девочка Канделария будет жить в доме Бабули!

– Это не навсегда, мисси, только на время, не питай по этому поводу никаких иллюзий. И ты должна мыться каждый день, и твои волосы должны быть очень чистыми, понятно? Здесь тебе не деревня.

Чтобы немного отдохнуть, чтобы дети не путались под ногами, пока идет ремонт в столовой, Бабуля настойчиво упрашивает Папу отвезти на восемь дней свою семью в Акапулько. Это обойдется недорого. Мы можем остановиться в доме сестры сеньора Видуарри. Акапулько всего в восьми часах езды от Мехико. Мы можем добраться туда на машине.

Мама, никогда не соглашающаяся с Бабулей, в этот раз умоляет Папу:

– В Мехико всегда одно и то же дерьмо. Мы все время сидим дома. Никуда не выходим. Я устала от этого, слышишь меня? Это так противно!

И наконец Папа сдается.

Поначалу предполагается, что поедут лишь Папа и Мама, шестеро моих братьев и я. Но Бабуля так выразительно вздыхает, что Папа вынужден просить ее присоединиться к нам.

– Какого черты ты настаиваешь на том, чтобы она ехала с нами? – шипит Мама, пакуя вещи.

– Ну как я могу отказать собственной матери? Особенно раз она была настолько добра, что одолжила нам денег на эту поездку?

– В гробу я видела ее чертову доброту.

– Тссс. Дети.

– Пусть слышат! Пусть лучше рано, чем поздно узнают, что представляет из себя их Бабуля.

В утро нашего отъезда Бледнолицая Тетушка и Антониета Арасели тоже пакуются, чтобы поехать с нами. Бабуля сама сходила в secundaria[127], чтобы проинформировать игуменью о том, что у моей кузины la gripa[128].

Даже Канделария едет!

Когда последний чемодан уложен в багажник, Бабуля подступает к Папе:

– Возьми ее с собой, бедняжку. Она может помочь с детьми.

Так что в самый последний момент Канделарию посылают в ее комнату на чердаке взять пластиковый пакет с поношенной одеждой. Но деревня Канделарии расположена в Наярите. Она никогда не видела океана. Еще до истечения восьми дней ее отошлют обратно на автобусе фирмы «Трес Естреллас де Оро» в Мехико, и адрес Ужасной Бабули будет приколот булавкой к изнанке ее платья, дабы она избежала участи бесчисленных неудачниц, икающих и глотающих слезы в телевизионных объявлениях для общественности. «Если вы узнаете эту юную леди, пожалуйста, позвоните…» Поскольку она в городе новенькая и не умеет ни читать, ни писать, а гигантская волна Акапулько собьет ее с ног, и океанская вода будет литься из ее рта, и глаз, и носа несколько дней, и тогда обнаружат, что Канделария не может заботиться о малышах без того, чтобы сначала кто-то позаботился о ней.

Но это не помогает. El estino es el destino. Судьба человека – это его судьба. Приколотая к платью записка с адресом будет утеряна. Ну кто знает, куда она подевалась? И Канделария появится-таки в телевизоре, извергая потоки слез, как в telenovela. Ну кто бы мог подумать! Соленая вода, подобная океанской, будет литься у нее из глаз, Оралия закричит, чтобы Маленький Дедуля пришел и посмотрел, она ли это, Дедуля пошлет Оралию в центр города, чтобы она забрала Канделарию, а ее мама Ампаро, прачка, изобьет ее смертным боем за то, что она так напугала ее, а затем придет и попросит избавить ее от работы у Бабули, потому что ее дочь почти что взрослая и матери приходится быть предельно осторожной, верно? И Бабуля скажет: «Ну да, полагаю, так оно и есть». И Ампаро, и девочка Канделария затеряются где-то в деревне в Наярите, и по возвращении Бабули будет казаться, что земля поглотила их обеих, прачка и дочь прачки исчезли, и никто не знает, где они. И ничего тут не поделаешь.

Но пока Канделария еще не наглоталась Тихого океана и не отослана обратно в Мехико на ближайшем автобусе «Трес Естреллас де Оро». И мы едем в Акапулько в папином универсале, все мы. За рулем Папа. Ужасная Бабуля сидит там, где обычно сидит Мама, потому что ниже ее достоинства ехать не на почетном месте. Антониету Арасели пристроили между ними, потому что она заявила, что ее тошнит, если она сидит сзади. Мама, и Бледнолицая тетушка, и Канделария сидят во втором ряду, у каждой на коленях по «малышу» – Лоло, Мемо, я; Рафа, Ито, Тикис и Тото претендуют на самое лучшее место – то, что сиденьем назад.

– Почему сзади сидят они, а не мы?

– Да потому, что они – шайка malcriados[129], – ответствует Бабуля. – Вот почему. – Она имеет в виду «плохо воспитаны», но на ее слова обращает внимание только Мама.

Мы машем на прощание стоящим в воротах Маленькому Дедуле, Оралии и Ампаро:

– До свиданья! До свиданья!

– Если будем ехать без остановок, то можем добраться туда за семь часов, – говорит Папа.

– Семь часов! Не будет этого, даже если Господь пожелает! Хорошо хотя бы доехать живыми. Не обращай внимание на тех, кто бибикает, Иносенсио. Просто делай свое дело, mijo. Делай свое дело…

В боковом зеркале – прачка Ампаро с лязгом закрывает зеленые чугунные ворота.

17

Зеленый рис

– А потом что?

– Не помню.

– Вспомни, Папа.

– Это было давно.

– Ты был в школе или сидел на дереве? Что ты сказал, когда тебе в первый раз крикнули «Тарзан, Тарзан»? Ты заплакал?

– Ну и вопросы ты задаешь, Лалита. Ну как я могу помнить такие вещи?

– Мы уже почти приехали? – спрашивает Тикис с самого заднего сиденья. – Долго что-то едем.

– Ничего себе долго! – возмущается Бабуля. – Эти шикарные дороги появились здесь благодаря тяжелому труду твоего Дедули. До того путешествие занимало три недели, а теперь всего несколько часов. Представь только, каково бы нам пришлось в жару да с этими жуками трястись на burro[130]. Вот уж намучились бы.

– А я думал, Дедуля был бухгалтером, – говорит Тикис. Ито одаривает его выразительным взглядом, а Рафа толкает локтем.

– Может, и был, но ему приходилось иметь дело с пылью, и джунглями, и москитами, и динамитом, как и всякому, взявшему в руки лопату. Прежде здесь были совсем дикие места. Путешествовали тогда на лодке, или по железной дороге, или на burro, или на спинах индейцев. Рассказывают, китайский император однажды прислал Эрнану Кортесу подарок. Две прекрасные вазы, такие большие, что в них могло спрятаться по человеку. Но испанскому вице-королю пришлось отослать их обратно, и они еще раз проделали по морю весь долгий путь до императорского дворца, представляете? Горные дороги были такими паршивыми, что у него не было уверенности, что вазы переживут здешнее путешествие.

– Бабуля, а почему он просто не сказал, что они разбились, и не оставил их себе вместо того, чтобы отсылать обратно в Китай и обижать императора?

– Ну что за чушь, дитятко! Откуда мне знать?

На обочине дороги собака делает caca[131].

– Не смотрите! – вопит Бабуля. – А не то у тебя на глазах вскочит ячмень!

Мы минуем города с большими выбоинами на улицах и полудикими свиньями и зеленые-презеленые горы, при виде которых хочется плакать. Все пахнет серебром. Словно только что прошел дождь. Или словно дождь вот-вот начнется.

В Таско мы обедаем в открытом ресторанчике. Когда мы запихиваем в себя ложки с зеленым рисом, мимо проходит похоронная процессия.

Дорога до Акапулько подобна серпантину, и лучше смотреть туда, где ты только что был, чем туда, куда едешь. Горячий воздух пахнет рыбой. Антониету Арасели тошнит, и мы останавливаемся, чтобы она могла выпить теуаканской минеральной воды. Затем приходится сделать еще одну остановку, потому что детям, выдувшим слишком много бутылок «Лулу» и «Пато Паскуаля», необходимо пописать. Прежде чем мы добираемся до Акапулько нас рвет, и наша блевотина чем только не пахнет. Тамариндом, тутти-фрутти, лаймом, апельсином, клубникой.

18

La Casita de Catita[132]

Акапулько. Дом в форме лодки. Все здесь кучеряво, словно листья папоротника. Океан. Наши босоножки, сушащиеся на солнце. Краска на стенах дома в форме лодки.

Женщина Катита – уродливая близняшка сеньора Видаурри, но как сестра сеньора Видаурри может жить в проржавевшей лодке, пахнущей переспелыми манго и плесневелым жасмином? Лицо сеньора Видаурри не уродливо для мужчины, но как женское оно некрасиво. У сеньора Видаурри большое загорелое лицо, похожее на солнце на лотерейных билетах. La cobija de los pobres, el sol[133]. Катите приходится жить с этим позаимствованным у мужчины лицом. Мне страшно смотреть на нее и видеть сеньора Видаурри.

Только у этого сеньора Видаурри две седых косы по обе стороны большого загорелого лица. На этом сеньоре Видаурри фартук, примерно такой, что носят слуги по дому, клетчатый, чтобы на нем не было видно грязи. С вышитыми на карманах цветами – маргариткой, гвоздикой, розой.

Когда я впервые вижу Катиту, мне не хочется целовать ее, хотя Папа настаивает.

– Оставьте ее в покое, – говорит Катита. – Она стесняется.

Интересно, сеньору Видаурри тоже бывает страшно, когда он смотрит в лицо своей сестры и видит себя?

Дорожка к дому Катиты очень крутая. И потому наши ноги передвигаются так, будто мы спешим, мы переваливаемся с ноги на ногу, словно марионетки. На нас некрасивые резиновые босоножки, которые Папа купил нам в первый день, и глупые соломенные шляпы. Когда я снимаю свою, Ужасная Бабуля громко вскрикивает:

– ¡Necia![134] Надень ее обратно, или я сама ее тебе надену!

Глупая шляпа на голове у каждого, за исключением Канделарии, которая, как говорит Бабуля, уже загорелее, чем сhicharrón[135]. На самой Бабуле, Бледнолицей Тетушке и на Антониете Арасели. На соломенных шляпах оранжевым вышито АКАПУЛЬКО, а по бокам две пальмы или же на одной стороне агава – она вышита зелеными нитками, а на другой – спящий мексиканец в sombrero[136].

Катита с дочерью спят на корме, в комнате с круглыми, словно иллюминаторы, окнами, в комнате над ними спят Бабуля, Тетушка и Антониета Арасели. Под сеткой от москитов на стоящей во дворе кровати – Канделария. Мы спим над кухней за балкончиком, на ограждении которого развешаны сушиться влажные полотенца и купальники. Зеленые с присосками лапки древесной лягушки. Цветы фуксии с пушистыми язычками. Ящерицы, застывающие на потолке в форме буквы S до тех пор, пока щелчок по хвосту не заставляет их пуститься наутек.

Из-за ящериц мы натягиваем на головы простыни, хотя в комнате ужасно жарко. Мы сами настаиваем на том, чтобы спать так. Наружу торчат только наши носы. Под простынями кисло пахнет кожей.

Вот Катита, и вот ее толстая дочь, пахнущая chocolate[137]. Может, я что-то путаю, и у нее лишь кожа цвета chocolate. Такое вполне может быть. Я не помню, как зовут дочь. Помню только ее толстые руки и tetas[138]. И то, что она однажды сказала по поводу местных жителей, никогда не плавающих в океане:

– Почему нет?

– Потому что мы об этом даже не думаем.

– Но как может человек, живущий в Акапулько, забыть об океане?

Когда как-то утром она наконец приходит с нами на пляж Ла-Калета, то заплывает так далеко, что кажется нам крохотным болтающимся на высоких волнах коричневым пончиком.

– Возвращайся, а не то тебя съедят акулы!

Но именно так плавают местные жители, помня о том, что они плывут, и забыв об акулах.

Все запахи закручиваются в один водоворот. Старушечий запах Катиты – так же пахнут кухонные полотенца, в которые завернуты грячие tortillas. Сонный ветерок с берега, пахнущий подгнившими бананами и цветами. Кучерявый ветер с океана, что пахнет слезами. Дрожжевой запах наших тел под простынями. Безымянная дочь и ленивый, сладкий привкус запаха chocolate.

19

Un Recuerdo

– Скажите «виски», – командует индеец в соломенной ковбойской шляпе.

– Вискииииииии!

«Щелк», – говорит фотоаппарат. И когда он перестает мигать, Рафа, Ито, Тикис и Тото опрометью несутся на берег посмотреть, как в небе плывет еще один парашютист. Тетушка с помощью цветастого носового платка и слюны достает песчинку из глаза Антониеты Арасели. Лоло и Мемо тащат Маму за руку к воде, чтобы попрыгать на волнах. А Бабуля громко шепчет на ухо Папе: «Не вздумай заплатить этой деревенщине ни centavo вперед, иначе мы никогда больше его не увидим».

Индеец-ковбой записывает себе в блокнот адрес Катиты, складывает штатив и кладет его на плечо, крича противным голосом: «Fotos, un bonito recuerdo, fotos[139]. Дешево и хорошо!»

За бухтой Ла-Калета, подобно океану, вздымаются и падают зеленые горы. А надо всем этим небо, синее, чем вода. Туристы кричат по-испански, кричат по-английски, кричат на непонятных мне языках. И океан отзывается им также на незнакомом мне языке.

Я не люблю океан. Вода пугает меня, а волны кажутся слишком бурными. Дома вода озера Мичиган такая холодная, что у меня ломит лодыжки, даже летом. Здесь же вода теплая, но волны намывают песок мне в купальник, и у меня саднит живот. Ла-Калета, конечно же, хороший пляж, но как-то раз океан пытается забрать меня, и с тех пор я держусь подальше от воды.

Волны крутят и вертят, и тащат за собой все, что попадает в поле зрения. Я строю домики из песка там, где песок мокрый и липнет к ногам, потому что сухой так горяч, что обжигает. Океанская пена, словно babas[140] обезьяны, крошечные пузырьки из зеленых становятся розовыми, а потом лопаются.

Канделария, у которой на шее ожерелье из ракушек, сплетает мне розу из полосок пальмовых листьев.

– Где ты этому научилась?

– Этому? Не знаю. Руки сами плетут.

Она прикрепляет розу к моей шляпе и бежит к океану. Когда она оказывается в воде, ее юбочка всплывает, словно кувшинка. Купальника у нее нет, вместо него – уличная одежда: старая блузка и юбка, собранная и закрепленная на поясе, но даже так, барахтающаяся в воде, она выглядит очень симпатично. Трое туристов потягивают кокосовый напиток в тени пальмовых palapas [141]и горланят песню «Битлз»:

– I saw her standing there. – Их смех подобен крикам чаек.

– Канди, берегись акул!

Дно океана рифленое, словно нёбо, оно иcчезает из-под ног, когда меньше всего того ждешь. Вот почему я кричу, чтобы Канделария была поосторожнее, оказавшись на глубине. Вода Акапулько, соленая и горячая, как суп, щиплется, попадая в глаза.

– Лалита! Иди ко мне!

– Нет, я боюсь.

– Не будь такой глупышкой. Иди. – Ее голос на фоне шума волн кажется чириканьем.

– Нееееет!

– А что будет, если я брошу тебя туда?

Мы ездили на остров Ла-Рокета, через залив, на лодке со стеклянным дном, и по пути туда видели под водой статую Девы Марии Гваделупской, целиком из золота. Видели мы ослика, пьющего пиво. И ныряльщиков с обрыва в Кебраде, и закат в Лос-Хорнос, где океан охотится на тебя и с тяжелым грохотом падает вниз, словно кулак армрестлера. И съели рыбный обед за шатким столиком, установленном в песке, а потом качались в гамаке. Папа был в хорошем настроении и купил нам всем ожерелья из ракушек – Маме и мне, Тетушке и Антониете Арасели, Бабуле и даже Канделарии.

Канделария сразу же надела его и теперь подпрыгивает на каждой волне и плескается, такая же загорелая, как все здешние жительницы. Солнце сверкает на поверхности воды, отражается в капельках. Вода мерцает, делая все более ярким. Можно уплыть прочь, подобно морской пене. Вон там, чуть-чуть за пределами досягаемости, Канделария сияет на солнце, как блестящая водяная птица. Солнце такое яркое, что ее кожа кажется темнее. Она поворачивает голову и щурится, тут-то я все и понимаю. Не зная еще того, что знаю.

Все происходит в считаные доли секунды.

Океан открывает свою пасть и глотает.

20

Echando Palabras[142]

Я высматриваю лицо Канделарии в грязных окнах грязных автобусов, выстроившихся друг за другом и с ревом испускающих горячий воздух. Папа поднял меня и посадил себе на плечи, но Бабуля поспешила увести Канди, и я не могу найти ее автобус. Наконец я вижу Бабулю, она через море людей прокладывает путь к нам. Бабуля раздает тумаки всем, кто попадается ей на пути, к ее рту прижат носовой платок, словно ей дурно.

– ¡Ay, ay, qué horror![143] – продолжает бормотать она, когда наконец возвращается к Папе и мне. – Выбирайтесь из этого индейского ада, здесь пахнет хуже, чем в свинарнике.

– Но разве мы не подождем, пока автобус Канделарии отправится? – спрашиваю я.

– Я говорю, надо убираться, пока мы не подхватили вшей!

Тут уж ничего не скажешь. Мы идем прочь от горячих автобусных выхлопов, от песен торговцев с подносами tortas [144]с ветчиной на головах, от людей, путешествующих с набитыми магазинными пакетами и картонными коробками, перевязанными разлохматившимися веревками.

Всех прочих мы оставили ждать нас в машине, и теперь они сгрудились в той куцей тени, какую смогли отыскать, и едят мороженое, их лица блестят, голоса плаксивые и нетерпеливые:

– Почему вы так долго?

Все дверцы нашей машины распахнуты. Антониета Арасели, выглядящая несчастной, лежит на спине с мокрым носовым платком на голове, потому что, как объясняет Тетушка: «Pobrecita. La Gorda почти потеряла сознание от жары».

Сейчас самое жаркое время дня. Чтобы день не оказался вконец испорченным, Бабуля предлагает поехать в порт и покататься на теплоходике.

– Помню, у них есть хорошие недорогие экскурсии. Они так освежают. Мы по крайней мере порадуемся морскому ветру. Вы все будете благодарны мне.

Но оказывается, билеты вовсе не так дешевы, как это помнится Бабуле.

– Все напитки совершенно бесплатно! – заманивает нас продавец билетов.

Пока Папа и Бабуля выторговывают групповую поездку, мы уже взбираемся на судно.

– У меня siete hihos, – хвастливо начинает Папа, имея в виду семерых своих «сыновей».

Стоя у ограждения, мы наблюдаем за стайкой местных мальчишек, ныряющих за монетками. Рафа шепотом отдает приказы, щипая и одергивая нас:

– А ты, Лала, не вздумай ныть, что тебе хочется чего-то еще. У Папы нет денег…

– Я и не собиралась…

– Seño, seño, – кричат ныряльщики – не señora или señorita[145], а нечто среднее, тела у них блестящие и темные, как у морских львов. Они прыгают и исчезают в маслянистой воде, сопровождаемые многочисленными пузырьками, и выныривают с монетками во рту. Неужели их мамы никогда не говорили им, что класть деньги в рот нельзя? Они плавают как рыбы, смеются и зовут нас. Я боюсь воды. Мальчики из Акапулько не боятся.

Раздается гудок, доску втягивают на борт, мотор начинает реветь, и мы начинаем отдаляться от берега, флаги развеваются на ветру, вода вокруг вспенивается. Мальчики из Акапулько, качаясь на волнах, машут нам. Я снимаю соломенную шляпу и машу им в ответ.

Роза, что сделала для меня Канделария, словно мотылек, слетает с моей шляпы. Я беспомощно смотрю, как она кружится в воздухе, на мгновение взмывает вверх, а потом падает в воду, покачивается на ней и смеется, пока ее не поглощает пена.

Все куда-то подевались. Моя кузина и братья исчезли. Я вижу только взрослых – они поднимаются на верхнюю палубу, ветер треплет их волосы, словно пламя. Пока я догоняю их, берег становится все меньше и меньше.

– Что такое? – спрашивает Мама, заметив, что я плачу.

– Мой цветок, он упал в воду.

– Делов-то.

– Не плачь, Лалита, – говорит Папа. – Я куплю тебе новый.

– ¿Qué, qué, qué?[146] – спрашивает Бабуля. – На что мы собираемся тратить деньги?

– Она плачет по цветку, который, говорит, потеряла.

– Плакать о цветке! В твоем возрасте я потеряла родителей, но ты когда-нибудь видела, чтобы я плакала?

– Но этот цветок сделала мне Канди! Папа, как ты думаешь, может, те мальчики, что ныряли, найдут его, когда мы вернемся?

– Ну конечно, солнышко. А если нет, то я сам прыгну и найду его. Не плачь, corazón[147].

– Да, – соглашается Мама. – А теперь иди и оставь нас в покое.

Я хожу взад-вперед по пароходику, дважды захожу в туалет, выпиваю три колы на верхней палубе, две на нижней, втискиваюсь под лестницу, лежу на скамейках, вынимаю пробковые диски из шестнадцати бутылочных крышек, но забыть не могу. Может, океан выбросит мой цветок на берег, может быть. Когда я в очередной раз иду в бар за колой, меня хватает за плечи большая волосатая рука и приставляет к моему горлу пластмассовый меч. Это пират с усами и бровями, как у Граучо Маркса!

– Скажи «виски».

Срабатывает фотовспышка.

– Un recuerdo, – говорит фотограф. – Милый сувенир будет ждать тебя в порту, совсем недорогой. Иди и скажи об этом родителям, деточка.

Но я помню, что сказал мне Рафа о том, что у нас нет денег на дополнительные расходы. Плохо, что никто не сообщил об этом Граучо Марксу, пирату и фотографу. Слишком поздно; тот уже фотографирует моих братьев.

Папе и Бледнолицей Тетушке надоел ветер на верхней палубе, и они рассказывают в баре разные истории Рафе и Антониете Арасели. Вернувшись, я застаю на месте лишь Бабулю и Маму. Вижу, как открывается и закрывается Бабулин рот, но из-за шума ветра и мотора мне не слышно, что она говорит. Мама сидит, глядя прямо перед собой и молчит. За их спинами простирается Акапулько с гостиницами для богатых – «Реформа», «Касабланка», «Лас-Америкас», «Эль-Мирадор», «Ла-Баия», «Лос-Фламингос», «Папагайо», «Ла-Ривьера», «Лас-Палмас», «Мосимба».

Перед заходом солнца море становится бурным. Нам всем плохо от бесплатной колы, и мы не можем дождаться, когда снова окажемся на суше. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем мы заходим в порт и заваливаемся в универсал, большие мальчики садятся сзади, Антониета Арасели впереди, а маленькие дети в среднем ряду на коленях у взрослых. Мама занимает свое обычное место рядом с Папой.

Настроение у Бабули великолепное, ей хочется рассказывать всякие забавные истории из детства своих сыновей. Все верещат как обезьяны, радуясь тому, что наконец они на берегу, предвкушают возвращение в дом Катиты и хороший ужин, ведь наши желудки основательно прочищены колой.

Я, должно быть, совсем лохматая, и Тетушка, усадив меня себе на колени, распускает мои волосы, схваченные резинкой, и расчесывает их пальцами. И тут я вспоминаю:

– Мой цветок! Остановите машину. Мы забыли поискать его!

– Какой цветок, небо мое?

– Тот, что упал в воду, тот, что сделала мне Канделария!

Мама начинает смеяться. Истерично. Дико. Словно проглотившая ребенка ведьма. И сначала мы смеемся вместе с ней. Но она не может остановиться, и мы пугаемся. Это похоже на припадок Антониеты Арасели или на одно из знаменитых носовых кровотечений Тото. Мы не знаем, нужно ли поднять ей руки и ноги, заставить лечь, нажать ложкой на язык, не знаем, что нужно сделать. Затем, так же внезапно, как и начался, смех прекращается. Мама смотрит в зеркало заднего вида, встречается глазами с Папой и произносит одно только слово:

– Как?

Папа сдвигает брови.

– Как… ты… мог… подумать? За кого ты меня принимаешь? За дуру набитую? Конченную идиотку? Полную alcahueta[148]? Тебе нравится выставлять меня в таком вот виде перед своей семьей?

– Estás histérica[149], – говорит Папа. – Domínate. Держи себя в руках. Сама не знаешь, что говоришь.

– Точно. Не знаю. В этом-то и вся ирония, верно? Всем все известно, только не жене.

– Зойла! Ради всего святого! No seas escandalosa[150].

– Твоя мать была так любезна, что поведала мне обо всем. А теперь ты, так любящий истории, расскажи мне эту, или мне самой рассказать?

Тетушка пытается обнять меня и зажать мне уши, но я никогда не видела Маму такой и высвобождаюсь из ее объятий. В машине становится тихо, словно весь мир исчез и остались только Папа с Мамой.

Папа молчит.

Мама говорит:

– Это… это правда, не так ли? То, что рассказала мне твоя мать. На этот раз она ничего не приукрасила. Ей это было ни к чему, верно? Верно? Иносенсио, я с тобой говорю. Ответь мне.

Папа смотрит вперед и продолжает вести машину. Словно в ней никого больше нет.

– Негодяй[151]! Ты врешь больше, когда умалчиваешь о чем-то, чем когда рассказываешь. Ты просто чертов, дерьмовый лжец. Лжец! Лжец! Лжец!!! – И она начинает барабанить кулаками по папиной шее и плечам.

Папа сворачивает на обочину, чуть не налетая на велосипедиста – мужчину со сладким хлебом на голове, и с визгом останавливает машину. Бабуля простирает над Папой свою шаль, как крылья попугая, пытаясь оградить его от маминых trancazos[152], и задевает повизгивающую Антониету Арасели. Тетушка хочет остановить Маму при помощи рук, но это приводит Маму в еще большую ярость.

– Руки прочь, грязная шлюха!

– Поезжай, поезжай! – приказывает Бабуля, потому что на обочине собирается небольшая толпа людей, получающих наслаждение от вида нашего горя. Папа жмет на педаль, но это дело безнадежное.

– Выпусти меня. Выпусти меня из машины, или я выпрыгну из нее, клянусь! – вскрикивает Мама. Она открывает на ходу дверцу и вынуждает Папу снова остановиться. Прежде чем кто-либо успевает сообразить, что происходит, Мама выпрыгивает наружу, словно loca, бросается наперерез машинам и устремляется к замызганной площади рядом. Но куда она может пойти? У нее нет ни гроша. Все, что у нее есть, так это муж и дети, а теперь даже мы ей не нужны.

Папа резко тормозит, и мы вываливаемся из машины.

– Зойла! – кричит Папа, но Мама бежит так, словно за ней гонится сам дьявол.

В этот час все в Мехико с наступлением темноты выходят на улицы, и вечерний воздух полон ароматов готовящейся на ужин еды. Мужчины, женщины, дети. Площадь бурлит людьми, запахами жареной кукурузы, сточной воды, цветов, гниющих фруктов, попкорна, бензина, рыбного супа, сладкого талька, жареного мяса и лошадиного навоза. Из репродукторов на другой ее стороне несется хриплое звучание оркестровой версии Maria bonita. Уличные фонари загораются как раз в тот момент, когда Мама налетает на торговца, спрыскивающего соком лайма и посыпающего молотым чили большой кусок свинины размером почти со шляпу от солнца, чуть не выбивая его у него из рук:

¡Ey, cuidado![153]

Она, спотыкаясь, бежит мимо мальчиков-чистильщиков обуви, продирается сквозь скопление молодых людей, тощих и темных, как полоски вяленого мяса, лениво слоняющихся у газетных киосков.

– Chulita[154], ты не меня, случайно, ищешь?

Она устремляется за печальные повозки с печальными лошадьми и печальными возницами.

– Куда отвезти вас, мэм, куда?

Мама продолжает истерично бежать.

Дети с ожерельями из ракушек виснут у нее на руках:

– Seño, seño. – Мама их не видит.

Она огибает праздные автобусы, застывшие посреди улицы, затем стрелой мчится к ближайшей скамейке, и мы находим ее там, слегка успокоившуюся, рядом с невинным ребенком – маленькой девочкой с темным квадратным лицом и косами, лежащими на голове как корона.

Рафа и Ито подбегают к Маме первыми, но они остерегаются подойти к ней. Мама игнорирует всё и вся и оживает только при появлении Папы.

– Зойла! – говорит запыхавшийся Папа. – Бога ради! Вернись в машину!

– Я никогда никуда больше с тобой не пойду, ты отвратительный лжец! Никогда! За кого ты меня держишь?

– Зойла, пожалуйста. Не устраивай сцены. No seas eacandolasa. Имей достоинство…

– Lárgate. Проваливай. Предупреждаю: не смей подходить ко мне!

Папа хватает Маму за руку и пытается заставить подняться, чтобы просто показать, кто здесь главный, но Мама резко высвобождает руку. Девочка, сидящая рядом с Мамой, бросает на Папу злобные взгляды.

– ¡No me toques! – говорит Мама. – Suétame. ¡Animal bruto![155] – кричит она что есть сил.

Мама выкрикивает слова на двух языках, словно пускает стрелы, и они с удивительной точностью попадают в цель. Из окон третьеразрядной гостиницы высовываются полуобнаженные постояльцы, люди, пьющие фруктовые напитки у ларька, поворачиваются на барных стульях, водители такси покидают свои машины, официанты забывают взять чаевые. Торговец кукурузой, не обращая внимания на покупателей, ищет местечко, откуда бы можно получше насладиться неожиданным зрелищем, создается впечатление, что все мы – участники финальной сцены в любимой ими telenovela. Торговцы, жители города, туристы, абсолютно все собираются вокруг нас, желая рассмотреть, кого это Мама обзывает большой caca, козлом, скотиной, толстой задницей, бесстыжим, обманщиком, извергом, варваром, un gran puto[156].

Заслышав столь грязные ругательства, Бабуля велит Тетушке отвести девочек в машину. Тетушка сгребает меня в охапку, но теперь толпа напирает на нас сзади, и ей приходится снова поставить меня на ноги.

– Зойла, просто вернись в машину. Посмотри, что ты натворила. Здесь не место обсуждать семейные дела. Давай вернемся домой и поговорим спокойно, как порядочные люди.

– Ха! Ты, должно быть, свихнулся. Никуда я с тобой не поеду. Забудь!

– Что такое ты говоришь?

– Ты меня слышал. Забудь! Между нами все кончено. Кончено. Finito. Se acabó. Понятно? – И она высовывает язык и издает неприличный звук.

Папа стоит униженный, онемевший. Братья кажутся испуганными. Толпа вокруг нервно топчется, словно зрители, наблюдающие за актером, мучительно вспоминающим свои реплики. Папе нужно что-то сказать, но что именно?

– Хорошо. Хорошо! Если ты этого хочешь, ты это получишь. Хочешь разбить нашу семью, так давай, действуй. Лалита, с кем ты хочешь остаться, с Мамой или со мной?

Я открываю рот. Но вместо слов из меня вырываются судорожные рыдания вместе с брызгами слюны. Рафа внезапно вспоминает, что он старший, и пропихивается ко мне, берет на руки, обнимает.

– Ya ves. Ya ves[157], – говорит Папа. – Надеюсь, ты счастлива.

– Mijo, – вступает Бабуля. – Пусть её. Тебе будет лучше без нее. Жен много, а мать одна!

– Кто ты такая, чтобы вмешиваться в наши дела, metiche[158]! – выпаливает Зойла.

При этих ее словах кто-то аплодирует, а кто-то улюлюкает. Некоторые встают на сторону Мамы, другие – Папы. Кто-то на стороне Бабули. Кто-то стоит с разинутым ртом, словно мы участники величайшего в мире шоу.

– ¡Atrevida![159] Ты поднялась в обществе, выйдя замуж за моего сына, за Рейеса, и не думай, что я не понимаю этого. А теперь вот смеешь так со мной разговаривать. Мой сын мог бы сделать куда лучшую партию, а не жениться на женщине, не умеющей правильно говорить по-испански. Говоришь, словно из деревни сбежала. И еще того хуже, ты черная, словно рабыня.

Бабуля выдает все это, не помня о том, что у Дядюшки Толстоморда такая же темная кожа, что и у Мамы. Может, поэтому она любит его меньше, чем Папу?

– ¡Vieja cabrona! [160]– шипит Мама.

Толпа ахает в susto[161], не веря своим ушам: «Вот это удар. И это она так о той, что старше ее!»

– Послушай, ты, исчадие ада, – продолжает Мама. – Ты с самого первого дня хотела разрушить наш брак! И знаешь, что? Мне наплевать, какие истории ты мне впариваешь, я не собираюсь идти у тебя на поводу, и знаешь почему? Да потому, что ты хочешь именно этого, я права? Так или иначе, нравится тебе это или нет, рано или поздно, но тебе придется привыкнуть к этому. Я жена Иносенсио и мать его детей, слышишь? Законная жена. И я Рейес! И ты ни черта с этим не поделаешь.

– ¡Aprovechada![162] – парирует Бабуля. – Дрянь! Индейское отродье! Я не останусь здесь, не допущу, чтобы меня публично оскорбляли. Иносенсио, я требую, чтобы ты отвез нас домой. В Мехико! Немедленно!

– Иносенсио, если ты пустишь эту коровью лепешку в машину, то никогда больше не увидишь ни меня, ни детей. Сунь ее в автобус, приколов к платью бумажку с адресом, и покончим с этим.

– Что за чушь ты несешь? Мой сын никогда не посмеет посадить собственную мать на автобус, ты, маленькая cualquiera[163]. Ты даже этого не понимаешь!

– А я не сяду в тобой в одну машину, даже если тебя привяжут к багажнику. Ненавижу тебя, ведьма!

– Тихо! Хватит! Заткнитесь обе! – приказывает Папа.

– Делай, что хочешь, мне все равно, – говорит Мама. – Но я уже сказала и повторять не буду: я никуда не поеду с этой vieja!

– А я с… ésa[164]. Никогда, никогда, никогда! Даже по велению Господа, – говорит Бабуля. – Mijo, тебе придется выбирать… Она…

Бабуля тычет пальцем в дрожащую от ярости Маму.

– …или я.

Папа смотрит на свою мать. А затем на нашу Маму. Толпа вокруг смыкается. Папа возводит глаза к небу, словно ждет указания свыше. Звезды выбивают барабанную дробь.

И тогда Папа делает то, чего никогда в жизни не делал. Ни до того, ни после.

Часть вторая

Когда я была глиной

•

«Когда я была прахом земным…» Так мы начинаем истории, случившиеся во времена оны. До нашего появления на свет. Все приходят из праха и возвращаются в прах. Пепел к пеплу, прах к праху. Крест на нашем лбу в Пепельную среду напоминает об этой истине.

Долгое время я считала, что первый момент моего существования – это мой прыжок через веник. Помню дом. Помню льющийся в окно свет, сверкающие в воздухе пылинки, и кто-то подметает пол веником. Кучка пыли на полу, и я прыгаю через нее. Ноги перепрыгивают через кучку пыли; это было началом мира.

Когда я была прахом земным, тогда и начинаются эти истории. До начала моего времени. Так я их слышала или не слышала. Так я их вообразила. А тогда я счастливо сверкала, и крутилась, и кувыркалась в воздухе.

21

Я приступаю к нескладному рассказу с надеждой на ваше понимание

Однажды в стране los nopales[165], еще до того, как всех собак стали называть в честь Вудро Вильсона, когда люди еще танцевали el chotís, el cancán и el vals [166]под violín, violoncelo и salterio[167], у подножия холма, где богиня предстала перед индейцами, в городе, основанном, когда орел со змеей в клюве уселся на кактус, между вулканами-близнецами, что некогда были принцем и принцессой, под небом и на земле жили женщина Соледад и мужчина Нар- сисо.

Женщина Cоледад – это моя Ужасная Бабуля. Мужчина Нарсисо – мой Маленький Дедуля. Но в то время, когда начинается наша история, они еще существуют сами по себе. Они еще не купили дом на улице Судьбы под номером 12. Равно как и их сыновья еще не родились и не переехали в ту ужасную страну с варварскими порядками. Позже, когда мой дедушка умрет, бабушка переберется на север, жить вместе с нами до тех пор, пока с ней не случится тот кошмарный припадок, что парализует ее. И она станет безмолвной, сможет лишь просовывать кончик языка между тонкими губами и брызгать слюной. Столь многое останется не сказанным.

Но эта история – из более ранних времен. Тех, когда Ужасная Бабуля еще не стала ужасной, когда она еще не стала матерью моего отца. Некогда она была молодой женщиной, на которую мужчины заглядывались и к которой женщины прислушивались. А еще раньше она была маленькой девочкой.

Остался ли кто в живых, помнящий Ужасную Бабулю ребенком? Помнит ли кто, как однажды она впервые сказала «мама»? Это было много, много лет тому назад.

¡Que exagerada eres![168] Это было не так уж и давно!

Мне приходится преувеличивать. Исключительно ради пользы дела. Тут нужны детали. Ты никогда ничего мне не рассказываешь.

А если я поведаю тебе обо всем, что ты будешь делать? Я рассказываю тебе столько, сколько нужно…

Но не более того. Ну да ладно, дай наконец начать эту историю.

А кто тебя останавливает?

Соледад Рейес была девочкой из хорошей семьи, пусть даже скромной, дочерью знаменитых reboceros[169] из Санта-Мария-дель-Рио, штат Сан-Луис-Потоси, где делают лучшие в республике шали rebozo, такие легкие и тонкие, что их можно продеть сквозь обручальное кольцо.

Ее отец – это мой прадедушка Амбросио Рейес, от которого воняло как от верфи и чьи ногти все время были в синих пятнах. По правде сказать, эта вонь не была его виною. Дело в том, что он занимался изготовлением черных шалей, а именно в черный цвет труднее всего выкрасить ткань. Ее нужно снова и снова вымачивать в воде, где лежат ржавые кастрюли, трубы, гвозди, подковы, спинки кроватей, цепи и вагонные колеса.

Осторожно! Столько, сколько нужно, но не более того…

…Иначе ткань расползется, и вся работа пойдет насмарку. Особо ценной была черная rebozo de olor[170], рассказывали, что когда сумасшедшей бывшей императрице Карлоте* подарили такую в ее тюрьме-замке в Бельгии, она понюхала ткань и радостно возвестила: «Сегодня мы едем в Мексику».

Столько, сколько нужно, но не более того.

Все в мире сходились на том, что черные шали Амбросио Рейеса – самые изысканные из всех когда-либо кем-либо виданных, они были такими же черными, как черная керамика из Койотепека, черными, как huitlacoche, как кукурузный гриб, столь же истинно черные, как olla[171] свежеприготовленных черных бобов. Но это пальцы его жены Гильермины придавали шалям высшую ценность, поскольку именно она плела замысловатую бахрому.

Искусство las empuntadoras[172] такое старое, что никто не помнит, пришло ли оно с Востока, из Аравии через Испанию, взяв свое начало в macramé[173], или же с Запада и восходит к лазоревым водам залива Акапулько, где качались на волнах галеоны, груженные прекрасным фарфором, лаковыми изделиями и дорогим шелком из Манилы и Китая. Возможно, как это часто бывает с мексиканскими вещами, верно и то и другое или ничего из этого†. Плетение фирменного узора Гильермины, в котором мудреные узлы образовывали восьмерки, требовало ста сорока шести часов, но, если бы вы спросили ее, как она это делает, она ответила бы: «Откуда мне знать? Руки знают, а не голова».

Мать Гильермины обучила ее искусству empuntadora – считать и разделять шелковые прядки, плести их и завязывать узелки, собирая все это в причудливые розочки, дуги, звездочки, ромбы, имена, даты и даже посвящения, а ее еще раньше этому научила ее мама, и создавалось впечатление, будто все матери и дочери работают вместе, словно одна нить собирается в петли и сплетается сама с собой, когда каждая из женщин учится у своей предшественницы, добавляет что-то от себя и передает постигнутое дальше.

– Не так, дочка, а вот как. Все равно что заплетать волосы. А руки ты помыла?

– Обрати внимание на эту паутинку. Вдова Эльпидия не согласится со мной, но это я придумала такой узор.

– Гортензия, что касается той шали, что ты продала позавчера… Бахрому на ней плела Поликарпа, я права? Ее работу всегда узнаешь… Такое впечатление, будто она работала ногами.

– ¡Puro cuento! Какая же ты, Гильермина, mitotera[174]! Та шаль – моих рук дело, сама знаешь. Любишь плести небылицы, лишь бы досадить хоть кому.

Так что моя бабушка, будучи новорожденным младенцем, была запеленута в одну из этих знаменитых rebozos из Санта-Мария-дель-Рио. Такие шали, как сказал один мексиканский художник, могут служить национальными флагами. Именно о таких шалях страстно мечтали богатые вдовы, и хранили они их в инкрустированных кипарисовых ларцах, пахнущих яблоками и айвой. Когда лицо моей бабушки еще напоминало листок клевера, она сидела на деревянном ящике, застеленном драгоценными rebozos, и учила их названия, что они получили благодаря своей расцветке или рисунку.

Арбуз, фонарь, жемчужина. Дождь, смотри, не перепутай с моросью. Снег, сизое columbino, коралловое jamoncillo. Коричневое, отороченное белым coyote, радужные tornasoles, красное quemado и золотисто-желтое maravilla[175]. Видишь! Я все еще помню!

У женщин по всей республике, богатых и бедных, дурнушек и красавиц, старых и молодых, у всех были rebozos – либо из настоящего китайского шелка, продаваемые по столь дорогой цене, что их просили в приданое или уносили с собой в могилу вместо погребального савана, либо дешевые хлопковые, купленные на рынке. Шелковые rebozos носили с лучшими платьями – это называлось de gala[176]. В хлопковых rebozos носили детей или отгоняли ими мух. Молитвенными rebozos покрывали головы, когда шли в церковь. Яркие rebozos прикалывали к волосам с помощью цветов и серебряных украшений. В самых старых, самых мягких rebozos ложились спать. Renozo как люлька, как зонтик – от дождя или от солнца, как корзина для походов на рынок, она также прикрывала испещренную синими прожилками грудь матери, кормящей ребенка.

Моя бабушка была свидетельницей этого мира с его обычаями.

Именно так!

И было бы правильно, если бы она тоже плела бахрому для шалей, но, когда она была еще слишком мала даже для того, чтобы заплетать себе косички, ее мать умерла, не посвятив ее в язык узелков и розочек, не раскрыв секреты шелка и artisela[177], хлопка и иката. Ее не было рядом с ней, чтобы, взяв ее руки в свои, провести ими по высушенной коже змеи, дабы пальцы ощутили ее ромбический рисунок.

Когда Гильермина отбыла в мир иной, то оставила после себя незаконченную rebozo, такую сложную, что ни одна женщина не могла бы завершить работу, если только не распустила бы ее и не начала все сначала.

– Compadrita[178], прости, я попыталась, но не смогла. Я потеряла зрение, распустив всего несколько дюймов.

– Оставь все как есть, – сказал Амбросио. – Пусть шаль так и останется незавершенной, как ее жизнь.

Даже притом что половина бахромы свисала с шали в виде ниток, похожих на волосы русалки, это была самая что ни есть изысканная rebozo с пятью tiras[179], изделие, в котором сочетались полоски цвета ириса, лакрицы и ванили, всё в черных и белых крапинках – вот почему такой узор называется caramelo. Шаль была гладкой и мягкой, прекрасного качества, невесомая, а потрясающей работы бахрома напоминала о залпах фейерверков на поле подсолнухов, но продать ее было совершенно невозможно из-за незаконченной rapacejo[180]. В конце концов о шали забыли, и Соледад разрешили играть с ней.

После внезапной смерти Гильермины Амбросио почувствовал потребность жениться еще раз. У него были ребенок, его дело и жизнь впереди. Он завязал отношения с вдовой пекаря. Но, должно быть, в его жизни наступила черная полоса, и эта чернота проникла в сердце Амбросио Рейерса. А иначе как еще объяснить его темные дела? Его новая жена, горькая женщина, выпекавшая из теста имбирных поросят, сахарные ракушки и маслянистые рожки, украла у него всю его сладость.

Потому что, по правде говоря, вскоре после женитьбы Амбросио Рейерс утратил интерес к дочери и поступил как человек, помнящий вкус сладкого, но более не жаждущий его. С воспоминаниями было покончено. Он забыл о том, как некогда любил свою Соледад, как ему нравилось сидеть рядом с ней на солнышке в дверном проеме, о том, что ее макушка пахла теплым ромашковым чаем и что этот запах делал его счастливым. Как он любил целовать родинку на ее левой ладони со словами: «Эта маленькая родинка моя, правда?» Как, когда она просила несколько centavos на chuchuluco, он отвечал: «Это ты моя chuchuluco», и делал вид, будто сейчас съест ее. Но пуще всего сердце Соледад разбивало, что он никогда больше не спрашивал у нее: «А кто моя королева?»

Он больше ничего этого не помнил – может ли такое быть? Это похоже на сказку «Снежная королева», маленькие осколки зеркала тролля попали ему в глаз и в сердце, и он чувствовал лишь легкую боль, когда думал о своей дочери. Если бы только он думал о ней чаще, то, может, зло вышло бы из него вместе со слезами. Но Амбросио Рейес, когда дело доходило до болезненных мыслей, поступал как и большинство людей. Он предпочитал вообще не думать. И тем самым позволял своей памяти становиться все более грязной и слабой. Как коротка жизнь и как долги сожаления! И ничего с этим не поделаешь.

Бедная Соледад. У нее было детство без детства. Она никогда больше не узнает, каково это, когда отец держит тебя на руках. Некому было что-то посоветовать ей, погладить ее, назвать ласковым словом, успокоить или спасти. Никогда больше ее не коснутся любящие материнские руки. Она не почувствует на своей щеке ее мягкие волосы, а только бахрому незаконченной шали, и нервные пальцы Соледад вновь и вновь сплетают эту бахрому, расплетают и опять сплетают. «Прекрати!» – кричит ей мачеха, но ее пальцы никогда не перестают делать это, даже когда она спит.

Она была тридцатью тремя килограммами горя, когда ее отец отослал ее к своей двоюродной сестре, живущей в Мехико. «Это ради твоего же блага, – сказал он. – Ты должна быть благодарна мне». В этом убедила его новая жена.

– Не плачь, Соледад. Твой папа просто думает о твоем будущем. В столице у тебя будет больше возможностей, ты получишь образование, встретишь там людей получше, чем здесь, сама увидишь.

Так что эта часть истории, будь она fotonovela или telenovela, могла бы получить название Solamente Soledad, или Sola en el mundo, или Это не моя вина, или же Historia[181] моей жизни.

Незаконченная caramelo rebozo, два платья и пара стоптанных туфель. Вот что получила она на прощание, да еще отец сказал: «Пусть Господь позаботится о тебе», и она поехала к его кузине Фине в столицу.

Соледад будет помнить слова отца. Столько, сколько нужно, но не более того. И хотя это было наставлением о том, сколько красителя следует взять, чтобы сделать черную rebozo черной, кто знает, не оказались ли они для нее руководством ко всей ее жизни.

*Злосчастная императрица Шарлотта была дочерью короля Леопольда Бельгийского и женой добронамеренного, но глупого австрийца, эрцгерцога Максимилиана фон Габсбурга. Император Максимилиан и императрица Карлота были возведены на трон Мексики в 1864 году недовольными мексиканскими консерваторами и духовенством, верящими в то, что иностранная интервенция поможет Мексике стабилизироваться после плачевного правления Санта-Анны, который, напоминаем, отдал половину страны Соединенным Штатам. Марионеточные монархи находились у власти в течение нескольких лет, убежденные в том, что это был выбор мексиканцев, пока местные уроженцы не забеспокоились и Франция не вывела из Мексики свои войска.

Карлота уехала в Европу в надежде заручиться помощью Наполеона III, обещавшего ей свою поддержку, но у Франции и без того было немало проблем. Он отказался принять ее. Покинутая и безумная Карлота, пережившая тяжелое психическое потрясение, стала страдать манией преследования, она была уверена в том, что ее хотят отравить. В отчаянии она попыталась получить помощь у папы Пия IX и стала единственной женщиной в истории, которая провела ночь в Ватикане: она отказывалась уезжать оттуда и настаивала на том, что это единственное место, где ее не настигнут наполеоновские наемные убийцы.

Тем временем в Мексике Максимилиано был расстрелян под Керетаро в 1866 году. Карлоту наконец убедили вернуться к ее семье в Бельгию, где она жила в заточении в обнесенном рвом замке вплоть до своей смерти в 1927 году; она умерла в возрасте восьмидесяти шести лет.

Я забыла упомянуть, что на место Максимилиано заступил не кто иной, как Бенито Хуарес, единственный чистокровный индеец, ставший правителем Мексики. Голливудская версия событий приведена в снятом Джоном Хьюстоном в 1939 году фильме «Хуарес» с непревзойденной Бетт Дэвис – кем же еще? – в роли безумной женщины.

† Rebozos появились в Мексике, но, как и все mestizos[182], они имеют корни в нескольких местах. Они восходят к кускам ткани, в каких индейские женщины имели обыкновение носить своих детей, заимствуют узловатую бахрому у испанских шалей и испытывают влияние выполнявшихся при китайском дворе вышивок шелком, что привозили через Манилу в Акапулько на испанских галеонах. Во время колонизации женщинам mestizo, согласно предписанию Испанской короны, было запрещено одеваться как индейские женщины, и поскольку у них не было средств на то, чтобы одеваться как испанки, они начали ткать ткани на традиционных ткацких станках, производя длинные и узкие шали, постепенно начавшие подвергаться иностранному влиянию. Типичная мексиканская rebozo – это rebozo de bolita, ее узор имитирует кожу змеи, которой индейцы поклонялись в доколумбовы времена.

22

Sir Madre, Sir Padre, Sir Perro Que Me Ladre[183]

Тетушка Фина жила в здании, которое стало выглядеть красивым только после сноса, на ностальгической раскрашенной фотографии, сделанной Мануэлем Рамосом Санчесом, мексиканским Атже. На выдержанном в розовых тонах снимке оно кажется видением из более пленительных времен…

Оно никогда не было розовым и тем более пленительным. Оно было вонючим, сырым, шумным, душным и полным тараканов и крыс.

Кто рассказывает эту историю, ты или я?

Ты.

Ну тогда слушай.

Продолжай, продолжай.

Оно выдержало несколько веков эпидемий, пожаров, землетрясений, наводнений и множество семей, неуклонно превращавших некогда элегантный дом в скопление крошечных квартирок, населяемых все растущим числом обитателей. Никого не осталось в живых из тех, кто точно помнил бы, где оно располагалось, но давайте предположим, что на улице Брошенного ребенка, поскольку это название прекрасно подходит к нашей истории.

Чепуха! Все было совсем не так. А вот как. В глубине узкого двора, в четвертой по счету квартире над лестницей, проживала Тетушка Фина со своими детьми. Чтобы добраться туда, сначала надо было пересечь открытый двор и пройти через несколько арок…

…благодаря которым здание казалось мавританским?

Благодаря которым оно казалось немного мрачным.

И хотя стены здесь были сырыми и в ржавых пятнах, двор выглядел жизнерадостно, ведь там росли в горшках несколько бугенвиллей, гевей, камелий и стояли клетки с канарейками.

Ну зачем так преувеличивать! Уму непостижимо, откуда у тебя эти смехотворные подробности.

Вдоль стен стояли большие глиняные сосуды, ежедневно наполняемые разносчиками воды. А перед дверьми или на лестнице были оставлены такие неизбывные мексиканские вещи, как ведро и швабра. На крыше жили тощая, сторожившая дом дворняжка по кличке Лобо, несколько цыплят, петух и были натянуты веревки, на которых колыхалась выстиранная одежда. На крыше, в священный час между светом и тьмой, когда на небе начинали появляться звезды, можно было немного отдохнуть от хаоса мира внизу, и здесь с наибольшей вероятностью вы бы обнаружили Соледад Рейес, изучавшую вид города сверху.

Точно! Тогдашняя столица была как здешние аборигены, chaparrita[184], низкорослая, коренастая и приземистая.

Лишь вулканы и церковные башни возвышались над низкими крышами, словно древние храмы времен многобожия. Не было еще никаких небоскребов, а самое высокое здание насчитывало не более восьми этажей.

Тому, кто хотел убить себя, приходилось взбираться на церковь.

Во многом подобно тому, как некогда жертвы приносили на вершинах храмовых пирамид, теперешние самоубийцы прыгали с церковных колоколен. В то время, когда здесь оказалась Соледад, столь многие женщины выбирали этот способ сведения счетов с жизнью, что всеми епископами страны было подписано воззвание, строго запрещающее делать это в пределах церковных владений. В результате доступ к колокольне получили только звонари, каменщики и священники, но даже за ними тщательно следили, выискивая у них признаки чрезмерной тоски и склонности к драматическим выплескам эмоций. Но давайте теперь обратим внимание на нашу Соледад.

Давно пора!

Если бы это был фильм золотого века мексиканского кино, он был бы черно-белым и, вне всяких сомнений, музыкальным.

Как Nosotros, los pobres[185].

Прекрасная возможность для юмора, пения и, что весьма любопытно, воодушевления.

– Позвольте детям быть детьми, – говорит Тетушка Фина из-за горы вещей, подлежащих глажке. Тетушка Фина тоже подобна большой горе. У нее лицо мексиканской гейши, маленькие ноги и руки, и все ее движения исполнены грации, словно она находится под водой. – Позвольте детям быть детьми. – И ее тонкие высокие брови на красивом лице гейши взлетают еще выше. Она помнит собственное детство, и ее сердце распахнуто для этих pobres criaturas[186], что она родила на свет божий. Вот почему ее детям позволено делать то, что они пожелают, и вот почему у нее в доме находится комната для Соледад, а в ее сердце место для нее.

На одном из pobres criaturas нет ничего, кроме замаранных носков, другое, сидя под столом, разбивает молотком яйца, еще одно лакает воду из собачьей миски, кто-то, уже умеющий жевать, требует и получает teta, и все они скулят и визжат подобно выводку диких зверей. Тетушка Фина, похоже, не замечает этого или же не возражает против такого поведения.

– Эй, эй, тетя.

– Это не тетя, а твоя кузина Соледад.

– Эй, эй ты. Какой у тебя любимый цвет?

– Красный.

– Красный! Любимый цвет дьявола.

Это кажется им невероятно смешным. Девочка, пьющая молоко из кружки, выливает его из себя через нос, и они опять начинают хрюкать. Соледад все они кажутся одинаковыми, эти кузены-кузины: большие головы, маленькие острые голубые зубы, а волосы выглядят так, будто они сами их сжевали. Поначалу они молча стоят у стены и просто смотрят, но потом, преодолев застенчивость, толкаются, щиплются и плюются, как волчьи детеныши. Соледад не хочет, чтобы в нее тыкали пальцем, побывавшим неизвестно где.

– Идите поиграйте, ну давайте же.

Но они не хотят оставить ее в покое.

– Эй, эй, Соледад.

– Ты разве не знаешь, что тебе следует называть меня Тетушкой, а не только по имени. Я старше тебя.

– Эй ты, Тетушка, а почему ты такая некрасивая?

У Тетушки Фины так много детей, что она сама не знает, сколько именно. Соледад насчитывает двенадцать, но у всех у них такие одинаковые лица и глаза-бусинки, что их трудно различить.

– А сколько у тебя всего детей, Тетушка Фина?

– Шестнадцать или девятнадцать, а может, восемнадцать. Sólo Dios sabe. Только Бог знает точно.

– Но почему ты не знаешь?

– Потому что некоторые умерли, еще не родившись. Некоторые родились angelitos[187]. А другие так и не родились. Или исчезли, и мы забыли о них, словно они мертвые. Один мальчик с волосами как после урагана прислал нам открытку из Гаваны, а потом маленький кораблик, сделанный из кораллов и ракушек, он до сих пор где-то у меня валяется, но это было много лет тому назад. А где остальные? Sólo Dias. Один Бог знает.

Вот как объясняет это Тетушка Фина, и только позже Соледад услышит о ребенке, умершем из-за того, что проглотил крысиный яд, и еще об одном, чью голову отрезал трамвай, с которого он упал, о девочке, у которой родился свой ребенок и которую услали неведомо куда, о мальчике, удравшем после того, как выяснилось, что он вытворял гадости с маленькими сестричками. Ну и так далее. Но кто бросит камень в Тетушку Фину? Матерям не рассказывают такие вот истории.

В доме Тетушки Фины яростно соперничают самые разные запахи. По первости Соледад старается дышать ртом, но скоро привыкает к облаку пара над бельем, кипящим в тазах со щелоком, к запаху горелой картофельной шелухи, поднимающемуся от накрахмаленной ткани под раскаленным утюгом, к тому запаху, что исходит от кислых, как деревенский сыр, пятен на плече, оставшихся после того, как ребенок срыгнул, к резкому запаху мочи от горшков.

Каждый день тетушку Фину ждет бесконечная гора одежды, которую надо перестирать и перегладить, ведь Тетушка Фина – прачка. Такова ее расплата за замужество по любви. Ее муж – morenito[188] с лунообразным лицом, гладким, словно попка младенца, и длинным носом майя с маленькой шишечкой на самом его кончике. «Он artista[189], мой Пио, – гордо говорит Тетушка Фина, а Пио тем временем слоняется по кухне в одних трусах и шлепанцах. Пио играет на гитаре и распевает романтические баллады, он разъезжает по стране с другими участниками представлений; его искусство часто зовет в дорогу. На алтаре, что на тетушкином комоде, стоит фотография этого самого Пио, одетого в украшенный вышивкой, усеянный серебристыми блестками костюм charro, на голове у него невероятной величины sombrero, заломленное под таким углом, что не видно глаз, шнур от шляпы проходит прямо под выпяченной нижней губой, в толстой руке, щеголяющей вычурным золотым кольцом, сигарета зажата между указательным и средним пальцем. Почерком, напоминающим о «Тысяче и одной ночи», Пио собственноручно надписал эту фотографию: «Обворожительной Ансельме с любовью, Пио». Но имя Тетушки Фины – Джозефина.

Все это происходит перед самой революцией. Мехико с его вымощенными улицами и тенистыми бульварами, с арабесками балконов и фонарей, с трамваями и парками, с развевающимися флагами и военным оркестром, играющим вальс в узорчатом павильоне, известен как Город дворцов, как Париж Нового Света.

Ах да, я помню. Музыка моего времени! «Поэтический вальс», «Вальс-мечта», «Любовный вальс», «Вальс-каприз», «Меланхоличный вальс», «Сомнение», «Печальный сад», «Умереть ради твоей любви», «Вальс без названия».

Но что из этого известно Соледад? Ее мир берет начало и имеет свой конец в доме Тетушки Фины. Единственная песня, известная ее сердцу, это…

«Я совсем одна».

Был почтальон, а у того был свисток с пронзительным, полным надежды звуком. А вдруг. При звуке свистка слегка подпрыгиваешь. А вдруг. Но ей никогда не приходили письма. Даже небольшой записки, написанной пусть не самим отцом, но хотя бы писцом на площади под его диктовку. Моя возлюбленная дочь. Шлю тебе привет и поцелуи. Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Если Господь того пожелает, мы скоро с тобой увидимся. Дела у нас идут удивительно хорошо, и мы готовы к твоему немедленному возвращению домой… Но такого письма не было. Иногда она говорила, что ей грустно. Грустит ли сейчас мой папа, думает ли обо мне? Или: я голодна и мне холодно. Может, в эту самую минуту то же самое чувствует и мой папа*. Ее тело в каком-то смысле напоминало о том, другом теле, другом доме, о том корне, том человеке, о котором она не могла не думать всякий раз, когда ее тело требовало к себе внимания.

В дневное время было легко заглушить боль, потому что тогда были дети, тетушкины распоряжения, необходимость в запирании дверей из-за странных выходок Дядюшки Пио, необходимость удостовериться в том, что его нет поблизости, когда она раздета, и в том, чтобы для безопасности собрать вокруг себя малышей, когда она ложилась спать. Но как только они начинали посапывать во сне, в голову начинали приходить нежеланные мысли, те, что были заперты на ключ и замок днем, но возникали, когда было темно, и тогда она произносила слово «Mamá». И оно ошеломляло ее, потому что было одновременно знакомым и каким-то странным.

Вот. На крыше. Вот она – среди наволочек и простыней, и носков, и белья, с которых капает вода. Особо не на что посмотреть.

Но не так уж и плоха.

Вытянутое клоунское лицо, тонкие губы, глаза как домики, но кто разглядит их под печальным изгибом бровей? Бедная Золушка, уставшая от ношения воды для тех, кто моет голову, от переноски горшка с каучуковым деревом, от помощи ребенку, снимающему штанишки, чтобы сделать pipí[190], от беганья в травяную лавку за чуточкой manzanilla[191] от чьей-то боли в животе, от боли в ухе, от чьих-то там колик, от вшей, поселившихся в чьих-то волосах. Так что нет ничего удивительного, что она стоит на крыше и смотрит на то, как появляются звезды, на вулканы-близнецы, на зажигающиеся, словно звезды, огни города, и все в ней словно тоже зажигается.

Однажды, заприметив прохожего, идущего по улице, где живет Тетушка Фина, она возносит молитву: San Martín Caballero, trae al hombre que yo quiero[192]. Затем перевешивается через стену и задерживает дыхание: «Следующий мужчина, что пойдет по этой улице, станет моим мужем».

Ты понятия не имеешь, каково это – быть такой одинокой: «Без матери, без отца, даже без лающей на меня собаки».

И точно, как она сказала, следующий мужчина… Не успела она высказать свое желание, а он уже появился – Божественное Провидение послало его ей, чтобы он стал ее спутником жизни. По улице в красивой форме курсанта военного училища, звеня в колокольчик, идет по плиткам, которые она подмела и вымыла этим утром, ее кузен Нарсисо Рейес. А она уже словно спелый плод манго.

* Позже она узнает, что у нее больше нет дома, в который можно было бы вернуться. Начинается Мексиканская революция, Амбросио Рейеса призывают в армию Обрегона, и о нем никогда больше не услышат. Непонятно, то ли его застрелили, то ли он, как поговаривают, дезертировал и затеял производство гомеопатических средств в Бисби, Аризона, а, может, правдив слух о том, что его задушила черной rebozo жена (не иначе, как его вторая жена, вдова пекаря!), а может даже, он покончил жизнь самоубийством, повесившись на потолочной балке на особенно прекрасной шелковой rebozo de bolita – кто его знает, и ni modo[193]. Но это уже другая история.

23

Мужчина некрасивый, сильный и правильный, или Нарсисо Рейес, ты моя судьба

В те времена бытовало мнение, что мужчины должны быть feas, fuertes y formales[194]. Нарсисо Рейес был сильным и правильным, но нет, некрасивым он не был. И это оказалось нехорошо по причинам, о которых мы узнаем позже.

Что было хорошим, так это его своевременное появление. Следующий мужчина, что пойдет по этой улице… Он пришел отдать деньги за выстиранную на неделе одежду, потому что несколько дней тому назад «девушку» уволили, и сделать это было больше некому. Если бы в тот самый момент благоухающий мочой borracho внезапно вывалился бы из pulquería [195]на первом этаже под названием Orita Vuelvo – «Я скоро вернусь», – кто знает, какая бы другая история случилась вместо той, что случилась. Но судьбе было угодно, чтобы Соледад влюбилась в Нарсисо Рейеса. А поскольку во всех женщинах заключена частичка ведьмы, она знала об этом еще до того, как узнал Нарсисо.

Так что давайте взглянем более пристально на Нарсисо Рейеса, прекрасного мальчика, светлая кожа которого усеяна lunares, словно указывающими: «Поцелуй меня сюда». Здесь я должна настоять на слове lunares, буквально «луны», но имею в виду родинки, веснушки и всякие другие пятнышки, и никакое из этих слов не сравнится со своим испанским эквивалентом, исполненным очарования и поэзии.

И все же самым потрясающим в Нарсисо Рейесе были его глаза – сплошная чернота и лишь небольшие просветы белков, – они походили на глаза лошади, и именно это вводило в заблуждение мир, заставляло думать, что он чувствителен и нежен. Он был разборчив, требователен, нетерпелив, нагл, импульсивен – все вместе, но никогда чувствителен и редко нежен.

Ай, но Нарсисо Рейес был очарователен, когда хотел того.

Он всегда был опрятен, пунктуален, организован, точен и от всех вокруг ожидал того же, не меньше. Разумеется, подобно всем людям, скорым на то, чтобы судить других, он был слеп по отношению к своим привычкам, которые часто находили отвратительными.

– Эй ты, – сказал Нарсисо женщине, купающей ребенка в цинковой жестянке во дворе, женщине гораздо старше его, к которой стоило бы отнестись с бо2льшим уважением, вот только ее бедность заставляла его чувствовать свое превосходство над ней. – Скажи, где я могу найти прачку Фину?

– В задней части дома, маленький господин. Ándele[196]. Да. Туда, вверх по лестнице. Туда, откуда шум. Да. Сразу входите. Они не услышат, как вы стучите.

Как только Нарсисо вошел в дверь, ¡zas! мимо его головы просвистела миска и разлетелась на множество молочно-глиняных черепков.

– ¡Ay, escuincles[197]! – сказала Тетушка Фина с отвращением и смирением одновременно. Она приступила к Нарсисо с пеленкой. – Прошу прощения. И что они только с вами сделали. Но вы же знаете, каковы дети, правда? Соледад! Куда подевалась эта девчонка? Соледад!

Если бы это было кино, то здесь прозвучал бы некий обрывок мелодии, что-нибудь романтическое, и нежное, и невинное, сыгранное на пианино, возможно из «Вальса без названия».

Вошла Соледад через дверь с цветастой занавеской, ее волосы были только что причесаны мокрой щеткой. Она была завернута в свою caramelo rebozo, словно курсант военного училища в Чапультепеке в мексиканский флаг. Похожие на волчат кузены-кузины захихикали.

– Да не стой столбом, Соледад! Посмотри на этого pobre[198]. Помоги мне привести его в порядок. Наши извинения, маленький господин, простите нас. Я стараюсь изо всех сил. Но иногда всех стараний матери недостаточно, правильно я говорю?

Соледад вытерла Нарсисо своей caramelo rebozo, проводя ею по его прекрасному лицу так нежно и осторожно, словно перед ней было личико статуи Святого Младенца Аточи из церкви на углу. Она бы омыла его своими слезами и вытерла своими волосами, попроси он об этом.

– Премного благодарен, моя королева.

– ¡Papá!

– ?

– Простите. Я, конечно же, хотела сказать pá-pa.

– Картошка?

– Это… моя любимая еда.

– Картошка?

– Да.

Ей было неловко оттого, что ей неловко. Дом дрожал от шума, бурлил неприятными запахами, а тут, о! такой элегантный молодой человек!

Молодой человек? Но они же кузен и кузина. Точнее, дальние родственники. Они в таком же родстве, что, полагаю, и лама с верблюдом. В их внешности было нечто, свойственное всем Рейесам, но их род много лет тому назад разделился на две разные ветви. Такие разные, что они не знали, что они familia[199]. Ведь Рейес очень распространенная фамилия. И Нарсисо, гордый и тщеславный, считавший себя хорошо образованным человеком, даже не подозревал, что Тетушка Фина и ее волчата тоже Рейесы.

Совсем как в хорошей fotonovela или telenovela.

Не зная, что делать дальше, Соледад просто стояла и жевала бахрому своей rebozo. О, если бы только была жива ее мать. Она бы научила ее разговаривать с помощью этой rebozo. Например, если женщина, набирая воду из фонтана, опускает в воду бахрому, это значит «Я думаю о тебе». Если же она, собрав rebozo в подобие корзины, идет перед тем, кого любит, и вроде как случайно дает содержимому, скажем апельсину или стеблю сахарного тростника, выпасть на землю, то хочет тем самым сказать: «Да, я признаю тебя своим novio[200]». Если же женщина позволяет мужчине взяться за левый конец rebozo, она дает ему знать, что готова убежать с ним. Если, как это принято в некоторых местах в Мексике, она перебрасывает оба конца rebozo за спину, повязав ее на голову, то сообщает миру: «Я вдова». Если же роняет ее к своим ногам, это переводится как: «Я женщина с улицы, и за мою любовь надо платить». Если же концы rebozo завязаны, читай: «Я хочу выйти замуж». А когда она выходит замуж и ее мать покрывает голову бледно-синей rebozo, она тем самым утверждает: «Моя дочь девственница, клянусь». Если же так от ее имени делает ее подруга, это следует понимать как: «Товар невостребован, ну кто бы мог подумать?» В преклонном же возрасте она может наставлять дочь: «Не забудь, когда я умру и мое тело завернут в мои rebozos, то сверху должна быть синяя шаль, а снизу черная, потому что так положено, моя девочка». Но кто мог разъяснить Соледад язык rebozo?

Да никто.

Не было никого, кто мог бы направить ее.

«Какая забавная девчушка!» – не мог не подумать Нарсисо. Но она была еще и очаровательной, хотя, может, это казалось ему потому, что она не смотрела ему в глаза, ведь есть особое, пусть даже напрасное очарование в знании о том, что некто обладает властью над кем-то другим.

– Сэр, принесите нам вашу форму, и мы вернем ее вам чистой и выглаженной. Клянусь вам. И сделаем это бесплатно, просто принесите ее, – сказала Тетушка.

А затем последовали многие извинения, и заискивания, и благословения, потому что испанский язык очень церемонен и подразумевает сто одну формальность, и они все такие мудреные и замысловатые, как бахрома по краям rebozo. Ушла, как показалось Нарсисо, целая вечность на то, чтобы убедить Тетушку Фину в том, что с ним все в порядке, что нет, костюм не испорчен, что немного молока хорошо для шерсти, что он пришел лишь затем, чтобы отдать деньги, и теперь должен удалиться, спасибо.

– Пожалуйста, будьте так добры принять наши извинения за причиненное неудобство.

– В этом нет нужды.

– Умоляю, будьте так добры и простите нас.

– Вы же не нарочно.

– Мы навек благодарны вам. Наш скромный дом – ваш дом. Мы здесь для того, чтобы угождать вам.

– Тысячу раз спасибо.

И так далее, и так далее. Слово за слово, Нарсисо Рейес наконец получил возможность уйти. И все это время Соледад молча впитывала в себя его элегантность, церемонность и хорошие манеры. Он уже вышел во двор и спускался по лестнице и навсегда уходил из ее жизни, когда Соледад вдруг осознала это. Наша судьба предопределена, но иногда мы должны немного помочь ей.

– Подождите! – Слово слетело с губ помимо ее воли. Неужели она действительно сказала это? И Нарсисо остановился, подчинившись ее команде. И стал ждать.

И в этот благоприятный момент Соледад сделала то, в чем достигла совершенства и что умела делать с неистовством. Она разревелась. И направленный в цель койотий вой пронзил самое сердце Нарсисо.

– Что такое? В чем дело? Кто тебя обидел, моя маленькая королева? Скажи мне.

Такая доброта лишь подстегнула Соледад, и она заплакала еще пуще. Она жадно ловила воздух своим, подобным темной пещере, ртом. Ее тело содрогалось, лицо было клоунским и глупым.

То, что случилось потом, можно интерпретировать очень по-разному. Поскольку Нарсисо рос в отсутствие женщин, он не знал, что делать, когда они плачут. Их слезы озадачивали его, огорчали, сердили, вызывая слишком уж много эмоций и приводя в смятение. То, что сделал Нарсисо, было сделано импульсивно, как он осознает это позже, с искренним желанием улучшить положение вещей, но откуда ему было знать, что он просто идет на поводу у собственной судьбы?

Он поцеловал ее.

Это был не целомудренный поцелуй в лоб. Не поцелуй в щеку в знак симпатии. Не страстный поцелуй в губы. Он хотел утешить ее, поцеловав в бровь, но она внезапно дернулась, испуганная его близостью, и поцелуй пришелся на ее левый глаз, слегка ослепив ее. Этот поцелуй пах океаном.

Продлись поцелуй чуть дольше, Соледад испугала бы его неожиданная интимность, и она поспешила бы спастись бегством, но поскольку он оказался таким неуклюжим, то оставил впечатление нежности, неожиданной близости, отцовской защиты. Соледад не могла не почувствовать себя в безопасности. Все стало удивительно хорошо, словно в комнате был Бог. Когда в последний раз ее посетило подобное чувство? Его губы на ее глазу сказали о гораздо большем, чем он того хотел, и ее тело инстинктивно развернулось навстречу ему, подобно тому, как подсолнух разворачивается к солнцу. В этом было столько поощрения, сколько нужно, но не более того. Ох уж это тело, предатель, оно повело себя предельно честно. Ее тело говорило о жажде. Его тоже о жажде… но другого рода.

– А теперь ты скажешь мне, почему плакала?

– Потому что… ладно. Я сама не знаю, господин. Вы бывали в Санта-Мария-дель-Рио, что в Сан-Луис-Потоси?

– Никогда.

– Странно. Мне показалось, я всегда знала вас, господин, и, когда я поняла, что вы уходите, мое сердце исполнилось такой печали, что невозможно передать. Клянусь вам, это было подобно тому, будто меня покидает отец, вы понимаете?

Нарсисо рассмеялся.

– Пожалуйста, не смейтесь надо мной.

– Я не хотел быть грубым по отношению к тебе, прости меня. Просто ты говоришь такие забавные вещи… Как тебя зовут?

– Соледад.

– Ну что ж, Соледад, а тебя не будут ругать за то, что ты беседуешь с мальчиками на лестнице?

– Некому меня ругать. Мама умерла. А папа с семьей живет в Сан-Луис-Потоси. А моя Тетушка, что сейчас наверху, она не совсем моя Тетушка. Никого у меня нет. Я могу делать что угодно, пока она не заметит, что я пропала надолго… И сейчас, ну, мне хочется поговорить с вами, господин.

– Не называй меня «господин», я не старый. Мое имя Нарсисо.

– Нарсисо? Как изысканно.

– Ты так считаешь?

– О да. Оно очень подходит вам. Очень красивое имя. Очень красивое.

– Полагаю, это правда. Я и сам так считаю, но куда приятнее, когда это говорит кто-то еще.

– Имя достойное короля!

– Интересно, что ты говоришь так. Потому что моя фамилия действительно rey[201]. Я Нарсисо Рейес дель Кастильо, вот оно как.

– О, так вы тоже Рейес? Ведь я тоже… Рейес.

– Правда?

– Да.

– Ну-ну. Как любопытно.

И тут уж начала смеяться Соледад, она делала это немного принужденно, потому что не знала, что еще сказать.

– У вас очень маленькие ноги. Для мужчины.

– Премного благодарен.

– Нет нужды благодарить меня.

– Ну, хорошего дня.

– Хорошего дня. Пусть все у вас будет хорошо.

– И тебе того же.

– Сеньор Нарсисо!

– …

– Просто… просто…

И поскольку она так и не придумала, как остановить его, то опять начала плакать, на этот раз более яростно, чем в первый раз.

– Ну вот опять. Да что с тобой такое?

И тут Соледад поведала ему всю историю своей жизни. Начиная с того, что помнила, – с того, как сидела на коленях у папы в дверях их дома в Сан-Луис-Потоси, и кончая самыми последними ночами здесь, в столице, которые проводила в страхе перед Дядюшкой Пио, любившим приподнимать ее платье, когда она спала. Она говорила и говорила, будто никогда не делала этого прежде, потому что нерассказанные истории, они самые важные. Слова выходили из нее вместе со слезами и соплями; к счастью для Соледад, Нарсисо был джентльменом и предоставил ей свой носовой платок и молчаливое внимание. И когда она завершила длинную, печальную историю своей короткой жизни, Нарсисо почему-то почувствовал себя обязанным спасти ее. Ведь он, в конце-то концов, был джентльменом и солдатом, и вот что он сказал:

– Послушай, ты можешь работать у нас. Почему бы и нет? Я поговорю с матерью. Девушку, работавшую у нас, уволили, и нам нужен кто-то вместо нее. Если хочешь, давай пойдем прямо сейчас. Ну вот и договорились.

Соледад не сказала ни «да» ни «нет». Ей было страшно вот так сразу определить свою судьбу, потому что, по правде говоря, никогда прежде ей не приходилось принимать решения относительно своей жизни, она просто плыла по ней, кружась, словно сухой лист, влекомая потоком пенной воды. Даже теперь, хотя ей казалось, будто у нее есть выбор, в действительности она лишь шла по уже уготованному ей пути. Она будет жить в семье Рейес дель Кастильо.

Соледад перегнулась через балюстраду, чтобы видеть, как Нарсисо шагает по лестнице, сразу через ступеньку, и быстро идет по двору, где соседская женщина все еще купает своих детей, и потому весь двор в мыльной пене. В воздухе стоит запах влажного камня, и Соледад дрожит от холода, не имеющего ничего общего с утренней прохладой. Когда он достигает тяжелых мексиканских колониальных дверей и открывает калитку:

– Но куда мне прийти?

Нарсисо недолго стоит согнувшись в этой калитке, замерев на пороге – одна нога здесь, другая там. У него за спиной переливается белый свет мексиканского утра, еще прозрачен и серебрист, словно отполированная монета. Шум уличной суеты, издаваемый подметальщиками, торговцами со всевозможными товарами на спинах: стульями, корзинками, швабрами; продавцами фруктов, шербета, угля, масла; свист и крики, грохот колес, clip-clop лошадей, гул трамваев, грубые, печальные крики мулов, тянущих за собой повозки, стук guaraches, click-click-click тяжелых ботинок, обычный для Мехико утренний запах овсянки – его невозможно перепутать ни с каким другим запахом, запах апельсиновой кожуры, свежеиспеченного хлеба bolillo, а также неизбывная вонь городской канализации. Нарсисо стоял наполовину в этом мире, а наполовину в прохладном сумраке двора, красивый молодой военный курсант. Помедлив секунду, он, как ей то ли показалось, то ли нет, сложил губы в поцелуе. Потом протянул руку, чтобы закрыть за собой калитку, и перед тем, как та захлопнулась, бросил ответ через плечо, словно белый цветок надежды…

24

Угол улиц Леандро Валле и Мизерикордиа, рядом с церковью Санто-Доминго

Соледад Рейес переехала 24 июня. Она запомнила дату, потому что это был праздник Иоанна Крестителя.

В этот день положено, встав до рассвета, искупаться в речке.

По крайней мере, такой обычай существовал тогда в сельской местности. В наши дни жители Мехико не озабочиваются купанием в реке, а всего лишь окатывают друг друга из ведер или даже кидаются шариками, наполненными водой…

В мои времена отрезали волосы большими ножами, и все, держа в руках четки и облачившись в скапулярии, пели: «Сан Хуан, Сан Хуан, atole con pan[202]…»

Рейесы дель Кастильо жили тогда в corazon столицы на plaza Санто-Доминго в квартире с двумя балконами, выходившими на улицу Леандро Валле, квартире под номером 37 в доме под номером 24 на углу с улицей Мизерикордиа. Некогда здесь жили монахи из монастыря Санто-Доминго.

Того самого, братья из которого в колониальные времена стояли во главе Santa Inquisición[203]. Это правда. Клянусь. Пусть дьявол придет и дернет меня за ноги, если я вру. Поспрашивай у кого-то еще, если не веришь мне. А до монастыря здесь был ацтекский храм. Говорят, этот дом построен из его камней. Стены были в метр толщиной. Так что это вполне может быть правдой, равно как история о каком-то pobre, замурованном в них. По крайней мере, так говорят, а там кто его знает. Но я не люблю рассказывать истории.

Без преувеличения можно сказать, что дом располагался в удобном месте – в двух шагах от главной площади Сокало. В полуподвальных помещениях старинных особняков, построенных conquistadores[204] и их детьми, жили портные, книгопечатники, галантерейщики, ювелиры и прочие ремесленники и торговцы. Некогда перед колониальными дверями стояли вытянутые в струнку, одетые в ливреи индейцы. Украшенные жемчугами-бриллиантами дочери и жены las familias buenas[205] добирались до церкви в паланкинах с кисточками, что несли рабы из Западной Африки. Но лучшие времена этих резиденций уже давно остались в прошлом. Ссутулившиеся от просевшей рыхлой почвы, поизносившиеся во времена забвения, они все еще являли миру остатки своего великолепия, хотя сезоны дождей и палящее солнце стерли их первоначальный блеск – так теряет его золотистое платье, выброшенное в шторм на берег.

Квартира Рейсов находилась на третьем этаже, огромная, с высокими потолками и многочисленными спальнями. Позже Соледад будет вспоминать, что спален было так много, что она не запомнила, сколько же их всего. Чего она никогда не забывала, так это своего первого знакомства с родителями Нарсисо. Сеньор Элеутерио начал с того, что вежливо порасспрашивал ее о том о сем, но, когда в комнату ворвалась сеньора Регина, грубая женщина с темной кожей и глазами, словно полыхающими огнем, сразу стало ясно, кто тут главный.

– Мне показалось, ты сказал, что приведешь кого-то, кто будет помогать мне по хозяйству. А эта escuincla[206] выглядит так, будто это я должна помогать ей надеть ее calzones[207]. Могу поспорить, она до сих пор писает в постель. Это действительно так?

– Нет, госпожа.

– Ты уж лучше и не думай об этом, девочка. Не создавай мне дополнительной работы. Сколько тебе лет?

– Почти двенадцать.

– Почти? Хочешь сказать, в один прекрасный день тебе и в самом деле исполнится двенадцать? А ну-ка повернись. Да грудь у тебя плоская, как спина, а живот куда больше, чем задница. Словно ты ходишь задом наперед! Ха-ха! Бедняжка. Pobrecita. Ты ничего не можешь поделать с тем, что ты не красавица, верно? Ну да ладно. Нам просто нужен кто-то, готовый работать. Бог не может быть милостив ко всем без разбора, да или нет?

Но Бог был милостив к сеньоре Регине. Темная, как кошка, ростом она была не выше Соледад, но держалась как королева. И хотя сеньора Регина со временем сильно располнела, было видно, что прежде она была красавицей и привыкла к соответствующему обхождению. Соледад немного побаивалась этой безжалостной женщины, столь внимательно приглядывающейся к ней. Если бы у Регины был nagual, зверь-близнец, то он бы был ягуаром. Точно такие лица можно увидеть у фигур майя и в Мексиканском антропологическом музее. Ощерившийся рот и раскосые глаза. Они встречаются даже теперь – у водителей раскрашенных в цвета «эм энд эмс» такси и у торговцев кукурузой. Древние, исторические, вечные и такие обычные, что не впечатляют никого, кроме иностранных туристов и художников.

И мать Нарсисо сочла себя обязанной взять эту комаришку Соледад, раз уж она уволила «девушку» за то, что та приворовывала печенье.

– Ну, ты не похожа на обжору, одни только кости. Так что, niña, скажи мне, что умеешь делать.

– Я умею хорошо заплетать волосы. Умею считать – складывать, вычитать и делить; этому я научилась, когда сплетала и расплетала бахрому rebozo. И все говорят, у меня очень хорошо получается выбирать вшей. Умею чистить картошку и резать ее на мелкие кубики. Я помогала тетушке с детьми и развешивала выстиранное белье. Я подметаю и мою полы, и знаю, как отскрести двор шерстью с солью и шваброй. Стелю постели. Чищу ночные горшки. Умею чистить лампы и подрезать фитили. Меня научили гладить и штопать. Мою посуду и приношу воду и могу выполнять всякие поручения. Умею читать и писать, но только если слова короткие. Немного умею вышивать, немного знаю катехизис и целиком стихотворение «Зеленый, белый и красный», я читала его, когда в наш город приехал один большой начальник. Ну вообще-то, я умею все понемногу.

– Понемногу, но явно недостаточно.

– Столько, сколько нужно, но не более того.

– Спроси ее, умеет ли она петь.

– Не мешай. Не обращай внимания на моего мужа. Он думает лишь о том, как провести время, пока я вкалываю подобно рабыне. Таковы уж все Рейесы. Они парят в облаках. Вечно предаются мечтаниям, пока остальные пашут на них, словно burros.

Следует помнить, что Соледад тоже была Рейес, хотя и принадлежала к другой, индейской ветви, что напоминало Регине о ее собственном низком происхождении*, к деревенским Рейесам, верящим в ведьм и в приметы, все еще служащим старым богам наряду с новыми, все еще пахнущим copal[208] и дровами. И все равно Регине стало жалко ее.

– Pobresita, ты можешь занять комнату рядом с кухней. И хорошо справляйся со своими обязанностями, помогай содержать дом в чистоте. И выполняй поручения, что тебе дадут. Работы у тебя будет всего ничего, в доме только я и мой муж. И Нарсисо. Когда он приезжает из военного училища, что бывает нечасто. А теперь давай я тебе все тут покажу. Белье нужно будет менять каждую неделю. И не забывай хорошенько проветривать подушки и одеяла на балконе, смотри за тем, чтобы они прогрелись на солнце. А если я обнаружу пыль под кроватью…

– А когда приедут ваши другие дети, сеньора Регина?

– Другие дети? У меня нет детей кроме Нарсисо.

Даже при наличии стольких пустующих спален у Соледад не оказалось собственной настоящей комнаты. Ей была выделена бывшая кладовая, где стояла кровать за металлической дверью с матовым стеклом, разделенным на шесть панелей, но только четыре из них были целыми, а одна оказалась разбитой. Сама по себе дверь, некогда белая, со временем стала желтой, цвета мексиканской сметаны, а по краям проржавела. Поскольку дом просел, дверь нельзя было закрыть так, чтобы она не скрипнула по плиткам пола, но при каждом таком звуке сеньора Регина начинала стонать, что у нее ужасная мигрень. Вот почему Соледад приходилось каждый раз немного приподнимать дверь, открывая и закрывая ее, хотя позже она обнаружила, что проще оставлять ее открытой.

Я помню, что в квартире была большая темная зала с пыльными полосатыми шторами, очень в то время модными, в стиле, называемом castillo[209], а также столовая с выложенным красными плитками полом, который надо было мыть каждый день, поскольку сеньора Регина любила, чтобы они блестели, хотя не имело никакого значения, прошлась ты по ним шваброй шесть или шестьдесят раз, ведь, высохнув, они все равно казались грязными. А еще кухня! Такая большая, что в ней можно было танцевать. У одной только плиты имелось шесть hornillas[210] для угля! Это была одна из тех старомодных плит, что надо было зажигать с помощью палочки из ocote[211], купленной у уличного торговца.

По сравнению с семьей Соледад семья Нарсисо жила в роскоши. Они предпочитали думать о себе, как о об одной из las familias buenas, чьими гербами были украшены двери этих колониальных зданий. В конце-то концов, сеньор Элеутерио был родом из Севильи, о чем члены семьи любили напоминать всем и каждому. Но если по правде, то кому было напоминать об этом? Рейесы были далеко не богаты, равно как и не бедны. И хотя квартира у них была огромной, они выплачивали за нее ренту, и все те комнаты, что они называли своим домом, не являлись их собственностью.

Сеньор Элеутарио был просто-напросто пианистом, зарабатывавшим себе на жизнь тем, что преподавал музыку в начальной школе – «однажды я играл для президента страны!» – и его зарплата не превышала заработка неквалифицированного рабочего. Но Регина была умной женщиной.

– Можно сказать, у меня собственное небольшое дело. – Подруги приносили ей подержанные вещи на продажу, и по уик-эндам она арендовала место на базаре Баратилло, хотя и не любила распространяться об этом. Но именно благодаря «небольшому коммерческому предприятию» Регины им удалось сохранить квартиру и делать вид, что они gente adinerada[212], особенно в последовавшие за тем тяжелые годы, когда никто особо не мог позволить себе задирать нос.

Самым плохим в жизни с семьей Нарсисо были не замурованные в стене кости, или слишком уж многочисленные спальни, или никогда не выглядящий чистым пол, или комнатка рядом с кухней, в которой невозможно было уединиться, нет. Самым плохим оказалась доброта сеньоры Регины.

Регина была до ужаса слащавой: «Ну, Соледад, как же тебе впору это платье. Оно так идет тебе. Словно на тебя сшито. Правда, тебе нужно подстричься, но в остальном ты выглядишь лучше некуда, клянусь. У тебя, должно быть, тот же размер, что и у нашей предыдущей девочки. Нет, конечно же, она за ним не вернется. Потому что слишком уж располнела. Она называла себя señorita, но кто там ее знает. Не думай об этом. Мы тебе рады. Спасибо Святой Деве, мы избавились от этой вшивой, поганой девчонки. Pobrecita. Бедняжка».

Сеньора Регина дарила Соледад одежду и вещи, которые ей больше не были нужны, и та мучилась от необходимость принимать и носить их. «Нет нужды благодарить меня, Соледад. Не твоя вина, что тебе приходилось подтирать задницу кукурузной кожурой и бегать босиком. Такие девочки, как ты, не приучены к другой жизни. И какой же счастливой ты должна чувствовать себя сейчас, ведь живешь у нас как королева».

Конечно же, печаль усиливается с наступлением темноты. Помогают ли слезы справиться с горем? Если только немного. Да и то не всегда. Прекратив плакать, Соледад опять видела перед собой комнату с изуродованной дверью с двумя недостающими стеклами, с трещиной на одном из оставшихся, напоминающей вопросительный знак. Все как оно было, есть и будет. Ныне и во веки веков. Аминь.

*Поскольку в этой жизни есть великое множество всяческих историй и ни одна из них не может полностью разъяснить, кто есть кто, приглядимся здесь к тем сложным зигзагам судьбы, что позволили Регине стать сеньорой Рейес.

Регина любила думать, что ее брак с Элеутерио Рейесом очистил кровь ее семьи и она стала вроде как испанкой. Но, честно говоря, все ее родственники были темными, словно cajeta[213], и ничем не примечательными, словно tortilla из кукурузной муки. Ее отец был mecapalero[214], своего рода вьючным животным, он таскал на своей спине вещи, вес которых в десять раз превышал его собственный, – комбинированные шкафы, бочки и всякое такое. В наши дни этим занимаются велосипедные рикши с площади Сокало, потерявшие человеческий облик и деградировавшие, но, по крайней мере, занимающиеся честным и нужным трудом в наш испорченный и перенаселенный век. Во времена же сеньоры Регины иногда в сезон дождей было необходимо нанять кого-то вроде ее отца, кто, привязав себе на спину стул, за небольшую плату перенес бы тебя через затопленные улицы столицы так же бережно, как некогда святой Христофор перенес младенца через бурлящую реку. И Регине не следовало смотреть слишком уж свысока на своих соседей, поскольку она вознеслась вверх по социальной лестнице, восседая на спине своего мужа-испанца, во многом подобно тому, как клиенты ее отца перебирались на безопасные места, сидя на его спине.

Pobrecita сеньора Регина. Она вышла замуж не по любви. Когда-то, очень давно, жил на свете некий Сантос Пьедрасанта, покончивший с жизнью из-за любви к ней. Он делал из папье-маше фигурки Иуды, что сжигали перед самой Пасхой в Великую субботу. Их вешали во дворах, а потом с помощью петард превращали в облако клочков газетной бумаги. В остальное время года он делал piñatas – быков, клоунов, ковбоев, редиски, розы, артишоки, куски арбуза, лиры – все что пожелаешь. У Сантоса Пьедрасанты это хорошо получалось. Он был, как говорила сеньора Регина, «…muy atractivo, muy, muy, muy atractivo, pero mucho, ay, no sabes cuánto[215]…»†

По правде говоря, она любила и продолжала любить этого самого Сантоса Пьедрасанту. Она потеряла зуб, когда он как-то раз нещадно избил ее, но спроси ее кто об этом, она ответила бы: «В детстве я упала с эвкалипта». Только Нарсисо была ведома правда: «Только тебе известна эта история, Нарсисо, только тебе».

О том, как Регина разбила сердце творца Иуд, сбежав из дома и выйдя замуж за испанца. О том, как из-за любви к ней Сантос приставил к голове пистолет, о том, как на глазах Регины он разрушил свою незабываемую красоту. А потом она отперла свой ореховый шкаф, и там, в ящике, в лакированном ларце olinalá[216], на крышке которого были изображены два голубка и сердце в терновом венце, завернутая в хлопковую ткань и в кусок бутылочного цвета бархата, лежала простая черная пиджачная пуговица, памятный сувенир от Сантоса Пьедрасанты. И, слушая, как его мать с большим воодушевлением, так глупо, так по-детски излагает историю призрака, некогда, давным-давно, выбившего ей зуб, Нарсисо начинал понимать, что любовь превращает всех нас в обезьян, и ему становилось жалко эту женщину, его мать, слишком молодую, чтобы быть старухой, привязанную к своим воспоминаниям и к стареющему мужу, похожему на щеточку для чистки кастрюль.

Когда Регина познакомилась со своим будущим мужем, он был уже достаточно старым. Она торговала фруктами на рынке Сан-Хуан и высасывала сладкий сок из стебля сахарного тростника, когда он положил на нее глаз. «¿Que va llevar, señor? Что будете брать?» – спросила она, не подозревая, что он возьмет ее. Кто знает, что она чувствовала, поддаваясь волшебству играемых пианистом вальсов? Не могу говорить о том, чего не знаю, но достаточно сказать, что она вышла замуж за Элеутерио, не испытывая к нему особой любви. Он был подобен седому грифу, но очень бледным и кареглазым, у мексиканцев он считался красивым благодаря его испанской крови. Она, в свою очередь, ощущала себя дурнушкой, поскольку у нее были индейские черты лица, но в действительности была похожа на Индию Бониту, индейскую девушку, жену садовника, чья красота сразила наповал Максимилиана, словно он был не мексиканским императором, а тоже садовником. Другими словами, Регина походила на дольки папайи, что она продавала с лимоном и чуточкой chile; невозможно удержаться от того, чтобы попробовать, каковы они на вкус.

† Эти слова принадлежат Лоле Альварес Браво, великому мексиканскому фотографу, но я так полюбила их, что мне пришлось «позаимствовать» их у нее.

25

Бог стискивает шею

Итак, я была сиротой, или, по крайней мере, наполовину сиротой, поскольку потеряла мать, что, как все знают, равнозначно потере обоих родителей – ведь некому дать тебе добрый совет, особенно в случае повторной женитьбы отца. И вот она я, хорошая девочка из хорошей семьи, оставшаяся, согласно поговорке – sin madre, sin padre, sin perro que me ladre, – после эпидемии тифа, прокатившейся по городу и лишившей меня матери в том возрасте, когда я еще не могла толком причесаться и потому ходила despeinada [217]с колтунами на голове, такими ужасными, что их было невозможно вычесать, и мне пришлось отрезать волосы в День святого Иоанна Крестителя, что празднуют 24 июня, когда тебя будят спозаранку, чтобы до рассвета выкупать в реке, а затем отрезают тебе волосы большим ножом, а все, облаченные в скапулярии и с четками в руках, поют: San Juan, San Juan, atole con pan, и цветы в честь Дня святого Иоанна Крестителя белые-пребелые, как жасмин, но пахнут ванилью, но о чем это я?

Сама видишь, случилось так, что я, девочка из хорошей семьи, бедная родственница, можно сказать, Золушка, поскольку мачеха услала меня прочь, словно я была una cualquiera, никем, деревенской прислужницей – мне хочется плакать, рассказывая вам эту часть моей истории, – никем и ничем, и отец позволил изгнать его плоть и кровь своей новой жене, злой мачехе, наложившей на него мощное заклятие и убедившей моего отца в том, что мне будет лучше в столице, хотя в действительности она просто хотела избавиться от меня, потому что, я забыла сказать тебе, у нее были собственные дети, у этой женщины.

Ну как мне рассказать тебе обо всем этом? До того как мой отец женился во второй раз, я, да, жила провинциальной жизнью в Санта-Мария-дель-Рио, изучала катехизис и училась вышивать.

Ну, это был городок, где все жители пахли лошадьми, и я была совсем не прочь, видите ли, перебраться в столицу, но откуда мне было знать, что я окажусь там на правах прислуги, пусть даже и обоснуюсь на кухне кузины своего отца. Какое варварство! Ну так, сказали мне, вот тебе швабра, и давай действуй. Моя жизнь была не лучше, чем у живущей на крыше сторожевой собаки, что лаяла ночи напролет, или у кудахтающих цыплят, снующих посреди кожуры от апельсинов.

Иногда перед наступлением темноты, после того как все вдоволь наорались на меня, веля сделать то-се и кто его знает что еще, я оказывалась на крыше и смотрела на огни города, простиравшегося передо мной словно ночное небо. Не знаю, я всегда была… Всегда были вещи, которые я держала в себе. Только ты слышала эту мою историю, Селая, только ты. Иногда мое сердце походило на канарейку в клетке, скачущую туда-сюда, туда-сюда. И если канарейка не желала успокоиться, я, чтобы не чувствовать себя такой одинокой, разговаривала с Богом.

Потому что я не была плохой, понимаешь меня? Я никогда не вела себя действительно плохо по отношению к кому-либо. Чем я заслужила оказаться запертой в том бедламе, что назывался домом? Моя Тетушка Фина с ее бесчисленными детьми была слишком измождена, чтобы замечать, что я una señorita и что иногда мне нужно поговорить с кем-то о некоторых вещах, и потому я переживала очень трудные для себя времена, но, как говорится, Бог стискивает твою шею, но не душит. И я была так молода и одинока в то время под чужим небом, что ты не можешь себе этого представить… ну как мне рассказать тебе об этом?

Иногда, если я говорила, что мне нужно исповедоваться, меня отпускали в церковь. Прохлада, подобная прохладе внутри горы, когда поезд проезжает по тоннелю, понимаешь меня? Покой, подобный покою до рождения мира. И у меня есть одно странное воспоминание, непонятно откуда взявшееся. Я маленькая, и кто-то сажает меня себе на колени, чтобы надеть мне на ногу упавшую с нее туфельку и застегнуть ее, потому что в те времена нужно было иметь специальный крючок, чтобы сделать это, и этот кто-то, застегивающий туфельку, нянчащий меня, присматривающий за мной, – моя мать, хотя я и не знаю этого наверняка. А если это была не моя мать, то тогда сам Бог, а это то же самое, что мать, и я чувствовала себя любимой, находящейся под присмотром, пребывающей в полной безопасности, абсолютно счастливой, и чьи-то руки обнимали меня, и я знала, что меня никто никогда не обидит. Это была мама. Или Бог. Я убеждена в этом.

Mija, даже когда ты совсем одна, Бог рядом. И то время до встречи с твоим дедушкой было самым на моей памяти одиноким временем в моей жизни, для меня, молодой señorita, жившей в Париже Нового Света, в городе с грандиозными балами, и музыкой, и прочими диковинами, где можно было и людей посмотреть, и себя показать, но что из этого я знала? Мир начинался и кончался в доме моей Тетушки Фины, где меня звали по имени только в том случае, если хотели что-то приказать мне.

Мою мать похоронили в одной из ее знаменитых черных шалей. Говорят, когда ей в руки вкладывали четки, оказалось, что костяшки ее пальцев черные, а единственный способ вытравить из кожи краситель – это опустить руки в уксус, но моя мама умерла в самый жаркий день в году и на такие мелочи не было времени.

Что же касается меня, то всю мою жизнь я по привычке сплетала и расплетала что-то, особенно когда нервничала. Четки, или собственные косички, или бахрому скатерти, не знаю что. Пальцы не забывают, верно я говорю? В течение нескольких лет, когда я чувствовала наибольшее отчаяние, наибольшее одиночество, все те годы, что я жила у Тетушки Фины и позже по жизни я успокаивала себя тем, что втирала в ладони уксус и плакала, плакала и вдыхала запах уксуса, запах слез, и они казались мне одинаково горькими, нет?

Ты не имеешь никакого представления о том, каково это было – жить с моей Тетушкой Финой и ее шестнадцатью отпрысками. Представить такое невозможно. Твой отец никогда не покидал тебя. Твой отец никогда не сделает этого.

Но не надо думать, что моя жизнь была исключительно печальной. Когда мы с твоим дедушкой поженились, как же счастливы мы были.

Ты забегаешь вперед, Бабуля.

Ну, все тогда было очень divertido[218]. Словно в прекрасном фильме, можно сказать, хотя мы с ним никогда не были богаты… Я говорю о послевоенном времени, потому что до войны семья Рейес считалась adinerada – при деньгах, так-то вот. Мужчины никогда не пачкали руки работой, а женщинам не приходилось погружать свои руки в мыльный раствор, если только они не мыли себя. Потому что твой прадедушка Элеутерио был музыкантом и учителем, помни об этом. Он даже играл на пианино в Национальном дворце для президента Порфирио Диаса и для таких семей как Лимантуры, Ромеро де Террерос, Ринкон Галлардо, Лердо де Техада, для, как говорится, las familias popoff[219]. Помню, у Нарсисо была коробка с отцовскими бумагами, где во множестве имелись ноты вальсов, написанных им самим. У меня кое-что осталось от этого, но кто знает, где все это сейчас*. Вполне может быть, что ты сейчас сидишь на одной из нотных рукописей.

Я вышла замуж в почтенную семью. Поначалу я не могла заставить себя есть в присутствии своего мужа. Я ела на кухне. А поскольку мексиканская еда требует, чтобы ее постоянно подносили, мне было легко дождаться, пока он поест. Я обычно говорила: «Я не голодна, я поела, когда готовила». Или же: «Ешь, ешь, пока не остыло. Хочешь еще tortillas?» И подогревала tortillas на comal.

Вот почему я думаю, что величайшее кулинарное изобретение – это микроволновая печь, благодаря ей можно съедать дюжину tortillas зараз и при этом сидеть как la gente decente[220], а не поглощать пищу стоя, словно лошадь.

Qué микроволновая печь, ni qué nada[221]. Ты просто маленькая дурочка. Tortillas не имеют вкус tortillas, если их не пожарить на comal. Tortillas и миска бобов в собственном соку с несколькими ложками риса, кукурузную tortilla сворачивают туже, чем сигарету. Изумительно! Ay, но Нарсисо устраивал по такому поводу истерику: «Перемешанные рис и бобы! Как это вульгарно!» И начинал целый час распространяться о том, что все это надо подавать на разных тарелках, и так вот он и ел, словно не подумал дважды о том, кто будет мыть эти самые тарелки. Всю свою жизнь Нарсисо будет хвастать: «Я даже не знаю, какого цвета стены кухни», имея в виду, что он никогда в ней не появлялся.

Имея в виду, что он настоящий мужчина.

Тут можно сразу понять, какой перед тобой человек. По тому, как он ест. Да еще по его обуви. Нарсисо ел как мужчина зажиточный, словно не беспокоился о том, откуда берется еда, не проглатывал ее в спешке, не съедал слишком много, не хватал еду руками, но с изяществом орудовал ножом и вилкой, разрезал еду на маленькие кусочки, не ронял столовые приборы, не разговаривал с набитым ртом, не причмокивал, не ковырял за столом в зубах зубочисткой и, конечно же, он был привычен к тому, чтобы все подавали на разных тарелках. Он не зажимал нож и вилку в кулаках, не черпал еду с помощью tortillas, как это делали у Тетушки Фины. Его манеры за столом были очень элегантны. А его обувь? Она тоже была элегантна. Надраенные армейские ботинки или же прекрасные английские модельные туфли. Да, он любил хорошие вещи.

Знаешь, я не совру, если скажу, что мы с ним жили в любви. То есть мы с Нарсисо поженились не так, как было принято в те времена, не по договоренности, а по любви. Я какое-то время трудилась на кухне моей Тетушки Фины, которая была и тетушкой твоего дедушки, ведь мы с ним были далекими родственниками. А затем меня пригласили работать у твоей прабабушки. И думаю, твоему дедушке стало жалко меня, потому что тогда я была прехорошенькой. И, будто в сказке, он влюбился в меня, хотя я была все время в пыли из-за работы по дому. И все равно он понял, что я любовь всей его жизни. И он быстренько выкрал меня, ну и мы поженились и все такое.

А поскольку мой Нарсисо был очень умным, ему дали бумагу, удостоверяющую, что он был лоялен по отношению к Конституционному правительству в Трагическую декаду 1914 года, и предоставили ему хорошее место в Национальной комиссии по транспорту, поскольку он был ранен в войну. Эту рану он получил из-за ужасного susto. Вот почему твой дедушка не мог купаться в океане, когда приехал в Акапулько. Но это уже другая история, часть другой истории, которая сама часть еще одной истории.

Ну что ж, скоро мы это увидим.

* Это «Вальс без названия», потому что я потеряла те ноты, но я все же помню его…†

(Композитор – сеньор Элеутерио Луис Гонзага Франсиско Хавьер Рейес – родился в 1871 году и был крещен тогда же, что явствует из записи, найденной в доме приходского священника церкви Святого Стефана в Севилье. Этот документ доказывает, что, вне всяких сомнений, в жилах Рейесов течет испанская кровь.)

I.

Tenía tal distinción

Que era de aquel salón.

Tal distinción que verla

y amarla todo fue en mi

y amore ardiente le declaré.

II.

Ella sonrió, mi ruego oyó.

También me dijo: Te quiero yo.

Pues si me quieres, le respondí,

un beso dame y seré feliz.

Si con un beso feliz te haré

después del baile te do daré.

III.

(Эта страница была утеряна, но я примерно помню…)

En el salón un ruido atonador se escuchó,

un tiro fugaz que en el pecho de su amada dio,

y ya no pudo cumplir su palabra y hacerlo feliz.

Tan tán[222]

† Эта песня в действительности написана прадедушкой автора Энрике Сиснеросом Васкесом.

26

Немного порядка, немного прогресса, но и того, и другого явно недостаточно

Что творилось у тебя в голове, Бабуля? Ты не помнишь или не хочешь помнить детали, а они необходимы для того, чтобы история была достоверной. Ты забыла упомянуть о том, что в тот год, что ты переехала к Рейесам, праздновали столетнюю годовщину независимости Мексики, наступление «эры порядка и прогресса». Тогда, как и теперь, президент тратил огромные народные средства, чтобы поразить мир тем, какой «цивилизованной» – и европейской – страной стала Мексика. Ты могла бы сказать: «Помню, все здания, проспекты, площади, бульвары затопил свет маленьких, подобных жемчужинам, огоньков, делавший меня счастливой. Ты должна была заметить их на площади Конституции, на соборе, на Национальном дворце. Столица не выглядела столь великолепно со времен императора Максимилиана. Пока ты спала в кладовой при кухне и ела рис, пропитанный соком бобов, в столице строились новые удивительные общественные здания: почтамт в венецианско-флорентийском стиле, оперный театр из каррарского мрамора, затейливый, как свадебный торт. Был оплачен приезд представителей всех «цивилизованных» наций, и им каждую ночь закатывали банкеты, где импортному шампанскому и толстым стейкам не было конца. В значимых местах были установлены позолоченные статуи, дабы будущие поколения навсегда запомнили 1910 год. Каждый вечер, подобно маковым полям, расцветали фейерверки, шипели, и взметывались, и взрывались над твоими сумерками на крыше, а тем временем площади вибрировали от сентиментальных вальсов и помпезных военных мелодий.

Бабуля, ты всегда хотела рассказывать истории, а теперь, когда пришло время, ты молчишь. Как насчет 16 сентября, дня празднования столетия независимости? Парады, бои быков, родео, приемы, балы – все это в честь дня рождения дона Порфирио, а также Дня независимости Мексики. Индейцев и попрошаек прогнали с центральных улиц, чтобы они не портили вид. Тысячи пар брюк машинного производства раздали беднякам с тем, чтобы они носили их вместо белоснежных крестьянских штанов. Родителей босоногих детишек заставили купить им обувь или же заплатить огромные штрафы, девочек же из преуспевающих семей собрали для того, чтобы они усыпали розовыми лепестками путь, по которому проходил праздничный парад, возглавляемый фалангой индейцев в «национальных» костюмах.

Пышно разодетые приглашенные послы в пышно украшенных каретах ехали в сопровождении эскадрона гусар в парадной форме. За ними следовали мексиканские кавалеристы, восседавшие на украшенных кисточками лошадях, столь же гордых, как и всадники. Ты забыла о злосчастном Монтесуме, которого несли в золоченном паланкине шестнадцать покрытых потом infelices[223], о задрапированных экипажах с chaparrita мексиканскими греческими нимфами в них. В руках у тех были свитки с удивительными словами – Patria, Progreso, Industria, Ciencia[224], – вот только смысл этих слов не доходил до городских жителей, не умевших читать.

Тогда, как и теперь, люди голосовали за мир и тогда, как и теперь, никто не верил в то, что их голоса имеют хоть какое значение. Правительство, возглавляемое сьентификос, было убеждено, что наука сможет привести к появлению Теории Всего. Но Теории Всего пришлось подождать. С наступлением 1911-го в стране началась маленькая революция. И следующее десятилетие братья воевали с братьями, правителей свергали и заменяли их новыми, а солдаты оказывались то патриотами, то мятежниками.

Ну кто мог подумать, что мелкие стычки в деревнях что-нибудь да значат для девочки с кухни? Разве президент-диктатор Дон Порфирио не установил порядок и прогресс, выбирая сам себя президентом восемь раз во благо нации, и не облагородил мексиканцев до такой степени, что они стали врагами других народов, и мальчики вроде Нарсисо разве не лелеяли патриотические мечты о том, чтобы защитить Мексику от североамериканских захватчиков и умереть смертью героев, будучи завернутыми в мексиканские флаги, как это сделали «дети-герои» в Чапультепеке, молодые военные курсанты, что предпочли броситься вниз со стены крепости Мехико, лишь бы не сдаться в 1847 году наступающей американской армии. Он не мог знать, что к 1914 году морская пехота вновь захватит Мехико, а потом еще и в году 1916-м. К тому времени Нарсисо Рейес успеет осуществить собственное вторжение в Соединенные Штаты, эмигрировав в Чикаго. Но тут я сама забегаю вперед.

Подобно тому, как это происходит в фильме с Педро Инфанте Los tres García[225], давай развернем камеру, словно испытывающего головокружение ребенка во время игры piñata, и обратимся к истории, которую ты не захочешь или не сможешь рассказать. Это случилось во время Трагической декады, когда президент Мадеро стал узником в своем президентском дворце. Некоторые солдаты были лояльны по отношению к президенту, другие встали на сторону мятежников, и миллионное население Мехико обнаружило, что попало под перекрестный огонь. На десять дней улицы превратились в поле сражения. Ну кто мог подумать, что столица окажется парализованной? Но жизнь всегда превосходит чье-либо воображение…

27

Как Нарсисо потерял три ребра во время Трагической декады

– Ты? Да ты еду не найдешь, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь. А она зависит!

– Если вы недовольны моими услугами, señora, то можете рассчитать меня.

– Я этого не сделаю. Ты должна мне за разбитый сервиз. А если считаешь, что можешь идти на все четыре стороны, не выплатив долга хозяйке, то поставь свечку апостолу Фаддею.

– Бога ради, оставь ее в покое, Регина, она совсем еще ребенок.

– Неделя. Мы были здесь заперты целую неделю. Словно крысы. Хуже, чем крысы. Я устала прятаться под матрасом. Как долго это может продолжаться? Ну кто мог подумать, что такое случится в столице? Да ни в жизнь… Ay, в мою голову словно вонзается machete[226], когда стреляет эта пушка. Ну как можно спать в таком аду? И как, скажите на милость, мне накормить вас зубком чеснока и двумя помидорами? А это все, что осталось в кладовой. Но посмотрите только, как счастливо это дурачье! Любо-дорого. Одна играет бахромой шали, а другой – на пианино.

Элеутерио промолчал. Как он мог защитить себя? Его жена ничего не понимала в искусстве, в том, что творчество – залог бессмертия. Регина знала лишь язык денег, а не математику сердца.

– Хватит-хватит-хватит, – вздохнул Элеутерио. – Я устал от твоих придирок. Пойду и найду что-нибудь поесть.

– Нет, не пойдешь. Если ты не знаешь, где найти еду в мирное время, то сейчас тем более. Соледад, принеси мне простыню. И не из хороших, а из кучи тряпья.

Потом Регина велела им откатить пианино, которым была загорожена дверь, и вышла на пустынные улицы Мехико, вооруженная лишь белым флагом из вышитой наволочки и швабры. Из разбитых окон столовой ее муж и служанка смотрели, как она идет в центральную часть улицы Леандро Валле, гордая и величественная, словно знаменосец на прошлогоднем параде по случаю столетия независимости.

На противоположном конце города верный Нарсисо проделывал путь к дому на Леандро Валле. «Mamá, – задыхаясь, бормотал он. Бо2льшую часть пути он пробежал, и теперь у него кололо в боку. – Mamá, Mamá». Никого мексиканцы не чтят так, как своих матерей; и особенно этим отличаются сыновья, потому, наверное, что их матери так преданы своим детям… особенно сыновьям.

Всю свою жизнь Нарсисо мечтал стать героем. И вот теперь ему представилась такая возможность, но запах смерти вызывал у него тошноту. Курсантам выпала самая неприглядная участь. Вместо того чтобы сражаться, как им мечталось, с общим врагом, защищая свою страну, они стали свидетелями того, как мексиканцы убивают мексиканцев.

Диктатор Порфирио Диас был свержен и принужден к бегству, и подобно многим сбежавшим мексиканским президентам до и после него отбыл в Европу с чемоданами, нагруженными сокровищами страны. Затем президентом избрали Мадеро. Но его победа была омрачена вооруженным захватом власти одним из его генералов. Мексиканские вооруженные силы оказались раздроблены. Кто-то встал на сторону генерала Хуэрты, предпринявшего попытку смены правительства, другие же остались верны новому президенту. Десять дней столица и ее жители были охвачены борьбой за власть.

Мальчикам-кадетам предоставили дела, на которые ни у кого больше не хватало времени. Скажем, сжигание трупов. Нарсисо приходилось обшаривать карманы в поисках удостоверений личности, пока его однокурсники поливали тела бензином. Дети, лежащие на улицах, словно погрузившись в сон, являли собой душераздирающее зрелище, старые и молодые женщины, лавочники не должны были иметь ко всему этому никакого отношения. И что только творилось в стране?

Повсюду полыхал огонь, липкий дым выщипывал глаза. Нарсисо прикрыл нос и рот носовым платком. Не было времени хоронить кого-либо. Подчиняясь приказу, они должны были сжигать погибших, иначе могла начаться эпидемия. Иногда тела подпрыгивали и корчились, словно их поджаривали на сковороде. Ay, qué feo[227]. Смотреть на это было невыносимо. Они шипели и трещали, из них ручьями вытекал жир. Нарсисо тошнило, голова кружилась, глаза саднило.

И теперь он бежал домой так быстро, как только мог. Он отлучится всего ненадолго, думал он, ну кто его хватится? Вдалеке у церкви Нарсисо увидел отчаявшуюся женщину, торопливо пробирающуюся по двору с белым, привязанным к швабре флагом. Чья-то мать, подумал он. Pobrecita, и сердце у него сжалось.

На углу у фотостудии лежал и дергался какой-то несчастный в белом campesino[228], из его глаз, рта и ушей текла кровь. Mamá, как показалось Нарсисо, прокашлял он перед тем, как испустить дух. Нарсисо задрожал и споткнулся. Тени стали длинными и косыми, и он понял, что нужно спешить, чтобы оказаться дома до наступления темноты. После захода солнца в городе становилось абсолютно темно, лишь полыхали погребальные костры.

Город казался обезлюдевшим. Все лавки были закрыты, металлические ставни опущены на дверях. Землю усыпало битое оконное стекло. Нарсисо было страшно смотреть на знакомые улицы. Держись поближе к стенам, сказал он себе. На крышах домов засели снайперы. Когда он добрался до Сокало, ему хотелось плакать, но он напомнил себе, что слишком взрослый для этого. Штукатурку некоторых зданий изрешетили пули, кое-где в небо смотрели разбитые окна. Feo, fuerte, y formal. Мужчина должен быть некрасивым, сильным и правильным, повторял он про себя, не желая сдаваться.

– Quién vive[229]? – понесся до него голос из темноты portales[230]. Что означало: на чьей ты стороне? На стороне Мадеро или Хуэрты? Нарсисо помедлил. Если ответ окажется неверным, в него полетят пули.

– За кого ты, у тебя спрашиваю.

– Я сам за себя.

Смех.

– Сначала пристрели его, а потом поговоришь о политике.

– ¡¡¡…!!!

– Поставь его к стенке.

– Лучше застрелим его при попытке к бегству. Пусть бежит, а мы скажем, что он сам виноват.

– Можно промахнуться. Пусть лучше станет к стене.

Два солдата подхватили Нарсисо под руки, потому что ноги у него подгибались и не слушались. К стене его пришлось прислонить. Солдаты спорили о том, как лучше прикончить его, но тут, словно в дело вмешалось Божественное Провидение, мимо проходил офицер.

– Что здесь происходит?

– Пленник попытался сбежать, капитан.

– Отпустите его. Я знаю этого мальчишку. Мы с его отцом ходим к одному и тому же цирюльнику.

Спустя очень долгое время, более чем достаточное для того, чтобы Элеутерио забеспокоился о жене и начал сожалеть о том, что не пошел сам, Регина наконец появилась дома, столь радостная, что казалось, вернулась с воскресной прогулки по парку Аламеда.

– ¡Viejo! Какая же я везучая! Как вы думаете, кого я повстречала? Помните Агапито Молину? Вы его знаете. Это тот самый толстяк, что работает в конюшне los ingleses[231]. Тот самый. Вы представить себе не можете. Он пообещал принести сегодня два мешка овса в обмен на пианино!

– Нет! Только не «безендорфер»!

– Вот только не начинай эти свои berrinches[232], viejo. Сейчас не время сожалеть о глупом пианино. Обещаю, что потом куплю тебе новое.

– Мой «безендорфер» за два мешка овса? Регина, бога ради, ты понятия не имеешь, насколько ценен этот инструмент. Это не просто пианино, а творение одного из старейших и прекраснейших в мире мастеров, выбор европейских королей. Да у самого Франца Листа был «безендорфер». Рассказывают, молодой Лист испортил во время одного своего концерта несколько инструментов, таким мощным было его исполнение, и тогда ему предоставили «безендорфер», и тот выдержал его яростный напор!

– Не хочу слушать твои байки. Я целое утро, рискуя жизнью, провела в поисках еды, а ты…

– Но учтите, señora, – перебила ее Соледад, – пианино прекрасно подходит для того, чтобы баррикадировать дверь. В это беспокойное время оно нужно не только для того чтобы играть на нем.

– Ну… ты права. Я об этом не подумала. Давайте прикинем, что еще может приглянуться Агапито.

Нарсисо обнаружил, что его ноги стремительно бегут, а тело послушно устремляется вслед за ними. Он мчался по пустынным улицам как сумасшедший. Спотыкался, полз, переворачивался, скользил вдоль стен, обдирал костяшки пальцев, нырял в дверные проемы, все это в страхе перед тем, что его мочевой пузырь вот-вот лопнет, но не переставал бежать, пока не увидел дом на пересечении улиц Мизерикордиа и Леандро Валле. Взбегая через две ступеньки по лестнице, Нарсисо не останавливался до тех пор, пока не очутился перед массивной дверью своей квартиры и не долбанул ее яростно ногой.

Дверь ему открыла Регина, испуганная и слегка раздраженная. Перед ней стоял ее сын, потный, грязный, изможденный.

– Я знала, знала. Знала, что не могу положиться на тебя. Ты совсем как твой отец. Совсем не беспокоишься обо мне. Какое всем дело до того, что я помираю с голода, я всего лишь твоя бедная мать…

Нарсисо открыл рот. Он выталкивал воздух из горла и легких и дергался, дергался, но не мог произнести ни звука, лишь хрипел и кашлял, словно человек, только что проглотивший куриную кость. Так ничего и не сказав, он рухнул на колени на красную плитку, которая никогда не бывала такой чистой, как того хотелось Регине.

Все соборные колокола в городе звенели, когда Нарсисо открыл глаза. Какое-то время ему казалось, что он на небесах, но нет, это был всего лишь госпиталь, а звенящие колокола приветствовали нового президента, генерала Хуэрту. У Нарсисо случился коллапс легкого, и его пришлось поместить в один из военных госпиталей, где ему удалили три ребра с такой легкостью, будто выпилили три перекладины лестницы. Выписали его с дыркой в груди, через которую, как сказали нам, он дышит – я не понимала, как такое может быть, но так уж рассказывают, – и тремя кусочками кости, что некогда были его ребрами, в марлевом узелке, напоминавшем о еде в носовом платке. Это отверстие нужно было ежедневно мазать йодом и накладывать на него чистую повязку, и всю оставшуюся жизнь Нарсисо не мог наслаждаться горячими ваннами или плаванием в покрытой пеной бухте Акапулько.

Ему поставили диагноз «коллапс легкого», но истинной причиной болезни Нарсисо, как никогда не уставала объяснять Регина, стал susto, страх, мексиканское «недомогание», ответственное за многовековое зло:

– Это случилось в Трагическую декаду, когда его приставили к стене. Мой сын Нарсисо ожидал получить пулю, но это puro susto[233] застрял у него в груди, словно кусок металла.

28

Просто история

Позже Нарсисо не раз хвастал тем, что потерял три ребра в решающей битве за Селаю, но это, разумеется, была просто история. Задолго до того исторического сражения он уже ждал окончания войны в Соединенных Штатах. У Нарсисо было больше прыщей на лице, чем волос на голове. Но он будет вспоминать свои холостяцкие дни в Чикаго с удовольствием. После Трагической декады он перерос патриотические мечты о смерти завернутым в мексиканский флаг. Он повидал в жизни достаточно, чтобы понять: это не имеет никакого смысла.

Всю его жизнь Нарсисо мерещились тела, которые ему приказывали сжигать в Трагическую декаду, мертвые женщины и дети, и ancianos[234]. Одна мысль о них вызывала у него сильную тошноту. Он гадал, все ли солдаты чувствовали то же самое, но боялся признаться в том, что испытывал. Он содрогался от этих воспоминаний. А когда трогал дырку в груди, его пронзало острое чувство вины оттого, что он покинул свою страну. Но он выполнил свой долг, не правда ли? Его мать не заслуживала того, чтобы ее единственный сын лишился трех ребер.

– Я не хочу, чтобы от моего сына остались только три ребра, – говорила Регина. – Я все решила. Нарсисо, я отсылаю тебя к семье твоего отца в Чикаго.

– Но разве Дядюшка Старикан не совершил непростительные грехи, отчего вся семья перестала разговаривать с ним?

– Поверь мне, у Дядюшки Старикана ты будешь в большей безопасности, нежели чем в этой стране, mijo.

И она пошла в свою спальню и стала зажигать свечи перед всеми святыми, Божественным Провидением и в особенности перед огромной позолоченной статуей Девы Гваделупской, притащенной, кто его знает откуда и занявшей целую стену ее комнаты.

– Пресвятая Дева, обещаю тебе, что, если ты вернешь мне сына в целости и сохранности, я исполню любую твою волю, ты слышишь меня? – кричала она деревянной статуе покровительницы Мексики. – Ну так что? Мы с тобой договорились? – И Дева Гваделупская, как ей показалось, слегка кивнула.

Довольная Регина позволила сыну переждать революцию у мерзавца, сбежавшего на Кубу, а потом перебравшегося в Соединенные Штаты, после того как он украл у армии значительные деньги. Мне бы очень хотелось поведать вам об этом эпизоде истории моей семьи, но все молчат о нем, а выдумывать я не хочу.

Нарсисо уехал вовремя. К концу 1914 года всех лиц мужского пола от пятнадцати до сорока лет, замеченных на улицах, обрядили в военную форму и вручили им винтовки. Горбатые, инвалиды, бродяги, лоточники, borrachos – никто не избежал этой участи. Их ловили на выходе с арены для боя быков, из cantinas[235], из кинотеатров. С наступлением темноты всем приходилось прятаться, иначе тебя забирали, сажали в лошадиную повозку, и ты оказывался в армии. Если ты был недостаточно хорош для того, чтобы убивать, тебе представлялась хорошая возможность быть убитым. Даже Элеутерио приходилось прятаться и не выходить из дома; забирали даже стариков.

Во время войны не хватало воды и света. Azoteas[236] каждого дома были полны всяческого рода сосудов, в которые можно было собирать дождевую воду. Электричество то и дело отключали, и всегда в самый неожиданный момент, а свечи стали очень дорогими. Кто-то изготовлял свечи сам, а кто-то вернулся к масляным лампам, но масла тоже не хватало.

Часто город оказывался погруженным в полную темноту, и это вызывало ложную иллюзию безопасности от пуль, снайперов и пушечных ядер. Безлунными ночами по городу приходилось пробираться на ощупь, иногда натыкаясь на влюбленные парочки, обосновавшиеся в дверных проемах. «О, прошу прощения!»

Как и в случае войны, выживали не самые праведные, но самые умные, а Регина была умной. Она перепродавала вещи, с которыми людям приходилось расставаться, но прославилась тем, что торговала сигаретами, и люди стучали в ее дверь днем и ночью, ночью и днем. Вместе с Соледад она делала самокрутки, потому что, когда людей одолевает страх, сигареты нужны им более всего.

В те годы, что Нарсисо не было в Мехико, с жителями города случилось великое множество вещей столь невероятных, что не верить в них невозможно. Маленькая служанка Соледад Рейес, правящая в своем кухонном королевстве, много чего насмотрелась. Она видела собаку, бежавшую с человеческой рукой в пасти. Вильяниста, застреленного, когда он присел на корточки, чтобы надеть guaraches[237]. Косую soldadera во главе солдатского подразделения. Некогда грозных сапатистов, проводимых по улицам Мехико, пыльных, как коровы, униженных и голодных, вежливо выпрашивающих черствые tortillas.

Видела Соледад Рейес пушки и маузеры, то, как соседи прятали лошадей в комнатах наверху, чтобы их не украли. Видела мужчину, вальсирующего с хрустальной люстрой, длина которой превышала его рост. Она видела отсеченную голову, бормочущую грязные ругательства перед тем, как замолкнуть навсегда. Как в главный собор вошел мул и преклонил колени перед алтарем. Красавца-сапатиста верхом на прекрасной лошади, он ехал по улицам столицы и, проезжая мимо нее, как раз поднес к лицу элегантную руку и почесал себе нос. Все это она видела своими собственными глазами! И только под конец жизни она перестала различать то, что действительно видела, и то, что навоображала, потому что спустя короткое время выдумки стали казаться реальностью, а реальность – выдумками.

Что она помнит наверняка, так это голод. Во время войны они ели исключительно бобы, atole и tortillas, а если удавалось достать, то жирное невкусное мясо – предполагалось, что это говядина, но скорее всего мясо было собачьим, – сало и сливочное масло с примесью хлопкового и хлеб, по вкусу напоминающий бумагу. Пили водянистое молоко и кофе, перемешанный с хлебными крошками и ногутом.

Тем временем Нарсисо слонялся по улицам Чикаго, плакаты на которых призывали: МЫ ДОЛЖНЫ ЗАПОЛУЧИТЬ ВИЛЬЮ; СХВАТИТЕ ВИЛЬЮ; КТО НАМ НУЖЕН? ВИЛЬЯ. Но никому не удавалось добраться до человека, плюнувшего в лицо Америке и показавшего нос звездно-полосатому флагу, да и что с ним могли бы сделать?

Вторжение в Веракрус имело своей целью захватить Вилью в плен. Тогда-то мексиканцы и стали называть своих собак Вильсонами[238].

29

Trochemoche[239]

– Так я оказался здесь, в Чикаго, городе, которому не повезло получить в качестве имени не одно, а сразу два плохих испанских слова: «гребаный» и «насравший»[240], – сказал Дядюшка Старикан, представитель самой хилой ветви необузданного семейного древа Рейесов.

В семьдесят три года Дядюшка Старикан все еще трудился, как усталый Сизиф, хотя ему уже было больно делать что-либо, даже дышать. Дядюшка находился на том жизненном этапе, когда собственное тело причиняет сплошные неудобства и человек стремится к тому, чтобы снова стать прахом. Он был облачен в это неудобное тело, как в зимнее пальто, надетое в самый жаркий день в году.

Бедняга. По правде говоря, смотреть на него lástima[241], думал жалостливый Нарсисо. Дядюшка Старикан и его сыновья, Толстяк, Кудряш и Змей, с трудом сводили концы с концами, работая в небольшой обивочной мастерской на Холстед-стрит, набитой под завязку большого размера мебелью – пухлыми креслами и диванами, из которых вылетали тучи пыли, когда их выбивали. Кто знает, может, в этих самых пыльных галактиках витали духи предков и потомков Рейесов. Может, так судьба расплачивалась с Дядюшкой Стариканом за все то зло, что он некогда причинил другим людям. Правдива ли история о том, что в молодости он, будучи бухгалтером в мексиканской армии, похитил немалые деньги и сбежал с ними на Кубу? Рассказывают, что меньше чем за три месяца он потратил жалованье 874 мексиканских federales[242] на кубинский ром, кубинских женщин и кубинские азартные игры. Разе не удивительно, что деньги уходят так быстро? После чего он какое-то время бродяжничал, пока наконец его destino не настигла его.

– А что было потом, Дядюшка?

– Да кто об этом помнит и кого это беспокоит? Главное, я сейчас здесь.

Забавно, думал Нарсисо, слышавший дома лишь восхваления в адрес Рейесов, а теперь пивший кофе с одним из героев тех самых историй, и эта конкретная история была далеко не героической. Может, бывают истории, о которых не стоит даже и упоминать.

– А как тебе mulatas[243]? – спросил Нарсисо. – Они так чувственны, как о них говорят?

– Чувственны? – переспросил Дядюшка. – Скорее изысканны.

Нарсисо ждал развития темы, но его не последовало.

– Дядюшка, а ты совсем не скучаешь по своей patria? Бьюсь об заклад, сейчас, когда там революция, ты мог бы вернуться в Мехико, и никто бы этого не заметил.

– Вернуться? – сказал Дядюшка. – Мне здесь лучше. Однажды, проезжая через Рейдмонвилл, Техас, я совсем было остался там. Там жила одна малютка, хотевшая за меня замуж, но когда я познакомился с ее семьей, с целой комнатой малюток, сидевших на ящиках из-под фруктов, и увидел что лужайка перед домом – всего лишь клочок пыльной земли, и в этой пыли копошатся цыплята, и в моих волосах тоже полно пыли, то передо мной предстало мое будущее, все мои будущие дети, которые, словно цыплята, копошатся на этом несчастном пыльном клочке. Нет, спасибо. Я человек небогатый, но по крайней мере не чешусь от грязи.

Нарсисо подумал, что в мастерской Дядюшки достаточно грязи и пыли, чтобы заставить чесаться кого угодно, но, разумеется, промолчал об этом.

– А теперь посмотри. Читая все эти газеты, – продолжал Дядюшка, – я радуюсь тому, что не остался в Техасе, а не то Техасские рейнджеры быстренько препроводили бы меня домой, верно я говорю?*

Поскольку дядюшкина жена умерла уже много лет тому назад, его дом был домом, где жили одни мужчины, а те не придавали никакого значения всяческим душевным вещицам. Здесь не было скатертей и салфеточек, не было кухонного садика в жестянке из-под масла, не было стопок свежевыглаженного белья, симпатичных тарелочек. Все было спартанским, практичным, экономичным, временным и грязным. Ковриками и скатертями служили газеты. Страницы fotonovela – туалетным чтивом и туалетной бумагой. Уединиться в ванной можно было только с помощью кривого гвоздя вместо крючка. Душем служили банка из-под кофе и оцинкованное корыто. И так далее, и так далее. Беспорядочный, trochemoche, безразличный – будь что будет, venga lo que venga образ жизни.

– В жизни есть только три удовольствия, – смеялся Дядюшка Старикан. – Поесть, посрать и потрахаться, именно в этом порядке! – Он ел taco с болонской колбасой. Использовал американский сыр для quesadillas[244]! Какое варварство! Взбалтывал яйца с сосисками и выкладывал эту смесь на домашние tortillas. Каждое утро Дядюшка пек огромные припорошенные мукой стопки tortillas для своих мальчиков и подавал их на завтрак горячими, с маслом и солью, а иногда даже с арахисовым маслом. – Ничто не сравнится с горячим taco [245]с арахисовым маслом и с чашечкой кофе, – говаривал он.

Дядюшка Старикан плохо одевался и, хуже того, дурно пах. Это изрядно оскорбляло чувства Нарсисо, так гордившегося своей родословной, а теперь вот обретавшего в семье, «живущей словно венгры», – под венграми он имел в виду цыган.

Он писал матери: «Они ничем не лучше варваров. Я думаю, так влияет на них жизнь в Соединенных Штатах, а ты как считаешь? Они живут в мастерской, где рабочее пространство отделено от кухни матерчатой занавеской, если, конечно, это можно назвать кухней. Готовят на примусе, а вместо стола у них деревянная дверь, положенная на козлы для пилки дров. Кроватями служит любая мебель в ожидании обивки – диваны или два составленных вместе кресла, а то и просто кухонный стол. Так они и живут, хуже, чем солдаты в полевом лагере, потому что у солдат хотя бы порядок. Самое печальное, что ни дядя, ни кузены не считают все это странным и не желают ничего лучшего, что просто поразительно».

– А где ты научился делать tortillas из пшеничной муки, Дядюшка? – спросил Нарсисо, поскольку Рейесы привыкли есть tortillas из муки кукурузной.

– В армии, – ответил Дядюшка. – И в силу необходимости.

Нарсисо писал: «Tacos. Это все, что они здесь едят. Или хот-доги, это такие американские tacos. Словно понятия не имеют об изумительном тыквенном супе, или chile en nogada под орехово-гранатным соусом, или окуне по-веракрусски и о других потрясающих деликатесах мексиканской кухни. А то, что здешние мексиканские рестораны называют мексиканской едой, это не еда, а одни слезы!»

Нарсисо приехал со шляпами, костюмами, льняными рубашками и шелковыми носовыми платками, а также с подходящими к ним галстуками. А тут ему предстояло подметать мастерскую и сдирать старую обивку с мебели! Он никогда не держал в руках молотка, а тем более метлы. Его щегольские британские туфли через неделю пришли в полную негодность, кожа износилась, а подошвы стали щербатыми от гвоздей. Каждый вечер он вытаскивал их из подошв клещами, считая, сколько их там, а кузены смеялись над ним за его спиной.

Но что было поистине варварским, так это учебная карта Соединенных Штатов, которую его дядя приклеил к стене ванной комнаты с помощью кукурузного сиропа. Она была разноцветной – каждый штат имел свой цвет, а столицы обозначались звездочками. Каждый раз, входя в ванную, Нарсисо пытался запомнить какой-нибудь штат и его столицу. Он думал, что это поможет ему улучшить память и как-то убережет от жалкого существования, что вели его так называемые кузены.

– Но скажи мне, Дядюшка, почему ты приклеил карту к стене кукурузным сиропом?

– Да потому, что под рукой не оказалось нормального клея.

В целом Дядюшка Старикан, казалось, был удовлетворен тем, что дали ему Соединенные Штаты. Его жизнь не была роскошной, но это была жизнь, и она принадлежала ему. Он многие годы подрабатывал то там, то здесь, и ему этого хватало. И потому его руки совсем не походили на руки Элеутерио, руки пианиста, а были мозолистыми и шершавыми – то были руки ремесленника, посвятившего себя искусству и тяжкому труду по изготовлению диванов и кресел. Ужасная работа, думал Нарсисо, слава Богу, что я не буду заниматься ею всю свою жизнь. Его собственные руки, научившиеся превосходно писать по методу Палмера, не были привычны к молотку, а ноги – к бесконечному стоянию на бетонном полу, отчего у него появлялись мозоли, такие большие и твердые, как панцирь у черепахи. «Мои ноги такие чувствительные», – жаловался Нарсисо, каждый вечер паривший их в тазу с горячей водой. Ну что за принц, думал Дядюшка, но вслух этого не говорил.

Состояние ног Принца Нарсисо никак не улучшалось в течение всех тех семи лет, что он прожил с Дядюшкой Стариканом. Но под конец его пребывания в США они уже страдали не столько от работы, сколько от удовольствий. Все уик-энды Нарсисо танцевал в клубах как для белых, так и для черных на Саут-Стейт-стрит. Это было, когда в некоторых штатах чарльстон оказался вне закона†.

В те времена самыми потрясающими в мире женщинами были звезды немого кино. Остальные женщины повсеместно подражали им и рисовали себе губы в форме сердечек. Но у той женщины, в которую влюбился Нарсисо, был не только рот сердечком, но и задница, напоминавшая сердечко перевернутое.

Он увидел ее на сцене, девушку с изумительными ногами и несравненным задом. Она была похожа на молоко, слегка разбавленное кофе с большим количеством сахара, каким мама поила его перед сном, когда он был маленьким, просто смотреть на нее было для него счастьем. Да, она была счастьем, эта прирожденная комедиантка. Она покоряла публику, едва успев выйти на сцену. Ее номера состояли частично из пантомимы, частично акробатики и частично танца. Она смеялась и подмигивала, строила глазки, клала руки на бедра, надувала губы, крутила пируэты, выпячивала задницу и трясла ею, танцевала чарльстон, садилась на шпагат, делала колесо и спрыгивала со сцены в зал только для того, чтобы с сальто запрыгнуть обратно, и заканчивала свое выступление шимми, сотрясавшим все вокруг и едва не убившим Нарсисо.

Нарсисо приходил на каждое шоу, стал надоедливым завсегдатаем кулис и вообразил себя влюбленным. Он не мог поверить своей удаче, когда она как-то раз плюхнулась ему на колени – сплошь руки и дразнящий язык.

О, если бы обладать такой женщиной. Когда он прижал свои губы к ее губам, то ее радость стала и его радостью. Ее смех клокотал, переливался через край и вошел в него, наполнил его энергией и жизнью. Он решил, что женится на этой Фреде Макдональд, называвшей себя Тампи и имевшей сценический псевдоним Джозефина Уэлс, на танцовщице с кожей цвета карамели. Он будет заботиться о ней, приручит ее и сделает своей. Он плакал, слушая историю о том, как ей приходилось сражаться за все, что у нее было. О том, как она сбежала из своего дома в Сент-Луисе в 1917 году, в том году, когда там случились негритянские погромы. О том, как белые беспокоились, что негры с Юга отберут у них рабочие места, хотя большинство белых не стали бы работать за два доллара тридцать пять центов в день на заводе, производившем сточные трубы,

– Фреда Макдональд, окажи мне честь стать…

– Я же говорила тебе, что никто никогда не называл меня Фредой, кроме моей мамы. Ты что, не можешь прочесть мое имя на афише? Меня зовут Джо. Джо Уэлс. Но ты можешь называть меня Тампи. – Нарсисо произносил это как Том-пи. И она смеялась над его английским.

– Томпита, сердце мое, я должен спросить у тебя…

– Дорогой, все, что захочешь.

– Будь добра… Как называется столица Айдахо?

– Черт, откуда мне знать.

– Ах ты, шутница!

И они спорили, и смеялись, и визжали, он пытался сразить ее названиями штатов и их столиц – Спрингифлд в Иллинойсе, Сакраменто в Калифорнии, Остин в Техасе, а она все смеялась и смеялась тому, как забавно он говорит.

В его руках ее тело блестело, и мерцало, и извивалось, словно он занимался любовью с рекой ртути, с удавом, с горностаем. Это было прекрасно, bruto, нежно, bonito, bonito[246]. У него были женщины розовые, темные, как горький шоколад, а также всех промежуточных оттенков caramelo. И он любил их, любил и никогда не насыщался ими, никогда.

До этих самых пор.

Нарсисо написал письмо отцу: Папа, она испанка, как и ты. Испанка по отцу. Ее мать наполовину чероки, а наполовину негритянка. Но в целом она настоящая, удивительная американка, и когда ты познакомишься с ней…

¡Qué! Что? Una negra[247] станет его невесткой! Una negra станет Рейес! Это уж слишком. Элеутерио забыл о том, что его семья отреклась бы от него, познакомься они с Региной. Его память, как и память всякого человека, была избирательной, и он не подумал об этом.

Случилось так, что письмо Нарсисо пришло, когда его отец завтракал, и Элеутерио не смог больше проглотить ни куска. Новости в письме стали причиной его собственного смертельного шимми. Регина телеграфировала сыну: ОТЕЦ УМЕР ВОЗВРАЩАЙСЯ.

– Небо мое, говорю тебе по секрету, за тебя я умру. Но сейчас мне придется подчиниться. Ты будешь меня ждать? Пообещай это мне, Томпита, моя королева.

– Пирожок мой перечный, я буду лишь плакать – до тех пор, пока ты не пришлешь за мной.

Судьбе было угодно, чтобы, когда Нарсисо садился на поезд, идущий к южной границе, Фреда Джозефина Тампи Макдональд Уэлс стояла на другом перроне в клоше и в пальто с енотовым воротником рядом с чемоданом со всеми ее пожитками. Фреда покинула Чикаго в тот же самый полдень и направилась в Филадельфию, чтобы выйти там замуж за Билли Бейкера, потом променяла Билли Бейкера на Нью-Йорк, Нью-Йорк на Париж, танцевала в банановой юбке, ну а все остальное уже известная всем история.

*В 1915 году свыше половины мексиканоамериканского населения эмигрировали из Долины Рио-Гранде в растерзанную войной Мексику, спасаясь бегством от техасских рейнджеров, сельских полицейских, которым было приказано подавить вооруженное восстание мексиканских американцев, выступивших против англо-американского засилья в Южном Техасе, что привело к смерти сотен, если не тысяч, мексиканцев и мексиканоамериканцев, казненных без суда и следствия. В конечном результате мексиканские землевладельцы были вытеснены новыми переселенцами из Англии. Мексиканцы так часто погибали от руки «Ринчес», что, как написала газета «Сан-Антонио экспресс-ньюз», это «стало таким обычным делом», что «перестало вызывать интерес». Перестало вызывать интерес, если только ты не был мексиканцем.

†Чарльстон стали называть Танцем Смерти после Бостонской трагедии, унесшей жизни 147 человек, когда сотрясавшаяся от чарльстона танцплощадка обрушилась, заставив здание тоже станцевать. Как писал журнал «Вэрайети»: «Необычный ритм чарльстона, усиленный снисходительным отношением к алкогольным напиткам, как говорят, оказался причиной того, что гостиница «Пиквик» стала раскачиваться столь яростно, что развалилась на части».

30

A poco – да ты шутишь

Элеутерио приканчивал вареное яйцо и горбушку поджаренного bolillo, читая письмо своего сына. Потрясение от него оказалось настолько сильным, что его охватила fuerte coraje, национальный синдром, называемый великой яростью, и 12 октября 1921 года было объявлено, что он умер от кровоизлияния в мозг. Поскольку в этой стране не было принято бальзамировать покойников, его труп просто выставили в гостиной; на нем был его лучший костюм, в руке – черные четки, по углам комнаты зажгли четыре свечи, а на животе лежал букет гладиолусов – общий подарок от покупательниц с блошиного рынка его жены.

Следующая часть истории, я понимаю это, прозвучит как мои выдумки, но факты настолько невероятны, что не могут быть ничем кроме правды. Комната была полна уважительным бормотанием новены, когда племянница Элеутерио вдруг пронзительно вскрикнула. Все решили, что она кричит от горя. «Какая хорошая девочка, она так любила его». Но подлинной причиной стало то, что она заметила, когда запечатлевала на лбу покойника прощальный поцелуй. «Он все еще теплый! Смотрите, у него дрожат веки!» И это было правдой. Даже после смерти за его веками, казалось, что-то шевелится так же нервно, как и при жизни. «Virgin Purísita, да он жив!»

Немедленно позвали доктора, тело перенесли в кровать, и всем присутствующим, в том числе и родственникам, было сначала вежливо, а потом грубо велено уйти, потому что вокруг столпилось множество любопытствующих – соседей, случайных прохожих, metiches, проныр, mirones, зевак и mitoteros, врунов/сплетников/выдумщиков/смутьянов – всех скопом. А затем с помощью жесткой щетки и втираемого в тело спирта доктор вернул Элеутерио к жизни.

Мало-помалу к телу стал возвращаться его естественный цвет, и мало-помалу Элеутерио Рейес задышал нормально; доктор в соответствии с происходящим диагностировал вместо кровоизлияния каталептический приступ. Все преисполнились радости, и была открыта бутылка rompope[248], и стали разносить бокалы с этим сильным и сладким эггногом.

Это был очень жизнерадостный момент, возможно единственное явление Бога в ту декаду потерь и лишений, и так казалось до тех пор, пока не выяснилось, что у Бога весьма своеобразное чувство юмора.

Элеутерио был жив только наполовину. Только правая половина его тела восстала из мертвых. Левая же осталась столь же сонной, как в день его поминок. С тех пор Элеутерио стал с трудом передвигаться по квартире с помощью трости и изъясняться на странном языке из мычания, жестов и плевков, который понимала одна лишь Соледад.

В тот вечер семья праздновала полувоскресение Элеутерио. Тогда все кровные родственники письменно выказали свое волеизъявление: Я, такой-то такой-то, тем самым прошу, чтобы по смерти мне вскрыли вены, или же пронзили мне сердце шляпной булавкой, или же сделали и то и другое перед моими похоронами, дабы меня не погребли живым в том случае, если я впаду в столь же редкое и несчастливое состояние, что и Элеутерио Рейес, и так далее, и так далее. Что-то приблизительно в этом роде, точнее не скажешь, потому что эта бумага затерялась среди других незначительных вещей, о которых никто толком не помнит и о которых никто не способен окончательно забыть.

31

Ноги Нарсисо Рейеса

Всю свою жизнь Нарсисо не понимал, что такое стряслось с ним в очередной раз. Словно его жизнь была парой игральных кубиков, а мир – тем стаканом, в котором их трясли и из которого они по случайности выпадали. И только после такой встряски и качки он видел, сколько очков ему выпало. Именно так расцветала не осознаваемая им любовь. Одна лишь острая боль в груди напоминала ему о том, что он жив. Так любовь своим острым наслаждением и своей острой болью постоянно свидетельствует о том, что мы, как это ни прискорбно, пока еще живы.

Когда Нарсисо приехал домой, Регине хватило одного брошенного на него взгляда, чтобы понять, что ее ребенка уже нет. На его место заступил fanfarrón[249], молодой павлин, мужчина, в котором лишь иногда проблескивал то там, то тут, в зависимости от освещения, ее мальчик. У мужчины была мощная шея, походка стала энергичной, а тело упругим и сильным. Что-то пульсирующее появилось в его глазах, а возможно, наоборот, исчезло из них. В нем было нечто, говорящее о том, что он успел испытать в жизни разочарование.

Ну почему людям так нравится сообщать плохие новости? Не успел поезд Нарсисо прибыть в Мехико, как он получил телеграмму от своих чикагских кузенов, которые спешно и радостно докладывали ему о его отставке. И над его прежней раной появилась новая рана – дырка в сердце, в котором Нарсисо некогда лелеял образ la negrita[250] Томпи. Ах, подумала Регина, у него вид человека, лишившегося материнской любви; я исправлю это.

И у Соледад вдобавок к ее прежним обязанностям появилась новая – помогать содержать Нарсисо в чистоте. И не важно было, что, живя в Чикаго в течение всех этих лет, он и сам неплохо заботился о себе. Теперь, когда он оказался дома, Регина настояла на том, чтобы Соледад стала его нянькой, и та вооружилась тазом и чайником с водой, которую грела на плите.

– Когда меня приставили к стене, я подумал, что меня застрелили, хотя не слышал выстрела, потому что почувствовал, как тепло выходит из моего тела и устремляется к ногам. И только потом я начал вонять страхом, потому что страх воняет, ты знала об этом? Я не сразу осознал, что это была не кровь, а моча.

– Неправда, – сказала Соледад.

– Клянусь Богом, так оно и было. Похоже на историю Адама, у которого Бог позаимствовал ребро, чтобы сотворить из него Еву. Им пришлось выпилить три моих ребра – положи сюда свою руку. Они сделали это, чтобы получить доступ к моему легкому, – объяснил Нарсисо.

– Какое варварство! А это правда, что вы никогда больше не сможете плавать?

– Никогда, – подтвердил Нарсисо, свесив голову и притворившись, что ему жаль себя.

Печаль Нарсисо лишь расположила к нему его няньку. Он был таким беспомощным существом с глазами нежными и темными как café de olla[251], словно в любой момент мог расплакаться. Он выглядел печальнее, чем она помнила. Более одиноким. И это сделало его еще привлекательнее в ее глазах. Он был таким приятным, не могла не заметить Соледад, а его ноги – такими маленькими для мужчины.

Такие изящные ноги! Мягкие, как голуби, бледные, как задница монахини, блестящие, как крылья мотылька при свете перламутровой луны, изысканно испещренные венами, подобно мрамору, прозрачные, как чайная чашка. Некогда они были гладкими, как речные камешки, а теперь стали грубыми, как и ее собственные.

– Мозоли, – объяснил Нарсисо. – Там, на Севере, мне приходилось работать como un negro[252].

Он тем самым хотел сказать, что работал очень много и тяжело. Но, по правде говоря, эти мозоли он натер, ночи напролет танцуя чарльстон, а не предаваясь непосильному труду.

И сердце Соледад наполнилось жалостью к нему. Ей захотелось благословить эти ноги поцелуями, поглаживаниями, убаюкать их, выкупать в молоке. Но, как и всегда, она испугалась своих чувств и просто сказала: «У вас ноги как у девушки». Она хотела сделать ему комплимент, но он обиделся.

Нарсисо Рейес издал смешок, будто привык к тому, что над ним смеются. Девушка Соледад вызывала в нем странное чувство. Он вспомнил, как впервые почувствовал себя так, это было много лет тому назад, когда он впервые разговаривал с ней, стоя на лестничной площадке в доме ее Тетушки Фины. Он попытался успокоить ее поцелуем, но промахнулся, и неловкий детский поцелуй пришелся на ее глаз, слегка ослепив ее. Они были детьми. И вот она теперь перед ним с симпатичной небольшой задницей и сладким покачиванием в блузке при каждом движении. Он продемонстрирует ей кое-что из того, чему научился в Чикаго.

И Нарсисо Рейес притянул к себе Соледад и поцеловал женщину, которой было суждено стать матерью его детей. В этом поцелуе была его судьба. И ее тоже.

32

Мир не понимает Элеутерио Рейеса

Жизнь удивляет даже людей с большим жизненным опытом. И Элеутерио Рейеса поразила не только его собственная смерть, но и новая жизнь и то, что его единственный ребенок оказался в это время рядом с ним. С ним был его Нарсисо, маленькая ящерка, щеголяющая в облегающем костюме и лакированных кожаных туфлях, с красной гвоздикой в петлице. Он был всего лишь денди с лицом ребенка, маменькиным сынком, напуганным избалованным мальчишкой, сопляком, замаскировавшимся под мужчину, плачущим настоящими слезами и обещающим, стоя на коленях: «Я сделаю все, что ты захочешь, папа, только опять не умирай».

И что еще мог делать Элеутерио кроме как смеяться, раз уж у него изо рта вместо слов вылетали одни булькающие звуки. Он смеялся, после чего заходился в кашле, к вящему перепугу родственников – они думали, что у него случился еще один приступ. Поскольку Элеутерио не мог больше говорить и не мог объяснить, что с ним происходит, им казалось, будто смех нападает на него в самые неподходящие моменты. Семья считала, что после своего воскресения он впал в небольшой маразм, хотя внутри этого полупарализованного тела, подобного морю в штиль, он словно дрейфовал на льдине, безнадежно отчетливо воспринимая происходящее вокруг.

К счастью, Элеутерио Рейес по-прежнему мог играть на пианино, пусть даже одной правой рукой, и это, по всей вероятности, уберегло его от прыжка с церковной башни. Он сочинял легкие незамысловатые пьески, что примиряло его с миром, который не понимал его. Эта музыка была быстрой, элегантной, грациозной и, как и всегда, чрезмерно романтичной. Вооруженный джентльменскими манерами другой эпохи, карандашом и воображением Элеутерио Рейес написал несколько вальсов, обнаруживающих – при условии, если кому хватило бы времени послушать их, – что он так и остался столь же наивным и юным в душе, как и прежде. Душа не стареет, душа – сгусток света в оковах бренного тела.

Элеутерио Рейес изо всех своих сил старался восстать из праха оказавшейся так близко от него смерти, и мексиканский народ старался сделать то же самое. Случилось так, что, когда Нарсисо вернулся, Мехико занимался балами, благотворительностью и сбором денег, словно реконструкция начинается с заполнения бальной карточки. Но кто осмелился бы бросить камень в его жителей? Мужчины устали перепрыгивать через трупы. Женщины устали от горя. Город и его войска были истощены, печальны, грязны и полны отвращения к тем вещам, что случились за десять лет, которые они предпочли бы никогда не видеть, и готовы были забыться в fiesta[253].

За десять лет войны Мехико успел поприветствовать множество сменивших друг друга лидеров. В то утро, когда Мадеро триумфально вошел в город, жители кричали ему viva[254]. Когда после Трагической декады к власти пришел Хуэрта, церковь звонила во все колокола и в честь него служили мессы. Спустя короткое время Хуэрта спасся бегством, и тогда звонили опять, в знак избавления от него. Женщины, стоя на балконах, посылали воздушные поцелуи и бросали цветы победительным Вилье и Сапате[255], прошедшим по городу, словно Юлий Цезарь, а потом город ликовал в очередной раз, когда на их месте оказался Карраса, и столь же искренне, когда его сменил его противник, однорукий Обрегон. Они не были непостоянными. Они желали только одного – мира. Войны с них было достаточно.

Регине война предоставила возможность найти свое истинное призвание. Во все войны процветают не лучшие люди, но самые умные и жестокосердные. Маленький бизнес Регины не только поддерживал семью в трудные времена, но и поспособствовал улучшению их экономического положения. Теперь в их квартире было столько мебели, что она стала похожа на универсальный магазин «Ла Сиудад де Лондрес». Нарсисо приходилось перелезать через латунные плевательницы, музыкальные клетки для птиц, непристойные зеркала, превосходившие размерами кровати, венецианские чаши для ополаскивания пальцев, хрустальные люстры, канделябры, резные блюда, серебряные чайные сервизы, книги в кожаных переплетах, картины, изображающие обнаженных пышечек, и портреты дающих обеты молодых монахинь.

Все кровати служили прилавками, на которых демонстрировалось постельное белье, даже та, где спала Регина; она просто-напросто выделила себе небольшое место в ее подножии, отодвинув бархатные накидки, восточные подушки, отделанные бахромой портьеры из атласа, ситца и парчи, горы вышитых простыней, полотенец и наволочек с монограммами первых владельцев. Каждая из комнат была набита мебелью, выполненной в излюбленных цветах того времени – красном и пурпурном: гарнитур в стиле Людовика XVI, кресла с подголовниками, диванчики на двоих, набитые конским волосом, мягкие козетки, резные серванты времен королевы Изабеллы, латунные кровати с шелковыми занавесками и балдахинами, плетеные канапе в стиле ар-нуво и викторианские стулья.

Каждый час раздавался бой самых разнообразных часов – некоторые из них были с танцующими фигурками, другие с кукушками, третьи наигрывали мелодию популярного вальса, и все вместе это походило на шумный птичник. Манильские шали с бахромой, резные деревянные сундуки, фонари для свечей, музыкальные инструменты, высокие бокалы для шампанского, портсигары с гравировкой, вязанные крючком покрывала для кроватей, разрисованные вручную веера, шляпы с перьями, кружевные зонтики, пыльные гобелены, шахматные доски из слоновой кости, позолоченные подсвечники, бронзовые и мраморные статуэтки, позолоченные витрины, ночные горшки из севрского фарфора, глазурные чаши, столовое серебро, и хрусталь, и керамика, лакированные китайские ширмы, коробочки для драгоценностей, обюссонские ковры, цинковые ванны, стеклянные купола, святые в муках, плачущие мадонны и пухленькие младенцы Иисусы. Чем больше, тем лучше. Именно такой интерьерный стиль стал визитной карточкой этого и последующих поколений семьи Рейес.

– Посмотри только, как мы сейчас живем, сын. Словно короли.

– Ты хочешь сказать, как венгры, – сказал Нарсисо.

– Что ты такое говоришь, жизнь моя?

– Я сказал precioso[256], мама.

Когда Регина велела Нарсисо снять при входе в квартиру туфли, он подумал, это для того, чтобы не побеспокоить отца, но потом понял – она не хотела, чтобы он повредил ковры и мебель.

– Ты поосторожнее, это все на продажу, – сказала Регина.

Целыми днями люди стучали в их дверь, приносили все новые вещи или забирали их. Индейцы приходили с ayates, слингами, закрепленными на лбу и висящими за спиной, в них они были способны унести предметы, в десять раз превышающие их вес, как это некогда делал отец Регины. Незаметные как муравьи, они, сгибаясь под тяжким грузом, семенящей походкой доставляли по адресу гардероб, или кушетку, или кровать. Дело Регины процветало пуще, чем у «Эль Монте де Пьедад», национального ломбарда. Отчаявшиеся люди приходили заложить доставшееся им наследство. Некоторые уходили, разражаясь ругательствами или в слезах, и среди них были мужчины!

Столь многое изменилось со времени отъезда Нарсисо. Его мать Регина ежевечерне подсчитывала выручку и прятала ее в обувную коробку, стоявшую в ореховом шкафу рядом с красным узелком, в котором хранились три его ребра, и коробочкой с пуговицей Сантоса Пьедрасанты. Его отец Элеутерио превратился в полубезумного инвалида, чьи слюнявые речи игнорировали все, кроме Соледад. А что Соледад? Скромная служанка стала грациозной молодой женщиной с торчащими грудками и задницей, и смотреть на нее было одно удовольствие. Ох уж эти смешные, как у Чарли Чаплина, брови и темные глазки под ними. Она была милой, почти хорошенькой, честной и сладенькой, признавал он. И почему только он забыл о ней?

Соледад очень преуспела в переводе истерик и слез Элеутерио на понятный семье язык. «Он говорит, что хочет миску сладкой картошки с молоком. Он говорит, чтобы вы даже не думали продавать пианино, а не то он разгромит все вокруг. Он говорит, что у вас ухватки Панчо Вильи».

– И он все это сказал?

– Ну приблизительно.

Бедная Соледад. Она понимала Элеутерио, потому что сама была столь же бессловесной, как и он, а еще потому, вероятно, что у нее не было пианино. Она говорила лишь то, что было абсолютно необходимо, – столько, сколько нужно, но не более того, и не попадалась на глаза señora, когда та страдала мигренью. Все, что у нее было, так это caramelo rebozo, бахрому которой она сплетала и расплетала, и это было своего рода языком.

Бедный Элеутерио. Каждую ночь его сердце преисполнялось огромного горя, когда он видел, как его сын Нарсисо с наступлением темноты пробирается в комнатку рядом с кухней. Элеутерио скрипел зубами и колотил в стену своей комнаты, примыкающей к комнате его жены, тростью. Регина приходила и приносила ему чай из manzanilla.

– В чем дело, старик?

Она называла его так в шутку, когда они только что поженились, из-за разницы в возрасте, но теперь это было правдой и произносилось без прежней симпатии.

– Хочешь пить, veijo? Я принесла тебе чай.

И Элеутерио жалобно скулил и выл.

– Ладно-ладно, давай баиньки. Ты расстроился из-за того, что я сегодня продала твой старый матрас семье почтмейстера? Не думай об этом, мой толстячок. Завтра я принесу тебе новый матрас, и ты будешь спать на нем словно младенец. Pobrecito. Ну, пей свой чай.

И она пеленала его в свою rebozo, словно разбуянившегося малыша, и поила чаем из manzanilla.

– Ну вот, хороший мальчик. Не надо ни о чем беспокоиться, все будет просто прекрасно.

И что мог Элеутерио делать, кроме как пить чай?

33

Сuídate

Люди говорили: «Теперь ты стала señorita, cuídate. Так что позаботься о себе». Но откуда Соледад было знать, что они имеют в виду? Cuídate. Позаботься о себе. Разве она не заботилась о своих волосах и ногтях, не следила за тем, чтобы ее белье было чистым, не штопала чулки, не начищала туфли, не мыла уши, не чистила зубы, не крестилась, проходя мимо церкви, не наглаживала нижнюю юбку, не мыла подмышки, не стряхивала пыль с подошв, прежде чем лечь в кровать, не прополаскивала тайком окровавленное тряпье, когда у нее бывали месячные? Но они хотели сказать, позаботься о себе внизу. Ну разве они вели себя не странно? Они требовали от нее того, чтобы она не становилась… но не говорили, как избежать этого. Священник, папа римский, Тетушка Фина, сеньора Регина, мудрая соседка, живущая на другой стороне улицы, las tortilleras, торговец тыквенными семечками, las tamaleras[257], рыночная торговка, добавившая к сдаче pilón[258]. Береги себя. Но никто не объяснял, как… ну как именно это дела- ется.

Потому что разве не является поцелуй частью акта любви? Если уж по-честному? Разве он не бечева, не танец, не связующая нить между губами и тем, что мужчина оказывается внутри тебя? И раз уж все началось, она не имела возможности понять, где и как следует остановиться, поскольку эта история не имела ни начала, ни конца. И почему именно она должна была сказать довольно, ведь в самой глубине своего сердца ей вовсе не хотелось, чтобы это кончалось, и ей стало очень грустно, когда дело подошло к концу, и он отстранился от нее, и она опять стала только собой, и от счастья ничего не осталось, кроме чего-то вроде сока агавы, мокроты на ее бедрах, и каждый из них вернулся к отдельному друг от друга существованию?

На какое-то мгновение, незаметное как una espina de nopalito[259], она почувствовала, что никогда больше не будет одинока, что она больше не она, не Соледад, а он не Нарсисо, что они не скала и не пурпурный цветок, но все скалы и пурпурные цветы, и небо и облако, и ракушка и камешек. Эта тайна была слишком прекрасна для того, чтобы кому-то рассказать о ней. И почему только от нее скрывали такое чудо? Она никогда прежде не чувствовала себя столь любимой, разве что находясь в животе у матери или сидя на коленях у отца, когда солнце золотило ее макушку, и папины слова были словно солнечный свет: Mi reina[260]. Когда этот мужчина, этот мальчик, это тело, этот Нарсисо вошел в нее, она перестала быть отдельным от него телом. Целуясь, они заглотили друг друга, заглотили комнату, небо, темноту, страх, и было так прекрасно чувствовать себя частью всего и одновременно чем-то большим, чем все. Соледад больше не была Соледад Рейес, земной Соледад с ее двумя платьями, одной парой туфель, незаконченным caramelo rezoto, больше не была девушкой с печальными глазами, не была собой, просто собой, только собой. Но была сразу всеми вещами, большими и маленькими, великими и незначительными, важными и ничем не примечательными. Лужей после дождя, и упавшим в нее и разбившим отраженное небо птичьим пером, зажженными свечами, мерцающими сквозь кобальтовую синеву стекла в церкви, раскрытыми нотами вальса без названия, глиняной миской с рисом в бобовом соку, паром, поднимающимся от лошадиного навоза. Всем, о боже ты мой, всем. Великим Потопом и неохватной радостью, и это было хорошо, и весело, и благословенно.

34

Как Нарсисо приобретает дурную славу волокиты

Ну и как тебе это нравится?

Некоторые места не так уж хороши. Но и не слишком ужасны. Рассказывай дальше, дальше.

Бог свидетель, тебе не угодишь. Если бы я знала, что будет так трудно рассказывать эту историю, то и не принялась бы за нее. Ну что за lata[261]. Ничего кроме сплошного беспокойства с начала и до конца. Могла бы и заранее догадаться. Все так запутанно. Я не вру. Так о чем я говорила?

О том, как я и Нарсисо были счастливы.

Ах да… счастье.

Можно сказать, очень осторожно, что Нарсисо Рейес был полон историй, словно двадцать два тома энциклопедии. Ведь в конечном счете он был un hombre bonito[262]. И ты можешь спросить, что же такой красивый мужчина как Нарсисо увидел в своей не такой уж хорошенькой Соледад.

Но не и такой уж и страшной!

В своих сексуальных предпочтениях Нарсисо не был привередлив. Он не был ни гетересексуален, ни гомосексуален. Он был… ну как бы это сказать?.. омнисексуален, то есть был нормальным мужчиной. Но если бы кто сказал ему об этом, он бы ужаснулся. Подобно большинству мужчин, он не знал о себе всей правды. Ведь он находил сексуально привлекательным все на свете. Женщин. Мужчин. Мальчиков. Папайю. Кухонную прихватку. Млечный Путь. Все это предоставляло ему определенные возможности, реальные или воображаемые.

Соледад же перед своим посвящением в любовь была столь же бесполой, как и камень…

Ненавижу, когда ты ведешь себя так по отношению ко мне.

…чистой, как шелковая rebozo, такой невинной, словно ее кастрировали еще до рождения. И с ней действительно сделали это. Не с помощью ножа, но с помощью такой абстрактной вещи как религия. Она была настолько наивна, что не знала, сколько в ее теле отверстий и для чего они предназначены. Тогда, как и сейчас, главным принципом сексуального воспитания женщин было – чем меньше об этом говоришь, тем лучше. Так с какой стати людям бранить ее за легкомыслие, раз уж их собственное поведение было столь легкомысленным?

Почему ты вечно проповедуешь свои непристойные воззрения? Ты не можешь ограничиться фактами?

Ну и какой бы тогда получилась эта история?

Правдивой!

Это зависит от того, о чьей правде ты говоришь. Одна и та же история оказывается совершенно другой историей, если ее рассказывает другой человек. А теперь ты позволишь мне продолжить?

А кто тебя останавливает?

Как и все неискушенные девушки, Соледад искренне верила тем piropos, что бросал ей Нарсисо, это испанское слово трудно перевести на другой язык, тут можно употребить лишь слово «харассмент» (в другом веке это называлось галантностью). «¡Ay, Mamacita[263], если я умру, то кто тебя поцелует?», «Как жаль, что нет tortilla, достаточно большой для того, чтобы завернуть тебя в нее, ты такая exquisita[264]», «Дева Гваделупская, вот он, твой Хуан Диегито!» Никогда прежде ей не говорили такого. И кто может упрекнуть ее в том, что она испытывала благодарность к этому мужчине, более знатному, чем она, казавшемуся ей благородным и хорошо образованным.

– Никому не говори, но ты моя любимица!

Это заставляло ее сердце ёкать! Откуда ей было знать, что это не что иное как piropo? То, что мужчина говорит сначала одной, а затем многим?

Это не было абсолютной ложью, но и не было правдой. Она была его любимицей. В тот самый момент. А момент может длиться вечность, разве не так?

Соледад не ведала, что Нарсисо не выделяет ее из всех женщин, а лишь наслаждается своим правом на нее. Разве, в конце-то концов, она не была la muchacha[265], разве одной из ее обязанностей не было прислуживать молодому хозяину?

Ох уж этот Нарсисо. Может создаться впечатление, будто Судьба назначила Вселенную echarlo a perder[266], дать ему волю и оставить загнивать, но нет, это не так. Он будто был явлен свету с клеймом «поврежденные вещи», не подлежащие починке. И он ступил на эту дорогу еще до того, как мама впервые поцеловала его, а когда она изучала то, что вытолкнула из себя, вертела его и восхищалась хорошо сделанной ею работой, ее драгоценностью, ее восхитительным творением. Она радовалась тому, что он оказался светлее ее. Она ущипнула его розовато-лиловое причинное место, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке. «Так можно распознать, что к чему. Да он будет güero, красавчиком. Мир будет добр к нему».

Очень жаль, что Нарсисо не читал знаменитую и познавательную книгу своего прапра(и еще много раз пра-) деда Ибн Хазма, обратив при этом пристальное внимание на главу под названием «О мерзости греха»[267]. Получи Нарсисо Рейес наставления от своего далекого предка, может, в его жизни и не было бы столько горя. Но мы есть лишь продолжение наших предков, наших нескольких отцов и многих матерей, и если кто всерьез задумается над этим и сделает подсчеты, то обнаружит, что сотни лет тому назад тысячи людей, которые впоследствии станут родственниками, ходили по деревням, проходили неузнанными в двери таверн или шли по мостам, под которыми неспешно проплывали баржи, не подозревая о том, что их собственные жизни и жизни теперешних незнакомцев спустя несколько поколений пересекутся, чтобы произвести на свет общего потомка и стать одной семьей. И потому, как говорят старики, все мы братья.

Но кто прислушивается к тому, что говорят старики? Именно молодость, эта амнезия, подобная накатывающей, а потом уходящей волне, вновь заключает человечество в оковы неизбывной глупости, словно на него наложено заклятие, и каждое новое поколение не верит в то, что усвоило предыдущее, как говорится a trancazos[268].

И Элеутерио решил вмешаться и дать сыну столь необходимый ему, хотя, может, и запоздалый совет. Он видел, как тот входит в кухню и выходит из нее по ночам, пусть даже Регина притворялась, что не замечает этого. Он не был слепым. Но он был немым. Когда после ужина убрали со стола тарелки, когда они с Нарсисо вдвоем попивали кофе с молоком, Элеутерио посмотрел на сына поверх стола.

Сын мой, послушай меня, подумал Элеутерио, глядя на своего мальчика. Дьявол больше знает по опыту, чем по своей дьявольской природе.

Нарсисо пил кофе и читал спортивные новости.

Твоя мать. Мы с твоей матерью некогда были молоды, совсем как ты сейчас. И мы думали точно так же, как ты, хочешь верь этому, хочешь нет. Да, это было так. Но ты ведешь себя как собака, хуже, чем собака, как не подобает Рейесу.

Ты же знаешь о своем дедушке, Иполито Идувигесе Рейесе, правда, mijo?

Нарсисо откашлялся.

Хорошо, я знаю, что ты запомнишь мои рассказы о нем. Он имел обыкновение повторять, что мужчина должен быть feo, fuerte, y formal. Да, твой дед не уставал повторять это. Мужчина должен быть некрасивым, сильным и правильным. Помимо всего прочего, он должен быть правильным.

Это случилось какое-то время тому назад, когда я вовсе не был стариком, какого ты видишь перед тобой сейчас. В то время я был весьма элегантным…

Нарсисо похихикал над прочитанным.

Это смешно, я знаю, но это правда. Теперь я не люблю принимать ванны, но в то время я был un catrín[269], поверь мне.

Нарсисо наклонил голову и рыгнул.

Так ты можешь поверить этому? Хорошо. Ну так, твоя мать и я жили как муж с женой больше двадцати лет, потому что дали друг другу слово, что так оно и будет, и это иногда кажется глупым. Особенно если кто привык к жизни в деревне, подобно твоей матери. Это всегда вызывает проблемы. Но такой уж она пришла ко мне, твоя мать, – со своими деревенскими замашками.

Конечно, у нас были ссоры. Ну как им не быть. Ссоры бывают всегда. Но мы по крайней мере верили в честь и достоинство. Не так, как сейчас, когда все верят во что угодно. Тогда все мы, и мудрые, и глупые, верили, что существует нечто, удерживающее нас от превращения в собак.

А вот чего я тебе никогда не говорил… Когда я повстречал твою мать, то не мог ни о чем думать, кроме как о собственном удовольствии. И в этой слепоте, сын, был зачат ты. Твоя мать сказала мне, что она носит ребенка, и я собрал свои вещи и, не оглядываясь, отправился в дорогу, надеясь в конце концов добраться до своей родной страны, до Испании. Я бросил твою мать и сбежал.

Нарсисо оперся о стол, спрятав лицо в руках.

О, мне следовало ожидать, что ты так на это прореагируешь, сын. Я так же стыжусь себя, как стыдишься меня ты. Но подожди, дальше дело пойдет лучше. Не ставь на мне крест.

Теперь Нарсисо сосредоточился на огромном комаре, летающем по комнате.

Когда твой дед узнал, что я бросил женщину с ребенком, он дождался, когда мы с ним после обеда остались одни, как сейчас мы с тобой, и сказал следующее.

Нарсисо поднялся с места, нервно складывая газету.

Он сказал, Элеутерио, мы не собаки! Это было все, что он сказал. Мы не собаки. И мне стало так стыдно от его слов, что я немедленно понял, как мне следует поступить.

Газета Нарсисо резко опустилась на плечо Элеутерио.

Не надо бить меня, сын, хотя я и заслуживаю этого. Было непросто убедить такую гордую женщину как Регина, выйти за меня замуж. Поначалу она не желала меня видеть, и кто посмеет упрекнуть ее в этом? Но, вероятно, потом она осознала, что если не выйдет за отца своего ребенка, то ее жизнь будет очень трудной.

Довольный Нарсисо вернулся на свое место и снова погрузился в газету.

Но, слава богу, она в конечном счете простила меня, и мы с ней поженились. И только годы спустя – ведь тогда я ничего не сказал ей, спустя много-много лет, она узнала, о том, что это ее свекра она должна благодарить за то, что он спас ее честь, человека, которого она ни разу так и не повстречала, человека, живущего по другую сторону океана.

И тут Нарсисо от души зевнул.

Мы не собаки. Мы не собаки, – продолжал Элеутерио. – Ему достаточно было сказать это, и я вернулся и выполнил свой долг человека достойного. Так в тот день я из собаки превратился в такого человека, каким и должен был стать.

Неожиданно Нарсисо поднял глаза и встретился с отцом взглядом.

Прислушайся к моему опыту, мысленно повторил Элеутерио. Нарсисо моргнул. Значит, он достучался до своего мальчика! Мы Рейесы и должны вести себя как Рейесы. Пообещай мне, что всегда будешь помнить об этом, сын. Обещаешь?

Отец смотрел на него столь пристально, что Нарсисо почти поверил в то, что в нем еще остались проблески разума. Но с другой стороны… Нет, наверное, он просто страдает несварением желудка.

Я хочу спросить, а следует ли мне рассказать твоей матери, что я стал свидетелем?..

Элеутерио остановился, не додумав мысль до конца, и преувеличенно заморгал, эта нервная привычка осталась у него со времени жизни в Севилье, где он провел свою молодость. Он очень хорошо помнил о том, что его болтовня доставила ему некогда кучу неприятностей. Позволь мне теперь отклониться от хода этой истории, потому что такие обходные пути часто оказываются главной целью путешествия.

35

Отклонение от прямого пути, оказавшееся главной его целью

До конца его дней у Элеутерио сохранилась привычка нервно зажмуривать глаза, словно в них попало мыло. Это потому, что его глаза кое-что помнили. Убийство. Да, убийство! Оно произошло много лет тому назад, в другой его жизни, когда он еще обретался в своей родной стране…

В Севилье прежних времен, не наших, более пыльной, менее полной туристами, но такой же ослепляюще жаркой, Элеутерио Рейес работал в барах, играл на пианино, и его мелодии заставляли посетителей то грустить, то испытывать счастье. Как это часто бывает, в день убийства выплачивалась зарплата, и опять же, как это часто бывает, убийца и жертва были друзьями. Они смеялись, подталкивали друг друга, покупали друг другу выпивку, а затем, как раз когда Элеутерио заиграл жизнерадостную мазурку, бросились друг на друга словно коты, катались по полу, дрались и искрили, а затем, будто исполняя фламенко, выскочили из двери и вывалились на мостовую, оставив после себя хвост из сломанных стульев, столов и битого стекла.

У присутствующих при этом хватило ума, чтобы спрятаться или побежать за помощью. И один только Элеутерио, замерев на месте, словно лунатик, пялился на происходящее; он был от природы любопытен. Вот почему всю свою жизнь он так ясно помнил лицо убийцы. Он стал свидетелем всего: того, как они вместе пили, шутили, смеялись, затем последовал приступ гнева, как блеснуло лезвие ножа и из носа и рта хлынула пузырящаяся кровь цвета осенних георгинов. И только когда начала собираться толпа зевак, Элеутерио пришел в себя и, словно раненый зверь, инстинктивно почувствовал, что надо бежать. Но было поздно, приехала полиция.

– Кто это сделал? Кто-нибудь что-нибудь видел?

– Нет, – сказал один мудрый человек. – Я ничего не знаю, ничего не видел, даже и не спрашивайте.

Но Элеутерио, не наделенный мудростью, заговорил:

– Вот он. – И показал пальцем на совершившего это, поскольку убийца вернулся и стоял теперь среди любопытствующих. И полицейские тут же схватили парня, скрутили его и вдобавок нанесли несколько глухих ударов по его телу, этому живому барабану. А потом приказали Элеутерио пройти с ними в отделение полиции, раз уж он оказался главным свидетелем преступления.

И в этой сутолоке к полицейскому участку направились все скопом – убийца, Элеутерио, полиция и огромная, словно на параде, толпа. И к тому времени, как они прибыли в хаос полицейского отделения, Элеутерио, бывший просто-напросто музыкантом, так испугался перспективы быть втянутым в историю, что его разум запаниковал и он засомневался, а действительно ли этот человек – убийца, и от этой ужасающей мысли ему страшно захотелось помочиться.

Но судьбе было угодно, чтобы в тот самый момент в отделение ввели двух женщин, задержанных за драку, и одна из них все еще не отпускала волосы другой, потерявшей туфлю, и за ними следовала толпа еще большая, потому что дерущиеся женщины – для мужчин зрелище куда более захватывающее, чем два pobres, убивающие друг друга, и в этой суматохе и сутолоке убийца и Элеутерио, воспользовавшись случаем, сбежали, никем не замеченные.

Вот почему мой прадедушка Элеутерио не мог больше оставаться в Севилье, но правды ради нужно сказать, что это было не единственной на то причиной. Женившись, он вошел в семью, слишком хорошую для него. Его первая жена, женщина, обладавшая исключительной памятью, не уставала напоминать ему о его скромном происхождении и заурядности. Так что без каких-либо сожалений Элеутерио, в чем был, покинул жену, Севилью и свою жизнь без жизни. «Я пошел за сигаретами, скоро вернусь», и подобно бесчисленным мужьям, ушедшим за сигаретами, он направился к морю, сел на первое попавшееся судно, плывущее на другую сторону океана, и начал жизнь сначала.

Местом прибытия он избрал было расположенную на краю света Огненную Землю, или, на худой конец, Буэнос-Айрес, где все быстро забывали о своем прошлом. Но, следуя указанию судьбы, он сделал остановку в мексиканском Веракрусе, чтобы немного подзаработать. Элеутерио не был человеком гордым. И потому работал там, где доводилось, играл на пианино в низкопробных кабаре и в домах свиданий. Он играл и в carpas[270], аккомпанируя хору поющих вразнобой женщин с короткими ногами и талиями как стволы деревьев, обряженных в ужасные костюмы – маленькие мексиканские флаги, скорлупу кокосов, полоски papel picado[271] – наряды столь дешевые и жалкие, что смотреть на них было lástima. Как-то раз Элеутерио аккомпанировал даже бесстыдной версии jarabe tapatío[272], в котором принимали участие тенансингское rebozo цветов мексиканского флага, гермафродит и burro, – и этот позорный финал представления сорвал бурные аплодисменты зрителей.

Как и все иммигранты, он делал то, что ему полагалось делать, работал в самое неудобоваримое время в самых гнусных районах города, в барах и на вечеринках, на которых кому-то предстояло умереть, только вот обнаруживали это лишь на следующее утро с приходом уборщиков. Чтобы хоть немного преуспеть, Элеутерио странствовал по сонным деревушкам, этим миражам цивилизации, таким забытым и заброшенным, что войти в них и покинуть их можно было только одним путем.

Элеутерио Рейес не был красивым мужчиной, но родился он под счастливой звездой. У него были симпатичные усики, что мило топорщились вверх, когда он удосуживался пригладить их с помощью воска, и маленькие ровные зубы, такие маленькие и квадратные, будто он все еще был ребенком. Руки тоже были маленькими и ребячьими, хотя остальное тело – большим, а его одежда всегда выглядела мятой, словно с чужого плеча или словно он одевался без зеркала, впрочем, часто так оно и было. Потому нельзя сказать, что Элеутерио Рейес был лишен привлекательности. Женщины любят подбирать таких людей, чтобы привести их в порядок и усовершенствовать. Так что Элеутерио Рейес, обладавший неуклюжим неухоженным телом и мягкими руками пианиста, оказался, в конце концов, в городе в самом центре мира, на полпути оттуда и туда, и нигде.

Переезд в столицу повысил его социальный статус. К тому времени, как он наконец послал своим братьям в Испании весточку о том, где находится, он уже занимал довольно престижную должность – был учителем музыки в начальной школе. Он стал гордостью семьи. Его младшие неудачливые братья и сестры, никчемные кузены и кузины и бездельники-крестники были посланы в Новый Свет в надежде, что там они тоже смогут начать жизнь сначала. Надо сказать, что ко времени рождения Нарсисо Рейеса представители нескольких затухающих ветвей рода были разбросаны по всей Мексиканской республике, и некоторые из них напоминали Рейесам об их незавидном прошлом. По их словам, в их жилах текла испанская кровь, благодаря чему они чувствовали свое превосходство над соседями-полукровками. И хотя эти вечные неудачники Рейесы не унаследовали от своих предков ничего кроме чрезмерного чванства, семья Рейес по-прежнему считалась española[273], хотя и вступила в родство со столькими сефардами и мавританцами, что в прежней Мексике это привело бы их на костер на Пласа-дель-Воладор.

В результате, как оно обычно и бывает, непрямой путь оказался целью пути. Элеутерио Рейес приехал в Мехико, где работал в начальной школе и где однажды исполнил государственный гимн в присутствии президента-диктатора, восемь раз сам себя переизбиравшего на эту должность, который приехал на открытие нового здания школы. Вот только потомки запомнят, что их прапрадед играл в Национальном дворце, хотя он вовсе не был блестящим композитором и его способности как музыканта были весьма посредственными. Подобно всем хроническим mitoteros, Рейесы придумывали себе прошлое и не уставали напоминать о том, что их предки ели устриц перламутровыми вилками с фарфоровых тарелок, доставленных на манильских галеонах[274]. Это была занимательная история, и рассказывалась она с таким вниманием к деталям, что соседи, знавшие что к чему, помалкивали, очарованные узорами в стиле рококо, к плетению которых у Рейесов был особый талант.

36

Мы не собаки

Часто приводимое высказывание тех времен вышло из уст то и дело ходившего налево художника Диего Риверы, который, узнав о том, что его жена отомстила ему тем же, воскликнул: «Я не хочу делить свою зубную щетку с кем попало!» Из чего мы можем заключить, что женщины считались зубными щетками. И когда у Соледад начал расти живот, ни у кого не имелось никаких сомнений по поводу того, чьей зубной щеткой она была.

Случилось так, что Нарсисо вернулся на родину в то время, как народ Мексики пытался стать современной нацией. В войну многие железные дороги были разрушены и возникла настоятельная потребность в том, чтобы объединить страну с помощью магистралей, пригодных для недавно изобретенного автомобиля. Правительство организовало Национальную комиссию по транспорту, а Национальная комиссия по транспорту предоставила рабочее место для Нарсисо, и Нарсисо стал работать бухгалтером в ее оахакском отделении; эта работа досталась ему благодаря его превосходному почерку, природным способностям Рейесов к математике и прекрасной квалификации, заключавшейся в том, что директором комиссии стал его крестный. Документик, свидетельствующий о лояльности Нарсисо по отношению к Конституционному правительству во время Трагической декады 1914 года, и справка от врача, бывшего должником Регины, позволили Нарсисо тихо-спокойно вернуться в Мексику, и его перевязанная грудь лишь удостоверяла его патриотизм.

Это время было насквозь националистическим, и Нарсисо подхватил патриотическую горячку нации. Он помнил уроки истории, преподанные ему в детстве. Оахака была расположена в тех местах, где последние укрепления сапотекских и миштекских правителей некогда успешно противостояли испанским завоевателям, благодаря как свирепости защитников, так и особенностям здешней местности с ее холодными высокими горами с жарким перешейком, поросшим джунглями.

Тогда в этом штате не было никаких магистралей, а одни лишь грунтовые дороги, с трудом преодолеваемые местными жителями. И что еще более затрудняло дело, так это ландшафт Оахаки, изобилующий тропическими каньонами, реками и горами. Рассказывают, что когда король Испании попросил Кортеса описать эту территорию, тот смял листок бумаги и бросил его на стол со словами: «Что-то вроде этого, Ваше Величество. Что-то вроде этого».

Точно так же изобиловали каньонами, долинами и горами нервы Регины. Теперь, когда Нарсисо был дома, ее чувства пребывали в полном беспорядке. Что толку, если любовь ее жизни рядом с ней, раз сыну снова предстоит уехать? Ее опять начали мучить мигрени, равно как и тень горя – ярость. А ярость, в отличие от горя, должна быть нацелена на что-то определенное. И этой целью чаще всего оказывалась Соледад. Кулак, деревянная ложка, грубое слово – все это без промедления обрушивалось на бедную девушку.

Просто удивительно, насколько мексиканские сыновья слепы к недостаткам своих матерей. Докучливая, скандальная, властная, обладающая тяжелым характером мать видится исключительно матерью, обожающей своего ребенка, а не той женщиной, которой является на самом деле – несчастной и одинокой. И потому, хотя Регина и превратила жизнь Соледад в ад, Нарсисо воспринимал ее как образец абсолютной преданности. Она была плаксивой и злой, запиралась в комнате и отказывалась от еды. Ее мальчик был дома, но его вновь забирали у нее. Это было несправедливо. И она то и дело приходила в ярость, а затем разражалась слезами. Ах, посмотрите только, как она любит меня, думал Нарсисо, и разве можно винить ее в этом?

Регина решила организовать в его честь изысканный прощальный ужин, дабы продемонстрировать всем, как сильно она любит своего мальчика. Ей нашлось чем заняться, и хотя обязанности Соледад удвоились, бить ее по крайней мере стали меньше.

В теле Соледад уже произошли некоторые изменения. Она часто потягивалась, словно домашняя кошка, и потирала поясницу, а когда задумывалась, то, сама того не замечая, поглаживала живот. Тело разговаривало на своем языке и сказало столько, сколько нужно, но не более того. Один сеньор Элеутерио имел время на то, чтобы прислушиваться к нему. Подобно ему, Соледад была печальным, испуганным созданием, к которому все привыкли настолько, что в упор не видели. И в первую очередь это касалось его жены, до такой степени поглощенной подготовкой к прощальному ужину, что она была равнодушна ко всему остальному.

Тем вечером, когда состоялся этот ужин, стол сервировали сокровищами, сравнимыми с награбленным Кортесом, – на нем были полные цветов фарфоровые вазы, кружевные скатерти ручной работы, серебряные подсвечники, хрусталь, изделия из севрского фарфора с позолоченными ободками и льняные салфетки с монограммой S, выполненной в стиле рококо. И все это взяли из запасов Регины.

Был составлен почетный список гостей из всех кто ни попадя. В нем числились родственники и важные знакомые Регины. Она больше хотела поразить их, чем людей, близких Нарсисо. На самом-то деле многие из них едва знали виновника торжества. Но это не стало препятствием для их присутствия на мексиканском пиру.

И что это был за пир! Были приготовлены все самые любимые блюда Нарсисо. Всяческая солонина, сладкие tamales и острые tamales; жареный свиной окорок; фаршированные chiles; супы-пюре; chorizo и сыр; жареная рыба и жареная говядина; свежее ceviche[275] и окунь по-веракрусски; рис в цветах мексиканского флага; salsas[276] разных цветов и вкуса; и многие напитки – пунш, вино, пиво, tequila[277]. В течение всего празднества девушка Соледад ставила на стол и убирала тарелки, жалкое создание с лицом, ставшим еще печальнее в сложившейся ситуации. Никто не обращал на нее внимания, кроме Элеутерио, наблюдавшего за тем, как она таскает подносы с едой туда-сюда.

Соледад подавала на стол последнее блюдо, когда он решил, что с него достаточно. Только Соледад поставила перед ним миску с capirotada[278] и направилась к следующему гостю, как он что-то там замычал и притянул ее обратно к себе. Элеутерио медленно поднялся со стула. Соледад решила было, что он устал и просит ее помощи, чтобы встать. Гости болтали, и смеялись, и не обращали на него никакого внимания, как и в течение всего вечера, но только до тех пор, пока он не поднял свою трость и с силой не обрушил ее на дорогие столовые приборы Регины.

Хрусталь разлетелся вдребезги, вино пролилось на ковер. Как обезумевший, Элеутерио начал с серебра, разбил кофейные чашки, сокрушил чашу с пуншем, искромсал сногсшибательные цветочные композиции, с размаха вдарил по хрустальным подсвечникам, словно по piñatas. И не останавливался до тех пор, пока каждое блюдо, каждый бокал и каждая тарелка не оказались разбитыми, поврежденными или испорченными. А когда он наконец покончил с этим и женщины вокруг всхлипывали, а мужчины негодовали, то стоял седой, тяжело дышащий, и брызгающий слюной, и пускающий пену изо рта, пугая гостей, ожидавших от него нервного расстройства, эпилептического припадка, сердечного удара, всего чего угодно, только не этого…

Элеутерио заговорил. Все эти месяцы после его почти-что-смерти, не имея возможности для выхода наружу, в нем клокотали слова и бушевали эмоции. И теперь наконец он что-то да сказал:

– Мы не собаки! – сказал он прямо в лицо своему изумленному сыну Нарсисо. А затем вытащил из-под стола укрывшуюся там Соледад и поставил рядом с собой. – Мы не собаки!

И это стало не очень большим, но достаточным чудом, которое он никогда не смог воспроизвести. Бог даровал Элеутерио способность высказаться в самый решающий момент, или, возможно, Бог заговорил его устами. «Мы не собаки!» – сказал Бог.

До того самого момента Нарсисо будто не видел Соледад. Она выглядела до абсурда жалко и слегка дрожала, стоя рядом с Элеутерио, и у нее был круглый panza[279], да и вообще. И Нарсисо вновь обрел свое утраченное человеколюбие и понял, что отец говорил ему. Он был Рейесом, а Рейесы, хотя и много чего из себя представляли, определенно не были собаками! И когда ему напомнили об этом, Нарсисо Рейес исполнил свой долг джентльмена.

Будет неправдой сказать, что с тех пор все жили счастливо, потому что жизнь долга, а счастье коротко. Но церковные колокола звонили восторженно в утро свадьбы Соледад и Нарсисо, хотя это и был воображаемый звон, поскольку в годы после войны венчания были строго запрещены из-за антицерковной направленности новой Конституции. Так что давайте представим себе этот звон, представим mariachis и прекрасный прием по этому случаю, которого не было, потому что, по правде говоря, живот Соледад заставлял Регину испытывать стыд при взгляде на нее. Нет, та не была невесткой, какую она выбрала бы для своего сына, но ей пришлось принять чудодейственную речь мужа как волю Бога. Регина пообещала Деве Гваделупской исполнить все, что она прикажет, если только та будет хранить Нарсисо в безопасности во время войны. И вот он, в конце-то концов, целый и невредимый.

Так и случилось, что Нарсисо, никогда не выходивший из дома без шляпы, чистого носового платка и стрелок на брюках, взял в жены свою кузину Соледад Рейес, принцессу кухонного королевства.

37

Esa Tal por Cual[280]

Ay, Zandunga,

Zandunga, mamá, por Dios.

Zandunga, no seas ingrata,

cielo de mi corazón.

– «La Zandunga»[281]

Эксалтасион Хенестроса, она подобна Нохуичане, богине рыб, другой такой не сыскать на всем Теуантепекском перешейке. Золотой зуб с вырезанной звездой на нем, глаза темные и живые, словно пупок штормового mar[282], глаза слегка раскосые, повторяющие форму глаз рыб. Широкое блестящее лицо. Две золотые монетки, свисающие подобно каплям воды, с раковин ушей. Пурпурная юбка. Руки в боки. Плетеный пояс. Коричневые босые ноги. Большие обнаженные, волнующиеся, как море, груди. Ожерелье из позвонков рыб. И бушующее море волос, прикрытых чистой белой накидкой в caracol [283]полоску, стянутых в хвост, как у пирата.

Женщина из женщин. Большая и блистательная, как судно под парусами. Чувственная. Грациозная. Элегантная, Голос, ronco[284] как море, голос как сок лимона. Юбка повязана так, что видна безымянная аллея – тело между выпуклостью живота и костью бедра. Женщина с гладкими руками и гладкими бедрами. Талия шириной с дерево туле, под которым, как рассказывают, спал Кортес. Роскошные густые волосы «там внизу», что на перешейке считалось признаком необузданности.

Она продавала корзины креветок, свежие черепашьи яйца, вяленую рыбу, iguanas[285] и вышитые скатерти. А взамен покупала зерно, хлеб, шоколад, фрукты и куриные яйца. А поскольку торговкой она была хорошей и знала, как важно привлечь к себе внимание, то связывала живых iguanas за хвосты и пристраивала себе на голову, словно это у нее такая прическа. В таком вот виде она шла по дороге в Теуантепек, и такой ее впервые увидел Нарсисо Рейес – ослепительную в сезон дождей, с короной из iguanas на голове и зонтом из листьев бананового дерева, – хотя она его не видела.

– Эта женщина, ну та, что в шляпе из iguanos, – сказал он одному работнику, – спроси ее, откуда она. – И ответ на этот вопрос был таков: из Сан-Матео-дель-Мар-Виво, Сан-Матео Живого Моря.

Сан-Матео. В то время дороги в Сан-Матео-дель-Мар не было. Добраться туда можно было только на воловьей повозке, на лошади или пешком. Но поскольку Соледад, будучи окружена горами, испытывала сильную тошноту из-за неродившегося еще Иносенсио, она осталась в Оахаке. В Оахаке, вокруг которой вздымались зеленые горы, подобные морским волнам, и у нее кружилась голова при попытке хотя бы выйти из дома.

Вот почему Нарсисо Рейес в сезон дождей 1922 года оказался на перешейке Теуантепек без Соледад. Небо, синее, как счастье, становилось после обеда оловянным, а воздух тяжелым, словно рука Бога давила на легкие. «Ты иди, – сказала Соледад, пыхтя и потея как perra[286]. – Мне лучше остаться здесь». Все это время давали о себе знать вены на ее ногах.

Убежищем ей послужила комната на zócalo, что Нарсисо отыскал для нее в колониальном здании, где некогда был женский монастырь, а теперь вот пансион. Комната располагалась поверх лавки, где продавали попкорн, конфеты, желе и свежие фруктовые напитки – horchata, chía, tamarindo, piña, jamaica[287]. «Здесь тебе не будет одиноко. Достаточно просто выйти на балкон, – наставлял ее он, – и ты окажешься лицом к лицу со всем миром, способным развлечь тебя».

Но по уик-эндам Соледад сильно доставали шумные школьники. «Проваливайте к чертям собачьим, вы, changos». А хуже всего были любовники, лапавшие друг друга, безразличные ко всему человечеству, неприлично счастливые. Она поливала их сверху водой из умывальника. «Попробовали бы вы так себя вести перед домом своей матери, бесстыжие сыновья». Она с отвращением смотрела, как вдова, одетая в черное, идет в церковь и выходит из нее, покачивая своим коровьем задом. «Грязная королева-мать богини шлюх». Ей хотелось вскипятить целую лохань воды, чтобы окатить их всех и очистить от них беспокойное море своей жизни.

¡Virgen Purísima! Во все часы ее донимали свисток торговца кукурузой, торговец неспелыми бананами, ¡Exquisitos camotes[288]! торговца сладкой картошкой, торговец ixtle[289], рекламирующий веревки, и гамаки, и petates[290] всех размеров и любого качества, приступавшие к работе на заре подметальщики улиц, то, как их швабры скребли по плиткам площадей, женщина с голосом, как у вороны, вопившая ¡Aquí hay atoleeee[291]! продавец сомбреро, тащивший на себе весь свой товар, пронзительный визг, издаваемый приспособлением для точки ножей, слепой нищий, умолявший Bendita caridad[292]. Все эти бессердечные исчадия ада.

Ей было нехорошо. Ее рвало всем, что она умудрялась проглотить, в том числе и слюной. По ночам ее бил озноб, сменявшийся жаром, язык был сухим, а кости болели так, будто на нее уселся изрядный толстяк. Домовладелица заявила, что это dengue[293] из-за дурного поветрия или же из-за того, что она съела что-то горячее, хотя следовало съесть что-то холодное. Или наоборот, она не запомнила. И все это на фоне непрекращающейся тошноты. Соледад не могла выносить ни идущий снизу сладкий запах попкорна, ни еще более сладкий аромат гардений, доносящийся с другой стороны zócalo. Девушка, подметавшая комнаты, но вечно забывавшая подмести под кроватью, принесла ей букетик мальвы с лепестками столь прозрачными, что они казались… ну, они казались… Матерь Божья! Они были цвета возбужденного пениса, но с грубыми волосками посередине, какие растут у мужчин в ушах и ноздрях или на лапках мух. В своем бредовом состоянии она швырнула букет на другой конец комнаты вместе с вазой.

– Это все из-за ребенка в моем животе, – объясняла она. – Не дает мне отдохнуть, вертится и ерзает всю ночь напролет, я боюсь, не доношу или переношу его.

Бабушка домовладелицы предсказала: «Этому ребенку предназначено быть поэтом, такие души бывают только у людей искусства».

Но это не успокоило женщину Соледад. Она не могла признаться, что это Нарсисо вертится и ерзает в ее сердце все дни и ночи, все широкие песчаные недели, подобные лагунам, где Нарсисо оказался без нее. Ей снились красные чайки, красные пеликаны, красные утки, красный олень, красные козы и красные бабочки. И она понятия не имела, что снятся ей пальцы Эксалтасион Хенестросы, вышивающей красными нитками чаек, пеликанов, уток, оленя, коз и бабочек на квадратных кусках белой материи, что она продавала на рынке в Теуантепеке.

А ты не считаешь, что здесь надо привести любовную сцену с участием Нарсисо и меня?

Зачем?

Чтобы показать, как счастливы мы с ним были.

Никто не хочет читать о счастье.

Я прошу лишь о маленькой любовной сцене. Хотя бы напоминании о том, что мы с Нарсисо любили друг друга. Ну пожалуйста! Что у нас есть, так только та вульгарная любовная сцена, которую подслушал Элеутерио. А разве не важно понимать, что мы действительно любили до того, как он повстречал эту, как ее? Особенно после его интрижки в Чикаго.

Нет! Позволь мне продолжить эту историю. В тот день, что Нарсисо Рейес повстречал Эксалтасион Хенестросу, повсюду в мире гулял ветер.

Ха! Это говорит о том, как мало ты знаешь. Ветры в Оахаке дуют только зимой.

Ну давай сделаем вид, что была зима.

Но ты же сама сказала, что был сезон дождей!

Ладно. Давай тогда – из поэтических соображений – допустим, что действительно дул сильный ветер. Так будет лучше для истории.

В тот день, что Нарсисо Рейес повстречал Эксалтасион Хенестросу, повсюду в мире гулял ветер. Казалось, он не успокоится до тех пор, пока не перевернет все вверх тормашками, не поставит с ног на голову. Он трепал пальмы и женские юбки и разгонял облака, словно по ним проходились гребнем. В этот день, когда песок летел в лицо, а дети бежали за пальмоподобными женщинами с корзинами c рыбой на головах, в этот день, наполненный завыванием колоколов и собачьим лаем, в этот самый хаотичный из всех дней день к чуть не ослепшему Нарсисо вернулось зрение.

Он страдал от какой-то ужасной глазной инфекции, мой дедушка. К четвергу ему стало настолько плохо, что его пришлось препроводить в дом той самой Эксалтасион, глаза при этом у него были закрыты. Она насыпала в глиняную миску какой-то белый порошок и плевала на него до тех пор, пока он не превратился в кашицу, и тогда она втерла ее во внутренние поверхности его век.

– А что это было?

– Тебе лучше не знать. А не то начнешь возмущаться.

– За кого ты меня принимаешь? Скажи.

– Дерьмо iguana, – сказала она.

Но не успел он запротестовать, как его глаза очистились от молочного тумана, и он увидел пред собой богиню рыб Нохуичану. Это была та самая женщина, которую он видел в шляпе из iguanas.

– Откуда ты явилась сюда? С земли, с моря или с небес?

– Из ада, – ответила она. – Из Сан-Матео-дель-Мар-Виво.

Это место называют так, чтобы отличить от песчаных соленых лагун, что зовутся Мар-Муэрто.

– Я спрашиваю, из какой морской раковины ты вышла? Из всех человеческий созданий в Теуантепеке, ты, клянусь, самое совершенное.

Она слегка пожала плечами и вздохнула:

– Я знаю.

Кое-кто скажет, что то зелье из слюны и дерьма iguana было колдовским, ведь Эксалтасион, как считали, была не от мира сего, потому что она столько всего знала о растениях и травах и всяких других вещах, о которых не любят говорить, но тем не менее говорят, и кое-что умела. Но это не было правдой. Ее магия заключалась в том, что она не ставила мужчину в центр своей жизни, а это служит мощным афродизиаком для любого из них.

– Ну а теперь скажи, что ты будешь делать дальше? – спросила Эксалтасион. – Куда пойдешь?

– Ну, думаю, меня до сих пор считают больным, – сказал Нарсисо.

– Ну тогда выпей со мной кофе. Боюсь только, тебе придется пить его холодным, я не могу разжечь огонь – это опасно, потому что сегодня очень ветрено, – сказала она, опасаясь за пальмовую крышу своей хижины.

Он стал жертвой правильного места и правильного времени. И поскольку она понимала это, то переспала с ним. И что с того?

Селая, почему ты так жестока ко мне? Ты любишь заставлять меня страдать. Тебе нравится унижать меня, разве не так? Вот почему ты настаиваешь на том, чтобы являть всем эту… грязь, но отказываешь мне в одной-единственной любовной сцене?

Господи, Бабуля. Если ты не дашь мне рассказать эту историю и будешь то и дело перебивать меня…

Все, что мне нужно, так это немного понимания, но, видно, я прошу слишком многого.

Просто доверься мне, хорошо? Давай я продолжу, но только без твоих комментариев. Пожалуйста! Так на чем я остановилась?

Ты рассказывала cochinadas[294].

Ничего подобного. И, по правде говоря, ты опять мешаешь мне продолжить мою историю.

Твою историю? А я-то думала, ты рассказываешь мою историю.

Твоя история – это моя история. А теперь, Бабуля, будь добра, помолчи, а не то мне придется попросить тебя уйти.

Попросить меня уйти? Да это просто смешно! Какую такую историю ты можешь рассказать без меня? А ну, ответь.

Ну, по крайней мере историю, у которой есть конец. Немного успокойся и дай мне рассказать, что было дальше. Мы с тобой были в доме Эксалтасион, помнишь?

Помню ли я? Да вот уже столько лет я тщетно пытаюсь забыть.

Женщина Эксалтасион сделала Дедулю своей игрушкой, но это не принесло ей особого удовлетворения.

– Не стоит начинать того, что не можешь закончить, – сказала Эксалтасион. – Дело в том, что вы, смазливые мужчины, не умеете любить. Вы способны лишь трахаться.

– Ну тогда научи меня, – сказал Нарсисо.

– ¡Ay! Небо мое, не будь дураком. Чтобы заниматься любовью, нужно вот это, – сказала она и похлопала себя по тому месту, где у нее было сердце. – А такому не научишь.

Не важно, было это любовью или нет, Эксалтасион Хенестроса lo salpicó[295]. То есть его сердце было разбито на миллион песчаных мух, подобных тем, что живут на песчаных пляжах места под названием Санта-Матео-дель-Мар.

Откуда Соледад было знать, что у нее в животе обретала в то время самая большая любовь ее жизни размером пока что с семечко амаранта. И в то же самое время Нарсисо взрастил в своем сердце собственное семечко любви. И каждое из них начало яростную борьбу за жизнь.

38

¡Pobre de Mí[296]!

А потом он полюбил ее.

Я не знаю, почему люди с такой радостью предаются тому, что приносит страдание их сердцам. В темноте перед сном в них неизбежно вонзается своими маленькими острыми зубками неотвратимая правда. Словно роль трагического героя – своего рода поэтическая индульгенция, публичное наказание, светозарное горе. Вероятно, так и обстояло дело в случае с Нарсисо Рейесом и ставшей его злой судьбой Эксалтасион.

Когда Нарсисо работал на перешейке*, то чувствовал себя оторванным от всего мира, казалось, он мог убежать куда глаза глядят и никто его не хватился бы. Было огромным облегчением не быть больше Нарсисо Рейесом и похерить все требования и ожидания мира. Подобно тропическим растениям, что произрастают там без каких-либо помех, буйно, изобильно и роскошно, он позволил расцвести своей страсти, неухоженной и неукрощенной, и впервые познал радость бытия.

Когда Нарсисо Рейес пришел лечить свои больные глаза, то увидел перед собой Эксалтасион Хенестросу во всем ее великолепии, но он не мог заглянуть в ее сердце.

Зимой, когда, наступает черед северного ветра, тот разносит песочную пыль по всему перешейку. Ветер клонит пальмы, расчищает небо, задирает юбки у женщин, вздымает морскую воду, и его вой звучит у вас в ушах многие, многие месяцы.

А летом ветра нет и в помине; липкое безветрие приводит всех в удрученное состояние и ganas[297] к ничегонеделанию. Тишина тогда подобна лону печали. И так продолжается до самого вечера, когда налетают москиты.

Ветер желаний надул в Сан-Матео-дель-Мар цирк, способный тронуть сердца даже самых бесчувственных жителей – этих дохлых рыб, – пусть даже назвать это цирком было бы преувеличением – все его артисты переметнулись в него из других профессий. Цирк Гарибальди представлял собой раскрашенного под зебру мула, тянущего древнюю повозку, под завязку нагруженную декорациями с изображениями аэропланов, мадонн и выдуманных тибетских ландшафтов. В труппу входили женщина-фотограф, майяская семья клоунов-акробатов, цыганский аккордеонист/ударник, танцующий енот, предсказывающий будущее, и певица Панфила Палафокс. В день их приезда разговаривать можно было лишь под мелодраматический аккомпанемент ветра.

Как долго, по твоему мнению, женщина может носить ребенка? Твой отец родился летом, разве ты не помнишь? А у тебя дело происходит уже зимой. Ты излагаешь эту историю очень вольно!

Прости меня. Мне тут просто необходим ветер.

Цирк Гарибальди провозгласил о своем прибытии с помощью множества инструментов из прошлых веков – морских раковин, гонгов, marimbas[298], пахнущих дымом бамбуковых флейт и барабана, сделанного из панциря черепахи. Цыган сыграл чудесный вальс, енот аплодировал ему, Панфила пела, клоуны поразили толпу тем, что делали колесо, и акробатикой, а женщина-фотограф раздавала рекламки, где было объявлено о следующем представлении и содержался такой вот призыв: Художественная фотография – достижение нашего века! ¡Un bonito recuerdo! Сохраните на память! Сувенир! Сохраните свои красоту и силу. Пусть ваши дети знают, какими вы были во времена вашей цветущей молодости. Позвольте нам сфотографировать вас. У нас имеются прекрасные дворцы, чудесные сады, а также современные аэропланы, и все это послужит фоном для ваших портретов. Или же, по своему желанию, вы можете выбрать священный образ вашего святого покровителя. Сам президент Обрегон сказал, что наши фотографии «так правдивы и жизненны, что потрясают воображение»!

И хотя цирк Гарибальди вопил и демонстрировал свое искусство что было сил, бешеный ветер грубо трепал всех их, кружил в своем водовороте и заглатывал, как бурное море. Рекламные листки, напечатанные на дешевой газетной бумаге, вырывались из рук и носились над городом словно стая голубей. Пыльные вихри гнали их по городской площади. Куда ни пойди, всюду можно было увидеть эти рекламки с пирамидой из клоунов, балансирующей на волшебно украшенном слоне, хотя в цирке Гарибальди слонов не было.

Грязные клочки бумаги запутывались в пальмовых листьях, другие выпархивали к морю, где попадали в развешанные для просушки рыбацкие сети и в гамаки тех, кто предавался дневному сну. Они набивались в бочки для дождевой воды. Свиньи отыскивали их в густом кустарнике и поедали еще в течение нескольких месяцев. Опускаясь стаями на землю, они врезались в головы жителей, словно саранча. Один из них легко проскользнул под дверь барака для работников Национальной комиссии по транспорту. И те бурно обрадовались неожиданному развлечению. И Нарсисо Рейес направился к площади, где самые старые и самые молодые жители ежедневно собирались в терпеливом и нетерпеливом ожидании какого-либо происшествия.

Выгоревший на солнце шатер изо всех сил сражался с ветром за свое существование, и, остановившись рядом с ним, Нарсисо стал ждать. Женщина-фотограф спокойно фотографировала желающих и превосходно справлялась с этим, несмотря на то, что из-за ветра позирующие ей зачастую выглядели так, будто у них на головах бушует пламя. Оказавшись там, Нарсисо обнаружил длинную очередь желающих сфотографироваться, здесь был, похоже, весь город, но не было Эксалтасион. Сюда пришли целыми семьями, вымыв и причесав предварительно волосы, надев лучшую свою одежду, но практически все были босыми, за исключением слишком уж тщеславных или тех, кто был побогаче остальных, а к ним принадлежали лишь мэр и его крестник. Вдовы с целыми выводками детей и с целыми выводками детей их детей выстраивали свое потомство в ряд и внимательно инспектировали. Младенцы были наряжены в красивые кружевные рубашечки, но те не прикрывали их голые попки. Несколько человек явились со своими любимыми вещами: в руках у кого-то была труба, на ком-то – бейсбольная форма, кто-то принес поросенка. Одна из женщин держала на руках недавно умершего ребенка, одетого ангелочком, у него на голове была мятая бумажная корона.

Когда срабатывала вспышка, никто не улыбался. Здесь не было принято улыбаться, фотографируясь. Жители Сан-Матео-дель-Мар смотрели прямо в объектив теми серьезными взглядами, что можно увидеть на надгробиях. Молодые, старые, матери, красавицы, сыновья, мужья, братья, сестры, обнимаемые любящими старшими сестрами, дети – поодиночке или группками, – все они смотрели исключительно в камеру, словно пристально вглядывались в собственное отражение в зеркале. Так уж у них повелось.

Задник можно было выбрать по своему вкусу. Новое изобретение, аэроплан, на котором Линдберг как раз в то время совершал пробные полеты на летном поле на равнинах Балбуэны между Мехико и Пуэблой; всегда пользующаяся спросом Дева Гваделупская; или дворцовый сад: «Посмотри, как красиво!»

Нарсисо Рейес все ждал и ждал, занимая себя тем, что покупал конфеты – obleas, вафли с карамельной начинкой из козьего молока; трехцветные – в честь мексиканского флага – кокосовые батончики; грильяж с тыквенными семечками; засахаренные апельсины.

И уже почти готовый сдаться – от такого количества сладкого у него ныли зубы, – он вдруг увидел наконец пересекающую площадь Эксалтасион.

– Эксалтасион Хенестроса! – закричал Нарсисо. И подбежал к ней, словно ребенок. – Я купил тебе chuchulucos[299].

К счастью для Нарсисо, у него были с собой эти конфеты. Эксалтасион много перед чем могла устоять, в том числе и перед этим юнцом в fanfarrón костюме в полоску, но только не перед конфетами.

Чтобы завязать разговор, Нарсисо пересказал ей самые свежие сплетни, которых наслушался, ожидая ее. «Ты слышала скандальную новость? О фотографе и певице из цирка? Говорят, эти женщины спят в одной койке».

Эксалтасион Хенестроса разразилась смехом, прикрыв рот руками, эта привычка осталась у нее с тех дней, когда у нее во рту еще не было золотого зуба со звездой. «Неужели? – спросила она. – Могу сказать лишь, что никогда так не делаю».

И не успела она этого сказать… как – пригнись! – в нее полетел торт со взбитым кремом! Что за кремовый торт? Да тот самый, что Святое Провидение любит швырять нам в лицо, когда мы говорим: «О, я никогда…» И стоит вам только сказать «Я никогда», уж поверьте мне, оно сделает это. Порой по воздуху летает великое множество таких тортов, сталкиваясь друг с другом, словно метеориты. Вжик-вжик! То, чего меньше всего ожидаешь – ¡ahí viene! Осторожно, вот он летит! Прямо за углом вас ждет торт со взбитым кремом.

Нарсисо семенил вслед за Эксалтасион, как ребенок, и уговаривал ее сфотографироваться с ним.

– Пожалуйста. Как насчет сувенира, un recuerdo, напоминания об этом вечере?

– Ну если ты желаешь потратиться на это, то кто я такая, чтобы остановить дурака?

Они уселись на венский диванчик, и перед тем как сработала вспышка Нарсисо наклонился к Эксалтасион. И это было очень говорящее движение – он потянулся к ней, как цветок к солнцу.

Остаток вечера они провели в цирке. И хотя цирк Гарибальди был далеко не великолепен, он даровал голодному городу своего рода угощение. Представление состояло из стародавних номеров, пошлых и лишенных обаяния – одни лишь животные выступали хоть с какой грацией, но его спас грандиозный финал – певица Панфила вышла на пустую арену со своей гитарой из Парачо. Одетая, словно campesino[300], в простое белое платье, она пела и пела песни столь простые и искренние, что у слушавших ее болело сердце.

Этот голос. Как дрожащий гриф гитары. Может, и правда, что певицу Панфилу часто одолевали греховные мысли, но когда она пела, то, вне всяких сомнений, подтверждала то, что Бог есть. Я есть Бог, пусть даже на единый проблеск момента. Но в этот самый момент сердце щемит, словно при виде стаи выпрыгивающих из воды дельфинов.

Все плакали. Все были преисполнены радости. А потом жители Сан-Матео побрели к своим домам, обнимая друг друга.

Секрет заключался в следующем. Панфила пела, как говорится, con ganas. С чувством. И это придавало всему, что она пела, подлинность, и подлинность эмоций порождала восхищение, а восхищение – любовь. Своим пением она говорила людям о том, что они не в силах сказать себе сами, о тех чувствах, что они сами в себе не находят. И это ее пение, такое искреннее, такое сердечное, заставило плакать даже такую стойкую женщину как Эксалтасион.

Нарсисо радовался. Он думал, что эти слезы вызваны исключительно чувством к нему. Но так ли это важно? Это была прекрасная ночь, и Вселенная не спешила разочаровать его.

В ту ночь Нарсисо был приглашен в постель Эксалтасион. Хотя это не совсем точно. Он надоедал ей до тех пор, пока она не сочла, что единственный способ избавиться от него, так это впустить его в дом, кое-как обслужить и наконец выпроводить, пообещав встретиться с ним на следующий день.

– Завтра?

– Обещаю.

– Правда?

– Да, завтра, обязательно. А теперь оставь меня одну.

Но когда он пришел к ее дому на следующий вечер, оказалось, что он пуст. Он нашел там лишь нескольких худосочных цыплят да собак, рыскающих по помойке. Дети сказали ему, что она ушла с большим узлом своих вещей.

– Но как так?

– Она ушла с женщиной.

– С какой женщиной?

– Да вы знаете. С той, что из цирка. С певицей.

И это было правдой. Она исчезла вместе с Панфилой Палафокс.† Они растворились в воздухе словно призраки, ведь никто не мог сказать, в каком направлении они ушли. Был сухой сезон, и дороги столь пыльны, а ветер столь свиреп, что они не оставили следов.

Спустя несколько дней цирк Гарибальди покинул город. И ко всему прочему, принесенный портрет лишь добавил ему горя. Женщина-фотограф была удручена не меньше, чем Нарсисо, ведь ее тоже покинули, и она не могла заставить себя доставить его лично. Она отослала его с крестником мэра, что тот со всем тщанием и исполнил, непрерывно болтая при этом, словно принес он хорошие новости, а не горе.

Фотография разбила сердце Нарсисо. Фотограф взяла на себя труд вырезать изображение соперницы, так что остался один Нарсисо. Нарсисо Рейес смотрел на то, что осталось от бурого снимка. Он наклонился, как стрелка часов, показывающая без десяти шесть, его голова тянется к привидению. Ay, небо моего сердца!

*Если представить, что Мексика – девушка Гибсона, то Теуантепекский перешеек – ее талия. Местные жители до сих пор хвастают тем, что здесь можно искупаться в Мексиканском заливе перед завтраком и в Тихом океане на закате, но это справедливо только в том случае, если у тебя есть машина. Во времена детства Нарсисо и Соледад, когда автомобиль еще не был изобретен, поезда ходили двадцать раз в день, соединяя два океана и доказывая миру, что современная Мексика переживает свое быстрое становление. Но прорытый в 1906 году Панамский канал положил конец этому, и хорошо было, если теперь здесь проезжал хотя бы один поезд в день.

Железные дороги протянулись в столь дикую местность под названием Теуантепек благодаря любви. Именно здесь служивший во время французской оккупации солдатом будущий диктатор Порфирио Диас встретил любовь всей его жизни Хуану Ромеро, или донью Кату, и до самой своей смерти оставался ее любовником. Железные дороги, спасибо этой вечной страсти, построили по приказу Диаса и по ее просьбе, и потому рельсы подходили почти к самым дверям ее ослепительно безвкусного особняка. Это не только способствовало частым визитам возлюбленных друг к другу, но гудки поездов еще и добавляли их свиданиям очаровательно меланхолический оттенок.

Со времен Кортеса, испанского вице-короля Букарели, а также немецкого натуралиста Гумбольдта, бесчисленные инвесторы, завоеватели, инженеры и изобретатели так и не смогли связать между собой два океана, а все из-за безденежья, мятежей и полчищ москитов. Когда в Калифорнии случилась золотая лихорадка, Теуантепекская железнодорожная компания в Новом Орлеане обслуживала маршрут до Сан-Франциско, хотя поезда по нему так и не пустили.

Раз в месяц пассажиры всходили на грузовое судно, идущее от Нового Орлеана до побережья Мексиканского залива, а затем лениво плыли вверх по реке Коацакоалькос на доставленном с Миссисипи колесном пароходе Аллегейни Бель. Они лакомились фруктами, экзотическими по сравнению с norteamericano [301]– бананами, папайей, манго, гуавой, звездчатыми яблоками и сахарными яблоками, не говоря уж о мясе животных, каких никогда прежде не видели, – обезьян, iguana и armadillo[302]. Удобствами конфедератского судна можно было наслаждаться вплоть до города Сучил, где пассажиров усаживали в трясучие повозки, затем им приходилось ехать верхом на мулах, и, наконец, их несли на стульях с высокими спинками, привязав к своим спинам, индейцы, и так они оказывались на тихоокеанском побережье и могли сесть на направлявшийся в Сан-Франциско корабль, если только их не останавливал шторм. Согласно скрупулезным подсчетам, таким вот образом добрались до Калифорнии 4736 золотоискателей, невзирая на малярию, дизентерию, тоску и некую таинственную болезнь, в результате которой кожа становится синей.

† Панфила Палафокс была известна тем, что то и дело сбегала с чьей-то женой. Ее настоящее имя было Адела Делгадина Пулидо Товар, и она происходила из familia adinerada y decente[303]. Панфилу воспитали монахини из монастыря Пресвятого Сердца, запомнилась она своими страстными стихами на прекрасном французском, а также акварельными миниатюрами, написанными ее собственными слезами. Но после революции быть модным стало немодным. Адела вновь крестилась, взяв имя дочери своего домовладельца и начала пропадать по ночам в барах с хорошей музыкой и плохим окружением.

Говорят, у Панфилы Палафокс были романы с самыми талантливыми художницами того времени – Лупе Марин, Науи Оллин и молодой Фридой Кало, – пока газеты не обвинили ее в «легкомысленном отношении к правилам приличия и нормам поведения». У каждого города Мексики, маленького или большого, была своя история, связанная с Панфилой Палафокс. Правда или нет, но Панфила пела с таким красивым вибрато, будто ее горло было из красного дерева, и ее голос можно было принять как за женский, так и за мужской, а ее скандальная репутация лишь подогревала интерес к ней публики, одновременно шокированной и плененной ее бравадой.

Во времена этой истории Панфила Палафокс жила, словно погонщик мулов, буквально на дороге со своей гитарой из Паранчо за спиной и маленьким мешком из ixtle, в котором были все ее пожитки. Она пела на перекрестках, под звездами, под балконами и в барах, где поражала публику, привлеченную туда любопытством и любовью к ней. Панфила имела обыкновение путешествовать по самым пыльным дорогам республики и вела жизнь бродячей художницы; она вышла из богатой семьи и могла позволить себе быть бедной. Так она и оказалась на Теуантепекском перешейке, этой беспощадной земле, в сезон ветра.

39

Tanta Miseria[304]

Júrame

Todos dicen que es mentira

que te quiero

porque nunca me habían visto

enamorado,

yo te juro que yo mismo

no comprendo

el por qué tu mirar me

ha fascinado.

Cuando estoy cerca de ti

y estás contenta

no quisiera que de nadie

te acordaras,

tengo celos hasta del

pensamiento

que pueda recordarte a otra

persona amada.

Júrame, que anque pase

mucho tiempo

no olvidarás el momento en que yo

te conocí,

mirame, pues no hay nada

más profunado

ni más grande en este mundo, que

el cariño que te di.

Bésame, con un beso enamorado,

como nadie me ha besado desde el

día en que nací.

Quiéreme, quiéreme hasta

la locura,

y así sabrás la amargura

que estoy sufriendo

por ti.

Поклянись мне

Все говорят, что это ложь,

что я люблю тебя.

Это потому, что они никогда не видели

меня влюбленным.

Клянусь тебе, что я тоже

не понимаю,

почему твой взгляд меня

так пленил.

Когда я рядом с тобой

и ты счастлива,

я не хочу, чтобы ты думала

о ком-то другом,

я ревную даже

к твоим мыслям,

в которых может появиться

другой человек.

Поклянись мне, что даже

через много лет

ты не забудешь тот момент, когда

мы встретились,

Посмотри на меня, в мире нет ничего

глубже

и сильнее, чем та любовь,

что я тебе дарю.

Подари мне поцелуй любви,

как никто не целовал меня

с моего рожденья.

Люби меня, люби меня

до безумья,

и тогда познаешь ту печаль,

что я чувствую

из-за тебя.

– композитор Мария Гревер

Поется под аккомпанемент заезженной пластинки Juráme, записанной в 1927 году Хосе Мохикой, мексиканским Валентино, который позже откажется от славы, богатства и преклонения миллионов поклонниц и станет священником.

Его жизнь – это прекрасная история, она запечатлена в незабываемом фильме… Как там он называется?

Если вы никогда не слышали Мохику, представьте себе голос как у Карузо, голос, подобный пурпурному бархату с золотыми атласными кисточками, голос, как окровавленная куртка тореадора, как пропитанная слезами подушка, купленная на блошином рынке в Лагунилье, украшенная вышитой надписью No Me Olvides[305], пахнущая ромашкой, copal и кошкой.

Первые сомнения подобны маленькой трещине в фарфоровой тарелке. Тонкой, как волос, почти незаметной.

Завернутая в газетные страницы со спортивными новостями, лежащая в атласном боковом кармане чемодана рядом с мятым пакетиком тыквенных семечек сепийная фотография, наклеенная на толстый картон, жестоко разрезанная пополам. Улыбающийся Нарсисо наклоняется к отрезанной половинке.

– А это что?

Сколь многие неприятности начинаются с этих вот трех слов. Словно вы заглянули под кровать, надеясь обнаружить там грязь.

– Ах, это. Да просто шутка. Все делали свои портреты, когда в город приехал фотограф. Мы с одним парнем заскучали и решили, что это будет забавно. И что ты думала! У нас с ним хватило денег всего на одну фотографию, и нам пришлось разрезать ее пополам. Выброси ее. Не знаю даже, почему я сам не сделал этого.

– Конечно же, я не стану ее выбрасывать. Я ее сохраню. Тем более что ты все время в отъезде.

– Поступай как хочешь. Мне все равно.

И как это моя бабушка прознала обо всем? Как женщина знает все то, что знает, ничего на самом деле не зная? Так уж вышло, что, пока мой дедушка Нарсисо наслаждался женщиной в шляпе из iguanas, этой своей южной красоткой, мою бабушку Соледад терзали безумные, но реальные страхи.

Она проснулась посреди ночи, не понимающая, где она и что с ней, и ее сердце сжималось. Где ее Нарсисо? А вдруг как раз сейчас опускает бретельку чьей-то некогда белой комбинации? Целует луну плеча, подъем выгнутой ступни, запястье, в котором тихонько пульсирует жизнь, липкую горячую ладонь, мягкую паутину пальцев? В этот самый момент не лижет ли он соленую мочку ее уха, не кладет руку ей на спину, а может, соскальзывает со словно подернутых рябью больших бедер большой женщины? Нет, нет, думать об этом слишком ужасно, она не вынесет этого. А что, если он бросил ее? Хуже того…

Что, если он остался с той, другой? Такая вот лихорадка. Она страдала, ay, как умеют страдать только мексиканские женщины, потому что она и любила, как любят они. Той любовью, что живет не только настоящим, но которую пугает будущее и терроризирует прошлое. И разумеется, каждый раз, как Нарсисо возвращался с побережья, Соледад осыпала его целым шквалом обвинений, расцвеченных ярчайшими красками, словно крылья попугая ары.

– Да ты с ума сошла!

– Júrame. Поклянись, поклянись, что любишь только меня, моя жизнь, júrame.

– Te lo juro. Клянусь.

– Еще раз!

– Только тебя, – говорит он. – Sólo tú.

Только тебя. И это успокаивало ее. На короткое время. Существует поговорка: устами младенца глаголет истина. Однажды днем, когда небо было таким красно-бурым, что казалось, конец света близок, к ней в комнату пришел ребенок уборщицы и стал трогать все подряд, в том числе и фотографию Нарсисо, которую Соледад поставила на тумбочку рядом с кроватью.

– А кто это?

– Это мой муж.

– Нет, а кто эта тетя рядом с ним?

– О чем ты болтаешь? Дай сюда, маленький нахал! Ничего не нашел лучше кроме как лапать чужие вещи?

Соледад выгнала ребенка из комнаты и повнимательнее вгляделась в фотографию. Потом отнесла ее на балкон и снова стала смотреть. Смотрела и смотрела, ничего не говоря, после чего сунула фотографию в карман, накинула шаль и пошла на площадь, где, сидя на чугунной скамейке рядом с киоском, стала дожидаться открытия ювелирной лавки, а затем попросила часовщика одолжить ей лупу. «Всего на секунду, будьте так добры, конечно же, я обещаю, что не уроню ее. За кого вы меня принимаете? Спасибо. Пожалуйста, окажите любезность и оставьте меня совсем ненадолго одну, окажите любезность!»

И вот что она рассмотрела рядом с ботинком мужа. Темное пятно цветастого ситца. Подол юбки! ¡Virgen Purísima! Длинная тонкая игла вонзилась ей в сердце.

Когда она пришла в себя, вокруг нее суетилась целая толпа охотников до чужих дел: «Дайте ей воды! Дайте ей вздохнуть! Поднимите ее ноги! Одерните кто-нибудь юбку!» И эти крики перемежались сердитыми возгласами часовщика, беспокоившегося более о своей лупе, чем о состоянии Соледад.

Но как можно жить с иглой в сердце? Как? Скажите на милость.

Соледад отправилась на поиски единственного человека, которому могла довериться, anciana, что продавала atole и tamales с деревянного прилавка перед церковью. Внутри священник принимал исповеди и отсылал прочь грешников с длинными списками молитв во искупление грехов. Но снаружи торговка tamales дала ей один-единственный совет, такой простой и разумный, что мог показаться глупым.

– Помоги мне, я страдаю, – сказала Соледад, изложив свою историю.

– Ах, бедное маленькое создание. Ну у какой жены нет твоих проблем? Это всего-навсего ревность. Поверь. Она не убьет тебя. Даже если ты почувствуешь, что умираешь.

– Но как долго это будет продолжаться?

– В зависимости от обстоятельств.

– Каких?

– В зависимости от того, как сильно ты его любишь.

– Матерь Божья!

Соледад заплакала. Женские слезы часто воспринимаются как поражение, как слабость. Но она плакала не о своем поражении, а о несправедливости мира.

– Ну-ну, моя хорошая! Хватит. Даже не думай о всяких ужасных вещах. Это нехорошо для ребенка. Он припомнит тебе это, когда родится, и будет плакать ночи напролет.

– Просто… Столько… – икнула Соледад, – просто в мире столько страданий.

– Sí, tanta miseria, но и добра тоже достаточно.

– Достаточно, но не слишком-то много.

– Не слишком много, но достаточно, – уточнила старуха.

Она отослала Соледад домой с чаем из hierba buena[306] и велела пить чашку утром, чашку вечером и купать себя в нем, как только ее охватит печаль.

– Терпение. Имей веру в Божественное Провидение. Боятся лишь те, кто не верит в то, что все предопределено Богом. В конце-то концов, существует лекарство от ревности, тебе ведь известно о нем, верно?

– И какое оно?

– О, это просто. Снова полюбить. Как говорится, клин клином.

– Да, и вторая попавшая в тебя пуля заглушает боль от первой. Спасибо. Мне нужно идти.

Когда ты молод и только вступил в брак, то разве поверишь в мудрость того, кто весь иссох и страшен, словно жареное chile poblano?

– Бог закрывает одну дверь, чтобы открыть другую! – крикнула ей вслед женщина. – Любовь явится к тебе со звуком трубы Гавриила. И ты забудешь обо всех своих горестях. Сама увидишь. Ánimo, ánimo[307].

Но Соледад уже торопливо шла по вымощенному плиткой двору к створкам филигранной работы ворот, прокладывая себе путь через скопление неунывающих попрошаек и навязчивых продавцов четок; мимо калек, спокойно сидящих на холодных каменных ступенях, неподвижных и безучастных, как серые речные камни; не обращая внимания на хор голосов, призывающих ее попробовать холодные напитки и горячую еду; протиснулась через толпу верующих и безбожников, то и дело встающих на пути к ее комнате.

Ánimo, ánimo. Соледад никого и ничего не замечала, спеша вновь оказаться в одиночестве. Она всецело погрузилась в свои мысли, преисполненные вовсе не ánimo, но чего-то совершенно противоположного. Уродливого, как смятая шляпа, отчаяния.

40

Я прошу Пресвятую Деву вразумить меня, потому что не знаю, что мне делать

Ложь и еще раз ложь. Одна только ложь с самого начала и до самого конца. Сама не знаю, почему доверила тебе рассказывать мою замечательную историю. Ты никогда не была способна говорить правду, даже во свое спасение. Никогда! Я, должно быть, была не в себе…

Бабушка! Ведь это ты уговорила меня рассказать всем твою историю, разве не помнишь? Сама не понимаешь, какую путаницу из всего ты мне предоставила. Я стараюсь изо всех сил, чтобы как-то связно изложить это.

А лгать при этом обязательно?

Это не просто ложь, а благая ложь. Она нужна для того, чтобы заполнить пропуски. Тебе придется доверять мне и дальше. Это будет красивая история, обещаю. А теперь, будь добра, помолчи, а не то я потеряю мысль. Так на чем мы остановились? И с тех пор…

И с тех пор каждый раз, как Нарсисо возвращался в Оахаку, он находил Соледад тоскующей, и причины ее тоски он не понимал. Вот почему он боялся возвращаться и избегал жену, когда делал это. Она сильно набрала в весе, лицо у нее стало одутловатым, шея толстой и розовой, а подбородок двойным. Из женщины она превратилась в толстого ребенка, одетого в мешковатые платья с белыми вышитыми воротничками. Она также сделала что-то странное со своими волосами – выстригла пряди на лбу – и теперь казалась перезревшим подростком. И почему только беременные вытворяют такое? удивлялся он.

Такой Нарсисо и увидел свою жену – плаксивой, раздувшейся и босой, – потому что, как сказала она, ее туфли больше не налезали ей на ноги. Со времени отъезда мужа, клялась Соледад, те стали на размер больше. Оставшись одна, она взяла за обыкновение ходить босиком, но это бесило ее мужа. «Ты похожа на индейскую женщину, – ругался он. – Не оскорбляй меня своим видом. Словно у меня нет денег на то, чтобы купить жене туфли».

– Хочешь есть?

– Нет. И перестань!

– Что?

Ну как он мог объяснить ей?

И как могла объяснить она? Его тело было теперь ее телом. Она беспокоилась, а не устал ли он, не голоден ли, а не нужно ли ему немного поспать, не нужно ли надеть теплый свитер. Словно ее тело, став таким большим, вместило в себя его – еще одно тело со всеми его нуждами. Потому что именно так любит женщина. Как она могла что-то объяснить, если сама ничего не понимала?

Но мужчины любят иначе. Они не понимают. Не отдают любимой стакан воды, если им самим хочется пить. Не подносят ко рту любимой ложку так близко, что ей не видно, что в ней, говоря: «Попробуй!» Они ничего этого не делают. Если только не влюбятся в своего собственного ребенка, что случается довольно часто. «Кто тебя любит?»

Соледад казалось, ее муж забыл о том, что она рядом. И вел он себя в последнее время так, будто дело обстоит иначе. То, что выводило ее из себя прежде, теперь заставляло плакать. Разве мужчина не понимает? Разве не понимает, как важно держать жену за руку, когда идешь с ней по улице? Не осознает, что, когда он держит ее за руку, его тело говорит ей: «Это моя querida, женщина, которую я люблю, я так горд идти рядом с ней, и моя рука в ее руке – это знамя нашей любви».

Если бы только он прошептал мне на ухо cariñito, думала она, сладкое, как сахар, слово, которое стало бы для нее священным, потому что она почувствовала бы на своей шее его теплое дыхание. Доброе слово, от которого по коже бегут мурашки. Он знает об этом, ее Нарсисо? Но она не догадалась сказать ему об этом. А он не догадался спросить.

А окончательным кошмаром стало ее тело. Пресвятая Матерь Божья! Ее тело, казалось, больше не принадлежит ей. Оно представляло собой кошмар из ягодиц и бедер и было таким необъятным и тяжелым, как у каменной богини Коатликуэ. И когда она смотрела на себя в зеркало, ее слегка потряхивало.

С чего начать? Соледад не могла ничего объяснить, не перебарщивая с этим. У нее болела спина, болели ребра, она все время чувствовала себя усталой, а, выйдя из дома, постоянно хотела писать, и кроме того:

– Я говорила тебе о том, что плохо сплю? Я не могу отдохнуть, не могу отдохнуть.

По ночам она стонала и часто садилась в постели, чтобы восстановить дыхание. Она пыталась спать на боку, потому что, когда лежала на спине, то чувствовала, что задыхается. Она была такой огромной, что не могла спать. Она боялась родов и признавалась домовладелице:

– Это потому, что я не знаю, чего ожидать.

Но домовладелица, рожавшая восемнадцать раз, отвечала ей:

– Поверь мне, куда хуже, если ты знаешь это.

Муж успокаивал ее: «Все наладится, когда ребенок появится на свет». Все говорят, материнство священно, но все говорящие это – мужчины. Соледад не чувствовала себя священной. Она чувствовала себя больше человеком, чем когда-либо еще. Она молилась о том, чтобы ребенок родился поскорее и она вновь стала бы собой. И Соледад прибегала к обычным женским уловкам – принимала горячие ванны и целыми днями вышагивала по городу. Скрести полы, стоя на локтях и коленях, гарантировало скорые схватки, но, поскольку это посоветовала ей ленивая девушка, убиравшая комнаты, Соледад проигнорировала совет.

Что это такое было? В последнее время, входя в комнату, Соледад обнаруживала, что она в отчаянии разглядывает потолочные балки, постоянно смотрит вверх, как возносящаяся на небо Мадонна на церковных росписях. «На что ты там смотришь?» – «Да нет, ни на что». Она не помнила, когда у нее появилась такая привычка, а делала это автоматически, словно высматривала… Так что она высматривала? Казалось, в этих балках, в затянутых паутиной углах, был ответ, тайна, ангел, видение, которое могло бы спуститься с небес и спасти ее от самой себя.

Ее обоняние никогда не было столь острым, как в то время, что она ожидала рождения Иносенсио. По утрам, когда приходили дворники со своими метлами из прутьев, когда только-только занималось несущее прохладу утро, наступало вдруг краткое спокойствие, и Соледад обмахивала себя веером, стоя на балконе, и внезапно засыпала тут же, на своем стуле. Ночь, что пахла ночью, бархатная влажность, которую сменял утренний свет, и постоянный аромат лавровых деревьев сопровождались ужасной болью где-то в районе переносицы, словно дергал больной зуб, и эта боль не утихала до начала siesta[308]. И от любого запаха, будь то запах сигаретного дыма, или варящейся на завтрак овсянки, или запах улиц, воняющих мокрой псиной, или запах церковных благовоний, такой сладкий, что казалось, будто воняет мочой, запах, исходящий от торговца вареной кукурузой, от всего этого к ее горлу подступала тошнота. Однажды на рынке она наклонилась, чтобы подобрать монетку, и чуть было не потеряла сознание рядом с прилавком, с которого продавали cilantro, зеленый лук, и перец poblano.

Помимо изжоги, отдававшей вкусом манильского манго, помимо рвотных позывов от скопившейся в горле мокроты, ее мучили спазмы в ногах, пальцах ног, руках и, вдобавок ко всему, все новые приступы внезапных слез.

– ¡Ay, caray! – говорил Нарсисо. – Только не начинай снова! – И как она могла объяснить мужу, что у нее вышло из подчинения не только тело, но и вся жизнь.

В прохладном сумраке церкви Марии де ла Соледад Соледад Рейес ежедневно молилась деревянной статуе Богоматери Одиночества, задрапированной в бархатные и окаймленные золотом одежды, стоящей в стеклянном футляре за главным алтарем. Тело Соледад теперь было таким большим, что она не могла преклонять колени и потому ограничивалась тем, что принимала позу, среднюю между сидением на корточках и просто сидением. Она смотрела на Святого Младенца Аточу в его собственном стеклянном футляре, у него был пастушеский посох и забавная шляпа, отороченная мехом, платье расшитое золотом и жемчужинками, что, вне сомнений, посадило зрение сделавшей это монахини. Соледад поклялась, что если у нее родится мальчик, она будет любить его как Дева любила своего Сына, и даст ему имя Иносенсио. К несчастью, она не может назвать его Хесусом, потому что так зовут похотливого мужчину в farmacia[309], который непристойно постукивает средним пальцем по твоей ладони, когда дает сдачу. Нет, если родится мальчик, она наречет его Иносенсио и будет любить его чистой материнской любовью, как Пречистая Дева де ла Соледад, горевавшая в одиночестве, а Иосиф, где, черт побери, он был, когда она так нуждалась в нем? На него нельзя было положиться, как и на всех мужей.

И когда начались схватки и послали за акушеркой, тут и возникло это чувство, то, что она искала среди потолочных балок, то… «О боже ты мой, я не знаю, что». И она не взывала больше ни к своему мужу, ни к Богу, ни к Деве, ни к святому.

Когда она рожала, ее тело понеслось вперед и перестало принадлежать ей, но стало механизмом, колесницей, дикой лошадью, с которой она падала. Не было никакой возможности остановиться или передумать. И жизнь стала флажком, трепещущим на ветру. Жизнь всего лишь жалкий клочок ткани. Ма. И как все сироты и приговоренные к смерти узники, она услышала голос и распознала его как собственный зов из какого-то места, о котором ничего не помнила. Ма, ма, ма, при каждом вдохе в нее словно вонзался кинжал. Ма, крикнула и услышала она, словно была всеми когда-либо рожавшими женщинами, и это был крик, хор, единственно-возможный непрекращающийся вой, гортанный и странный, и пугающий и могущественный одновременно. Ма, ма, ма… Ma-má!

41

Бесстыдная шаманка, мудрая ведьма Мария Сабина

Все женщины немного ведьмы. Иногда они употребляют это во зло, а иногда творят добро. Одной из тех, кто беззастенчиво творил добро, была женщина по имени Мария Сабина, и хотя в то время, когда случилась эта история, она была еще молода, но тем не менее успела при- обрести репутацию шаманки. Нарсисо Рейес, работавший на дорогах Оахаки, прослышал об этой женщине и ее великой силе, и в конце концов, поскольку больше не мог выносить ночей без сна, барахтанья в сетях снов и пробуждений, запутавшийся в своем гамаке словно печальная пойманная рыба, созрел для того, чтобы выслушать то, что никогда и нигде больше не услышал бы.

– О, да ты embrujado, вот в чем дело. Тебя просто приворожили.

– А, понятно. – Ему хотелось рассмеяться, но он не стал делать этого, поскольку разговаривал с деревенским старейшиной. Тот был очень-очень старым и, как говорили, хорошо разбирался в подобных вещах.

– А что в этих местах принято делать, если тебя приворожили?

– Тебе нужно поискать ведьму Марию Сабину. Для этого придется отправиться в холодные земли, в Уатлу де Хименес, где облака цепляются за горы, там ты ее и найдешь. А я не могу тебе помочь.

И Нарсисо Рейес отправился на муле на поиски этой самой Марии и, забираясь все выше и выше в горы, добрался до самых диких мест Оахаки, невероятно прекрасной, но и невероятно бедной местности. Он проезжал мимо буйных зарослей и рек, вода в которых была столь чистой и холодной, что, когда он пил ее, у него ломило зубы. Взбирался по тропинкам, виляющим по отвесным склонам, продирался сквозь тропические леса со сплетающимися в узлы лианами. Видел банановые рощи – гофрированные листья на банановых деревьях, казалось, смеялись – и редкие коровьи пастбища, лимонные и апельсиновые деревья и кофейные плантации. Воздух был горячим и влажным, затем становился прохладным, затем опять горячим и, поднявшись вверх, проливался дождем, а свет, мягкий зеленый свет, то мерк, то вновь становился ярким, и когда он проезжал под лесным пологом, листья стряхивали с себя пыль, подобно тому, как он стряхивал с себя прошлое.

Часть пути Нарсисо проделал вдоль реки Рио-Санто-Доминго, набухшей из-за дождей. То там, то сям на полянках он видел черных бабочек размером с летучих мышей, сонно выписывающих восьмерки над синими цветами. Горячий и паркий воздух иногда начинал страшно донимать его, и тогда вдруг совершенно внезапно начинался сильнейший ливень, и он не успевал найти себе убежище от него. Не слезая с мула, Нарсисо срезал гигантские листья в форме сердца, и они служили ему как дождевое poncho, как зонт, как шляпа.

Когда дождь превращался в легкую морось, а потом и вовсе прекращался и от земли начинал подниматься пар, колибри нервно метались, сверкая, над ронявшими капли цветами. Пахло грязью, мульим навозом, цветами, гниющими фруктами, а еще откуда-то издалека доносился запах дыма, nixtamal [310]и пережаренных бобов. И ветер, проносившийся над ущельями, над водой, зарослями тростника, тропическими лесами, гофрированными банановыми деревьями, надо всей Оахакой, вбирал в себя и сладкую вонь от кожи Нарсисо.

Здесь в горах, в кривобокой глиняной хижине с неровным земляным полом, темной и пропахшей свиным навозом и дымом, он нашел свою ведьму. В хижине не было ничего, кроме жалкого столика, служившего алтарем, да еще стайка голых ребятишек бегала за цыплятами.

Она была одета в лохмотья. Тощая женщина ненамного старше его, с большим животом – она носила еще одного ребенка.

– Бог – беспредельная ткань, что вмещает в себя Вселенную, – прошептала она.

Да эта девица безумна, подумал Нарсисо и почти развернулся, чтобы уйти, но путешествие в горы заняло у него восемь дней – пешком и на муле. Он преисполнился было отчаяния и сомнений, но тут она опять заговорила:

– Скажу тебе, зачем ты пришел, Нарсисо Рейес. Тебе нужно любовное лекарство, верно?

– Да, похоже, что так.

– Хочешь, чтобы женщина в короне из iguanas вернулась и любила одного тебя?

– Откуда ты знаешь?

– Хочешь, чтобы она попала под твое заклинание?

– Я желаю этого всем сердцем.

– Ну, ты должен сделать вот что – забыть ее.

– Забыть!

– Да, забыть. Бросить. Чем скорее ты отпускаешь кого-то, тем скорее они прилетают обратно. А чем больше ты стремишься заполучить кого-то, тем сильнее они хотят освободиться. Чем хуже ты обращаешься с ними, тем больше они сходят с ума по тебе. Разве не так? Вот и все. Такое у меня для тебя любовное лекарство на сегодня.

Но, разумеется, Нарсисо не мог забыть Эксалтасион. Он был мужчиной до мозга костей. Он не мог простить ей того, что она предпочла ему Панфилу, и потому еще больше помнил о ней. Его одолевала боль, заставлявшая сказать ей: «Я ненавижу тебя, Эксалтасион Хенестроса», и это доказывало лишь, что он очень сильно любит ее, а иначе зачем беспокоиться? Поскольку поражения запоминаются лучше, чем победы, она постоянно присутствовала в его мыслях. Забыть Эксалтасион Хенестросу? Нет. Он не мог этого сделать. А поскольку он не мог забыть о том, что она для него потеряна, он стал потерян для нее.

Свободный человек, которому мы не нужны и который не хочет нас, вызывает в нас восхищение, а восхищение – это любовное зелье. Тот, кто нуждается в нас слишком уж сильно, слаб и вызывает жалость. А жалость, обратная сторона восхищения, – это антипод любви.

Память суть Божье благословение. Я помню тебя, и это делает тебя бессмертным. Recuerdo. Я помню. Un recuerdo. Воспоминание. Памятный подарок.

Годы спустя, когда Нарсисо ехал за машиной, везущей швабры по periférico[311], к нему вдруг вернулись воспоминания об Эксалтасион Хенестросе, и вся любовь к ней, скопившаяся в его сердце за это время, наполнила его как zandunga[312] и причинила великую боль. ¡Ay, mamá, por Dios!

На бампере ехавшего перед ним грузовика написанные от руки розовые буквы провозглашали именно эту истину:

PODRÁS DEJARME, PERO OLVIDARME – ¡NUNCA!

ТЫ МОЖЕШЬ ПОКИНУТЬ МЕНЯ, НО ЗАБУДЕШЬ ЛИ? – НИКОГДА!

*Во времена любви и мира случилось нашествие чужестранцев, спустившихся на Оахаку, страну siete moles[313], и вознесшихся на облака Уатлы де Хименес благодаря магическому грибу ндхиксито, «заставляющему превращаться», который местные использовали в своих религиозных церемониях и целительных ритуалах многие тысячелетия, и, как говорят, он отправлял в путешествия похлеще, чем ЛСД. Хиппи и скитающиеся этнографы, художники, студенты, иностранцы, избалованные отпрыски богатых родителей, Beatles, Rolling Stones, Боб Дилан, жены политиков, глубоко верующие и просто любопытствующие, все, кто что-то из себя представлял, и целая вереница людей никчемных приезжали к Марии Сабине в надежде самым что ни на есть коротким путем достичь нирваны. Некоторые из них выпрыгивали из окон гостиниц, заблудившись в Эре Водолея, некоторые превращались в возмутителей общественного спокойствия, и их выселяли из гостиниц, а кто-то мог заснуть на базаре на мешках из-под сахара, некоторые голыми гонялись друг за дружкой по zócalo и становились причиной скандалов – какое безобразие! – а некоторые селились в палатках в лесу и разводили такие огромные костры, что те вызывали пожары, уничтожавшие тысячи акров леса и полей и представлявшие угрозу для полдюжины индейских деревень, а все потому, как говорили городские жители, что пресловутая Мария Сабина давала этим дуракам грибы. В результате Мария Сабина стала безумно знаменитой, такой знаменитой, что ее навестила сестра мексиканского президента, и все фотографировались с ней, словно она была священной реликвией, и на ее известности наживались рестораны под названием «Мария Сабина», где даже на салфетках было вышито ее имя, но Мария обеднеет после того, как все, начиная с профессоров и кончая писателями, политиками и съемочными группами, абсолютно все, дадут деру, и умрет, не имея ни гроша за душой, и почти такой голой, какой была в день своего рождения, благодаря множеству ни на что не годных отпрысков, не говоря уж о зависти соседей – ведь ее слава заставляла их удостовериться в несчастливости своих жизней, – поднявших бучу из-за того, что она выдала тайну священных грибов чужестранцам, не понимающим, что грибы – это лекарство, и, как всякое лекарство, их следует принимать только в случае болезни, и потому смешала их предназначение на этой планете с грязью а это, в свою очередь, привело к умалению силы Марии, и она в конце концов стала acabada, конченой, поистрепавшейся, уделанной. Так что под конец своей замечательной жизни она, говорят, спросила: «Это было правильно, что я отдавала грибы? Что tú на это скажешь?»

Tú, читатель, она обращается к тебе.

42

Рожденный под счастливой звездой

Младенец был лыс, словно колено, его голова походила на земляной орех, а конечности на chorizo, но для Соледад он был совершенен.

– Ну разве он не прекрасен? Mi rey, мой король, – ворковала она, запечатлевая громкий поцелуй на пухленькой ножке. – Когда-нибудь ты вырастешь и станешь важной персоной, мой толстячок. Да, моя жизнь, ты родился под счастливой звездой. Ты не будешь ходить босым, как я в детстве. Нет, только не ты. Ведь ты Рейес, правильно я говорю? Правильно, небо мое? Ты рожден быть королем. Сам увидишь. Правильно, mi chulito[314], правильно? Кто у меня красавчик? Кто мое маленькое сокровище? Кто любит тебя больше всех? Возьму да и проглочу тебя, сладенький мой. Моя caramelo. Ням-ням-ням-ням. В чем дело, небо мое? Не плачь. Мама любит тебя, а ты станешь королем.

Младенец Иносенсио носил кружевной чепчик с оборкой и был похож на подсолнух, на звезду и сердился по этому поводу, словно знал, как глупо он выглядит. Precioso[315], говорила мама ему и никому в особенности. Precioso.

Как-то раз, очень давно, Соледад лежала без сна и смотрела на Нарсисо, дивилась профилю мужа, его сладкому посапыванию, густым ресницам, созвездию родинок на плечах и трогательной макушке. Precioso, шептала она про себя, очарованная теми частями его тела, что делали Нарсисо мужчиной. Его жесткими волосами, сильными кистями, челюстью, крепкой, как щит, грудью. Она делала опись всех его волшебных достоинств. Люди беспрестанно жалуются на тяготы брака, но никто не упоминает о том даре, что приносит сон супругов в одной кровати. Precioso.

Теперь она смотрела на спящего рядом с ней Иносенсио. И как только Бог может наделять такой красотой одно маленькое создание, умилялась она. Может, Бог делает это, потому что младенцы нуждаются в большой заботе. Может, Бог посылает им равные порции красоты и беззащитности, и именно таким на свет появился Нарсисо, обладающий как несравненной красотой, так и несравненной потребностью в заботе.

О стеклянную дверь на балкон бились мотыльки, но попасть внутрь они не могли. Старик в соседней комнате кашлял и отрыгивал, как и всегда перед сном. По площади разносился свист уличного торговца. Вдалеке лаяла собака. Во французские двери заглядывал желтый глаз луны. Была ночь. И где был Нарсисо? В местах неопределенных и далеких, но это больше не имело никакого значения. Она произвела на свет этого человечка. Человечек рос у нее в животе, и вот он, прекрасный, как можно только пожелать. Как поживаете? О, очень хорошо, просто прекрасно.

Очень хорошо. Очень. Она не могла насмотреться на своего сына, забыв о том, что однажды, когда ей было невероятно грустно, сказала ей торговка tamales – о том, что нужно снова полюбить. Tanta miseria. В мире столько страданий. Но и столько добра. Столько, сколько нужно. Не слишком много. Но, слава тебе, Боже, вполне достаточно.

43

El Sufrido[316]

Он был счастлив, только когда грустил. По правде говоря, его следовало бы назвать Суфридо. Но нет, это был Иносенсио Рейес. В другой жизни он мог бы стать философом. Или поэтом. Он любил думать, этот худощавый парнишка, наслаждавшийся тем, что постигает жизнь во всех ее проявлениях. Он снова обходил свой квартал, если замечал что-то достойное того, чтобы посмотреть на это еще раз. Официантку с густыми волосами под мышками. Черного мужчину с белой женщиной. Наложившего в штаны пьянчугу. Все это требовало осмысления. И Иносенсио так погружался в свои мысли, что забывал о том, что он простой смертный, а не невидимка, и потому бывал очень поражен, если кто-то смотрел ему вслед.

– Он грезит наяву, – жаловались школьные учителя.

– Он мыслит, – защищала его мать. Она любила напоминать им, что в детстве он страдал коликами. Плакал и плакал все дни и ночи напролет, плакал и плакал. Словно уже тогда знал о том, что уготовила ему судьба. Не то что другие младенцы.

И это правда. Не в пример своим младшим братьям и сестре – Толстоморду, Бледнолицей и Малышу, – Иносенсио забивал себе голову воспоминаниями. «Еще до революции, когда семейство Рейес владело железными дорогами…» – начинала его мать.

Мексиканская революция сотрясла и смешала все что можно, в том числе и чьи-то воспоминания. Такое впечатление, что самым жалким и бедным она дала возможность говорить: «До революции, когда у нас были деньги…», и тем самым оправдывать свое незавидное настоящее. Лучше уж было иметь прекрасное прошлое, поскольку в этом случае нынешние обстоятельства казались еще более безотрадными, и можно было посматривать на своих соседей со снисхождением. Небогатые люди всегда могли обратиться к давнему прошлому: «Помните нашего пра-пра-пра-пра-прадедушку Несауалькойотля, короля поэтов?» Этого не было в действительности, но звучало bonito[317].

Семья Иносенсио не была ни богатой, ни бедной, но частью обширного среднего класса, что процветал в Мехико в то время, как Соединенные Штаты переживали Великую депрессию. Мальчиков вроде Иносенсио поощряли всеми силами стремиться к поступлению в национальный университет, особенно если их отцы не хотели, чтобы они стали военными. Но любого рода карьера, хоть военная, хоть гражданская, занимала самое последнее место в голове Иносенсио.

Милосердный Господь наградил Иносенсио Рейеса меланхолической аурой, и это, вкупе с его выразительными глазами, темными как у Нарсисо, но имеющими форму покосившихся домиков, как у его матери Соледад, наделило его ореолом поэта или преданного мученической смерти Себастьяна, вот только он не изведал таких мучений.

Он не хотел быть несчастным. Ну кто способен выбрать себе несчастливую судьбу? Он был просто-напросто мальчиком, не умевшим выразить свои чувства словами, которому всего комфортнее было наедине со своими мыслями.

И это останется с ним на всю жизнь. Когда ему хотелось стать невидимым, когда ему хотелось выйти из комнаты, когда он не мог выносить людей, что окружали его, дома, в котором жил, города, жителем которого являлся, то покидал помещение, не покидая его. Он уходил в себя, внутрь себя. Не беря с собой тело, этого плохого актера, а только лишь свою душу, чистую и ничем не обремененную, о!

Можно было сказать, что Иносенсио Рейес жил жизнью человека, добровольно отправившего себя в изгнание, наиболее счастливого тогда, когда он предавался мечтам. Жизнь вдохновляла его на то, чтобы думать, подобно тому, как других она вдохновляет на то, чтобы оставаться дураками. Он посвятил свою жизнь внутренним изысканиям. Не ведая того, что унаследовал традицию, перебравшуюся через воды и песок и восходящую к нормандским предкам, персидским поэтам, критским акробатам, бедуинским философам, андалузским матадорам, поклонявшимся Деве Макарене, и в свою очередь оказавшим влияние на своего потомка Иносенсио Рейеса. Этим отличились младший багдадский визирь, египетский сыровар, танцовщица в доставшейся ей в наследство юбке из монет, цыганский святой, пастух гусей, арабский седельник, ученая монахиня, похищенная берберским главарем разбойников в тот день, когда разграбили Кордову, сефардский астроном, чьи глаза выколола Инквизиция, клейменная рабыня – фаворитка султана, – содержавшаяся в украшенном золотом и слоновой костью гареме. Тунис. Карфаген. Фес. Картахена. Севилья. И подобно своим предкам он пытался сам разгадать такую вот загадку загадок. Что есть любовь? Как понять, что ты полюбил? Как много видов любви существует на свете? Бывает ли любовь с первого взгляда? Возможно, он добрался и до великих художников Альтамиры, рисовавших на стенах пещер.

В то время как другие юноши были заняты тем, что серьезно готовились к освоению своих профессий, Иносенсио засиживался допоздна («Словно вампир!» – жаловался его отец), и в эти часы темноты и света предавался тому, что любил больше всего на свете, – мечтам. Мечтать во сне и наяву – вот что удавалось Иносенсио лучше всего.

Он размышлял над тем, а как это женщина способна столь уютно усесться, подогнув ноги, словно кошка. О том, как соблазнительно она прикрывает глаза, прикуривая сигарету. Над волшебным стуком каблуков по плиткам. Были у него и еще миллион и одно наблюдение, которые можно счесть как совершенно бессмысленными, так и блестящими, в зависимости от точки зрения.

По правде говоря, его мать иногда считала его немного сумасшедшим, и так оно и было на самом деле. Он чувствовал себя безмерно счастливым, сводя свои мысли воедино и разделяя их, и вновь и вновь размышлял над тем, а что бы такое он мог сказать и что имели в виду другие, не сказав ничего, над мимолетными деталями происходящего, и проживал свою жизнь назад, переживал ее заново до полного ее безумного оправдания.

Особо его захватывали вещи, которые переполняли его и пугали тем, что не было языка, на котором их можно было бы выразить. И он выискивал местечко поспокойнее и думал там до тех пор, пока путаница эмоций не оставляла его. Ох уж эти жуть и очарование ветра, заставлявшего трепетать деревья и все его тело. Закаты, что можно увидеть с azotea, пока еще Мехико не охвачено туманом. Лицо блондинки в полупрофиль на фоне солнца, ярко освещающего ее щеку.

Все это наполняло его радостью, родственной печали, и он не мог объяснить сам себе, почему он глотает слезы в странном желании смеяться и плакать одновременно. «Что такое?» – «Сам не знаю, ничего», – мог бы сказать он. Но это была бы ложь. Ему следовало бы ответить: «Всё, всё, ах, всё!»

44

Chuchuluco de Mis Amores[318]

Не знаю, но все время спрашиваю себя, не нужно ли нам еще раз увидеть меня и Нарсисо вместе? Чтобы показать нашу страсть друг к другу? Чтобы в нее поверили? Ты так не считаешь? Ну просто маленькую любовную сцену? Что-то сладостное. Ну не будь врединой.

Ay, qué fregona![319] Хорошо. Хорошо! Пусть будет такая сцена. Но ты должна пообещать, что перестанешь перебивать меня. Ни звука не издашь! Я не могу так работать. Больше не единого слова, как бы ни развивалась эта история.

Ни слова, даже если Господь повелит! Ты просто забудешь о том, что я здесь. Te lo juro.

Сон – это поэма, что пишет наше тело. Даже если мы лжем себе днем, тело высказывает свою правду ночью. Так было и в случае с Нарсисо, который в дневные часы суетился и отвлекал себя всем, чем только можно, и потому не прислушивался к своему сердцу, но ночью ничто не могло заглушить его трепетного голоса.

– Ábrazame, – говорил он жене, когда та ложилась в одну с ним кровать. – Обними меня.

И она обнимала его. И он привык засыпать так.

И как-то ночью ему приснился такой вот сон. Они спали, как спали всегда, его тело притулилось в ее объятиях. Сон напугал его, потому что он не понял, что это сон. Он спал, а она обнимала его. Поначалу ему были лишь приятны объятия чьих-то рук. Но вдруг он почувствовал, как его обвила еще одна, третья, рука, и он начал вскрикивать во сне. Ему казалось, он кричит и визжит, вертится и воет, но на самом деле просто вбирал в себя воздух и постанывал, словно хотел чихнуть.

– Ну-ну, это просто сон. Я с тобой. – И Cоледад пододвинулась к нему еще ближе и обняла еще крепче. Узел недовольства и страха, словно шерстяной свитер, который ни снят, ни надет, а застрял где-то на голове. Она притянула его к себе и горячо прошептала на ухо: «Ну-ну-ну, я с тобой».

И он осознавал, что ведет себя подло по отношению к ней. Прошло немало лет со времени его пребывания в Оахаке, и он жил теперь с семьей в столице, и вдруг ему приснился этот кошмарный сон. Ему снилась другая женщина, его возлюбленная из тех мест.

– Ты предаешь меня каждую ночь, – услышал он свои собственные, обращенные к ней слова.

– Предаю тебя? – засмеялась она. – Да ты женат. Не тебе упрекать меня в предательстве.

Тогда он попытался задушить ее, но стоило ему прикоснуться к ней, как она превратилась в рыбу и выскользнула из его пальцев. И он, проснувшись, обнаружил, что преисполнен печали.

Он влюбился в русалку. И она пахла морем. Потное, песчаное варево любви. Ее серебристый смех. Пурпурная орхидея ее тела, когда она занималась любовью. Он запомнил жар и даже москитов – так называемых песочных мух, ведь они вызывали в нем мысли о ней, о женщине, которой он был безразличен, в то время как мать и жена обожали его. Мужчины воспринимают женскую любовь как нечто само собой разумеющееся. Всю его жизнь его ублажали и нянчили. И он не мог поверить, что эта сильная, большая и священная женщина равнодушна к нему. И оттого, разумеется, любил ее еще сильнее.

Он не мог простить ее. Было трудно простить ее даже за секс с другими. Но дело тут было не только в сексе. А в любви. После того, как столько лун и солнц зародилось и сошло на нет, взошло и кануло во тьму, иссушилось до костей и снова располнело, его боль оставалась с ним, и во рту у него пересыхало, и глаза превращались в щелочки. И в его сердце обосновались острый серп гваделупской луны и китовый ус слова «любовь».

Так он и жил, в полусне днем и ночью, мучимый, словно волоском на языке, неким беспокойством, названия которому не знал. Как-то раз, когда он шел по столичным улицам, ему вдруг ужасно захотелось сладкого – и он не смог бы объяснить никому эту внезапную тягу к chuchulucos. Он, словно сомнамбула, добрался до кондитерской Дульсерии Селаи на улице Cинко де Майо и купил усыпанные тыквенными семечками obleas – тонкие вафли, розовые, белые, желтые, бледно-зеленые, небесно-голубые. Купил марципановых курочек, cajeta из Селаи, гуайявовую пасту, конфеты с кунжутом, топлено-молочные плитки, засахаренные лаймы с кокосовой начинкой, засахаренную сладкую картошку с корицей и гвоздикой, апельсиновую цедру, засахаренные кусочки тыквы, тамариндовые шарики, кокосовые плитки, конусовидные леденцы на палочке pirulís, membrillo[320], миндальную нугу, мексиканские деликатесы под названиями «толстячок», «арлекин», «королева», «восторг», «аллилуйя», «слава» и восхитительные меренговые печенья «конфуз монахини». Он купил все, во что ткнул пальцем, вывалился из магазина со своими сладкими покупками и направился… А куда, собственно, он мог направиться?

Стоял исключительный день, солнечный, теплый, чистый и мягкий, словно хлопковое посудное полотенце, в какие заворачивают только что испеченные tortillas. Ему хотелось бы иметь свою комнату, где можно было бы умыться. Может, стоит снять комнату в гостинице? Но гостиничные комнаты навевали на него тоску. В них жили воспоминания о других людях, их печалях и радостях, которые не могли вытравить ни copal, ни сильнейший запах хвойного освежителя воздуха. Нет, он не мог заставить себя снять комнату, полную чьих-то там переживаний.

И Нарсисо зашагал к зелени Аламенды и наконец нашел себе прибежище на узорных завитках тамошней чугунной скамейки. Ясени и ивы, казалось, никогда не давали столько прохлады, как в тот самый момент, словно весь мир находился под водой и его приводили в движение отдаленные течения и водовороты.

Уличная собака с проржавевшей, казалось, шерстью тщательно обнюхала его левый ботинок, и вместо того, чтобы пнуть ее, он скормил ей желтого марципанового цыпленка. Они с ржавой собакой съели все membrillo, все молочные, розовые по краям, кокосовые плитки. Он наполнил себя сахаром, безразличный к торговцам шкварками, бесстыдным влюбленным и облакам на небе.

Нарсисо ел chuchulucos, но они имели вкус еды из сна – вкус воздуха, вкус пустоты. Он даже не замечал, что ест, равно как не замечал того, что постепенно темнело и облака смотрелись теперь заплатками на ткани неба, а довольная собака ушла себе восвояси.

Печаль появилась там, где и обычно. Сначала на кончике носа, затем проникла в его глаза и горло и наконец охватила сумеречное нёбо, похожее на рваную скатерть, и все засахаренные сладости в мире не могли противостоять ей. Он медленно прожевал последний кусочек caramelo, настроение у него падало, челюсть усердно работала, обильная слюна стекала по гортани. У него болели зубы, нет, не так – у него болело сердце. И что-то там еще. Эксалтасион Хенестроса. Он произнес ее имя вслух. И оно болью отозвалось в глубине его тела. И та невысокая стена, что он воздвиг вокруг памяти о ней, рухнула, и сахар растворился в воде.

45

‘Orita Vuelvo[321]

И почему только я надеялась, что ты поймешь меня? Да ты бесчувственна, как орудующий топором разбойник. Твоя история убивает меня. Me maaataaas.

Пожалуйста. Давай обойдемся без столь драматических реплик.

Вот что получается, когда детей воспитывают в Соединенных Штатах. Sin memoria y sin vergüenza[322].

Ты ошибаешься, я знаю, что такое стыд. И потому знаю, как рассказывать истории.

Неужели ты ничуть не уважаешь себя? Никогда больше не стану ничего тебе рассказывать. Справляйся дальше сама.

Чем меньше ты будешь рассказывать, тем больше я смогу вообразить. А чем больше я смогу вообразить, тем проще мне будет понять тебя. Никому нет дела до твоего мнимого счастья. Интересны только переживания. Разве людям нравится слушать о некоей милой особе? Чем ужаснее ты будешь выглядеть, тем лучше окажется история. Сама увидишь…

Благодаря столь сильной любви между матерью и сыном из Иносенсио Рейеса должен был бы получиться мальчик, постоянно держащийся за мамину юбку. Но именно потому, что она так сильно любила его, ему предстояло стать тем крестом, что она несла всю свою жизнь. Бог любит интересные истории.

Словно осененный китайским проклятием-благословением, Иносенсио Рейес имел несчастье расти в непростое и интересное время и стать свидетелем начала мексиканского Золотого века. Пока США страдали от Великой депрессии, Мексика переживала прекраснейшее десятилетие своей истории. Президент Карденас прогнал иностранных инвесторов и национализировал – ко всеобщему ликованию – нефтяные компании. При поддержке нового правительства начали процветать гуманитарные науки, формирующие новую идентичность metizo, гордящуюся наследием индейцев, хотя в действительности к индейцам относились как и везде – как к грязи. Была создана национальная промышленность, призванная производить товары, ставшие недоступными в войну. Согласно Политике доброго соседа Франклина Рузвельта, мексиканских работников пригласили в США собирать урожай, поскольку численность трудящихся там сильно уменьшилась из-за воинского призыва. И молодые люди вроде Иносенсио могли даже похвастаться тем, что Мексика оказала помощь союзникам, послав маленькую, но боевую 201-ю эскадрилью[323] на подмогу генералу Макартуру, воевавшему на Филиппинах.

Давайте по-честному. Соледад Рейес не была женщиной образованной. И разве можно было винить ее в том, что она пренебрегала образованием своих детей? Она сама практически ничему не училась и не могла контролировать их обучение. Ее муж должен был помогать ей в этом, что он и делал бы, если бы замечал своих отпрысков. По правде говоря, он едва был в курсе того, что они существуют на свете. По работе он часто ездил по отдаленным станциям, и возвращение домой часто оказывалось затруднительным. И вообще, ему было лучше одному, ведь тогда он мог всецело погрузиться в собственные заботы. Он едва знал свою семью, а они едва знали его. Ему было неловко в присутствии этих незнакомцев. Он и хотел бы относиться к ним с большей теплотой, но не знал, как это сделать. Столько времени было упущено.

Порядок. Он полагался на свое военное образование, желая создать некое подобие дисциплины, некое подобие любви к своим детям.

– Сержант Иносенсио, это мои войска?

– Да, мой генерал.

Прошло столько времени с тех пор, как он играл с детьми. И теперь не знал, как это делается.

И потому, когда Иносенсио принес домой весьма посредственные оценки, Нарсисо не мог винить в этом никого, кроме себя. Но, разумеется, это не было его виной. Он надеялся, что у его сына будут возможности, которых сам он был лишен. Иносенсио заставили поступить в национальный университет, но, как это ни печально, он не мог заставить себя заниматься.

Спустя семестр окончательные оценки Иносенсио привели его к осознанию того, что он проводил куда больше времени с женщинами, чем с книгами. Но что он мог поделать? Его отец был строгим человеком, редко бывающим дома и редко понимающим его. К тому времени Нарсисо уже успел заклеймить Толстоморда burro, и тот скитался теперь по Соединенным Штатам.

– Да ты просто burro и никогда ничего не достигнешь, – частенько говаривал Нарсисо Толстоморду, а поскольку слова тех, кого мы любим, имеют над нами магическую власть, они попали прямо в сердце Толстоморду. Если из него ничего не получится, то незачем и стараться, верно? Толстоморд запрыгнул на платформу грузовика, везущего кожуру кукурузы, и дрожал мелкой дрожью всю дорогу по пустыне до тех пор, пока не проделал путь до границы и не оказался в Соединенных Штатах.

Иносенсио восхищался безрассудством младшего брата. Иносенсио всегда был хорошим мальчиком, в то время как Толстоморд – искателем приключений. Теперь, когда у него появились неприятности, Иносенсио предпочел также пуститься в дорогу, садиться на поезда и знакомиться с женщинами, и в результате присоединиться к брату Толстоморду. По крайней мере, так он себе это представлял.

Конечной целью своего пути Иносенсио Рейес избрал Чикаго. Там у него были родственники – сыновья Дядюшки Старикана. Он уедет всего на несколько месяцев, убеждал Иносенсио мать. «Когда отец успокоится, – обещал он, – я тут же вернусь домой».

46

Spic Spanish[324]?

Старая пословица права. Испанский язык предназначен для разговоров с Богом, английский же – с собаками. Но Отец заботится о своих собаках и, когда они лают, должен знать, как ответить им. Папу послали на домашние курсы английского Inglés Sin Stress[325]. Он практиковался в нем, разговаривая со своим начальником: Gud mórning, ser. При встречах с женщинами спрашивал: Jáu du iú du? Если же кто-то интересовался, как у него дела с английским, отвечал: Veri uel, zanc iú[326].

Поскольку Дядюшка Толстоморд жил в Штатах дольше его, он советовал Папе, обращаясь к полицейскому, всегда начинать со слов «Здравствуй, мой друг».

Чтобы преуспеть в обществе, Папа считал нужным запоминать некоторые фразы из «Вежливого разговора», глава I. «Поздравляю тебя. Передайте, сэр. Простите меня за мой английский. У меня нет ответа на ваш вопрос. Это доставляет мне огромное наслаждение». И: «Я придерживаюсь того же мнения».

Но его английский звучал странно для ушей американцев. И Папа усердно работал над своим произношением, изо всех сил стараясь выговаривать правильно: «Будьте добры, покажите, где туалет. Простите? Не скажете ли, который час? Окажите мне любезность, рассказав, как…» Когда все его попытки объясниться проваливались, он, чтобы его поняли, возвращался к испанскому: Spic Spanish?

Qué же странен был английский. Он груб и прямолинеен. Никто не предваряет просьбу словами: «Не будете ли вы так добры сделать мне одолжение», как это положено. Они просто просили! Они никогда не добавляли: «Если Господь соизволит», словно сами были хозяевами своей судьбы. Какой варварский язык! Отрывистый, словно команды собачьего тренера. «Садитесь». «Говорите». И никто не скажет: «Добро пожаловать». Э-эх, и все это не глядя в глаза и не распространяясь: «Вы очень добры, мистер, и пусть у вас все будет хорошо».

47

Он предназначен судьбой быть tamale

Согласно мексиканской поговорке, если кому предназначено судьбой быть tamal, то кукурузные початки будут падать ему с неба, и Иносенсио как раз относился к таким счастливым tamale. В Литл-Роке Иносенсио наконец признают благодаря его благородному происхождению. Он не какой-то там нелегальный иммигрант из Мексики. Он Рейес. И мистер Дик понимает это.

Спустя какое-то время Иносенсио уже занимается тем, что извлекает из раковин устриц. Он работает в большом ресторане морепродуктов «Крабовое королевство Крэбби Крейга», украшенном неоновой вывеской, где краб то открывает, то закрывает свои клешни. Это большой шаг вперед. В Уэйко он мыл посуду, в Далласе водил автобус. В Сан-Антонио несколько недель яростно прокашливался и чихал после сбора орехов пекан. А теперь вот он, собственной персоной, в хорошем белом пиджаке, почти таком же красивом, что и смокинг, висящий дома в шкафу.

И Иносенсио доволен своей новой работой. Но через некоторое время его руки начинают сильно болеть из-за уколов и порезов. Лед не помогает. Лимонный сок раздражает ранки. И Иносенсио начинает надевать белые хлопковые перчатки, и этот добавленный им штрих сильно впечатляет мистера Дика, начальника, который воспринимает его как признак элегантности, а не практичности.

Иносенсио очень элегантен в этом своем белом пиджаке и черном галстуке-бабочке, белых хлопковых перчатках и с лицом Эррола Флинна. Он мог бы быть картинкой на мексиканских лотерейных билетах. Клодом Рейнсом с его тонкими усиками. Галантным Гилбертом Роландом с его темными волосами и темными глазами. Когда он открывает рот и спрашивает: «Могу я помочь вам?», то делает это так очаровательно, что женщины обязательно спрашивают: «Вы француз?» или: «Я поняла – вы испанец, верно?» Они не говорят «мексиканец», потому что не хотят обидеть Иносенсио, но Иносенсио не понимает, что это обидно.

В конце дня Иносенсио, еще до того, как возвращается в комнату, которую снимает в гостинице рядом с автобусной остановкой, говорит работающему водителем автобуса пуэрториканцу: «Сегодня я работал como un negro[327]» – так говорят мексиканцы, когда трудятся в поте лица. Когда белый человек заявляет, что работал как черный человек, то тем самым хочет сказать, что не очень-то и напрягался. Но Иносенсио не белый человек, хотя кожа у него белая. И он говорит эти слова другому белому человеку, чья кожа вовсе не белая, – пуэрториканцу, водителю автобуса.

Мистер Дик и его жена испытывают к Иносенсио особую симпатию. Миссис Дик считает очень печальным, что Иносенсио приходится возвращаться в его ужасное временное жилье, где обитает всякая чернь, этому молодому человеку с такими хорошими манерами. «Пойдем с нами. Ты не того поля ягода». И Иносенсио идет с мистером и миссис Дик и какое-то время живет у них почти что на правах сына. «Спасибо, Иносенсио», говорит миссис Дик, похлопывая его по руке своей тонкой рукой в веснушках, когда он приносит ей джин с тоником. «С удовольствием», – отвечает ей Иносенсио. «Ты и в самом деле хороший человек», – говорит ему мистер Дик, когда Иносесио зажигает ему сигарету. И Иносенсио не может поверить своему счастью и безмерно благодарен им, и он вежлив, как это присуще мексиканцу, и известен своими комплиментами и обходительностью.

Однажды, когда Иносенсио подает виски со льдом, мистер Дик говорит: «Мексиканцы умеют жить. Им не важно, кто сейчас президент и что происходит за пределами их деревушек. Они живут сегодняшним днем. Прошлое и будущее ничего для них не значат. Они витают в облаках и потому счастливы».

– Сэр, я придерживаюсь того же мнения, – говорит Иносенсио. Он не может придумать, что бы еще такое сказать. А если даже придумает, то сказать не сможет.

– Давай выпьем за тебя, – говорит мистер Дик. – И за твой счастливый народ.

– Вы очень добры, сэр. – Если бы на голове Иносенсио было sombrero, он бы снял его и поклонился.

48

Cada Quien en Su Oficio Es Rey[328]

Дядюшка Старикан уже дышал на ладан к тому времени, как Иносенсио сошел с автобуса, принадлежавшего фирме «Грейхаунд», в центре Чикаго, и после многих «будьте добры», «пожалуйста» и «спасибо» объявился наконец в обивочной мастерской Дядюшки Змея на Саут-Халстед-стрит. Толстяк, Кудряш и Змей, все они унаследовали профессию отца, но только Змей унаследовал его бизнес. Дядюшка Змей, как и Дядюшка Старикан до того, был только рад принять у себя родственника и предложить ему все, что у него было, даже если было у него не слишком многое.

Это был тот же самый дом, где жил отец Иносенсио, когда страна была охвачена предыдущей мировой войной. К мутным оконным стеклам прилипли обрывки материи, в лавке было, как обычно, грязно, а на грубо сколоченных полках лежали рулоны и рулоны унылых старых тканей, словно свитки в старинной библиотеке. Мягкие стулья, похожие на старух в цветастых праздничных платьях, диваны, огромные и округлые, как истребители, скамеечки для ног и бахромчатые кушетки были свалены в одну кучу, напоминающую ацтекскую пирамиду. Но не в пример своему нервному отцу, Иносенсио нашел, что беспорядок в мастерской дяди предоставляет ему определенные возможности; он может улучшить положение дел и стать тем самым полезным.

– Ты помнишь, как мой отец жил у вас, или ты тогда был еще слишком мал, а, Дядюшка Змей?

– Помню ли я? Да я научил его всему, что он знает. Но он не создан для того, чтобы быть обивщиком. Я пытался, но в нем просто не было этого. Очень надеюсь, ты не пошел в него. А ну-ка, давай взглянем на твои руки, mijito. Ты когда-нибудь держал в них молоток?

– Я как-то по просьбе мамы разобрал клетку для кур на крыше, потому что все цыплята передохли. Это считается?

– Конечно, почему нет? Важно иметь ganas, а тебя, я вижу, нужда укусила за задницу. Проблема твоего отца заключалась в том, что он не хотел учиться. Не было у него уважения к нашему делу. А разве можно хорошо работать, если ты работу не уважаешь, правильно я говорю? Нужно гордиться своим трудом, Иносенсио. Вкладывать в него душу. Ты же не хочешь прославиться тем, что халтуришь, верно? Ведь в конце-то концов, твоя работа много что говорит о тебе, запомни это.

Дядюшка Змей жил в самой мастерской, потому что его жена не пускала его наверх. Она была зла на него с 1932 года. И это чистая правда. Постепенно он приспособил мастерскую под жилье.

Все началось с того, что он стал подрезать себе ногти рабочими ножницами. Затем принес электрическую плитку. После чего соорудил душ из садового шланга, установил ванну и поставил старую ширму. Повесил выщербленное треугольное зеркало над раковиной, чтобы бриться. И наконец, сам начал стричь себе волосы, сдувая обрезки с шеи компрессором.

– И потому нет ничего удивительного в том, что я так выгляжу. – Он, смеясь, прошелся рукой по своей голове.

И он не преувеличивал. Его волосы выглядели так, будто их сжевал койот. Cуставы и мышцы провисли, казались вялыми и усталыми и тем самым напоминали старый матрас. А его одежда была такой мятой, что создавалось впечатление, будто он спит в ней. Впрочем, так оно и было. Добавьте к этому всяческие ниточки и ворсинки в волосах, однодневной щетине, на ресницах и бровях, на сильно поношенной майке, мешковатых брюках, носках и даже туфлях с загнутыми вверх носками – они были очень ему велики.

– Я становлюсь стулом, – говорил он, смеясь.

– Обивать мебель очень просто, – начал Дядюшка Змей. – Просто надо почувствовать вкус этого, понятно? – Вкус итальянских ниток, когда ты лижешь их перед тем, как вдеть в кривую иглу. Железный вкус пригоршни гвоздей у тебя во рту и вкус холодного молотка, когда ты слюнявишь его, чтобы прилепить к нему гвоздик. В воздухе летают и свербят у тебя в носу пыльные частицы ватина, вата набивается в рот, ткань рвется, ты весь день подметаешь пол, словно помощник парикмахера, погнувшиеся гвозди вонзаются в подошвы твоих туфель, чик, чик, чик режущих ткань ножниц, раскатистое испанское р-р-р швейных машинок. Ты просто должен почувствовать вкус этого, вот и все. И очень скоро ты станешь мастером в нашем деле, Иносенсио. Поверь мне на слово. Но начать ты должен с самых азов.

И с этими словами он вручил Иносенсио швабру, и с ней в руках Иносенсио Рейес начал постигать столь благородную профессию.

49

Piensa en Mí[329]

1945. Общая камера. Полицейский участок в Чикаго, остановка Хоман и Харрисон. Яркие, как в супермаркете, лампы, облупившаяся зеленая краска, скамейки, слишком узкие для того, чтобы сидеть на них, и слишком забитые людьми для того, чтобы спать, отхожее место посреди камеры, воняющее мочой, и блевотиной, и дерьмом, цементный пол, липкий, словно в кинотеатре. Но хуже всего – звук захлопывающихся дверей.

– Господи, господи, господи, это место – гребаная помойка. Это место – гребаная помойка. Это место – гребаная помойка.

– Не заткнешься ли ты?

– Господи! Это место – гребаная помойка. Это место – гребаная помойка. Это место – гребаная…

– Кто-нибудь может утихомирить эту тварь?

– Господи, господи. Господи. Это помойка. Гребаная…

– Сам попробуй. Он кричит так с полчаса. Словно икает. Мы все тут из-за него рехнемся.

– Гребаная помойка, боже ты мой. Это место – гребаная, гребаная по…

– Да заткнись ты наконец! – Голос мультяшного персонажа раздается, кажется, из самого нужника.

– Кто это сказал?

– Я!

– Кто? Там никого нет.

– Да я же! Вот кто, ты, идиот. Я! Кусок говна, ты кусок говна. Свояк свояка видит издалека, вот я и говорю, заткнись.

– !

По камере проносится нервный смех, мускулы рефлекторно сокращаются, как при попытке прогнать муху; и всем становится чуть легче, пусть и ненадолго.

Да, все они выглядели просто страшно. Было больно даже смотреть друг на друга. Все в синяках и дрожат, как оставленные под дождем собаки. Их задержали за то, что они дрались, писали, ругались, вонзали друг в друга острые предметы, чихали, плевались, разбивали черепа или костяшки пальцев, обчищали карманы или затевали драку, бежали, когда следовало идти, шли, когда следовало бежать. Имели несчастье привлечь к себе внимание, оказавшись не в том месте не в то время. Виновные или невиновные, все они скулили: «Я не виноват, я не виноват». Откуда бы они ни появились, они были чертовски уверены в том, что не хотели здесь оказаться.

Иносенсио Рейес готов был расплакаться и пыхтел последним «лаки страйком», стараясь сдержаться. Ему никогда не было так плохо, как сейчас. Его левая бровь распухла и стала желтой, один глаз был плотно закрыт, как у моряка Попая, а разбитая губа приобрела цвет осьминога. Собственное лицо казалось жирным, здоровый глаз затянула пленка, и он постоянно моргал, а во рту у него было горько. На ноздрях и усах запеклась кровь. И хотя он почти ничего не ел, его рвало желчью, и он не мог контролировать кишечные газы. Каждый раз, когда он начинал думать о том, а как его угораздило попасть сюда, его сердце съеживалось, словно побитая собака. Почки у него пульсировали, а спина болела. У него болело все, каждая кость и мышца, даже грязные жесткие волосы.

Единственным, кто, казалось, не принадлежал к этому inframundo[330], был пожилой человек в щегольском фраке. И что еще более комично, на голове у него был цилиндр. Он походил на стареющего Фреда Астера.

Может, из-за холода, может, из-за страха, комом вставшего в горле, или же из-за всех эмоций, что он сдерживал с тех самых пор, как его втащили сюда, Иносенсио начал кашлять и не мог остановиться. И человек в цилиндре стучал его по спине, пока он снова не задышал.

– Zaw-rright[331], друг?

– Zaw-rright, – ответил Иносенсио. – Спасибо. Большое спасибо.

– Не стоит благодарности, – сказал мужчина во фраке с каким-то забавным акцентом – словно прутья метлы скребли по каменному полу.

– Spic Spanish? – наугад спросил Иносенсио.

– Наконец-то! Кто-то разговаривает на языке Бога! Венсеслао Морено* к вашим услугам, – гордо ответил человек во фраке и приподнял цилиндр, так что на какое-то мгновение сверкнула его лысая голова.

– Иносенсио Рейес, с вашего позволения, – ответил Иносенсио, с облегчением понявший, что оказался в одной компании с ровней. – К сожалению, эта сигарета у меня последняя, но будьте так добры, возьмите половину.

– Нет-нет, даже не подумаю.

– Я настаиваю. Не обижайте меня, – сказал Иносенсио.

– Как пожелаете. Премного благодарен.

– Не за что. Такое удовольствие встретить человека, говорящего по-кастильски, в этой собачьей дыре. Вы испанец? – поинтересовался Иносенсио.

– Да. Думаю, не будет преувеличением сказать, что сейчас в других странах живет больше испанцев, чем в самой Испании.

– Я вас понимаю. Я по рождению мексиканец, но мой дедушка из Севильи.

– Правда? – сказал Венсеслао, изучая лицо Иносенсио.

– Так оно и есть. Взгляните на мой нос.

– Но это очевидно, молодой человек. У вас мавританский профиль, и вам не везет в жизни. Как вы оказались здесь, друг мой?

– Из-за дела чести, – ответил Иносенсио. – Меня приняли за пьяного и невменяемого и притащили сюда вместе с преступниками. А вы?

– Точно так же, – вздохнул Венсеслао Морено. – Так что произошло?

– Ну, – сказал Иносенсио после эффектной паузы. – Не хочется удручать вас длинной историей, но раз уж вы спрашиваете… Все началось довольно безобидно. Вы не поверите, но на футбольном матче!

– На футбольном матче? – переспросил Внсеслао. – Еще как поверю.

– Позвольте мне рассказать вам, как все было. Я часто хожу в Грант-парк посмотреть, как играет мексиканская команда, и судьбе было угодно, чтобы на этот раз она выступала против здешних мексиканцев, я хочу сказать, американских мексиканцев. Считается, что раз в наших жилах течет одна кровь, то мы вроде как братья. Но вы представить себе не можете, до чего нам трудно ладить друг с другом. Они смотрят на нас с презрением, понимаете? И когда мы вырывались вперед, какой-нибудь pocho [332]начинал кричать: «Сыновья гребаной шлюхи» или другие ужасные вещи.

Хуже всего было их неуважение к национальному гимну Мексики. Они стали бросать женские чулки с мочой и песком, раскручивали их над головой, как Давид пращу в схватке с Голиафом, и те летели в нашу сторону, и на нас обрушивалась вся эта грязь. Вы представляете, какие они скоты, правда?

Последней каплей стало то, что какая-то обезьяна начала оскорблять Мексику. А это в сто раз хуже, чем оскорбления в адрес твоей матери. И то говорил, и другое, и вообще всякое. Ну, кое-что из того, что он говорил, было правдой. Но так обидно, что они твердят одно и то же! Особенно потому, что они отчасти правы, понимаете? Они начали с того, что завопили: «Мы приехали в эту страну не потому, что подыхали с голоду». И я ответил им: «Вы оказались здесь потому, что ваши отцы были трусами и покинули свою patria в годы лишений». И тогда они пустили в ход кулаки, и к ним присоединились даже игроки. Целое поле сцепившихся в схватке рук и тел, а следующее, что я помню, как нас окружила полиция и начала запихивать и тех, и других – мексиканских мексиканцев и американских мексиканцев, – как скот, в свои фургоны. Я не вру. И это привело нас в безумную ярость. И здешних мексиканцев, ставших тут бо2льшими американцами, чем сами американцы, и нас, мексиканцев оттуда, бо2льших мексиканцев, чем сам Сапата. Ну что еще я могу вам рассказать? Так я оказался здесь.

– Но вы всего лишь выполняли свой патриотический долг, – добавил Венсеслао.

– Верно.

– Вы не были бы истинными патриотом, если бы не встали на защиту своей страны. Эти norteamiricanos[333] не понимают, что такое честь.

– Вот как обстоит дело, мой друг, – вздохнул Иносенсио. – Qué suave ваша одежда очень элегантна. Мне всегда хотелось иметь смокинг с хвостами. И белый галстук, и широкий пояс. Потрясающе.

– Спасибо, но боюсь, все это не мое. Одолжил у коллеги. Хотя думаю, мне идет.

– Fíjese nomás[334], он словно на вас сшит, – сказал Иносенсио.

– Вам не кажется, что в этой шляпе я выгляжу несколько глупо?

– Вовсе нет, вы смотритесь настоящим джентльменом. Она придает вам шик, а шик, по моим наблюдениям, открывает перед вами все двери. Позволите спросить у вас, чем вы занимаетесь?

– Лучше я вам это покажу, – ответил Венсеслао, – если вы мне разрешите.

– Разумеется.

Венсеслао Морено заглянул в дверь нужника и крикнул: «Zaw-rright?» И голос из толчка пробулькал в ответ: «Zaw-rright!» Он походил вокруг, отыскал на полу спичку и нарисовал на кулаке два глаза и брови.

И кулак тоненьким дрожащим голоском пропищал: Señor Wences, tengo miedo[335].

– Тебе страшно, мой друг Джонни?

– Sí, señor. Y la verdad, tengo muchas ganas de llorar. Llorar y orinar[336].

– Тебе нечего бояться, Джонни. Не волнуйся. Я понимаю, каково тебе. Не развлечешь ли ты нас немного? Может, споешь песню, чтобы мы воспряли духом? Как насчет красивого мексиканского bolero[337] в честь нашего мексиканского гостя? Он слегка вывернул свой карман, и карман запел Piensa en mí, печальную песню, которая заставляет вас плакать, даже когда вы счастливы.

Si tienes un hondo penar, piensa en mí.

Si tienes ganas de llorar, piensa en mí[338].

Иносенсио едва сдерживал слезы, но тут бутерброд с колбасой, что был у Венсеслао, начал жаловаться на певца. И его жалобы подхватили снующие по потолку тараканы. Иносенсио смеялся, совсем позабыв о том, что ожидает своей участи в этой ужасной камере. Он словно немного насытился смехом. Когда Венсеслао закончил, Иносенсио разразился бурными аплодисментами.

– Maestro[339], да вы гений!

– Не столько гений, сколько просто артист. А в наши дни это достаточно гениально. Я работаю в театре. Гастролирую. Сегодня я в Чикаго, а завтра в Нэшвилле. А этот фрак принадлежит моему другу фокуснику. Я одолжил его на свадьбу. Но на приеме некоторые парни сильно напились, и не успел я глазом моргнуть, как завязалась драка. Разве все не как обычно? Я уже вышел оттуда и прошел целый квартал, когда приехала полиция. Но тут я вспомнил, что забыл своих кукол – ведь я должен был выступить на приеме. Это был мой подарок жениху и невесте. Разумеется, мне пришлось вернуться, ведь они – мое средство к существованию. А полицейские приняли меня за драчуна и набросились на меня. Вот что произошло, понимаете? Я держал кукол под мышками и шел к выходу, и тут вжух! Какая-то огромная горилла попыталась отнять их у меня. Но, разумеется, я не отдавал. А потом он схватил меня вот так за шею, а другая горилла заломила мне руки за спину, словно я сам был куклой, а затем вдобавок ко всему они прямо на моих глазах изничтожили моих кукол. Вы не представляете себе. Словно у меня на глазах убили моих детей. Не могу передать, как это разбило мое сердце. Мне до сих пор становится плохо, когда я вспоминаю об этом.

Венсеслао прервал свой рассказ, чтобы высморкаться.

– Вы, должно быть, считаете меня большим дураком. Но вот она перед вами, моя удивительная жизнь. Я очень невезучий. Я выступаю на сцене двадцать, больше двадцати лет и ничего не добился. Посмотрите на меня. Я уже далеко не молод.

– Чепуха! Вы очень хорошо сохранились, maestro.

– Хорошо или нет, но если вскорости не произойдет ничего… Просто не знаю. Разумеется, передо мной не стоит вопрос о том, чтобы вернуться в Испанию. Война.

– Ну конечно.

Венсеслао вздохнул. А затем, словно желая прогнать печаль, заговорил голосом своего кулака:

– А вы, сеньор Иносенсио. Как насчет вас? Чего хотели бы вы?

– Я? Ну, на данный момент двух вещей. Во-первых, выбраться отсюда. А во-вторых, выправить себе документы. После этого ареста меня наверняка ждут крупные неприятности. Ведь я, видите ли, здесь нелегально. И меня непременно депортируют. А я, как и вы, не могу вернуться домой, потому что… ну, из-за своего отца. Мы с ним…

– Плохо понимаете друг друга? – закончил за него Венсеслао.

– Да, так оно и есть.

– Ясно. Так что, у вас только два желания? Выбраться отсюда и выправить документы?

– Вы представить себе не можете, как сильно я хочу этого.

– Думаю, что представляю. Предоставьте это мне. Я ведь немного волшебник. Следите за мной.

Он подождал, пока мимо не прошел полицейский, а затем Иносенсио, даже не шевеля губами, сказал вдруг тоненьким голоском:

– Офицер! Извините за беспокойство, но я не умею по-английски.

– Что ты сказал, мудрец?

– Простите, – вмешался Венсеслао. – Мой друг говорит, что хочет поступить на военную службу.

– Да неужели?

– Да, сэр, – продолжил Венсеслао. – Умоляю вас проявить снисхождение. Позвольте представить вам моего друга Иносенсио.

– Рейеса, – подсказал Иносенсио.

– Да, Иносенсио Рейеса. Он мечтает стать солдатом.

– Да, – с запинкой подтвердил Иносенсио. – Всем сердцем, офицер. Пожалуйста, пожалуйста.

– Значит, ты хочешь вступить в армию? По мне, так много кого из вас следует отправить на линию фронта. Дядя Сэм не слишком разборчив в эти дни. Я попрошу кого-нибудь лично сопроводить тебя к ближайшему призывному пункту, приятель. Подожди.

Когда он ушел, Иносенсио сказал:

– Вы с ума сошли? Я не хочу на фронт.

– Вы же сами сказали, что хотите выбраться отсюда и выправить бумаги, верно? А если у вас недостаточно денег, мой друг, то это самый простой способ, поверьте мне.

– Ну, мой отец был военным. Может, он наконец станет гордиться мной, если…

– Конечно. Вам не о чем беспокоиться. Вы молоды. У вас девять жизней. Вы способны на все. Посмотрите на меня. Я прожил жизнь до половины и так ничего и не достиг. Я устал. Ну сколько можно начинать все сначала? У меня ничего нет – ни энергии, ни денег, ни семьи, ни даже моих кукол. Со мной покончено, я мертв.

– Но, maestro. Не преувеличивайте. До тех пор, пока Господь будет даровать вам жизнь, все у вас будет хорошо. Мне кажется, вы прекрасно управляетесь с тем, что он дал вам, – с вашими воображением и остроумием.

– Вы так считаете?

– На все сто. Поверьте мне.

– Ну… они смогли уничтожить мои инструменты, но не мою музыку!

– Вот именно!

И как раз когда Венсеслао Морено распространялся о природе искусства, офицер полиции отпер дверь и крикнул:

– Морено! На выход!

– Как так?

– Ты свободен. Какой-то клоун только что внес за тебя залог. Говорит, он фокусник.

– А! Да это же, разумеется, мой друг иллюзионист-эскапист! Самый великий артист после Гудини. Прекрасный человек! Но который сейчас час? Если я поспешу, то успею в театр. Нет времени переодеться. Пойду в чем есть. Ничего страшного, верно? Справлюсь и без своих кукол. Буду, как говорится, импровизировать. Как ни крути, а шоу должно продолжаться!

– ¡Bravo, maestro[340]!

– Иносенсио, друг мой, я получил истинное наслаждение от знакомства с вами. Я ухожу. До скорого! Пожелайте мне дерьма побольше.

– ¡Mierda![341] – раздался голос из унитаза.

Иносенсио рассмеялся, и его дух проскользнул меж металлических прутьев тюремной камеры, сделал кувырок в потоке солнечного света, проплыл мимо вооруженных полицейских, достиг звездного неба и улизнул на крыльях, что зовутся надеждой.

* Испанский чревовещатель Венсеслао Морено, сеньор Венсес, приобрел большую популярность в пятидесятых и шестидесятых после того, как несколько раз принял участие в Шоу Эда Салливана. Подобно Деси Арнасу и Гилберту Роланду, он был одним из первых latinos[342], которых мы увидели по телевизору. Тогда, как и сейчас, на телевидении было не так много latinos, которые на самом деле latinos, а не просто payaso, притворяющиеся latinos. В элегантном фраке и с элегантным акцентом сеньор Венсес завораживал нас и заставлял гордиться собой. Не знаю, осознал ли он, какой дар он нам преподнес. Он умер 20 апреля 1999 года в Нью-Йорке в возрасте 103 лет.

50

Ни с тобой, ни без тебя

Fanfarrón, всего лишь ужасный выпендрежник, в сердцах говорила она поначалу своей лучшей подруге Джози, а затем и всем нам. Вот что она подумала о Папе, встретив его впервые. От него слишком уж сладко пахло маслом для волос Tres Flores[343], и он был настоящим засранцем. Но она так и не смогла объяснить, почему продолжала видеться с ним. Этого Зойла Рейна не могла объяснить ни своим сестрам, ни себе. Она была не из тех, кто распространяется о своих чувствах. Она не из тех, кто задумывается над такими вещами.

Лучше не думать. Ni contigo ni sin ti – все время вертелась у нее в голове услышанная по радио песенка. Ни с тобой, ни без тебя…

Пятница. 8.49. Заваливается худосочный солдатик с лицом Эррола Флинна с восемью своими друзьями и сигаретой во рту. Он нигде не появляется без сигареты и целой свиты приспешников. Его армейских приятелей. И он, можно биться об заклад, всегда заплатит за всех них, не имеющих за душой ни гривенника. Он же душа компании.

– Ведь я джентльмен.

– Дурак, – бормочет себе под нос она.

Все лучше, думает Зойла, чем сидеть дома под тиканье часов, отмеряющих секунды до, а потом после того часа, когда раньше звонил Энрике. Часы, календарь, дни, недели, месяцы. Молчание. Молчание как ответ. Молчание – ответ. На том месте, где был он, в ее сердце маленькая дырочка, и при каждом вздохе ей больно там. До. И после. До. После.

Над танцплощадкой стоит запах мужчин в форме, масла для волос Tres Flores, одеколона «Твид». Деревянный пол – старый и весь в пятнах, словно видавший виды матрас. Женщины с сетками на волосах, с шелковыми цветами, купленными в магазине, где все за пятнадцать центов, заткнутыми за ухо на манер Билли Холидей.

Сестры Рейна: Аурелия, Мари Элен, Френсес, Зойла. В туфлях на каучуковых подошвах с открытыми пальцами. Лучшая подруга, Джози. Шорох юбок и помада, отпечатавшаяся на туалетной бумаге. Нейлоновые блузки ценою аж в доллар: «Это стоило мне целого часа работы на кондитерской фабрике!»

– Много о себе воображает, – говорила она. – Ужасный болтун. Одни сплошные разговоры. Со скоростью миля в минуту. Но меня не проведешь.

Хочет поехать в Мексику. «Когда-нибудь были там? Никогда? Я вас отвезу. У меня новая машина. Не здесь. А там. Мисс, потанцуете со мной?»

– Посмотрите на нее!

Смотрел вслед рыжеволосой девахе с большими болтающимися грудями: «Chiches Христос!» вслед morenita[344] с задницей сердечком: «¡Nálgame Dios[345]!» Отплясывал джиттербаг с кокетливой tejana[346] в таком узком платье, что хорошо различимы ее panocha[347], te lo juro.

Зойла Рейна одета в гофрированную юбку и в розовую просвечивающую блузку, которую она три дня выпрашивала у своей старшей сестры Аурелии: «Huerca[348], ты испортишь ее! – Нет, обещаю – Ну, пожалуйста, я постираю ее на руках». Розовая блузка со стразами и жемчужинками по воротнику. Волосы, по которым она каждый вечер проводит щеткой по сто раз и которые свисают на один глаз, как у Вероники Лейк. Зойла умеет обращаться с волосами, делает прически всем своим сестрам. Ее сестра Френсес не позволяет притронуться к своим волосам никому кроме Зойлы.

– Сделай мне прическу как у Бетти Грейбл.

Сначала ты подкладываешь под волосы валик и начесываешь их на него вот так. Опускаешь расческу в прозрачный зеленый гель, закалываешь волосы множеством заколок-невидимок, а затем надеваешь сетку. Ей нравилось все это. Нравилось делать прически. Может, она даже возьмет уроки в Ацтекском колледже красоты, что на Блю-Айленде. Зойла внимательно просматривает журналы – «Миррор», «Голливуд». Она может рассказать вам обо всем на свете. О том, за кем была замужем Линда Дарелл, прежде чем прославилась. О том, как Джин Терни рисует себе идеально аркообразные брови. В чем секрет блестящих волос Риты Хейворт.

Зойла Рейна высматривает в толпе его лицо. Энрике. Толпа темноволосых мужчин. Энрике. Энрике, говорит она себе, и каждая клеточка ее тела наполняется светом.

Она не могла признаться, что продолжает звонить и вешает трубку, не дождавшись, пока ей ответят. Однажды она дождалась того, что кто-то подошел к телефону, но это оказался ребенок, и он сказал, что никого с таким именем у них нет. Иногда по вечерам она по-прежнему проходит мимо дома, того дома, хотя и знает, что Энрике там больше не живет. От одного названия улицы ее бросает в дрожь. Хойн. Глупо, не правда ли? Глупая, просто чокнутая. Глупая девчонка. Это я.

Перед выступлением оркестра заводят пластинки. Пегги Ли своим развязным голосом поет «Почему ты не поступаешь правильно?». Тела, прижатые друг к другу, печальный звук шаркающих по площадке ног.

Когда она, будучи маленькой, разбивала себе руку или коленку, что нарушало симметрию тела, то смотрела на целого близнеца и сравнивала его с распухшей, цвета сливы, рукой или ногой. Такой была моя рука до того, как я напоролась на забор, а вот какая она сейчас. До. И после. До. И сейчас.

Что-то вроде этого произошло с Зойлой Рейной, когда она повстречала Энрике Арагона. До него ее жизнь была гладкой, и цельной, и полной, и она даже не понимала этого и не думала никого благодарить за свое спокойное житье-бытье, а вот ее жизнь после Энрике Арагона – напряженная и нежная. Навсегда после.

Одета в одолженную розовую блузку и юбку, которая слишком велика для ее тоненького девичьего тела и потому висит у нее на бедрах и заколота английской булавкой. Счастливая блузка и золотые сережки, отложенные для нее до тех пор, пока она не смогла заплатить за них.

Не Хэнк. Не Генри. Энрике, сказал он. Энрике Арагон, сказал он на испанском. И не на таком ломанном испанском, как у нее. У него блестящий, как шелк, испанский и хрустящий и безупречный, как носовой платок в кармашке, английский. И он перепархивает с одного языка на другой с легкостью акробата на летающей трапеции. Энрике, это имя, заключавшее в себе и виртуозность его языка, и его кожаные лакированные туфли, и подковки на них, что цокали по цвета слоновой кости построенной Зигфелдом лестнице, это имя, облаченное во фрак, начало править в ее сердце, и это правление было мучительным для нее. Она постоянно писала шариковой ручкой его имя рядом со своим – на салфетках, между своих губ, отпечатавшихся на туалетной бумаге. Энрике Арагон. Энрике Арагон. Энрике Арагон. И иногда, если осмеливалась, Зойла Арагон.

«Mi reina», сказал ей однажды Энрике. «Ни с тобой, ни без тебя», сказал он ей. Вот что он сказал. Словно любовь – это война. «Достаточно ли ты храбра для того, чтобы пожертвовать всем во имя любви? Достаточно ли ты храбра?», сказал он.

Энрике Арагон. Сын мистера Арагона, который много путешествовал и останавливался ненадолго то здесь, в Чикаго, то там, в Лос-Анджелесе. Потому что Арагоны владели множеством кинотеатров в Чикаго и Лос-Анджелесе – Teatro San Juan, Las Américas, El Tampico, La Villa, El Million Dollar[349], – все они были ветхими и обшарпанными, и в них крутили подрагивающие копии старых черно-белых мексиканских вестернов. Jalisco, no te rajes. Soy puro Mexicano. Yo maté a Rosita Alvírez[350].

Ni contigo ni sin ti…

Сестры Рейна всегда такие шумные. Производят так много шума, болтая то на английском, то на ломаном испанском. Подмигивают вслед той сестре, которую ведут танцевать, и хихикают: «Ни за какие деньги! – Он тебе нужен? Te lo regalo. – Tú que sabes de amor, tú que nunca has besado un burro! – ¡Un burro! [351]Знаете, что это значит? – Ты свихнулась. – Хочешь вон того, Зойла? Я отдам его тебе, как только закончу с ним. – Я же говорю, что можешь оставить его себе, мне он не нужен».

Сестры подталкивают Зойлу, когда солдатик с глазами как домики и острыми усиками подходит к ней и приглашает танцевать – на испанском, и это напоминает ей об Энрике Арагоне. И она пожимает плечами и идет вслед за ним на танцплощадку с самым что ни на есть безразличным выражением лица. Он все время говорит: «Иносенсио Рейес, к вашим услугам. Я из Мехико. У меня очень хорошая семья. Мой дедушка – композитор, он играл для президента. Я, меня, мой. Вы когда-нибудь бывали там? Я вас туда отвезу. У меня есть машина. Не здесь. А там». А ее глаза смотрят ему через плечо. Его испанский напоминает ей об Энрике.

Энрике держал ее лицо в руках и пил его, словно воду, пил и пил до тех пор, пока оно не стало пустым, как жестянка. Как же ей хотелось выпрыгнуть из того окна, словно воробью, найденному в снегу, разве это было бы не смешно? Сестры положили бы ее на одеяло и отнесли домой, как в сказке, которую она когда-то читала. Все косточки переломаны. Как же ей хотелось выпрыгнуть из окна его квартиры на Хойн-стрит. Ей бы хотелось выпрыгнуть и разбиться вдребезги, разве это было бы не замечательно?

Но вот перед ней тот, кто говорит со скоростью миля в минуту. «Вы курите? Хотите сигарету?» Тушит одну сигарету и тут же закуривает другую. «Что? ¿Qué? Да, то есть нет. То есть, не знаю». Иносенсио Рейес так близко от нее, что она едва видит его. И она, усталая и изможденная, перетаскивает свое тело по танцплощадке, это ее тело с настоятельным желанием быть вымытым и удовлетворить все свои потребности, это она в одолженной розовой блузке с пропотевшими подмышками и в юбке, сколотой английской булавкой. А человек рядом все говорит и говорит, прямо ей в лицо, и ей приходится откинуться назад. Конечно же, ее сестры видят все это и смеются. Странное лицо. Тонкие, как у Педро Инфанте, усики, и глаза такие печальные, будто он только что плакал.

Ни с тобой, ни без тебя.

Однажды вернувшись на место преступления, она возвращалась на него снова и снова, прокручивала перед глазами тот дом, те комнаты, те коридоры, тот дом, что преследовал ее, схватил и держал, и расколол на две половинки. Колдовской дом, что гипнотизировал ее. Я не люблю тебя, – сказал он. И я опять здесь. Я здесь. Я вернулась. Все то же ночное импульсивное стремление туда.

То, как Иносенсио Рейес смотрит на нее. И более того, как он держит ее, передвигает по танцплощадке. Он не столь неуклюж, как другие ее сверстники. Он танцует, будто знает, чего хочет от жизни, знает, что он с этой жизнью делает. С той уверенностью, что позволяет закрыть глаза и почувствовать, что с тобой никогда не произойдет ничего плохого. Не важно, как все вокруг запутанно и грязно, Иносенсио Рейес танцует безупречно. Легкое указание на то, что надо сделать, повернуть туда, поменять направление движений.

Он сказал: «Я не люблю тебя». Я не люблю тебя. Я не люблю тебя». И губы моего сердца сложились в «ох», в рану, в пулю, образовали отверстие, достаточное для того, чтобы просунуть в него палец. «Я не люблю тебя», сказал Энрике. Ты сказал. Я не сказала ничего.

Тебе не нравится, когда я молчу. На что я годна, если молчу? Нехорошо, если я молчу. Все равно, что ты один. Можно вызвать такси, запихнуть меня в него и отослать домой. Тебе не нравится, когда я начинаю. Ты не намерен больше выносить это. Мы не женаты, ничего такого. И что за чепуху ты несешь? Конечно, ты не мой. Перед тобой новый мир и новая любовь, а ты не принадлежишь мне, и я не принадлежу тебе, и мы свободны прийти, и уйти, и любить как бог на душу положит. Таков наш век, правда?

Кроме прошлого вечера – во вторник или в четверг, а может, и тогда, и тогда, каждый день, только не в конце недели, ты звонишь и просишь меня прийти к тебе. И я делаю это, но мне так трудно выйти из дома и добраться до тебя, ждать трамвая и волноваться, поджидая его, ты велишь прийти, и я прихожу, волнуюсь, прохожу полквартала от остановки до твоего дома, в темноте, совсем недалеко, совсем, не беспокойся, не надо. Не очень, но ветрено и одиноко, и я бормочу, что не боюсь ночи. И мои туфли тяжело ступают по бетону, ведут меня к тебе, ведут. Но я ничего не говорю. Вот оно что, я говорю все меньше и меньше. В самом начале я тараторила без остановки, верно? И ты говорил со мной, и мы смеялись, и ты откупорил коньяк, хороший – очень дорогой, потому что ты прекрасно разбираешься в коньяке, и мы заводили патефон – не ту простенькую музыку танцплощадок, что я любила до встречи с тобой, но Агустина Лару, Трио Лос-Панчос и Тонью Ла Негру. Высококлассная музыка, не какой-нибудь мусор, говорил ты, и мы танцевали при мягком свете лампы за толстым резным стеклом, направлявшим свет в потолок. Мы с тобой танцевали, этот мягкий свет в твоей квартире на Хойн-стрит. И разве имело значения, что нам завтра на работу, верно, Энрике? Просто тебе надо было видеть меня. Просто мне надо было видеть тебя. Мы были парой безумцев, верно? Todo por amor. Ты звонишь и говоришь «Зойла», и хотя я сказала себе, что ненавижу тебя, не могу объяснить, почему мчусь к тебе. Я не могу толком объяснить этого. Не бойся, не бойся. Вот только я слышу «не твой я».

Мы танцевали, и ты раздел меня, и я не возражала, потому что хотела этого и ждала, а потом я обнимала тебя. И мы любили друг друга, нежно, спокойно, словно сами придумали это, словно нам никогда больше не придется возвращаться в наш прежний мир. И я укачивала тебя, мурлыкала песенку, качала и качала, и мурлыкала, словно ты мой.

И словно любовь – это война. И достаточно ли ты храбра для того, чтобы сразиться со всем миром, пренебречь всеми, всем тем, что мир считает правильным, тем, что о тебе думают? Достаточно ли ты храбра, чтобы пожертвовать всем во имя любви? Скажи.

Он спрашивает, как такая молодая девушка, как я, может быть такой храброй. С того самого момента, как он увидел меня, он понял, что я из тех женщин, кто… «Кто что?» – немного сердито. «Из тех женщин, что любят любовь», – говорит он, и внезапно я становлюсь податливее снега. Я все, что ему нужно. Не отпускай меня.

Ni contigo, ni sin ti… ni contigo porque me matas, ni sin ti porque me muero. Ни с тобой, ни без тебя. Потому что, если я буду с тобой, ты убьешь меня. Потому что без тебя я умру.

– Что? Что вы сказали? – спрашивает Иносенсио Зойла, потому что, по правде говоря, она вновь погрузилась в свои мысли. Не слышала ни слова из того, что он говорил.

– Я сказал, что у вас самые чистые ногти из всех, что я когда-либо видел, mi reina.

И вместо того чтобы сказать в ответ что-то как обычно резкое, она издала лишь какой-то тревожный звук, будто попыталась закричать во сне. И этот звук, свернувшийся рифленой спиралью, вытащил за собой остальные звуки, как локомотив тащит поезд; словно звериный вой запутался в ее иссиня-черных волосах, так что Иносенсио подумал было, что она смеется над ним. Mi reina. Эти слова, такие нежные и родные. И только когда она подняла голову и Иносенсио увидел ее лицо, он понял свою ошибку.

Двадцать пять лет спустя он рассказывал эту свою историю так: «Поскольку я джентльмен, то сказал ей нечто приятное, сказал, что у нее очень красивые руки. Ведь это очень мило, правда? И тут, вместо того чтобы поблагодарить меня, она начала плакать как ребенок. Совсем как ребенок, я не вру. Она была для меня тайной тогда и остается тайной до сих пор. Вот какая она, ваша мама. Говоришь ей что-то страшное, а она хохочет. А скажешь одно лишь доброе слово, и – ¡zas!»

*Энрике Арагон был, что называется, hombre bonito. Красивым мужчиной. Он выполнил свои обязательства перед семьей и избрал профессию, достойную ее. А ничего больше от него и не требовалось.

– Cualquier cosa, que no sea mesero o maricón. Все что угодно, лишь бы ты не стал официантом или педиком. Вот что его дедушка Энрике Арагон сказал своему сыну Энрике Арагону-младшему в качестве напутствия, когда тот отправился на Север, чтобы попытать счастья в los Estados Unidos[352]. Его дедушка оказался настолько удачлив, что наткнулся на президента Венустиано Каррансу и его сторонников, сбежавших из Мехико с полными золота страны карманами и сумками. Поскольку им не удалось ускользнуть от преследовавших их сил Обрегона, то приходилось бросаться этими мешками направо и налево, меняя сокровища на свою жизнь, и судьбе было угодно, чтобы старший Арагон по пути в Веракрус встретил как-то утром близкого друга Каррансы†, причем в самый отчаянный и решающий момент. Он спрятал его под глиняным maceta[353], за что был награжден sombrero, полным золотых монет. И благодаря этому смог сбежать от сонной жары своего родного города и стать владельцем первого в Тампико кинотеатра с кондиционером.

Сын не пренебрег советом отца и, имея за душой часть неожиданно свалившегося на него богатства, приехал сначала в Чикаго, а потом в Лос-Анджелес на том же поезде, что привез туда труп Рудольфа Валентино в октябре 1926 года. Чикаго, Лос-Анджелес, Лос-Анджелес, Чикаго. Имея некие важные связи, он смог открыть в испаноговорящих barrios[354] несколько кинотеатров. Среди его знакомых числились молодой Индио Фернандес, еще бывший актером массовки в Голливуде, облаченным в облегающие штаны и с sombrero на голове, прекрасная Лолита дель Рио, «еще одна escuincla[355], пытавшаяся пробиться в Голливуде», а также сыновья Аль Капоне. По крайней мере, он так говорил. Трудно было отличить правду от вымысла, потому что отец Энрике рассказывал эту историю столько раз, что сам начинал путаться в ней.

Несомненно лишь, что некий начинающий мексиканский режиссер сказал ему вот что: «Искусство сильнее, чем война, Энрике. Опаснее, чем охваченный страхом табун лошадей. Значительнее, чем «маузер», аэроплан, чем все силы союзников, вместе взятые. Ты представить себе не можешь, какое это великое оружие – кино».

И это было правдой. Разве он не влюбился в дублершу Греты Гарбо, миниатюрную кубинку по имени Глэдис Вон (урожденную Васконселос)‡, не взял ее в жены и не поместил в золотую клетку в Тампако, где ее тело состарилось раньше времени оттого, что она так много и часто рожала? Ее старшенький, Энрике, стал, однако, ее утешением, особенно учитывая, что ее мужа никогда не было дома, а если он и приезжал на какое-то время, то уделял ей не слишком уж много внимания. Было так чудесно смотреть на лицо этого мальчика и видеть в нем отражение своего лица, ох уж эти бледно-серебристые, как у белого волка, глаза, высокие скулы и изящный нос, подтверждающий несомненное аристократическое происхождение Васконселос, бледная как лук тонкая кожа, точно такая, как у Греты Гарбо. Она любила Энрике-младшего как самое себя, но, как только он достаточно подрос, отец забрал его у нее и отправил в школу в Соединенных Штатах.

Энрике Арагон-младший не унаследовал у родителей никаких экстраординарных способностей, кроме способности сорить деньгами. Его отец взял на себя обучение сына управлению кинотеатрами. В конце-то концов, важно было лишь, чтобы у него имелось дело, благодаря которому он мог бы прокормить семью, и после нескольких провалившихся попыток выступить в роли актера, Энрике уяснил для себя, что очень важно стать кем-то, чем-то, хотя и понятия не имел кем или чем именно. Пока же он работал помощником своего отца. «Все что угодно, – сказал Энрике-старший, – лишь бы ты не стал официантом или геем».

† До чего же иронична порой история. Кузену этого самого Каррансы также пришлось покинуть страну, поскольку он носил ту же фамилию. Он сбежал в Сан-Антонио, Техас, где открыл мясной магазин «Лавка Каррансы», который существовал до недавнего времени уже как ресторан, но все еще под управлением его наследников. Таким образом у Венустиано Каррансы, мясника сапатистов, оказался кузен, который тоже прославился как мясник, хотя с сапатистами дела не имел. Каррансы, обосновавшиеся в Сан-Антонио, вошли в историю благодаря изумительным грудинке и копченым сосискам, которые я очень рекомендовала всем, до тех самых пор, пока их бизнес не прекратился из-за пожара.

‡ Глэдис Васконселос была одной из сестер Васконселос, проживавших в Мехико; все они были знамениты своей красотой. Выйдя замуж за Энрике Арагона, она угрожала ему разводом до тех пор, пока он не поселил их в двухэтажном особняке в стиле ар-деко, что напротив дома этой самой семьи в Мехико. Это было в районе Колония Рома. Они жили там в то время, когда Фиделю Кастро пришлось бежать с Кубы и скрыться в Мехико, а поскольку все тамошние кубинцы знали друг друга, Фиделю оказалось нетрудно быть представленным семейству Васконселос и подружиться с ним. Рассказывают, что он так влюбился в младшую дочь Глэдис, что умолял ее мать разрешить ему смотреть на нее, когда она спит. Как-то так. И он заслужил такое доверие и хорошее отношение к себе этой семьи, что ему была дарована подобная привилегия. А сама Глэдис-младшая узнала об этом только спустя несколько лет. Она была невероятно привлекательной голубоглазой блондинкой, как говорят. Я представляю себе молодого Фиделя, до такой степени влюбленного, что он склоняется над спящей Глэдис, как подсолнух. Предположительно он писал ей отчаянные любовные сонеты, которые опубликовал под псевдонимом под названием «Стихи для Глэдис», но боюсь, из этой влюбленности так ничего и не вышло, и Фидель покинул Мехико, чтобы вписать свое имя в историю Кубы. Что же касается Глэдис-младшей, то она вышла замуж за фармацевтического короля и уехала с ним в Пасадену и жила так долго, что стала свидетельницей ужасающего краха своей красоты. В старости она то ложилась, то выписывалась из разных клиник пластической хирургии в Беверли-Хиллз, где ей сделали больше подтяжек, чем Марии Феликс. Подруга моей матери, до сих пор живущая в Колония Рома и соседствовавшая с семьей Васконселос в сороковых и пятидесятых, рассказала мне эту историю, взяв с меня обещание ни с кем не делиться ею, вот почему я уверена, что она правдива, или, по крайней мире, правдива отчасти.

51

Все детали произведены в Мексике, собрано в США, или Я родилась

Я любимый ребенок любимого ребенка. Я знаю себе цену. Мама назвала меня в честь знаменитой битвы, ставшей для Панчо Вильи его битвой при Ватерлоо.

Я седьмой ребенок в семье Рейес после шестерых сыновей. Им всем дал имена Папа. Рафаэль, Рефухио, Густаво, Альберто, Лоренсо и Гильермо. При этом он не советовался с Мамой, воспринимая нас как неизведанные континенты, названные в честь предков Рейесов, живых или мертвых.

А затем родилась я. И стала разочарованием. Папа ждал еще одного мальчика. Когда я была еще завитком сна, он смеялся, гладил Маму по животу и хвастал: «Я собираюсь заиметь собственную футбольную команду».

Но, увидев меня, он смеяться перестал. ¡Otra vieja! Ahora ¿cómo la voy a cuidar?[356] Мама оплошала.

– Святые угодники! – сказала она. – По крайней мере, девочка здоровенькая. Возьми ее на руки.

Это была не то чтобы любовь с первого взгляда, но некое странное дежавю, словно Папа заглянул в колодец. То же самое глуповатое лицо, что у него и его матери. Глаза как домики под печальными крышами бровей.

– Летисия. Мы назовем ее Летисией, – пробормотал Папа.

– Но мне не нравится это имя.

– Это хорошее имя. Летисия Рейес. Летисия. Летисия. Летисия.

И он ушел. Но когда медсестра пришла записать, как меня назвали, Мама услышала, что говорит: Селая. Это был город, в котором они как-то остановились, чтобы купить минеральной воды и torta de milanesa[357], путешествуя по Гуанахуато. Селая, сказала она, удивляясь собственной дерзости. Она впервые не подчинилась Папе, но нет, далеко не в последний раз. Она считала, что имя Летисия принадлежит какой-то fulana[358], одной из тех, кто у моего отца «в прошлом» – а иначе почему он так уперся?

Так что меня крестили Селаей, и Папа ненавидел это имя до тех пор, пока его мать не заявила по телефону: «Достаточно хорошее имя для telenovela». И он ничего на это не сказал.

Дни и дни, месяцы и месяцы. Папа брал меня с собой, куда бы ни шел. Я была размером с кулачок. С большой палец. Потом научилась держать головку. Папа покупал мне пышные юбочки, и парчовые платья, и ленты, и носочки, и кружевные панталончики, и белые кожаные туфельки, мягкие, как уши кролика, и требовал, чтобы я никогда не ходила в обносках. Я была словно пирожное. ¿Quién te quiere? «Кто тебя любит?» – ворковал он. Когда я срыгивала молоко, он был тут как тут и вытирал мне рот, поплевав на ирландский льняной платок. Когда я стала чесаться и выдергивать себе волосы, он сшил мне фланелевые рукавички, завязывающиеся на запястьях розовыми лентами. Когда я чихала, Папа подносил меня к своему лицу и позволял чихнуть на него. Он даже научился менять мне пеленки, чего никогда не делал для сыновей.

Он носил меня на руках как драгоценность, как букет цветов, как пражское Езулатко. «Моя дочь», – сообщал он всем, кому было интересно и неинтересно. Когда я стала пить из бутылочки, он купил билет на самолет и отвез меня домой показать своей матери. И Ужасная Бабуля, увидев безумный восторг в его глазах, поняла. Она больше не его королева.

Но было слишком поздно. Селая, город в Гуанахуато, где Панчо Вилью настигла его судьба. Селая, седьмой ребенок. Селая, Ватерлоо моего Папы.

† Перевод с английского на английский: Как мне уберечь ее от мужчин вроде меня?

Часть третья

Орел и змея, или Моя Мама и мой Папа

•

Долгое время я считала, что орел и змея на мексиканском флаге символизируют борьбу между Соединенными Штатами и Мексикой. А потом – еще дольше, – что это история моих Мамы и Папы.

Схватки бывают разные, большие и маленькие. Большие имеют отношение к деньгам, к соперничеству между мексиканцами отсюда и мексиканцами оттуда или же к той поездке в Акапулько.

– Но, Зойла, – говорит Папа, – ведь я привез домой тебя и детей, ты помнишь об этом? Оставил мать в Акапулько. Pobre mamacita[359]. Она до сих пор sentida[360] по этому поводу, и разве можно винить ее в этом?! Я выбрал тебя. Предпочел собственной матери! Ни один мексиканец не сделал бы этого! Так чего еще тебе нужно? Крови?

– Да, крови!

– Te encanta mortificarme, – говорит Папа Маме. А затем, когда она не слышит, мне: – Tu mamá es terrible[361].

– Я с тобой разговариваю, – продолжает Мама. – Te hablo. – И это звучит как испанское слово, означающее дьявола.

– Ма, почему ты называешь его diablo? – спрашиваю я, желая рассмешить ее.

– А, он просто любит притворяться, что не слышит меня.

Te hablo, te hablo – в начале и в конце каждой фразы, хотя он, разумеется, действительно не слышит этого. Он немного глух с войны. Слишком многое взрывалось рядом с ним, говорит он, а может, правдива история о том, что он стал плохо слышать потому, что слишком много прыгал с самолета за пятьдесят долларов за прыжок. И он не слышит, о чем говорят вокруг, когда ему это удобно.

Мама начинает:

– Te hablo, te hablo…

Папа смотрит телевизор. Бокс, старый фильм с Педро Инфанте, telenovela, футбольный матч. A la bío, a la báo, a la bim, bom, bam[362]… Если это не помогает, он раскладывает кресло-кровать, заползает под одеяло и засыпает.

Наконец, когда Маме надоедает, что Папа игнорирует ее, она подбирает самый большой камень, который может найти, и швыряет в него:

– Tu familia… Твоя семья…

И этого достаточно, чтобы развязать войну.

52

Cielito Lindo[363]

Ese lunar que tienes,

cielito lindo,

junto a la boca,

no se lo des a nadie,

cielito lindo,

que a míme toca.

¡Ay, ay, ay, ay!

Canta y no llores,

porque cantando se alegran,

cielito lindo,

los corazones[364]…

Эту песню Бабуля разучивает с нами по пути в Чикаго. Ее поют все сидящие в машине. Бабуля, Папа, Мама, Тото, Лоло и Мемо. Горланят во все горло.

Все, кроме меня. Меня нельзя заставить петь эту пошлую старую песенку, даже заплатив за это.

Но мое семейство обожает пошлятину. Особенно вот это самое ay-ay-ay-ay, что они выкрикивают словно попугаи – целая клетка попугаев. Слова вылетают из окон, проносятся над прицепом, везущим Бабулин ореховый шкаф, гремят над выцветшими пустынными холмами Северной Мексики, распугивая хищных птиц на корявых деревьях.

Папа теребит кончики своих, как у Сапаты, усиков, и это говорит о том, что он погрузился в собственные мысли. Он наблюдает за мной в зеркало заднего вида и догадывается, что я в бешенстве.

Мы едем в блестящем синем фургоне с открытыми из-за жары окнами. TAPICERÍA TRES REYES – ОБИВОЧНАЯ МАСТЕРСКАЯ ТРЕХ КОРОЛЕЙ – написано на его дверцах. МЕБЕЛЬ, ДОСТОЙНАЯ КОРОЛЯ. Папа продал свой красный универсал «шевроле» в тот год, когда он и дядюшки начали собственный бизнес. В рабочее время задние сиденья вытаскивают, чтобы освободить место для доставляемых вещей, но летом их извлекают со склада и привинчивают на место для путешествия на юг. Когда папины ноги затекают, он пересаживается назад и позволяет Тото вести машину, а если дорога пуста, то наступает очередь Лоло, но только если кто-нибудь подстраховывает его.

– В чем дело, Лала? ¿Estás[365] «опустошена»? – посмеивается Папа.

Это старая шутка никогда не надоедает ему. Он жонглирует испанскими и английскими словами, просто чтобы показать, какой он умный.

Я думаю про себя: Да, я deprimida. Ну кто не почувствует себя опустошенным в такой вот семейке? Но вслух этого не произношу.

Ничего ему не отвечаю, и Папа добавляет:

– Ay, que[366], Лалита. Ты совсем как твоя мать.

Я совершенно не похожа на Маму!

– Здесь, сзади, очень жарко, – говорю я. – Как будто у тебя малярия. Как в прачечной. Как на Максвелл-стрит в августе. А почему рядом с тобой, впереди, сидит Тото, а, Папа?

Я говорю это, чтобы поддразнить Тото, а не потому, что хочу перебраться на его место. С тех самых пор, когда его день рождения выпал 137-м в призывной лотерее*, с ним обращаются как с принцем.

– Тото нужен мне здесь, – говорит Папа, постукивая по горячей коробке передач между его сиденьем и сиденьем Тото. – Ты забыла, что он – мой навигатор. И кроме того, он умеет водить машину.

– Я могу сменить тебя, Папа. Разве сейчас не моя очередь? – спрашивает Мемо.

И все в один голос кричат:

– Нет!

Мемо пытался сесть за руль, будучи еще совсем ребенком. Папа сдался и позволил ему вести машину, когда мы ехали по сельской местности, но где-то в Сан-Луисе-Потоси Мемо задавил цыпленка. Нам пришлось остановиться, отыскать хозяйку и заплатить ей пять американских долларов, что, по словам Мамы, было очень много. Но Папа пожалел ее: «Она же совсем ребенок, – сказал он. – И она плакала». И теперь никто не доверяет сидящему за рулем Мемо, кроме самого Мемо.

Я теснюсь в заднем ряду рядом с Бабулей. Мама, Мемо и Лоло всегда сидят в среднем ряду. По этому поводу никогда не возникает никаких вопросов. Одно воспоминание об Акапулько пресекает любые споры. Папа не любит даже произносить слово «Акапулько». Зачем волновать и расстраивать Маму и Бабулю?

Как только пение и хорошее настроение подходят к концу, Бабуля, обладающая слоновьей памятью, вновь начинает:

– Когда мы приедем в Чикаго, надо будет купить мне новую одежду. Черную, разумеется, ведь я теперь вдова. Ничего изысканного, но и не дешевое. Старые вещи мне не годятся. Удивительно, как я располнела этим летом. Но этого стоило ожидать. То же самое произошло с сеньорой Видаурри, когда она потеряла мужа. Она раздулась от горя, помните? Ее сын покупал ей коробки и коробки chuchulucos. И не какую-нибудь дешевку, а дорогие конфеты из Франции! Такой внимательный. Помните, как сеньор Видаурри приехал за нами в Акапулько? Можно поспорить, он никогда не оставит свою мать, даже если она окажется на мели…

– Mamá, я не оставлял тебя в трудном положении, – объясняет Папа. – Это я договорился с Виадурри…

– Он хороший человек. Джентльмен. Всегда был таким достойным, таким корректным, таким мексиканцем. Твой отец говорил, что мужчина должен быть feo, fuerte, y formal, вот что он говорил, но в наши дни…

Ну да. Только она не упоминает о том, что «джентльмен» сеньор Видаурри забыл жениться на нашей Бледнолицей Тетушке и отослал ее в Монтеррей, Нуэво-Лион, где Антониета Арасели сначала училась в техническом колледже, а потом сдала экзамены по уходу за младенцами…

– Ну, может, и рановато, но, по крайней мере, она замужем, – всегда говорит Бабуля, когда об этом заходит речь. – Уж лучше так, чем попасть в щекотливое положение.

Знаю, она имеет в виду Бледнолицую Тетушку, и при мысли о ней я вздыхаю. Бедная Тетушка. Устал ли сеньор Видаурри от нее, или же она устала от того, что ее принимали за его дочь? Понятия не имею, а спросить не у кого. Теперь Тетушка живет в Монтеррее. Предполагалось, она поедет туда лишь на то время, что Антониете Арасели потребуется помощь, пока она ждет ребенка. А потом, пока у нее заживают швы. А потом Тетушка просто взяла… и осталась там. Она вернулась помочь нам запереть дом, но тут они с Бабулей крепко повздорили. Если бы не эта их ссора в самую последнюю минуту, мы имели бы возможность остановиться в Монтеррее и переночевать там. И могли бы спокойно есть сейчас cabrito tacos[367], а не жариться на солнцепеке, а может, даже поспали бы или поплавали в бассейне. Но нет, забудьте об этом. Бабуля не может упомянуть о Тетушке без того, чтобы с ней не случилась истерика.

Тетушка запихивает всю свою одежду в белые чемоданы «самсонайт» и со щелчком захлопывает их, так что по краям торчат колготки и кружево комбинаций. Она глотает слезы и шумно сморкается в носовой платок. Мы с ней сидим на крышке самого большого чемодана, пытаясь закрыть его, и тут в дверь тихонечко стучит Папа.

– Бесполезно, братец, я не передумаю. Я уже говорила тебе, что сегодня вечером возвращаюсь в Монтеррей!

– Да ладно тебе, сестренка. Что бы сказал Папа, будь он жив? Перестань. Не можешь же ты вечно злиться на Маму.

– Это ты так считаешь, Иносенсио. Тебя не было, когда она набросилась на меня с кулаками. С кулаками! Словно я дверь! И это еще не все. Она посмела сказать, что ненавидит меня. Меня, кто остался заботиться о ней, когда все вы подались на север! Какая мать способна заявить своему ребенку, что ненавидит его? Она действительно сумасшедшая! Больше никогда в жизни не заговорю с ней!

Одним движением руки Тетушка смахивает бутылочки и баночки с туалетного столика в чемоданчик для косметики.

– Ay, сестренка, умоляю тебя! Не надо так говорить. Представь только, что думает Папа, глядя на все это с небес. Прости ее ради него. Подумай о семье.

– Тебе просто говорить о прощении. Ты уехал! А я торчала с ней все эти годы. Но теперь, когда Папы нет и дом продан, она вся в твоем распоряжении. Ты отвезешь меня на станцию или мне вызвать такси?

Бабуля расчесывает свои вьющиеся от перманента волосы розовой пластмассовой щеткой для волос. Расчесывает и расчесывает с такой яростью, что седые волосы летят на мою одежду.

– Перхоть! Она появилось у меня потому, что я не мою голову. Но я подумала, что не стоит делать этого, пока мы не пересечем границу. Здесь столько грязи! Вокруг ничего нет, кроме пыли, грязи и пустыни. Если бы я знала, что будет так ужасно жарко… ¡Fuchi![368] Ну почему только они не могли оставить все это Панчо Вилье?

Она смотрит на меня так, будто я только что попала в поле ее зрения, и добавляет:

– Селая, ты ничего не можешь сделать со своей челкой? Ничего удивительного, что у тебя на лбу столько прыщей. И что только происходит в наши дни с молодыми людьми и их волосами? Иносенсио, нам стоит обязательно остановиться в Нуэво-Ларедо. Ты с этими усами похож на мужа Бурролы, Дона Регино†. А твои дети? Да они все как хиппи greñudos[369].

– Просто они подростки, Mamá. Они никого не слушают. Никто больше не слушается меня.

– Но Лала только что постриглась. Специально для этой поездки. – Лоло считает своим долгом напомнить об этом. – Правда, Сельдерейчик?

– Оставь меня в покое!

Во всем виновата Мама. Именно она заставила меня сделать эту ужасную стрижку. Мне хотелось, чтобы мои волосы выглядели погуще, но поскольку они у меня жесткие, то торчат на макушке, как стебли сельдерея, когда влажно.

– Не смейся над Лалитой, – напоминает Папа Лоло. – Она твоя единственная сестра и совсем еще бэби.

– Ты имеешь в виду Бэби Хьюи? – фыркает Мемо.

Мальчишки, эти засранцы, хохочут так, будто услышали самую смешную шутку в своей жизни.

– Ну и что? Да, я не Твигги, и что с того? Я… Папа, как сказать, что у меня широкая кость?

– Eres fornida[370], – отвечает Папа, защищая меня перед моими дебильными братьями.

– ¿Fornida? – переспрашивает Бабуля. – А ты уверен, что у Селаи нет глистов? Этой девочке нужны уколы. Она прямо на глазах превращается в мужика.

И мальчики ржут еще пуще. Они безнадежны.

– Лала пошла в мамину родню, – говорит Папа. – Все Рейны сложены словно горы. Дает себя знать индейская кровь. Чистокровные яки. Верно, Зойла?

– Откуда, черт побери, мне знать? – раздраженно отвечает Мама. Ей не нравится, что ее называют яки в присутствии свекрови.

– Лалита, я когда-нибудь рассказывал тебе историю о том, как я тебя купил?

– Всего миллион раз, – вздыхаю я.

– У меня было уже много мальчиков, и мне хотелось маленькую девочку. Я всем сердцем хотел этого. «Я хочу маленькую девочку», – молился я.

– Ха! – говорит Мама. – С каких это пор ты стал молиться? И девочка была тебе не нужна. Ты целую неделю злился на меня.

Но Папа продолжает свою историю, будто ничего этого не слышал:

– И я пошел в чикагскую больницу, чтобы подыскать там подходящую маленькую девочку. Я почти был готов отступить. Но наконец в Пресвитерианской больнице обнаружил целое отделение со множеством прекрасных малышек. Они лежали в несколько рядов. Но кто была самой хорошенькой из них, как ты думаешь? Правильно – ты. ¡Ay, qué bonita![371] Вот эта! Я возьму эту. И после того, как я выложил за тебя кучу денег – ты обошлась мне очень дорого, небо мое, – после того, как я сходил к кассиру, мне позволили забрать тебя домой!

– О боже, – стонет Лоло. – Кажется, меня укачало.

– Папа, а ты сохранил чек? Вдруг мы можем вернуть деньги? – в свою очередь по-дурацки шутит Мемо.

Тото ничего не говорит. Но все равно он хуже всех, потому что громче всех смеется.

Они похожи на Трех балбесов, мои братья. Если бы можно было развестись с ними, поверьте, я бы уже затеяла этот процесс.

Мама прилаживает к окну бандану, чтобы солнце не шпарило ей в лицо и она смогла бы поспать.

– Забудь, – говорит она, глядя на меня через плечо.

– Я не…

– Ну, о чем бы ты ни собиралась спросить, забудь об этом. – Мама делает большие глаза перед тем, как откинуть голову на подголовник и закрыть их.

И как только Папа может говорить, что я в нее! Даже сама она признает, что я вылитый Папа. Говорит, что, еще будучи совсем маленькой, я была una chillona[372]. Рассказывает, как носила меня на бедре, словно пистолет, но даже тогда я не переставала плакать. Я сводила ее с ума.

А теперь она сводит с ума меня.

Когда я была маленькой, Мама, чтобы я хорошо себя вела, рассказывала мне такую вот историю. Жила-была девочка, которая никак не могла перестать плакать. Она плакала, и плакала, и плакала, и ее глаза становились все меньше, и меньше, и меньше. Пока не стали размером с семечки яблока, и тогда слезы просто смыли их с ее лица. И она ослепла. Конец. Вот какие истории имела обыкновение рассказывать мне Мама. Разве что-то подобное рассказывают детям?

Почитай отца твоего и матерь твою.

Я гадаю, неужели Бабуля и в самом деле ненавидит Тетушку? Бабуля склонилась над своими коленями и расчесывает волосы снизу вверх. Нет такой заповеди, что велела бы почитать свою дочь.

Мемо и Лоло ругаются над дорожным атласом, пытаясь подсчитать, сколько километров образуют столько-то миль, а Тото не перестает расспрашивать Папу о войне.

– А ты убил кого-нибудь, Папа? – спрашивает он.

– Одному Богу известно.

– Ха! Ну и мозги у тебя. Мемо, ты совершенно, совершенно не прав! Ничего удивительного, что ты чуть было не завалил математику.

– Не я один, а девяносто пять процентов учеников в классе, я не вру.

– Бабуля, а ты в курсе, что в Штатах придумали сухой шампунь, и если пользоваться им, то не обязательно мыть голову?

– Папа, а ты участвовал в боях?

– В боях? Я видел смерть на таком вот расстоянии от себя. – Папа подносит руку к своему берберскому носу.

– Шампунь, чтобы не мыть голову? Какой ужас. От него в волосах непременно заведутся вши.

– Где? Это было на Тихоокеанском побережье или в джунглях на островах?

– Ни там, ни там. А в баре в Токио. Два мексиканца поубивали друг друга – зарезали в драке ножами. Это случилось уже после войны. К тому времени, как я продлил контракт на военную службу, японцы успели сдаться.

– Это новинка. Его все время рекламируют по радио. Называется «Псссст».

– А что два мексиканца делали в Токио?

– Да то же самое, что и я, служили в американской армии.

– Да что это за название? Так продажные женщины обращаются к мужчинам. Я бы не стала спрашивать такой товар, даже если бы его раздавали бесплатно.

– Но если они воевали на одной стороне, то почему убили друг друга?

– Они больше всего ненавидели именно друг друга, – вздыхает Папа.

– Кто ненавидел друг друга больше всего? – встревает Бабуля.

Мама открывает глаза и обращает внимание на то, что происходит.

– Мы говорим о войне.

– Ах о войне! Я знаю о ней не понаслышке. Сразу можно сказать, кто видел войну, а кто нет, – говорит Бабуля, выдержав эффектную паузу. – По крайней мере я могу.

– Как?

– Очень просто. Это написано на лице. Что-то такое есть в глазах. Или лучше сказать, чего-то в них уже нет. Потому что они много чего видели в военное время. Ваш Дедуля, пусть земля ему будет пухом, насмотрелся всякого во время революции, и, о, я могу порассказать вам о том, чего насмотрелась я!

Бабуля ждет, что кто-нибудь примется расспрашивать ее, но никто этого не делает, лишь муха жужжит перед самым ее носом.

– А ты что-нибудь такое видел? На войне, – спрашиваю я.

– И да, и нет. Не слишком-то многое.

– Например, что?

– Например, насилие.

– Какое насилие?

– Насилие над женщинами.

– Где?

– В Японии и Корее.

– С чьей стороны?

– Со стороны варваров.

– Кого?

– Los norteamericanos.

– А почему ты не вмешивался?

– Потому что таков закон войны – победители творят что хотят.

– Но почему ты их не остановил? Почему, Папа, ведь ты джентльмен и обязан был сделать это, правильно?

– Потому что я был просто chamaco, – говорит он, используя ацтекское слово для обозначения «мальчишки». – Тогда я был просто chamaco, – повторяет он.

– Но, Папа, почему ты записался в армию, раз ты не был гражданином Соединенных Штатов? – спрашивает Тото. – Ты считал, что там из тебя сделают мужчину?

– Они схватили меня.

– Кто?

– Ну, полицейские.

– Опять все сначала. – Мама скрещивает на груди руки.

– Но как так, Папа?

– Послушай, я работал в Мемфисе, а поскольку там трудно было встретить молодых людей в штатском, они, увидев меня, тут же отвели на ближайший призывной пункт.

– Но что ты делал в Мемфисе, Папа? Разве ты жил не в Чикаго у Дядюшки Змея?

Я смотрю на Папу, на его лицо, на котором оставили свои отпечатки Севилья, Фес, Марракеш, тысяча и один город.

– По пути туда я останавливался и работал там, где для меня находилась работа, – говорит Папа. – А в Мемфисе нужен был человек в изготовляющую гробы компанию. Нужен был обивщик, который отделывал бы гробы атласом, а мне нужно было оплатить проезд до Чикаго. «У тебя есть опыт работы обивщиком? – Да, сэр, я заправлял практически всем в мастерской моего дяди. – Ну так покажи нам, что умеешь делать».

В то время я был новичком в этом деле, понимаете? Но мертвым все равно, даже если твоя обивка выглядит так, будто ты работал ногами. «Хорошо, мы берем тебя». Вот я и работал в Мемфисе, когда меня подобрала полиция и отвела в призывной пункт. А когда я добрался до своей destino, до Чикаго, меня там ждало письмо от правительства. Явиться туда-то и туда-то. Так что, видите ли, я был обязан выполнить свой долг джентльмена. В конце-то концов, эта великая страна так много дала мне.

– Великая страна, черт ее побери! Если они когда-нибудь доберутся до номера Тото, то я сама отвезу его в Мексику, – с отвращением говорит Мама. – Ты ничего об этом не знаешь, Ино, потому что не читаешь газет, но, поверь мне, все, у кого коричневые или черные лица, уже на фронте. Если тебе интересно мое мнение, то это прямо-таки правительственный заговор. Мне нельзя навешать лапшу на уши, ведь я слушаю Стадса Теркела.‡

Мемо и Лоло запевают Mi mamá me mima[373], желая поддразнить Тото, маминого любимчика.

– Да хватит вам, идиоты! – возмущается Тото. – Заткнитесь, говорю вам!

– А что ты с нами можешь сделать? Разжаловать в рядовые ослики?

– Подождите, вот отправят вас во Вьетнам, тогда и посмотрим, смешно вам будет или нет!

– Во всем виноват Толстоморд, – говорит Бабуля, ни слова не поняв из маминой тирады, потому что Мама выпалила ее на английском. – Не знаю, как ему это удается, но Толстоморд вечно втягивает вашего отца во всякие неприятные истории!

– Какие такие истории, Бабуля?

– Он сбежал из дома, а потом подначил к этому ребенка. Так все и оказались вдалеке от меня и занимаются делом, которое, как я считаю, вовсе не их дело.

Тут Мама фыркает, но Бабуля этого не замечает или притворяется, что не замечает.

– Где я только не работал, – объясняет Папа. – В Филадельфии, Литл-Роке, Мемфисе, Нью-Йорке. Вскрывал устриц, вытирал столы, мыл тарелки…

– У себя дома он не вымыл ни одной тарелки! – словно хвастаясь, добавляет Бабуля.

– Уж это точно, – говорит Мама по-английски.

И Папа смеется-кудахчет.

– Но почему ты не остался в Филадельфии, или в Литл-Роке, или в Мемфисе, или в Нью-Йорке, Папа?

– Потому что это не было моей destino.

И я гадаю, имел ли он в виду судьбу или пункт назначения.

– А что потом? Расскажи еще cuentos[374] из своей жизни, Папа, ну давай же.

– Но я же говорю тебе, что никакие они не cuentos, Лала, а истинная правда. Это historias[375].

– А какая разница между un cuento и una historia?

– Ну… это разного рода ложь.

*Во время войны во Вьетнаме в 1969 году была организована специальная лотерея по призыву в Вооруженные силы США. Розыгрыш этой лотереи смерти смотрели целыми семьями: 365 пинг-понговых шариков скатывались по желобу, определяя «победителя». Даты рождения мужчин от восемнадцати до двадцати лет выстраивались в последовательность. За теми, кто входил в число первых 200 номеров, почти наверняка приходил Дядя Сэм.

† Буррола и Дон Регино Буррон – это персонажи прекрасного мексиканского комикса La familia Burrón – хроники Мехико, созданной Габриэлем Варгасом. В стране, где книги очень дороги и часто недоступны широким массам, комиксы и fotonovelas предназначаются для взрослой аудитории, в том числе для мексиканских мексиканцев и для американских мексиканцев, равно как и для мексиканских американцев и американцев, пытающихся выучить мексиканский испанский. La familia Burrón замечателен своим долголетием. Он берет начало в 1940 году и до сих пор продается в киосках по всей Мексике. Каждый вторник – или четверг? – появляется новый его выпуск. Но кто не успел, тот опоздал. Экземпляры La Familia Burrón продаются также в мексиканских продуктовых магазинах на всей территории Соединенных Штатов, хотя туда они приходят с опозданием. Так что обычной просьбой к тем, кто отправляется на юг, часто оказывается просьба привезти последние выпуски La familia Burrón!

‡ – Ложь! Совершеннейшая ложь, – говорит Мама. – Три короба лжи. Его нет.

– Кого нет?

– Бога, – говорит Мама.

Она смотрит на кипу своих драгоценных журналов, что сложены в пластиковую корзину для выстиранного белья.

– Поверить не могу, что сохранила все это дерьмо, – говорит она.

Здесь полно номеров «Ридерз дайджеста», «МакКолл», «Успешного домоводства» и все выпуски за год «Нэшнл джиографик», подписку на который подарила ей ее сестра Аурелия. «Аполлон-15» исследует горы на луне». «Всеми любимые панды». «Дневник леди Берд, который она вела во время пребывания в Белом доме». «Джулия Чайлд/28 изумительных овощных блюд». «Насущная проблема/двадцать способов решения!», «Готовьтесь к праздникам заранее/Еда, Мода, Красота, Подарки, Вязание», «Ральф Нейдер/Безопасна ли еда для младенцев?». «Указатель рождественских подарков по цене менее двадцати долларов», «Дневник Халиля Джебрана», «Вяжем прелестных животных», «Пятнадцать способов убрать животик», «Двадцать восхитительных рецептов десертов».

– Ты, – приказным тоном обращается ко мне Мама, – помоги вытащить отсюда этот мусор.

Корзина для белья набита доверху и такая раздувшаяся и тяжелая, что ее трудно подхватить. Нам приходится дотолкать ее до задней двери, а затем кое-как спустить по двум пролетам лестницы на задний двор. Я-то думала, Мама хочет вытащить ее на аллею, но она направляется к гаражу, отпирает навесной замок и выкатывает оттуда гриль «вебер», что она купила на зеленые марки S&H. Мама загружает его первой порцией журналов, поливает жидкостью для розжига и с легким вздохом чиркает спичкой.

Огонь загорается не сразу. Журналы толстые и дают бледный землистый дым, от которого начинаешь кашлять. Довольная Мама накрывает все это крышкой, а потом возвращается в дом. Она стелет себе постель, моет оставшиеся от завтрака тарелки, ставит стираться белье, после чего мы садимся и принимаемся за tacos с яйцами и сосисками. Она регулярно отдергивает кухонную занавеску и отправляет меня во двор подбросить в гриль еще журналов. Она не успокаивается до тех пор, пока из-под крышки не начинает подниматься тонкая серая струйка дыма.

– Черт побери! – бормочет она, чистя картошку.

Вечером домой приходят мальчики и спрашивают:

– Что это горит?

– Моя жизнь, – отвечает Мама. Каждый раз, когда она начинает изъясняться как безумная, мы понимаем, что лучше оставить ее в покое.

Мемо хочет выйти и посмотреть, но Мама хватает его за капюшон толстовки.

– Вот этого не надо. Ешь свой ужин, мальчик, а потом закончи прибирать в комнате, – говорит она. И к тому времени, как Мемо заканчивает уборку, он забывает о гриле.

У нее есть неоконченные вышивки. Есть книжки-раскраски. Есть комнатные растения, что надо пересадить, и телевизионные шоу, что надо посмотреть. Но Маме ничего этого не хочется. Ничего. Не хочется даже просто лежать на спине и смотреть в потолок.

Все это началось с тех пор, когда 20 декабря – дата рождения Тото – выскочило на 137-м пинг-понговом шарике по ходу розыгрыша военной лотереи. Мама перестает накладывать на лицо косметику, делать прически и выщипывать брови. Она накапливает каталоги семян вперемежку с номерами «Чикаго Сан-Таймс», а затем выбрасывает все это. Она набирает вес, потому что перестает делать свои ежедневные упражнения. Ей ничто не интересно.

Так продолжается до тех пор, пока мальчики не приносят домой учебники, по которым учатся в колледже. И она читает Фрейре, Фромма, Паса, Неруду и, позже, Сестру Хуану Инес де ла Крус, Элдриджа Кливера, Малкольма Икса и Вождя Джозефа. Она подписывается на «Мать Джонс» и «Нацию», вырывает оттуда страницы с политическими стихами и прикрепляет к холодильнику. Она преданно слушает Стадса Теркеля по радио WFMT, и теперь с доски для дартс на нее смотрит Спиро Агню. А на зеркале в ванной комнате висит слоган общенациональной рекламной кампании: «Хуже всего использовать разум впустую».

53

El Otro Lado[376]

Маленький Дедуля умер во вторник во время дождя. Когда он ехал по periférico, у него случился сердечный приступ и он врезался в грузовик, везущий швабры. Лицо Дедули выглядело ошарашенным. Не думал он, что умрет такой вот смертью. Пластиковые швабры всех цветов вывалились на ветровое стекло, как карандаши. Швабры затрещали под колесами машины и застучали по металлу. Они закружились в воздухе, словно танцевали. И Дедуля, никогда в жизни не бравший в руки швабру, оказался похоронен под горой пластиковых швабр, какие мексиканские домашние хозяйки используют наряду с ведрами мыльной воды для того, чтобы выскоблить двор, улицу и бордюрный камень. Словно сама смерть пришла к нему в фартуке и вымела его из жизни.

Поначалу члены семьи думали, что они могут опередить смерть и успеть попрощаться с Дедулей. Но Маленький Дедуля умер в автомобиле, а не в больнице. Дедуля, который всеми силами старался быть feo, fuerte, y formal в жизни, стал причиной дорожной пробки, растянувшейся на много километров; это была feo диверсия, fuerte неприятность для случившихся рядом водителей, зрелище столь же обычное, что и зевающая мамаша из Гуанахуато, и столь же formal, как портрет смерти на обложке скандального журнала ¡Alarma!

Рассказывают, что, когда его откопали из-под груды швабр, он пробормотал перед тем, как умереть, женское имя, но это не было имя «Соледад». Из дырки в груди, что осталась у него с войны, вырвались какие-то бессвязные звуки. Так говорили свидетели с perférico. Но кто его знает, было это правдой или же они все выдумали, желая стать причастными к драме того дня.

У него было слабое сердце. Так объясняли его смерть, когда нужно было давать объяснения. «У нас, Рейесов, слабые сердца», – сказал Папа. Слабые сердца. И я гадаю, значит ли это, что мы любим слишком много. Или слишком мало.

Братья Рейес спешат забронировать билеты на юг. Из нашей семьи на похороны летят Папа и я. Папа настаивает на том, чтобы я отправилась с ним, хотя сейчас конец учебного года и я сдаю экзамены. Он договаривается с директором школы о том, что я сдам экзамены позже, с тем чтобы меня перевели в восьмой класс. Мне приходится пропустить последнее в году собрание класса, на котором все поют «Вверх, вверх и прочь». «Я не могу поехать без Лалы», – твердит Папа. И так мы с ним оказываемся в самолете, совсем как в тех историях, что он любил рассказывать мне, когда я была маленькой.

Бабуля ко времени нашего приезда оправляется от горя. Она занимает себя тем, что готовит огромные кастрюли еды, которую никто не может есть, и безостановочно болтает, как попугай, укусивший chile. Рассказав все свои истории нам, она начинает разговаривать по телефону с друзьями и незнакомцами, вновь и вновь описывая подробности смерти мужа, словно это случилось с чьим-то еще мужем, а не с ее собственным.

На похоронах дело обстоит еще хуже. Когда приходит время бросить на гроб горсть земли, Бабуля начинает вскрикивать, словно ей пронзают сердце булавкой. А затем делает то, что ожидается от безутешной вдовы со времен ольмеков. Пытается кинуться в разверстую могилу.

– Нарсисооооооо!!!

Троим ее сыновьям и нескольким дюжим соседям приходится оттаскивать ее назад. И откуда у Бабули берется столько сил? Поднимается всеобщая суматоха – толпа кричит, визжит, хрипит и приглушенно всхлипывает, и я уже не вижу, что происходит в ее центре.

– Нарсисооооооо!!!

Я вас умоляю. Слишком уж это ужасно. Бабуля превращается в дрожащую кучу черных одеяний, которую бережно поднимают и загружают в машину.

– Нарсисооооооо!!! – икает Бабуля, когда ее ведут прочь. Последний слог особо долог и пронзителен. Нарсисооооооо, Нарсисооооооо!!! Это «о» словно гудок поезда. Словно вой койота.

Возможно, она смотрит прямо в будущее. И предвидит продажу дома на улице Судьбы, конец старой жизни и начало новой на севере en el otro lado, по другую сторону границы.

По правде говоря, Бабуля не осознавала, как сильно она любит своего мужа, до тех пор, пока не лишилась мужа, которого можно было любить. Ее преследует запах Нарсисо – странная смесь запахов сладкого табака и йода. Она открывает все окна, но не может выветрить его из дома. «Неужели вы не чувствуете? Нет? Этот запах нагоняет на тебя печаль, как океан».

Спустя несколько дней, когда все, кто пытался помочь, разъезжаются и дело кончается ужасающим одиночеством, Бабуля принимает решение.

– Дом на улице Судьбы нужно продать, – говорит она, удивляя этим всех, особенно себя. – Я не передумаю.

Бабуля решает все, как и всегда.

– Ну к чему мне такой огромный дом в самом центре такого шумного окружения? Когда дети были детьми, все было иначе. Но вы не представляете, как изменился Мехико. Наша Ла-Вилла больше не Ла-Вилла! Ее наводнили какие-то непонятные люди. Я ничего не придумываю. Одинокой женщине жить здесь небезопасно, а моя единственная дочь покинула меня, чтобы стать обузой собственной дочери, и вы думаете, она пригласит меня к себе? Разумеется, я не хочу доставлять ей беспокойство, я не из таких женщин. Я всегда была независимой. Всегда, всегда, всегда. Я никогда, до самой моей смерти, не утружу никого из детей. Но мои сыновья в конечном-то счете – это мои сыновья. А раз все трое сейчас в Соединенных Штатах, что я могу сделать, кроме как пережить еще одно бедствие и переехать туда, чтобы быть рядом с внуками. Да, я принесу себя в жертву, но чего не сделаешь ради детей?

И Бледнолицая Тетушка призвана в Мехико, дабы помочь Бабуле распрощаться со своим прошлым. И потому мы тоже возвращаемся туда после Дедулиных похорон в качестве невольных волонтеров, чтобы помочь Бабуле переехать на север. По крайней мере половина нашего семейства еще достаточно молода и слушается Папу. У тех, кто постарше, находятся убедительные причины не делать этого: летняя работа, окончание школы, летние занятия. Папа, Мама, Тото, Лоло, Мемо и я вынуждены считаться с Бабулей. Так что мы, поставив крест на еще одних летних каникулах, в последний раз направляемся к дому на улице Судьбы.

Ко времени нашего приезда дом уже продан семье, снимающей нижнюю его часть – комнаты, где некогда жили Тетушка и Антониета Арасели. Самые близкие к улице комнаты, в которых всегда останавливались мы, будут сданы чужакам. И Бабуле остается лишь упаковать вещи и отправиться с нами в Чикаго. На деньги, вырученные от продажи дома на улице Судьбы и его обстановки, она планирует купить дом в Штатах.

Бабуля настаивает на том, чтобы контролировать каждую мелочь, вот почему все отнимает в два раза больше времени, чем необходимо. Папа должен быть уверен, что ей есть чем заняться, и теперь она разбирает ореховый шкаф, его дверцы открыты, и из него слышен застоявшийся запах яблок. Она замирает над фланелевым халатом мужа, подносит его к лицу и вдыхает. Ткань до сих пор хранит запах Нарсисо, запах табака и йода. До того она избегала прикасаться к его вещам. И вот теперь держит изношенный старый мужнин халат и смакует запах Нарсисо. Боль пронзает ее сердце.

Чего ей недостает более всего? Ей стыдно признаться в этом, но стирки. Не хватает его носков, крутящихся в моечной машине, его темных вещей вперемешку с ее цветастыми, его чистого белья, снятого с бельевой веревки, того, как она складывает его брюки, гладит рубашку – стрела окутанного паром утюга разглаживает швы, с силой проходится по воротничку и плечу. Вот оно как. Ох уж эта глупая девчонка! Оставь в покое вещи моего мужа. Я сама их поглажу. Она вечно жалуется, какая это сложная работа – гладить майки и подштанники, мужские рубашки со всеми их швами и пуговицами, но все равно делает ее. Жалобы – это своего рода хвастовство. Отстирать пятна от пота – вручную! – куском бурого мыла и костяшками пальцев, оттереть их вот так, с мылом и солью. Поднести рубашки к носу перед тем, как замочить в ванне с рифленым дном, что стоит во дворе, – твой запах не похож на чей-то еще. К твоему запаху, к жару твоего тела я тянусь во сне, к твоей широкой спине, к мягким ягодицам, кривым ногам, обнимаю твою полную ступню своими полными ступнями. В твоих рубашках гуляет воздух, брюки висят на дверной ручке, скомканные носки вытряхнуты из постельного белья, галстук лежит на полу, халат висит за дверью, пижамная куртка пристроена на стул. Я скоро вернусь, говорят они. Я скоро вернусь. Я… скоро… вернусь.

Ей не хватает того, чтобы спать рядом с кем-то. Того, чтобы с кем-то засыпать и просыпаться по утрам.

– Abrázame, – просил он, когда она ложилась в кровать. Обними меня. И она обхватывала его спину, его тазовые кости так, что его ягодицы оказывались прижаты к ее животу, и она чувствовала под своими руками его рану, пахнущую йодом и лежалым печеньем, и он клал свои пухлые ноги на ее пухлые ноги, теплые и мягкие как tamales.

Ох уж этот ночной разговор, этот дорогой сердцу разговор ни о чем и обо всем на свете, перед тем как заснуть:

– А что было потом?

– А потом я сказала мяснику, что это не похоже на говядину, а похоже, по моему мнению, на отбивные из собачьего мяса…

– Да ты шутишь!

– Нет, именно так я и сказала…

Иногда он засыпал под ее рассказ. Тепло его тела, этого неистового маленького очага. Его мягкий живот, завитки волос, что берут начало около пупка и спускаются вниз к омуту, обозначающему его принадлежность к мужскому полу. Все это трудно передать словами. Нужно какое-то время на то, чтобы разум угнался за телом, которое помнит.

Все жалуются на тяготы брака, но никто не удосуживается воспеть его чудесные причуды – ведь ты спишь рядом с его теплым телом, переплетаешь свои ноги с его ногами. Делишься ночью тем, что произошло за день. Наводишь порядок в его мыслях. И не можешь не думать о том, что это и есть счастье.

– Папа сказал, чтобы я пришла и помогла тебе, – говорю я, входя в комнату и вырывая Бабулю из ее мыслей.

– Что? Нет. Я сама справлюсь. Ты только мешаешь. Иди отсюда, ты мне не нужна.

Повсюду на полу валяется извлеченный из орехового шкафа мусор, который невозможно не потрогать. Из открытых дверец доносится запах, знакомый мне с детства. Старый, сладкий и затхлый, как вещи, что можно купить на Максвелл-стрит.

В коробке из-под обуви среди множества Дедулиных вещей лежит фотография. Коричневый сепийный снимок, наклеенный на картон. Я узнаю темные глаза на нем. Это Дедуля в молодости! Красивый Дедуля в странном костюме в полоску сидит на сплетенном из камыша диванчике в венском стиле, его тело наклонено в сторону под тем же самым углом, что и стрелка часов, показывающих без десяти шесть. Кто-то отрезал часть снимка, и теперь на нем один Дедуля. Человек, к плечу которого он наклоняется, исчез.

– Бабуля, кто обрезал эту фотографию?

Бабуля вырывает ее у меня из рук:

– Закрой за собой дверь, когда будешь уходить, Селая. Сегодня мне больше не понадобится твоя помощь.

За моей спиной в замке дважды поворачивается ключ и громко жалуются пружины кровати.

За ящиком с чулками, свернутая в плотный цилиндр, завернутая в старую наволочку лежит caramelo rebozo, где белый цвет уже не белый, а напоминает о потемневшей со временем слоновьей кости, незаконченная rapacejo спутана и порвана. Бабуля разворачивает caramelo rebozo. Та издает такой звук, будто взмахивает крыльями птица. Ткань цвета леденцов разворачивается как флаг – нет, как гипнотизирующая спираль. И если бы дело происходило в старом фильме, то следовало бы вставить в эту сцену подобную вращающуюся спираль, чтобы передать идею возвращения в прошлое. Прошлое, el pasado. El porvenir, грядущие дни. И все это закручено в единый вихрь, словно полоски chuchuluco…

Бабуля разворачивает ее во всю ширину на кровати. И как же красиво она смотрится, словно длинная грива волос. Бабуля сплетает и расплетает незаконченные прядки, выпрямляет их пальцами, разглаживает. Это успокаивает ее, особенно когда она нервничает, точно так некоторые люди сплетают и расплетают свои волосы, не осознавая, что делают это. Старой зубной щеткой она причесывает бахрому. Бабуля мурлычет какие-то обрывки песен, не замечая этого, осторожно распутывает перекрученные нити и узелки и наконец берет расческу и ножницы для ногтей и отрезает поистрепавшиеся кончики, вдыхая запах материи. Хорошо, что она догадалась сжечь сухой розмарин, чтобы шаль за все эти годы не потеряла своего сладковатого запаха.

Когда Бабуля спала в кладовой при кухне Регины Рейес, то завязывала свою зарплату в один из концов этой rebozo. Она сморкалась в нее, терла лицо, чтобы оно не казалось заспанным, заглушала ею свои всхлипы, глотая горячие, липкие слезы. А однажды даже использовала ее как оружие против некоего бесстыжего фармацевта по имени Хесус. И она помнит все это, и шаль тоже помнит.

Бабуля забывает обо всей той работе, что ей предстоит сделать, а просто разворачивает caramelo rebozo и накидывает себе на плечи. Тело помнит ее невесомый шелк. Ромбы, фигурные восьмерки, туго сплетенные нити, роскошный блеск материи, тщательно прокрашенные полосы цвета карамели – она рассматривает все это, прежде чем снова свернуть шаль и положить ее в старую наволочку и запереть в ореховый шкаф, тот самый шкаф, где Регина Рейес прятала деревянную пуговицу Сантоса Пиедрасанты, которую после ее смерти кто-то выбросил с такой же легкостью, с какой Сантос выбил ей зуб. Так же легко кто-нибудь выбросит и коричневый снимок молодого человека в костюме в полоску, наклонившегося к невидимому призраку.

54

Exquisite Tamales

– Сестренка, умоляю тебя, я ничего не могу поделать, раз мама захотела, чтобы я организовал все это. Pobrecita. Ты же знаешь, как она зависит от меня, – говорит Папа, перевязывая еще одну коробку шпагатом.

Бабуля, Мемо и Лоло на все утро ушли по каким-то там делам, и в доме наконец становится тихо. Поскольку в столовой пусто, папин голос отзывается каким-то странным металлическим эхом. Большой светлый стол и тяжелые стулья были проданы и увезены еще до того, как мы оказались здесь. На стенах ничего нет. Все Бабулины тарелки и стеклянная посуда тоже исчезли. В кухне ничего не осталось, кроме хромовой люстры, побитого приставного столика и нескольких деревянных складных стульев.

– А я что? Нарисованная? Я вообще не в счет? – говорит Бледнолицая Тетушка, выходя из спальни с еще одной охапкой постельного белья. – Мне тоже было непросто приехать сюда, но ты думаешь, она когда-нибудь скажет спасибо? Надо было поехать в Веракрус с Зойлой и Тото, как и предлагала Зойла.

– Не надо так говорить. Зойла согласилась поехать лишь потому, что я пообещал, что она сможет отдохнуть. Но мы с тобой ее кровные родственники. Мама ждала нас здесь. Не принимай близко к сердцу ее слова. И если тебе это хоть немного поможет, то должен сказать, без тебя я не справился бы. Я не смог бы запереть этот дом без моей маленькой сестренки. Здесь слишком много – Лала, принеси мне нож или ножницы, – слишком много воспоминаний.

– Просто ты не знаешь всего. Стоило мне войти во двор, и я тут же вспомнила, почему уехала. Она ужасная женщина. Никогда ничего не выбрасывает. Посмотри на эти старые простыни. Латаны-перелатаны; как Франкенштейн. И что ты думаешь? Я обнаружила в шкафу совершенно новые простыни! Клянусь тебе! Совершенно новые. Все еще в магазинной упаковке! Для чего она их бережет? Для похорон? Послушай, я стараюсь помочь, а она то и дело шипит на меня: «Это мой дом, а не твой!» Помнишь те истории, что рассказывал нам папа, о том, как его мать запасалась самыми разными вещами? Такая у нее болезнь. Ты не поверишь, но я нашла в морозилке кусок торта, она хранит его там со времени последней вечеринки в честь твоего дня рождения, ну, тогда еще упал потолок. Я не вру. Антониете Арасели было тринадцать, значит… значит, это было семь лет тому назад! Какое варварство!

– Ay, qué mamá[377], – Папа качает головой и смеется. – Pobrecita.

– Не надо. В этом нет ничего pobre.

– Ты совсем как твой отец. Хочешь все, что видишь, – ругается Бабуля, когда мы, толкаясь и спотыкаясь, протискиваемся сквозь толпу на Сокало.

– Просто я давно здесь не была, – объясняю я.

По правде говоря, так я веду себя всегда, не важно, сколько, много или мало, времени прошло.

Чего я хочу, так это воздушный шарик, каких полно на площадях или в парках. Мексиканские шарики, как я помню, носят бумажные шляпы, разрисованы красивыми завитушками или же имеют клоунские лица. Продавец шариков свистит в свой пронзительный свисток. Звук этого свистка зовет детей на улицу как Крысолов.

– Но, Селая, разве ты не слишком взрослая для шариков? Посмотри на себя. У тебя тело мужчины и мозги ребенка. Могу поспорить, ты выше своего отца. Какой у тебя рост? Сколько ты весишь?

– Мы одного роста с Папой, только он немного съежился от времени. – А что касается веса, то я не знаю, как перевести фунты в килограммы.

Все-то я знаю, но не хочу, чтобы Бабуля зацикливалась на этом. Бьюсь об заклад, я могла бы поднять Папу и нести его на спине, если это было бы нужно. Бабуля говорит, что мы все стали великанами из-за молока, что продают в США.

– Только не смей покупать шарик в моем присутствии, – добавляет Бабуля пыхтя и отдуваясь, потому что идет она, словно бежит. – Ты будешь выглядеть дурочкой, ручаюсь тебе.

Я жду подходящего момента, чтобы сбежать в Ла-Виллу. Перед basílica продают тыквенные quesadillas. Молочное желе. Пончики, с пылу с жару, завернутые в «китайскую бумагу». Розовую. Желтую. Оранжевую. Небесно-голубую. Я умираю по ним с тех самых пор, что мы впервые приехали на юг.

Но теперь Бабулю не заботят мои antojos[378]. Она не принимает в расчет мои желания.

Бабуля озабочена поисками tamales для папиных сэндвичей, tamales, вставленных в хрустящие bolillo, таких сытных и тяжелых, что их больно глотать.

– Мама, я хочу две вещи, – говорит Папа почти сразу после нашего приезда. – Миску nata. И сэндвич с tamal.

– Ay, mijo. Почему ты мне раньше не сказал? Я сбегаю в центр и куплю самые лучшие tamales во всей Мексике. Я знаю одну старую женщину, которая божественно готовит. Словно ангел. Ты не поверишь.

– Мама, да не беспокойся ты так. Я пошлю за ними в Ла Виллу Мемо и Лоло.

– Мемо и Лоло! Ты шутишь? С их pocho [379]испанским никто не поймет, что они там болтают. Нет, я сама завтра пойду в центр, и не возражай. Tamales, что я собираюсь купить, они exquisitos. А nata ты получишь на завтрак. Если Бог даст. Иносенсио должен получить nata. Иносенсио получит nata и добрый кусок bolillo, чтобы черпать его, верно мой король? Когда ты был маленьким, то никогда не доедал свой завтрак. И я ждала, когда ты уйдешь в школу, и делала это за тебя, и еда казалась мне слаще, потому что это была твоя еда. Клянусь тебе! Какой же сентиментальной старой леди стала твоя mamá, раз выдает тебе свои секреты. О, не смейся над твоей mamá, а подойди ко мне и позволь обнять тебя! Кто тебя любит? Правильно, tu mamá. Ты просто не представляешь себе. Теперь, когда ты спишь под моей крышей, я сама наконец могу заснуть. И мои сны стали прекраснее, раз ты здесь. Когда я умру, ты поймешь, как сильно твоя mamá любила тебя, верно?

Tamal – сэндвич.

Бабуля берет меня покупать «отменные tamales». Это папина идея, а не ее и не моя. Мы сначала едем в автобусе, а потом несколько кварталов идем пешком. Бабуля идет как обычно – быстро вышагивает впереди, держа меня за кисть, а не за руку. Она то и дело оборачивается и бранит меня за медлительность, но, когда я стараюсь не отставать, жалуется, что я наступаю ей на пятки. Я бегу за ней вприпрыжку, пока кто-то не обращает на меня свое внимание, напоминая тем самым, что я не сгусток света, не пылинка, танцующая в луче солнца. Бабуля обращается ко мне, только чтобы одернуть: «Держись прямо, Селая. Глаза бы не видели, как ты ковыляешь словно горбунья из Нотр-Дам. Ну почему ты так причесываешь волосы? Разве нельзя заколоть твои лохмы сзади? Ты совсем как собака пастуха. Когда я в последний раз видела тебя, ты была нормальной маленькой девочкой. А теперь что? Ты огромная, как русская. Не пора ли тебе начать делать зарядку и попытаться стать более женственной?

Оставь меня в покое, черт тебя побери. Но, конечно, я не говорю этого вслух. А говорю:

– Все девочки в моем классе такие.

Это неправда. Плохо, что Мама пока еще не купила мне бюстгальтер.

– Но, Мааа! Все в восьмом классе, кроме меня, носят лифчики, некоторые даже с четвертого класса. А я этой осенью пойду в старшую школу! Это просто отвратительно!

– Забудь. Я не собираюсь тратить изрядные деньги на то, что тебе совершенно не нужно. И хватит ныть. Ты не заставишь меня изменить мое мнение на этот счет!

И тут я понимаю, что унаследовала самое плохое у обеих семей. У меня папино лицо, его мавританский профиль, нос слишком большой для такого лица или лицо слишком маленькое для такого носа, не знаю, что из этого верно. Но от шеи до кончиков пальцев на ногах я – Рейна. Мое тело напоминает tamal. В довершение ко всему я выше всех в классе, выше даже мальчиков. И меньше всего мне нужно, чтобы Бабуля указывала мне на мои недостатки. Ничего удивительного, что я вечно пребываю в подавленном настроении.

К счастью, в центре полно фриков, и на их фоне даже я выгляжу нормально – вокруг столько всего странного, что не знаешь, куда смотреть. На обочине на столике из картонной коробки приземистый, напоминающий сигару человек взбивает нечто, напоминающее пену для бритья. Concha nácar, крем из морских ушков. Он взбивает и взбивает его пластиковой игральной картой, взбивает и взбивает, и кажется безумным, что огромная гора белой пены стекает с прилавка такая вот обнаженная, не ограниченная какой-нибудь миской.

– Para curar barros, espinillas, manchas, cicatrices, paño negro, jiotes, acné, quemaduras, y manchas de varicela[380]. Ваша кожа неминуемо станет белее, прекраснее, свежее. Есть желающие? Может, ты, куколка? – Но Бабуля дергает меня за руку, стоит мне только замедлить шаг.

Здесь все теперь не так, как я помню, а может, я запомнила все неправильно? Стены грязнее, народу больше, на домах граффити, как в Чикаго. Мехико выглядит как города в Соединенных Штатах, словно внезапно обессилел и устал содержать себя в чистоте.

И тротуары какие-то неровные и кривые. Нужно смотреть, куда идешь. В них имеются большие, опасные дыры, похожие на подземные пещеры, из некоторых выползают металлические трубы. Если не поостеречься, то может произойти несчастный случай. Наверное, поэтому почти у всех здесь повязки на глазу или же лицо заклеено пластырем.

На одном из углов, где пахнет жарящейся кукурузой, Бабуля сворачивает и тянет меня за собой в темный двор. В дверном проеме над дымящейся алюминиевой жаровней стоит старуха в черной rebozo. Бабуля нагружает принесенную нами корзину таким количеством tamales, что хватит на неделю.

Дождь настигает нас, когда мы быстро идем к автобусной остановке. Нам с бабулей приходиться пережидать его под навесом обувного магазина КАНАДА. Вместе с нами там стоит большая толпа усталых людей, возвращающихся с работы. Становится все темнее и темнее, и автобусы, на которых написано LA VILLA, приходят и уходят, но даже не останавливаются, потому что уже до отказа набиты людьми, некоторые из них свисают из открытых дверей и даже стоят на задних бамперах, как в комиксе «Семья Буррон».

Наконец один автобус останавливается.

– Давай, давай, проталкивайся, – инструктирует меня Бабуля.

Мордастый мужчина с плохой кожей пробирается вперед, ждет, когда откроются двери, а затем распихивает всех в стороны:

– Пусть сначала пройдет señorita, – командует он. Некоторые недовольны этим, другие отступают назад, но мужчина держится твердо и раздвигает толпу, как Моисей море. – Сначала señorita, – повторяет он. Бабуля пихает меня вперед, и только тогда я понимаю, что это он обо мне!

La señorita! Не могу поверить этому. Хотя автобус переполнен и в нем воняет мокрой шерстью и tamales, всю дорогу обратно я не перестаю думать о том, что кто-то сдержал толпу промокших сердитых людей ради того, чтобы я села в автобус первой! И называл меня señorita!

Месячные приходят, когда Тетушки нет дома. Дома никого, кроме Бабули и Папы. Но месячные – это не то, о чем можно рассказать своему отцу. И мне ничего не остается, кроме как сказать ей.

– Что, у тебя до сих пор не было месячных? Это у такой-то большой девицы? И о чем только думала твоя мать? Ей следовало давным-давно отвести тебя к доктору, как я и говорила, и сделать тебе уколы!

Затем Бабуля слегка квохчет, словно рассерженная курица, и идет найти мне что-нибудь нужное.

Когда я спрашивала подруг, как это будет, они приводили в сравнение подтекающий кран. Или же что-то своенравное, вроде бечевы воздушного змея. Или тоненькую струйку древесного сока. Вранье. При месячных тело словно извергает себя снизу.

Месячные впервые случаются у меня в розовой ванной на улице Судьбы, где стоит тумбообразная ванна, достаточно большая для того, чтобы можно было утонуть в ней, а пол выложен белой восьмиугольной плиткой, и сколько раз я балансировала на краю этой ванны, открывая усеянное галькой окно, когда мимо проходил торговец воздушными шариками, свистя в свой свисток.

Не знаю почему, но Бабуля приносит мне не коробку прокладок, а украшенный красным крестом пластиковый пакет с ватой, упаковку «клинекса» и две английские булавки.

– Держи. Это самое подходящее, уж поверь мне. Сложи вату в два слоя и заверни в салфетку. И нечего корчить рожи. Сама не понимаешь, как тебе везет. По крайней мере, не придется стирать тряпки, как приходилось это делать мне в твоем возрасте. Но разве я жаловалась?

В старой квартире Папа, Мама и я, когда я была маленькой, спали наверху в ближайшей к улице комнате, а теперь мы живем в ней с Бледнолицей Тетушкой. Комната меньше, чем мне помнится, и одна большая двойная кровать заменена двумя односпальными, стоящими рядом.

Сколько будут продолжаться эти месячные? Пять дней? Шесть? Семь? На десятый день я пугаюсь и спрашиваю Тетушку.

– Не волнуйся, душа моя. Скоро они кончатся. Она приносит мне чай с manzanilla и бутылку горячей воды, завернутую в полотенце, и начинает что-то говорить, лежа в своей кровати, и говорит и говорит до тех пор, пока я не засыпаю и мне не начинает сниться, что она что-то говорит мне.

Воздушный шарик. Все что мне нужно, так это воздушный шарик, черт возьми. Разве я так много прошу? Все слишком заняты тем, что запирают дом, и не могут пойти со мной. И я говорю Папе, что пойду одна.

– ¿Sola? Ну как так, Лала? Возьми с собой по крайней мере девушку.

– Нет, ее опять послали за коробками. Пусть Селая идет, – говорит Бабуля. – Не будет путаться у нас под ногами.

Наконец-то! А я уж думала, они никогда не выпустят меня из этой тюрьмы. Пересекая двор и выходя из калитки, я вспоминаю Бабулино предостережение. Не играйте на улице, с вами может случиться что-то нехорошее! И смеюсь, думая о том, как истерично вела себя Бабуля по отношению к нам, когда мы были детьми.

Улица Судьбы тоже оказывается меньше, чем я помню. Более шумной. Она стала такой или я забыла о шуме? Огромные грузовики громыхают по ней и сворачивают на Мистериос, газовые баллоны сзади на платформах угрожающе лязгают, зловоние и пыль гонят меня прочь, и я рада добраться до перекрестка.

На углу я сворачиваю и иду тем же маршрутом, которым мы следовали с Канделарией, – по направлению к tortillería[381]. Смотрю на двери домов и пытаюсь вспомнить, где оставила Канди одну или где она оставила одну меня, когда мы играли в слепых. Вот лавка, у которой всегда останавливался Дедуля, чтобы поболтать с портным, а вот киоск, где он забирал свои газеты, и магазин, в котором я покупала молочное желе на те pesos, что давал нам Дедуля. Я останавливаюсь в дверях. И вижу за прилавком старика с такими же седыми волосами, как и у Маленького Дедули, и от него тоже пахнет хорошими сигарами. Неожиданно меня охватывает странное чувство – смесь печали и нежности. Это продолжается до тех пор, пока старик не поднимает глаза и не начинает посылать мне смачные воздушные поцелуи. Я забываю, что хотела что-то купить, и тороплюсь по направлению к Ла-Вилле.

Мужчины на улицах, одинокие и стоящие группами, смотрят на меня и говорят всякие вещи. «Куда идешь, моя королева?» Только не так, как это говорит Папа. Я иду быстро, словно спешу, и не отрываю глаз от тротуара.

В сточной канаве лежит манговая косточка с золотистыми волосками. Недоеденный кукурузный початок. Зеленые радужные мухи кружатся вокруг него, как спутники. И почему я не помню, что раньше чего-то боялась?

Вдалеке видна покосившаяся церковь, прислонившаяся к basílica как borracho. На углу перед церковной площадью мужик, одетый победнее, чем Кантинфлас, неуклюже бредет un borrachito, напоминая мне мешок с грязной одеждой. И что это висит у него внизу? Я не догадываюсь, пока не подхожу ближе.

Ay, да это его штука. И хуже того – на ней сидит зеленая муха, словно большая зеленая блестка.

¡Сórrele, córrele! Беги, беги! Мое сердце мчится впереди меня. Ay, qué feo, feo, feo[382]. Я слегка дрожу, когда сворачиваю за угол и поворачиваю назад, к дому Бабули на улице Судьбы. Я забыла о воздушных шариках, молочном желе, о торговцах печеньем перед церковью, о тыквенных quesadillas, о вате меж моих ног. По пути к дому Бабули я забыла обо всем, кроме того, что нужно поскорее забыть ту страшную пиписку с мухой на ней.

По возвращении я ложусь в постель и делаю вид, что мне плохо из-за месячных, и так избавляюсь от необходимости съесть тарелку mole, чего ожидает от меня Бабуля: «Нет, спасибо».

Сворачиваюсь вопросительным знаком и натягиваю на голову одеяло. Стараюсь ни о чем не думать, но те вещи, о которых я стараюсь не думать, всплывают в моем сознании, как утопленники. Зелено-бело-красное желе с мертвым жуком на нем. Кукурузный початок в сточной канаве. Волосатая манговая косточка. Муха на пиписке пьяного мужика. Толстый кусок ваты, словно tamal, у меня между ног. У меня в голове ревет река. И все вокруг затопляет грязная вода.

– Она говорит, что не голодна. Представляешь! Она всегда была такой привередливой. Я считаю, во всем виноват Иносенсио.

– Может, ее что-то сильно напугало, – говорит Тетушка. – Так ведут себя девочки, когда кто-то сделал им что-то плохое.

– А тебе откуда знать? С тобой ничего подобного не случалось.

– А тебе откуда знать, что со мной случалось?

Что правда, то правда. Ни о чем таком Бабуля не знает. Все эти годы она замечала дочь, только если хотела сказать ей: «Передай мне вон ту тарелку». Уж слишком она была занята Нарсисо и Иносенсио. Но что она могла с этим поделать? Они нуждались в ней, а дочь была независимой и не рассчитывала на заботу о себе.

– Откуда тебе знать, что со мной случалось?

В комнате стоит плотная тишина. Повсюду летает пыль, выделывая пируэты и кувыркаясь во вспышках солнечного света.

Из Бабулиного горла вырывается что-то подобное рыку. А затем она приближается к дочери как готовый напасть зверек, как сам дьявол, посланный забрать ее.

– Ты эгоистка и всегда была эгоисткой! – кричит Бабуля, колотя кулаками по телу дочери. Бум, бум, бум. – Всегда сама распоряжалась своей жизнью, всегда, всегда, всегда. Ненавижу тебя!

Ошеломленная Тетушка бежит в ванную комнату и запирается там, ее тело сотрясается от рыданий.

– Выходи оттуда, ты, испорченная escuincla.

– Не выйду. Никогда!

Никогда. Навсегда. Никогда. Но жизнь коротка, а «никогда» длится долго.

У Бабули такое чувство, будто дочь заколола ее вилкой. Жестокосердная дочь! Испорченная, эгоистичная девчонка! Тетушке же кажется, что мать избила ее молотком. Скандальная безумная старуха! Спустя какое-то время Тетушка слышит, как Бабуля идет в свою спальню, хлопает дверь, в замке поворачивается ключ, скрипят дверцы орехового шкафа, вздыхают пружины кровати. Тетушка всегда хотела лишь того же, чего хотела Бабуля. Любви. Она, что, слишком много требует от матери?

Бабуля бросается на кровать и натягивает на лицо caramelo rebozo, дабы утихомирить боль в глазах. Неблагодарная девчонка!

И на противоположных концах дома каждая из них клянется, что, пока она жива, никогда не заговорит с другой. Но жизнь коротка, а гнев долог.

55

Человек, чье имя никому не позволено упоминать

– Смотри. Я целую крест в знак того, что говорю правду, – говорит Тетушка, целуя большой и указательный пальцы. В темноте светится зеленый циферблат будильника. Стена озаряется светом фар каждый раз, когда мимо проезжает машина. Бледнолицая Тетушка лежит на одной из кроватей, я на другой. Слышен ненавязчивый шум дождя, окна также полны им. По стене быстро ползут тени дождевых капель, словно она плачет.

Тетушка только что выключила телевизор, по которому показывали какой-то черно-белый фильм.

– Фильм моей молодости. Тин-Тан в Chucho el remendado[383]. Это было не так уж и давно.

Тетушка, стоя ко мне спиной, надевает ночную рубашку. Мексиканские женщины всегда одеваются и раздеваются, стоя к тебе спиной и только в темноте. У Тетушки фигура как у русалки. На исходе спины у нее большая черная родинка, красивая и идеальная, как кнопка лифта. Однажды, когда я была маленькой, то попросила у нее разрешения потрогать ее. И как это уродливые вещи могут быть такими прекрасными?

– Значит, о чем это мы? Был 1950 год, и мы с ним наконец поженились. – Бледнолицая Тетушка называет его «он» или «отец Антониеты Арасели». Никто не произносит его имени. Никогда. Произнести его имя – значит пробудить спящее в ее сердце горе и причинить сильную боль. Жалея Тетушку, мы тоже не упоминаем о нем. Вот почему я никогда о нем не спрашиваю. Сегодня Тетушка сама, без моей на то просьбы, рассказывает свою историю.

– Я говорю тебе правду. Пусть дьявол придет ночью и дернет меня за ноги, если я лгу. Мы с ним официально женаты. Женаты. У меня есть кольцо и документы, подтверждающие это. Лалита, ты веришь мне или нет? Разумеется, мы с ним не венчались. Он обвенчался с первой женой, и потому церковный брак был нам заказан, понимаешь? Но нас поженили в суде до того, мы стали жить вместе. Мы были не то, что нынешние молодые люди, ты меня слушаешь? В те дни женщины и не думали жить с мужчинами просто так.

То были другие времена. Даже выйти днем женщина могла лишь в сопровождении кого-то, иначе она поступала неправильно. Твой Дядюшка Малыш всегда придумывал что-то, что позволяло мне избежать этого и провести время в свое удовольствие. Если бы не он, я была бы затворницей. Но, ay, какими же бездельниками мы были, твой дядюшка и я. Он тогда только и делал, что посещал los шоу. Это было очень divertido[384]. И sano[385]. Здорóво и невинно, не то, что сейчас.

Тетушка оживляется, припоминая названия клубов и представлений своего времени. Тин-Тана она впервые увидела в La Carta Libertad.

– Ты говоришь о том парнишке, которого только что показывали по телевизору?

– О том самом. Это было еще до того, как он прославился. А еще были Кантинфлас, Педро Инфанте, Хорхе Негрете, а разве можно забыть незабываемую Тонью ла Негру, обладавшую прекрасным, подобным ночной орхидее, голосом? Veracruz, rinconcito donde hacen sus nidos las olas del mar…[386]

– Ой, Тетушка, а я и не знала, что ты умеешь петь. У тебя очень хорошо получается.

– Когда-то, может, и получалось, но сейчас уже нет.

– Но какое все это имеет отношение к отцу Антониеты Арасели?

– Подожди, я еще дойду до этого. Тогда вдоль улиц Сан-Хуана Латеранского и Вискаинас были расположены carpas[387], это такие навесы с аляповатыми задниками и грубыми скамейками, своего рода цирки для бедных. Но великое множество будущих звезд начинали именно там и только потом, получив известность, переходили в театры получше – в Lírico и el Follies, el Tívoli, el Teatro Blanquita. И в Blanquita я встретила… его.

Она почти готова назвать его по имени. Но так и не делает этого.

– Он сказал, что когда увидел меня, то сразу понял. Вот что он сказал, не знаю уж что и думать. Поначалу я не воспринимала его так, но он сказал, как только увидел меня, что я была el amor de sus amores[388].

Тетушка выглядит взволнованной и одновременно смущенной, когда рассказывает об этом, и мне грустно видеть ее такой «чувствительной». Когда человек, имя которого никому не было позволено произносить, звонил ей, Тетушка брала с собой телефон и забиралась в шкаф под лестницей, чтобы поговорить с ним. Так Бабуля и узнала, что она разговаривает с мужчиной.

– И как ты думаешь, кто нас познакомил? Угадай!

И не успеваю я ответить…

– Тонголеле!

– Исполнительница шимми из фильма?

– Она. Та самая Тонголеле. Ты представить себе не можешь!

Но я представляю. Зернистый черно-белый фильм. Свет прожекторов сходится в одной точке в дымном ночном клубе, гремят джазовые барабаны, когда она, босая, выходит танцевать.

– Rumberas [389]и другие исполнительницы экзотических танцев приходили и уходили, – добавляет тетушка. – Калантан, Росси Мендоса, Мария Антониета Понс, Нинон Севилья, Роса Кармина. Но после Тонголеле таитянские танцы стали повальным увлечением.

– Она приехала прямо из Папеэте!

– Но это неправда, – говорит Тетушка. – Ее настоящее имя Иоланда Монтес, и приехала она из Окленда, Калифорния, но представляешь, как бы это прозвучало? Иоланда Монтес прямиком из Окленда, Калифорния! В этом не было chiste[390]. О Тонголеле выдумывали всяческие истории. Говорили, что она кубинка. Таитянка. Но это просто puro cuento. Она была совсем как ты, Лала, девушка, рожденная там, говорившая по-испански с акцентом.

– А я и не знала, что ты общалась с кинозвездами, Тетушка. Почему ты никогда не водила меня на ее фильмы?

– Фильмы? Хочешь сказать, churros[391], – фыркает Тетушка. – Это были не фильмы, а просто предлоги для ее танца. Но, боже, как же она танцевала!

Я представляю мексиканский мюзикл пятидесятых таким, каким мы только что его видели, добрых полчаса посвящены выступлению Тонголеле в кабаре, клубы дыма поднимаются в свете серебряных прожекторов и незабываемое тело Тонголеле, способное спасти даже самый дрянной фильм. Картонные пальмы на большой пустой сцене с силуэтами танцовщиц, неправдоподобно большая сцена, коктейли в высоких бокалах с бумажными зонтиками и тропический ночной клуб, оклеенный бамбуковыми обоями, занавес из блестящих бусинок, столики с неяркими маленькими лампами и африканские маски, хотя предполагается, будто это Полинезия, потому что так уж устроены фильмы. Молодая Иоланда Монтес в черно-белом бикини с шифоновым шлейфом, с лицом моей первой куклы Барби – сильно подведенные раскосые глаза и водопад конского хвоста. Волосы выкрашены в очень черный цвет, и лишь фирменная белая прядь над правой бровью.

– Иоланда Тонголеле была всего-навсего подростком чуть старше тебя, Лала, впервые приехав в Мехико, она взобралась на барабан в леопардовом бикини и станцевала так, что проложила себе путь к славе.

– Правда? Она была немногим старше меня? Может, и для меня еще не все потеряно.

– К тому вечеру, когда меня повели смотреть на нее, – продолжает Тетушка, – Тонголеле была уже знаменита и танцевала немало лет, хотя все еще оставалась ребенком. И я тоже была una escuincla, всего-навсего ребенком. В те времена носили лифчики с заостренными чашечками, и в тот вечер, что я смотрела шоу Тонголеле в el Blanquita, на мне был именно такой лифчик, прошитый кругами, как мишень. Мне запомнилась это потому, что я была так молода, что в нем не было ничего кроме воздуха. И мне нужно было быть предельно осторожной и следить за тем, чтобы никто не обнял меня.

Меня взяли туда твой Дядюшка Малыш и одна из его подруг. Без него, думаю, мама не отпустила бы меня. «Ну зачем тебе туда идти? Разве не знаешь, что в el Blanquita полно индейцев, они блюют в проходах и бросают чулки с песком и мочой, и бог знает что еще вытворяют, да и к чему я тебе все это говорю?» Но в конце концов твой Дядюшка, который вел себя с мамой как истинный lambiache[392], вечно говорил: «Ay, Mamá, эта завивка делает тебя такой красавицей» или «До чего же это платье молодит тебя», и так далее, и так далее, ты не можешь представить, до чего ужасен он был, твой Дядюшка!.. Так вот, наконец твой Дядюшка уговорил ее разрешить мне пойти с ними.

– А я думала, Бабуля строга только с нами. И что ты надела, Тетушка?

– Я была estrenando – в новом наряде, юбке с блестками. На ней был изображен ночной Таско, вышитый пурпурными и зелеными блестками. Она у меня сохранилась до сих пор, напомни, чтобы я показала ее тебе. Невероятно. Нет, моя сладкая, я больше не влезаю в нее.

Но дай мне рассказать, что было дальше! В тот вечер, что мы пришли посмотреть Тонголеле, имел место натуральный разгул страстей! Нет, я говорю о театре, стулья были поломаны, бутылки разбиты, и все такое. Это было восхитительно! Ну так казалось не тогда, а теперь, когда я вспоминаю об этом.

– Боже, до чего же мне хочется, чтобы со мной тоже происходили такие волнующие вещи.

– Представь себе волну. Нет, океан людей, напирающих и толкающихся. И что того хуже, некоторые bruto пользовались ситуацией и гладили тебя сзади. То есть меня. До чего отвратительно! ¡Fuchi! Об этом мне не хочется даже думать. Но боже! Представь только это безумное море, стремящееся добраться до Тонголеле!

– А что было потом?

– А ты как думаешь? Они взобрались на сцену и ворвались за кулисы.

– Невероятно!

– Так оно и было! Это была толпа дикарей. Помню, из-за того, что столько тел оказались спрессованы вместе, в театре поднялась вонь. Воняло японскими орехами, застоявшимся сигаретным дымом, помадой для волос Tres Flores, потными подмышками, промежностями и ногами, газами тех, кто съел слишком уж много chicharrones или шкварок. Мешанина разных запахов. Они все обезумели, вскарабкались на сцену, оборвали бархатный занавес и ревели всю дорогу до ее гримерной. Все это происходило, пока я ждала Тонголеле, чтобы попросить ее расписаться на моем билете.

После первого шквала аплодисментов Малыш говорит: «Давай пройдем за кулисы». Публика топает, и свистит, и кричит, и практически сносит здание театра, потому что хочет еще, потому что ей недостаточно того, что она получила. Она считает, что часа танцев ей мало. Но ты бы видела ее, la pobre, она вся покрыта потом, скользкая, как рыба, вытащенная на берег, но, о, такая потрясающая. Я была совершенно поражена. Я никогда не видела, чтобы кто-то так танцевал. Ты представить себе не можешь, до чего красива она была, Лала, она была божественна. Ох уж эти глаза. Нечто невероятное. Зеленые, как листва. Зеленые, словно крылья попугая. Зеленые-презеленые, словно авокадо. Зеленые, словно хризолит. Ярко-зеленые, словно… твой любимый лимонад «Харритос». Не смейся, я не лгу. Но я рассказывала тебе о дебоше. Такой escándalo[393], Лалита, что ты и представить себе не можешь.

Но я представляю, Тетушка. Как будто все происходившее тогда снято на контрастную пленку с глубокими тенями и множеством силуэтов. Черно-белый фильм-churro, на экране мелькает прилипший к объективу волос. Тонголеле. Тропический ливень, жаркие джунгли, возбужденная черная пантера. Дверь ее гримерной ходит ходуном под натиском 3129 мексиканских мужчин, готовых съесть ее, вонзить в нее свои зубы, выпить кровь, проглотить ее сердце. Тон-го-ле-ле! Тон-го-ле-ле! Тон-го-ле-лееееееее!

Дверь разлетается в пыль!

Тонголеле едва хватает времени на то, чтобы спастись, она босиком выбегает из двери на улицу в сопровождении шестнадцати солдат и двенадцати полицейских и бежит по avenida[394] Сан-Хуана Латеранского вдоль вереницы автомобилей. Сирена воет, словно это вопит во все горло ребенок в кинотеатре.

Тетушка говорит:

– А я тем временем стояла за кулисами с билетом в одной руке и автоматической ручкой Малыша в другой. На Тонголеле было роскошное меховое пальто, пахнущее дорогими духами и жевательной резинкой, а на ногах – туфли из кожи змеи, что были очень модны в то время, – с открытыми пальцами и перекрещивающимися на лодыжках завязками. Помню, я любовалась ее покрытыми золотым лаком пальцами, когда толпа, ревущая словно стадо слонов, протискивалась по узким коридорам.

– Черт возьми! Только не это! – говорит Тонголеле.

Помню, я была так напугана, что прижалась к ней, словно обезьянка, а потом вдруг обнаружила, что сижу на заднем сиденье большого темно-красного «кадиллака» рядом с Тонголеле и несколькими ее друзьями, представь себе! Не было времени что-то объяснять. Никто даже не замечал меня, пока Тонголеле не спросила: «Ты любишь tamales?» И не успела я ответить, как она говорит: «Давайте все поедем в кафе «Такуба»*. «Куда прикажешь, моя королева», – говорит водитель. В зеркале заднего вида видна блестящая корона с рекламы пива «корона» на avenida Сан-Хуана Латеранского.

И Тетушка наслаждается происходящим. Она прекрасно проводит время. Жизнь удивительна! Откидывает голову. Смеется, показывая все свои зубы.

– И тут Тонголеле смотрит на меня своими глазами пантеры и спрашивает: «Простите, но кто вы?»

Разве Тетушка могла признаться, что она никто? Разве могла она протянуть помятый билет и протекающую ручку и сказать: «Я одна из ваших поклонниц и ждала вас за кулисами, чтобы пожать вам руку и поздравить вас, а мой Дядюшка куда-то подевался, поглощенный морем похоти, называемым публикой el Blanquita.

Но разве Дядюшке Малышу это не все равно? Он привык к такому. Для него это сущие пустяки. Он слоняется по клубам, где висят объявления вроде: ДЖЕНТЛЬМЕНЫ, БУДЬТЕ ДОБРЫ, НЕ БРОСАЙТЕ ЗАЖЖЕННЫЕ СИГАРЕТЫ НА ПОЛ ТАНЦПЛОЩАДКИ, ЛЕДИ МОГУТ ОБЖЕЧЬ СВОИ НОГИ, или же в туалете: БУДЬТЕ ДОБРЫ, УДЕРЖИТЕСЬ ОТ ТОГО, ЧТОБЫ ВАС РВАЛО В РАКОВИНУ. Где бы сейчас ни был Дядюшка Малыш, он не беспокоится о своей сестре.

– И как же ты поступила, Тетушка?

– Как поступила? Да так, как поступила бы на моем месте любая другая женщина.

– Придумала целую историю?

– Нет. Сначала нет. Первым делом я заплакала. История имела место позже. Сама не знаю почему, но, когда Тонголеле спросила: «Кто вы?», я вдруг задрожала. К тому времени все в машине замолчали, поняв, что я никто. «Кто вы?» – спросила она.

Слезы сами хлынули у меня из глаз, клянусь тебе, Лала. Я всегда была такой дурочкой. Когда я волновалась или кто-то кричал на меня, я сразу начинала плакать. И плакала часами напролет. А тут я почувствовала, как к моему горлу и к глазам подступает стыд, а все смотрят на меня и ждут, и в машине очень тихо, тихо, тихо. И тут, Лала, на какое-то мгновение меня охватила паника. Я уже была готова задохнуться в плаче, как чей-то голос произнес: «Она со мной».

Этот голос был слишком мягким для мужчины с таким большим телом – рослого, сильного и широкоплечего, словно горилла, но голос у него был таким добрым. Я видела его лишь со спины – шляпу и плечики его пальто, потому что, забыла тебе сказать, он сидел на переднем сиденье рядом с водителем.

– Она со мной, – говорит он.

– С тобой?

– Конечно. Со мной. Что-то не так, душа моя?

Я кивнула. И тут все опять начинают болтать, а он оглядывается на меня, и улыбается, и подмигивает, говоря тем самым: «Да, я знаю, что это ложь, и ты знаешь, что это ложь, но давай держать это при себе, хорошо?» И я опять становлюсь невидимой для всех, кроме него. Словно я всегда была невидимой до того самого момента. До тех пор, пока он не сказал: «Она со мной», я и не жила, верно?

Во всей этой давке, в попытках выбраться из театра живой, половина блесток на моей юбке осыпались, и конусы моего бюстгальтера выглядели как карта Оахаки, но мне было плевать на это. Я была так счастлива.

Когда мы подъезжаем к кафе «Такуба», он помогает мне выйти из машины и берет меня за руку. Но очень осторожно, да? Словно желая сказать всему миру: «Она со мной». И с тех самых пор, с тех самых пор…

Ей нет необходимости заканчивать фразу.

– Он был божествен, божествен, божествен. Само собой, он вел себя очень корректно. В тот первый вечер я не могла смотреть ему в глаза, и он не мог смотреть мне в глаза, не чувствуя… ну как мне объяснить? Ay, Лалита, волоски у меня на руках встают дыбом даже спустя столько лет.

– А почему в тот вечер он оказался в одном «кадиллаке» с Тонголеле?

– Ну, с Тонголеле выступали музыканты, барабанщики и так далее, и был у нее conguero[395]…

– Значит, отец Антониеты Арасели играл на congas?

– Нет, он не был conguero. А кузеном conguero. Но он был до мозга костей артистом. И джентльменом.

– Правда? И чем он занимался?

– Торговал автомобильными покрышками. Но этим он лишь зарабатывал себе на жизнь. Господь же наделил его талантом актера. А еще талантом payaso, подлинного клоуна. Я считаю, что тем самым он проложил ему путь к сердцам женщин, верно? Ведь он умел заставить женщину смеяться и танцевать с ним. Многое можно сказать по тому, как кто-то передвигается по танцплощадке.

Но, завершая свою историю, скажу, что был 1950 год, и мы так любили друг друга и хотели пожениться, вот только я боялась сказать об этом родителям. Твой дедушка был очень строгим, потому что был военным, но что может извинить твою бабушку? Поверь мне, она тоже была очень строга. Вот почему он сказал: «Нормита, ты лучше меня знаешь, что твои родители никогда не позволят нам пожениться». А все потому, что он уже был женат. И lo más triste[396], обвенчан. Плюс к этому он был намного старше меня, почти на двадцать лет, и что хуже всего, он был немного полным и слишком индейцем, чтобы мама одобрила его. Ее всегда беспокоило el que dirán, а что скажут люди?

И он сказал мне: «Нормита, для нас существует только один способ пожениться; я должен украсть тебя». И я сказала: «Ну хорошо, сделай это». И так я позволила украсть себя, и мы наконец поженились.

– Так тебя украли! То есть похитили? И все ради любви! До чего же это круто, Тетушка. Твоя жизнь – сюжет для потрясающей telenovela. Тебе когда-нибудь приходило это в голову?

– Вот так я и вышла замуж. Но каково же мне пришлось, когда твоя бабушка узнала об этом! «Ты что, идиотка или просто притворяешься идиоткой? Пока жива его жена, твое замужество – лишь фикция. Может, ты и считаешь себя замужней дамой, но в глазах Господа ты проститутка». Эти ее слова больно ранят меня даже сейчас, Лалита.

– Подожди, тетушка. Я принесу тебе салфетки.

– Gracias, mija[397]. Я стала жить со своим мужем, так? Вот только это было все равно что жить одной, потому что работа моего мужа, торговавшего покрышками, заставляла его разъезжать по всей республике. Иногда он уезжал сразу на несколько недель. И после одной такой его поездки все изменилось от плохого к худшему.

Мы с ним поссорились. Это была одна из тех глупых ссор, что начинается со слов «А твоя семья…»: «А как насчет твоей семьи?» Ссора, не имеющая конца. Он только что вернулся в город. Уехал он взбешенным, а вернулся в состоянии еще хуже того. В тот вечер в нем было что-то странное. Что-то такое, словно он хотел поссориться со мной. Женщина чувствует такие вещи, поверь мне. Под конец вечера мы перестали разговаривать друг с другом, и он просто упал на кровать, словно кипа белья, и захрапел. Он так много работал. И я почувствовала себя просто ужасно, когда увидела его спящим, таким совершенно вымотанным, el pobre.

Я преисполнилась любви к нему, и мне захотелось помириться с ним, и я легла рядом и сунула ему руки под майку, чтобы погладить его по спине и сказать: «Я здесь, corazón[398], я здесь». И тут я нащупала у него на спине царапины, рубцы от них. Я включила свет, стянула с него рубашку и спросила: «А это что?» Но он ничего не мог мне на это ответить, верно?

И как же я завыла! Словно мое сердце пронзила булавка. Я разбила все, что можно было разбить, и ругалась, и плакала, и кричала, как же он мог лечь с царапинами, сделанными другой женщиной, в нашу постель, и не знаю что еще. Соседи вряд ли наслаждались этим скандалом. Он так рассердился, что ушел и несколько дней не приходил домой, а затем я получила записку, в которой говорилось, что он живет со своей семьей в Халиско. И я слегка обезумела. О, как же я страдала. Днем все было нормально. При свете дня легко быть мужественной. И, только ложась спать, я позволяла себе заплакать.

– И почему печаль всегда настигает нас, когда мы ложимся?

– Может, потому, что днем мы слишком много разговариваем и не прислушиваемся к своему сердцу. И во сне ты тоже не слышишь того, что оно говорит тебе. Вот почему так важно помнить свои сны, Лала.

Вот почему, когда мне начинало сниться, что звонит телефон, я воспринимала это как знак того, что должна позвонить ему и простить его. Я даже пошла в la basílica попросить Деву даровать мне сил на это, потому что к тому времени мое сердце было перекручено, как то тряпье, которым верующие перевязывают себе ноги, чтобы дойти до церкви на коленях. Я зажгла свечу и стала всей душой молиться: «Virgencita[399], знаю, он мой муж, pero me da asco[400], и я вызываю у него отвращение. Помоги мне простить его».

И я знаю, это покажется тебе безумием, но в тот момент я почувствовала, будто с моей души свалился тяжелый камень, клянусь тебе. Я шла домой из Ла-Виллы словно ангел, словно у меня появились крылья и я летела. Когда я дошла до угла улицы, на которой мы жили, я уже почти бежала. Я знала, что должна позвонить ему. Предполагалось, что он живет со своей семьей, верно? Но каждый раз, когда я звонила, то знаешь что? Его там не было. И опять: «О, его здесь нет». Каждый раз, что я звонила, его родственники не давали ему поговорить со мной. «Ну, fíjate[401], его сейчас нет дома». – «Как так?» – «Он вышел». И все в таком роде, в таком вот роде. Разумеется, я начала волноваться. И волновалась до тех пор, пока мне не пришло в голову позвонить в единственную в том несчастном городе гостиницу и не спросить моего мужа.

Ох, Лала, никогда не звони мужчине, которого любишь, посреди ночи, если у тебя нет мужества узнать правду. Всегда можно понять, что рядом с ним лежит обнаженная женщина. Не спрашивай меня как, но понять это можно. По тому, как мужчины разговаривают с тобой или скорее не разговаривают. Молчание. То, чего они не говорят, – это и есть ложь.

«Ты один? С тобой кто-то есть?» – «Ну разумеется, нет, жизнь моя». Но, Лала, я слышала, что в комнате он не один.

– До тебя долетели какие-то звуки?

– Словно кто-то застегивал молнию. Словно кто-то кашлял, словно лилась вода, ну не знаю, что еще. Словно в комнате был кто-то кроме него. Я просто знала это. Есть вещи, которые ты просто чувствуешь. Мне показалось, будто мое сердце – лимон, из которого выжимают сок. ¡Pom! И я сразу все поняла.

«Ты любишь меня?» – «Конечно». – «Правда? Тогда скажи это». – «Зачем?» – «Просто скажи. Скажи, что любишь меня. Скажи это canalla. Скажи, что любишь меня, скажи это!» – «Я тебя люблю». – «Назови меня по имени. Скажи, я люблю тебя, Нормита». И я захихикала, словно ведьма, не знаю, откуда взялось это «хи-хи-хи». И в тот момент я и была ведьмой, правда же?

Все понимали, к чему идет дело, все, кроме меня. Но ведь так обычно и бывает, когда любишь. Он якшался со слишком многими güeros[402]. И нахватался у них всяческих иностранных веяний. И потому, когда мы расстались, хотел продолжать звонить мне, ты можешь поверить этому? «Разве мы не можем быть просто друзьями?»

– Друзьями? Ты считаешь меня una gringa[403]? – Вот что я сказала ему, Лала. – Ты считаешь меня una gringa? – Потому что так уж устроены gringos, им неведомо, что такое мораль. Они все время ужинают со своими бывшими, словно это само собой разумеется. «Это потому, что мы люди цивилизованные», – объяснила мне как-то одна turista. Какое варварство! И вы так это называете? Словно собаки. Хуже чем собаки. Если бы я застала своего бывшего с другой, то заколола бы их обоих вилкой. Я бы сделала это!

Когда я вернулась к родителям с их ужасным «я же тебе говорила», то первым делом избавилась от всего, что он мне когда-либо дарил, потому что не хотела, чтобы хоть частица его загрязняла мою жизнь, ты понимаешь меня? Когда мы с ним были novios[404], то попросили одного торговца у собора написать на зернышке риса наши имена. Это был совсем недорогой подарок, но он так много значил для меня тогда.

Я положила это зернышко в карман и в следующее воскресенье, когда пошла в Аламеду, скормила его какому-то уродливому голубю. Вот до чего я обезумела. И я не могу передать тебе, какое наслаждение мне доставило, что он проглотил его.

– Нормита, без него тебе будет лучше, – говорили мне. – Ты молода и найдешь себе кого-то, кто сотрет боль в твоей душе; клин клином, согласно поговорке, или: один гвоздь выбивает другой. – Конечно же, но только не в том случае, если ты Христос, желавший того, чтобы его распяли при помощи гвоздей, верно?

Долгое время после того я разражалась слезами, стоило кому-то только прикоснуться ко мне. Так бывает, если к тебе давно никто не прикасался. Тебе знакомо это? Нет? Ну, для меня оно было так. Если кто-то прикасался ко мне, случайно или намеренно, я плакала. Я была словно кусочек хлеба, пропитанный подливкой. И когда кто-то чуть сжимал меня, я начинала плакать и не могла остановиться. Тебе когда-нибудь становилось до такой степени грустно? Словно я была пончиком, который обмакнули в кофе. Книгой, оставленной под дождем. Нет, никогда? Это потому что ты совсем молоденькая. Всему свое время.

Одна из моих подруг сказала, что я должна пойти к un curandero[405]. Это, мол, вылечит меня. «Послушай, тебе нужно пойти куда-нибудь одной и как следует выплакаться», – сказал он мне. «Но мне негде побыть одной», – ответила я. «А почему бы тебе не пойти в лес?» И тут я поняла, до чего же мужчины несведущи в том мире, в котором живут женщины. Лес? Да как я могла туда пойти? Одинокая женщина. Потому что именно такой я тогда и была, более одинокой, чем когда-либо в жизни. Я была одна, и мужчину, что любил меня, уносил ветер. Спасибо, до свидания. И когда я умру, тут-то ты и поймешь, как сильно я любила тебя, верно? Да, конечно. Так оно всегда и бывает, верно? Мне приснился сон: я открываю бумажник, а в нем вместо денег накрахмаленные носовые платки, и я поняла, что впереди у меня еще много слез.

Мне просто хотелось, чтобы он сказал: «Я сделал тебе больно, Нормита, прости меня». Ну что-то такое, не знаю, что-то такое. Если бы только он сказал это. Но он ничего такого не сказал. Может, поэтому я все еще ненавижу его!

– Но если ты так его ненавидишь, Тетушка, то в чем же тогда дело? Почему все это важно для тебя?

– Послушай, я не ненавидела бы его, если бы не любила. Ты ненавидишь только тех, кого любишь, ты еще не знаешь этого, Лалита? Если ты не дашь за человека ломаного гроша, то какая разница, что он думает и как ведет себя? Он недостоин того, чтобы огорчаться из-за него. Но если тот, кого ты любишь, поступает с тобой так жестоко, ¡te mata! Это может убить тебя или заставить тебя убить, ¡te mato! Тебе известно о той pobresita, что появилась на обложке журнала ¡Alarma?! Той, что сделала pozole [406]из головы неверного мужа? Qué coraje, ¿verdad? [407]Можешь представить, до чего она обезумела? Таковы уж мы, mexicanos, puro coraje y pasión[408]. Вот из чего мы сделаны, Лала, ты и я. Таковы уж мы. Любим словно ненавидим. Так было и так будет, в прошлом, настоящем и будущем. Всеми нашими сердцами и душами, и tripas [409]тоже.

– И это хорошо?

– Это ни хорошо ни плохо, просто так оно есть. Послушай, если ты не умеешь управлять своими чувствами, то твои чувства управляют тобой. Вот почему столько pobres оказываются на обложках ¡Alarma! Что же касается меня, то я направила свой гнев куда следует. На то, чтобы обеспечить жизнь себе и Антониете Арасели. Ты поосторожней с любовью, Лалита. Любовь – ужасная, удивительная вещь. Удовольствие напоминает тебе: я жива! Но боль напоминает о том же: Ay! Я жива. Ты слишком молода для того, чтобы понять, о чем я говорю, но однажды ты скажешь: «Моя Бледнолицая Тетушка, она знала, что такое жизнь».

– И ты никогда больше не искала его, Тетушка? Никогда?

– А зачем? Женщине не нужен мужчина, который способен убить ее ревностью. Поверь, лучше оставаться одной, чем так ревновать. Одиночество – это нормально. Я все знаю про одиночество. Но los celos[410], Лалита, от нее нет никаких лекарств.

Но слушай, скажу тебе по секрету, Лала, после всего, после всех этих лет унижений, после всего, всего, всего, всего я все еще люблю его. Мне стыдно признаваться в этом, но я все еще люблю его… Ну да ладно, теперь все кончено.

А теперь, моя королева, пора идти mimi.

– Спать? Но как так, Тетушка? Ты же собиралась рассказать мне о… о нем.

– В другой раз, твоя Тетушка устала рассказывать истории. Подойди и поцелуй меня, мое сокровище… Лалита. Ты должна понимать, что эту историю я поведала только тебе, потому что ты la gordita de la perra[411], тетушкина любимица, а теперь еще и una señorita. Но никому ни о чем не рассказывай, а не то их чувства будут задеты, обещаешь? Ну а теперь баиньки с пухленькими ангелочками. Помни, только ты слышала это историю, небо мое. Sólo tú.

*Чудесное кафе «Такуба» на Такубе, 28, работает до сих пор, там подают традиционную мексиканскую еду, в том числе десерты, какие трудно найти где-либо еще в столице, я же всегда заказываю там одно и то же – tamales и горячий шоколад. Сеньор Хесус Санчес, прославленный Оскаром Льюисом, некогда работал там помощником официанта.

56

Мужчина с Марса

За несколько километров до границы Бабуля наконец засыпает с откинутой назад головой и открытым ртом. Папа молча ведет машину. Слишком жарко, чтобы разговаривать. Так бывает всегда, когда мы приближаемся к границе, никому не хочется даже шевелиться. Тото, Мемо и Лоло, убаюканные ходом фургона, наконец затыкаются и дают нам передышку. Мама, как и всегда, когда с нами Бабуля, спасается тем, что погружается в свои мысли.

Пока в окна дует хоть слабый ветерок, у нас еще есть силы сопротивляться. Становится хуже, когда мы останавливаемся. В Нуэво Ларедо пыльно и не хватает воздуха, и у нас кружится голова. Ребенок с покрытыми корками глазами пытается продать нам жевательную резинку «чиклетс», и Бабуля шугает его: Váyase, chango apestoso[412]. Она в ужасном настроении. Когда мы наконец минуем таможню, она высказывает служащим все, что о них думает. И потому они заставляют нас выйти из машины и досматривают все наши вещи, в том числе и ореховый шкаф, спящий в прицепе!

Бабуля, пересекая границу, становится печальной и плаксивой, она бормочет национальный гимн или же читает детское стихотворение «Зеленый, белый и красный». Как там? Verde, blanco, y colorado, la bandera del soldado… [413]Она, в конце-то концов, покидает свою родину.

Несколько недель тому назад Бабуля, всегда утверждавшая, что мексиканцы – самая burro из всех наций, внезапно превращается в националистку. Она то и дело затягивает México lindo y querido[414]. Но от всей этой жары и суеты, когда мы наконец добираемся до границы, она забывает, что патриотка, и, пересекая ее, честит коррумпированных пограничных служащих, правительство США, мексиканское правительство, трех последних мексиканских президентов и их слишком сильно уж накрашенных жен. Что ее огорчает, так это потеря mangos[415]. Она не перестает жаловаться на это и во время всего дальнейшего пути. К тому времени, что мы спустя три с половиной жарких часа останавливаемся на обед в Сан-Антонио, она все еще бубнит об этим самых mangos.

– Я пыталась. Но, ay, провезти манильские mangos куда труднее, чем мексиканцев. Но что такое mangos, господи помилуй? Я знаю женщину, которая практически каждый уик-энд пересекает границу с лифчиком, полным спящих попугаев. Надо просто капнуть им в клювы немного мескаля, и они начинают посапывать, как младенцы, тогда ты засовываешь их под свободное платье, и дело с концом. У тебя появляются деньги на Рождество.

Но мне не повезло с mangos. Они были такие большие, клянусь тебе. И тяжелые. Сладкие, сладкие, сладкие, сейчас же самый сезон. Жалко, что их присвоили таможенники. Если бы только ты положила их под грязную одежду, как я тебе и говорила, ленивая ты девчонка! Спорим, эти desgraciados [416]с удовольствием съели наши манго на обед. Ведь манильские mangos самые сладкие. Вот почему их не увидишь в Штатах. Эти чиновники понимают в том, что хорошо.

Ay, вместо манильских mango мне придется дать вам лимон и chile. Сама я предпочитаю манильские mango, похожие по форме на рыбу, что продаются в el Petacón, а круглые mango с расцветкой как у попугаев можно купить здесь, в Штатах, правда ведь? Но, ay, манильские mango – только в Мексике, стране, где сладкое слаще, разве не так? Перед отъездом я ела манильские mango днем и ночью, чтобы наесться ими. И разве мне стало плохо? Вовсе нет. Представьте только, завидев уличных торговцев с пирамидами оранжевых mangos, когда мы уезжали… Изобилие mangos, переполняющих кузовы грузовиков, словно золото Кортеса… Я сказала внучке: «Посмотри, mangos», а она в ответ просто пожала плечами, словно невоспитанная девчонка, какой она и является. В день моего прощального ужина я съела два mangos до обеда в доме соседки, хотя было неприлично с моей стороны попросить их до того, как мне их предложили. Еще одно манго я съела у своей comadre[417], вдовы Маркес, оно было последним в доме, и, возможно, она припасла его для своего сына, но оно лежало в красивой корзиночке на холодильнике и так сладко пахло, словно говорило: «Подойди и съешь меня, я готово к этому».

Она обращается с этими словами к папиному другу со времен войны, мужчине по имени Марс – это сокращенно от Марселино Ордонес. Он слегка напоминает петуха, на нем темные очки, и у него глубокий хриплый голос и большие белые зубы, какими можно выдирать из стены гвозди. На загорелых руках татуировки. На одной – Бетти Буп и Дева Гваделупская – на другой. Марс – хозяин taquería на Саут-Ногалитос-стрит, где мы останавливаемся на обед.

– Между прочим, я начинал с одного этого ресторана… – говорит Марс.

Мама вздыхает и бросает в пространство:

– Мне скучно…

– Но сейчас владею всем, отсюда и до пожарной части, – хвастается Марс, показывая на ряд одноэтажных магазинчиков, выкрашенных в такой белый цвет, что ты невольно прищуриваешься.

– ¡A poco![418] – говорит Бабуля, впечатленная так, будто видит перед собой Тадж-Махал, а не цепочку трухлявых фасадов.

Я не понимаю, что в этом такого особенного. Предмет его гордости – угловая кафешка, где мы сейчас сидим, и тут совершенно нечем бахвалиться. Горстка самых обычных липких столиков и хромированные кухонные стулья, несколько пластиковых кабинок, которые не помешало бы заново обить искусственной кожей, запах жареного мяса и «пайн-соля», как и в миллионе других забегаловок. ТАКОС ОТ МАРСА С ВАМИ. Огромная вывеска, смотрящая на Ногалитос-стрит, старое шоссе № 90, которым мы пользовались до того, как построили новую автостраду. Может, Марс думал, что к нему будут заезжать те, кто следует мимо, и, может, так в прежние времена оно и было. Но трасса № 35 проходит где-то за пределами видимости и лишь сотрясает вывеску.

– Название – моя идея, – объясняет Марс. – Я придумал это вместо «Такос с собой». Ведь до такого может додуматься каждый засранец, верно? Мне хотелось чего-то немного более привлекающего внимание, немного более шикарного. Чего-то, что обещает заботу о покупателе. Вот я и назвал это место «Такос от Марса с вами». Клево, правда?

Мама закатывает глаза и вздыхает.

– Хотите знать, в чем заключается секрет успеха в здешних местах? В недвижимости! – продолжает Марс. – Hijo ‘esú[419], знали бы вы, какого рода выгодные сделки можно заключить в Сан-Антонио. Это тщательно охраняемый секрет. Вот, возьмите газету, сами увидите, – говорит Марс, всучивая нам еженедельник.

Мама оживляется. Даже Бабуля заинтересовалась.

– Вам, мальчикам, нужно приехать в Сан-Антонио, – говорит Марс, обращаясь к моим братьям, которые обращают больше внимания на тарелки с enchiladas[420], чем на консультацию по вопросам инвестирования. – Скупайте недвижимость, – продолжает Марс. – Я не шучу. Я научу вас, котят, как стать миллионерами, не достигнув тридцати лет. Купите какую-нибудь развалюху, приведите ее в порядок и живите на ренту.

Макс разговаривает как битник, как ковбой, как Дин Мартин или кто-то в этом роде. Трудно представить, что он действительно папин армейский друг. А еще труднее поверить в то, как обращается с ним Бабуля, она освобождает для него место на своей стороне кабинки и внимает каждому его слову, словно он член семьи, словно она знает его всю свою жизнь, а не познакомилась с ним только что.

– На войне Марс спас вашему папе жизнь, – гордо напоминает она.

– Не может быть! – говорю я. – И как же вам это удалось, мистер Марс?

– Милочка, можешь звать меня просто Марсом, – говорит он, забывая, как это грубо – называть старых людей просто по имени, не добавляя «мистер». Может, он не знает, что он старый?

В конце концов Папа сам рассказывает эту историю, которую я никогда не слышала прежде, но так оно даже лучше. Папа начинает с того, что делает глоток кофе, он затягивается сигаретой посреди каждой фразы и отодвигает тарелку с тем, чтобы сделать длинную историю еще длиннее, и так растягивает ее, что ты чуть не кричишь от нетерпения.

– Когда я служил в армии…

– Где тут туалет? – говорит Мама, встает и исчезает.

– Я не имел обыкновения тратить деньги, что зарабатывал, которых было не так уж и много, может, около пятидесяти долларов в неделю. Я почти ничего не тратил на себя. Можете спросить у бабушки, если не верите мне. Правда, Mamá? Все остальные покупали пиво и, кто его знает, что там еще… но только не я. Я позволял себе всего два «милки вея» в неделю, время от времени «хершиз» и очень редко, и только если никого не надо было угощать, пиво. Я копил деньги на отпуск, во время которого собирался поехать домой, в Мексику.

Ну, это случилось… [Тут он делает паузу и стряхивает пепел с сигареты в кофейное блюдце.] Это случилось во время поездки… Все деньги, что я заработал, четыреста долларов или около того, я хранил в переднем кармане моей формы. Я ехал на поезде, идущем в Новый Орлеан… Оттуда я собирался перебраться в Техас… затем пересечь границу… и наконец добраться до дома. Помню, я заснул… А следующее, что я помню… кондуктор будит меня и спрашивает у меня билет! Я пошарил у себя в переднем кармане… затем проверил другие карманы… встал и заглянул под сиденье… Мой билет пропал, а также все мои сбережения… Кондуктор высадил меня на ближайшей станции, в Новом Орлеане. И так я очутился в Новом Орлеане совершенно без денег.

– И как ты себя чувствовал, Папа?

– Ну, мне хотелось плакать…

– Вау. Правда? И ты заплакал?

– Нет, небо мое, но мне очень хотелось. Я знал, что это не принесет мне облегчения. И поверь мне, очень плохо хотеть плакать, если не имеешь возможности выплакаться. Мне нужно было где-то посидеть и подумать… Со времен моего первого посещения Нового Орлеана я помнил, что где-то тут был парк… рядом с вокзалом. Я помнил это, потому что ел там персиковый пирог. Знаете… когда ты один, у тебя появляются странные желания. Помню, мне хотелось угостить кого-то пирогом, хотелось сесть за стол и съесть его, и чтобы кто-то был со мной… Дома мне никогда не приходило в голову покупать пирог. Но здесь я купил целый персиковый пирог и съел его в парке в одиночку, представляете?

Ну, это был тот же самый парк, где я ел пирог, и вот я снова очутился в нем, но у меня не было даже нескольких монет на то, чтобы купить чашку кофе.

– А ты не догадался позвонить за счет абонента?

– Лала! Перестань встревать со своими идиотскими вопросами, – с возмущением говорит Тото.

– Да, – добавляет Лоло, – ты вечно болтаешь всякую чушь.

– Оставьте ее в покое, – сердится Папа. – Она ваша единственная сестра.

– Одна-единственная девочка? И шестеро мальчиков? О, да она la consentida[421]? – хихикает Марс.

– La única[422]. И она командует своим бедным папой, правда, mi cielo?

– А что было дальше, папа? – спрашивает Мемо.

– Ты о чем?

– О Новом Орлеане.

– О! Значит… Я оказался в Новом Орлеане без денег и без друзей. Сидел на парковой скамейке и думал: «А что теперь?» И, думаю, выглядел при этом очень печальным, потому что сидящий рядом солдат, техасец из Сан-Антонио…

Тут Марс ловит мой взгляд и подмигивает мне.

Папа продолжает:

– Ну, он говорил по-испански как инопланетянин, но он тоже был мексиканцем, мексиканцем из Америки. Из Техаса, вот оно как. Я рассказываю ему свою историю. А он рассказывает мне свою.

«Ордонес, Марселино, так меня зовут, – говорит он мне. – Из Западного Техаса, я оттуда. Из Марфы, где это странное сияние НЛО. Слышал? Нет? Я могу целый день рассказывать тебе истории об этом. Вот почему все зовут меня марсианином, но ты можешь называть меня Марсом», – говорит он.

А затем он сделал то, чего я никак не ожидал… Достал из бумажника пятьдесят долларов и вручил их мне… вот так просто. Пятьдесят долларов! Да это куча денег, что тогда, что теперь, и он отдал их незнакомцу.

Марс перебивает его:

– Это потому что мы с ним raza, ése[423].

– Помню, я пообещал тебе вернуть деньги, как только доберусь до Мехико, – говорит Папа, возвращаясь назад. – И в ту секунду, что я переступил порог дома, мой отец, человек очень правильный, очень джентльмен, переслал Марсу его centavitos[424]…

Марс добавляет:

– А что я сказал тебе тогда? Ни о чем не беспокойся, приятель. Ну я так представил себе это: ты вернешь долг мне или однажды отдашь деньги кому-то еще. Это одно и то же. Послушай, если ты кого-то ненавидишь, то тебя ненавидят в ответ. Ты любишь, и мир отвечает тебе любовью. Я даю тебе пятьдесят долларов, и кто-то когда-то делает мне одолжение, если я тоже нуждаюсь в нем, понимаешь?

Я выглядываю из окна и с удивлением вижу, что Мама, прислонившись к нашему фургону, курит сигарету. Мама курит очень редко, ну, может, только в канун Нового года.

– Но в тот день, когда я встретил своего друга, – продолжает Папа, – он отвел меня в Красный Крест сделать дубликаты пропавших документов, а затем в военный клуб, купил мне гамбургер, две чашки кофе и шоколадный пончик, купил билет на поезд, а потом проводил до вокзала и попрощался со мной по-мексикански – заключил меня в un abrazo[425] и дважды похлопал по спине…

– Потому что мы с тобой raza, – пожимает плечами Марс. – Понимаете, о чем я? Потому что мы familia. А familia, нравится тебе это или нет, к худу или к добру, но familia всегда заставляет держаться вместе, брательник.

И Марс пожимает Папе руку модным у чикано долгим рукопожатием, и Папа, который всегда ругается и ворчит на чиканос, Папа, который называет их exagerados, vulgarones[426], шумными, курящими mota[427], напялившими дурацкие костюмы и забывшими, что они мексиканцы, отвечает ему тем же.

57

Птицы без гнезда

Sin – без. Sin compañía. Без компании. Без подопечных. Без предрассудков. Без забот.

Всю оставшуюся дорогу Бабуля на удивление молчала. Вытянувшиеся в линию магазинчики Марса поразили ее. Она думала о том, во что бы могла вложить деньги, вырученные от продажи дома на улице Судьбы. Ведь теперь ей не надо было спрашивать у кого-либо разрешения на что-либо, верно? Она просматривала объявления в газете, что дал ей Марс, и игнорировала болтовню внуков. И это было просто, поскольку они большей частью разговаривали на английском. Правда ли это, что в Сан-Антонио можно легко разбогатеть? Не то чтобы она собиралась переехать сюда. Конечно же, она намеревалась жить рядом с сыновьями в Чикаго. Но не будет же вреда в том, если она просмотрит объявления, думала она про себя. Там была колонка, взявшая ее за душу:

FLECHAZO[428]

Хотите завязать интересную дружбу? Устали высматривать того особенного человека, с которым могли бы разделить жизнь? Пришлите нам ваше объявление и укажите в нем свое имя, возраст, вес, рост и хобби.

Mexicana[429], белая, худощавая, 5 футов 3 дюйма, привлекательная, жизнерадостная, порядочная, элегантная, без дурных привычек, без предрассудков. Люблю танцевать и другие здоровые увлечения. Придерживаюсь правильных взглядов и преданная. Хочу встретить джентльмена от 45 до 55 лет, белого или со светлой кожей, среднего роста (от 5 футов 5 дюймов и выше). Он должен быть внимательным, преданным, ответственным, без дурных привычек и без предрассудков, должен быть правильным. Кроме того, образованным и любить танцы и серьезные отношения; и, ко всему прочему, экономически состоятельным.

Не стесняйтесь написать мне по-английски o español, no le hace y[430] ни о чем не беспокойтесь! Мексиканец из Техаса, одинокий, 35 лет, 145 фунтов, piel apiñonada[431], не слишком толстый и не слишком худой и не слишком непривлекательный, без дурных привычек, владею собственным бизнесом по обрезке деревьев и кошению лужаек. Люблю la musíca norteña[432], танцы, игру на аккордеоне, не имею подопечных, нездоровых увлечений, но домосед и лоялен. Ищу женщину 19–30 лет любой национальности, привлекательную и ко всему прочему женственную, если вы считаете, что подходите мне, то напишите, не пожалеете. Не забудьте приложить фотографию и номер телефона. Vamos a hacerle[433], попытайте счастья!

Я мексиканка, разведенная, 5 футов 2 дюйма, 157 фунтов, 46 лет, белокожая и домашняя, опрятная, рукодельница, преданная и, как говорят, весьма привлекательная. Романтичная. Мне нравится все, что делает человека лучше. Обожаю здоровые увлечения и верю в моральные ценности. Мечтаю о джентльмене 43–53 лет, от 5 футов 7 дюймов до 5 футов 10 дюймов роста с весом, соответствующим росту, moreno claro (no es requisito)[434], без дурных привычек, ответственном, честном. Постоянном в своих чувствах, пожалуйста, будьте искренни. Он должен быть работящим и неспособным на компромиссы в любви. Absténgase[435], не aventuras[436]. Видит Бог, я стремлюсь к дружбе, а не к браку. Когда он напишет, я сразу узнаю его.

Меня зовут Руди, мне 61 год, вдовец (у меня нет седых волос, и, говорят, выгляжу на 55 лет). Я ветеран и люблю здоровые увлечения, ловлю рыбы, кино, походы и пещеры Нэчурэл Бридж. Ищу спутницу жизни. Содержу дом в чистоте, глажу. Пеку торты и хлеб. Не курю и не пью, и всегда стараюсь быть искренним. Хочу повстречать женщину представительную, добрую, с хорошим характером, чтобы вступить с ней в чистые и искренние отношения. Имею серьезные намерения. Напишите или позвоните мне для дружеского разговора. Не пожалеете.

Сеньора 48 лет ищет джентльмена от 48 до 60 лет, чтобы установить с ним прекрасные отношения. У меня нет дурных привычек, имею университетский диплом по гуманитарным наукам и очень здорова духовно. Происхожу из хорошей семьи и имею вкус к хорошим вещам. Ищу профессионала, только не вдовца или разведенного, пожалуйста, человека без предрассудков, кого-то, обладающего теми же качествами, что и у меня. Если вы заинтересовались, то немедленно пришлите фотографию.

Одинокий, 31 год, застенчивый, трудолюбивый, благородный мужчина с хорошим характером ищет идеальную женщину, чтобы установить с ней прочные отношения. Во мне 5 футов 6 дюймов, 160 фунтов, и хотя у меня большое сердце, оно уже залатано, потому что я недавно перенес операцию. Сначала мы поговорим по телефону, а потом назначим дату встречи. Я никогда не был женат, опрятен, искренен, честен, живу скромно. Работаю оператором тяжелого оборудования.

Женщина 60 лет, Телец, хорошо сохранившаяся, активная, очень преданная, ищет мужчину, подходящего ей по возрасту, без дурных привычек. Он должен быть жизнерадостным, внимательным, без предрассудков. Если он отставной военный, то еще того лучше. Люблю смотреть телевизор, тихую музыку, медитацию, свежий воздух. Я немного вегетарианка и не курю и не пью. Мне нужен человек со схожими интересами. Цвет кожи, внешность и национальность не имеют значения, но личные качества и мысли имеют. Если вы Дева или Рак, то это просто замечательно. Пришлите номер телефона.

В Сан-Антонио оказалось столько порядочных людей, и Бабуля подумала, что, наверное, ее привело сюда само Божественное Провидение. Кто знает, что уготовило ей будущее? Она слегка стыдилась своих мыслей. Ну не грех ли думать о таком почти сразу после свалившегося на нее ужасного горя? Но она всегда была так одинока, особенно после замужества.

Нет, она ни за что не смогла бы поместить объявление в газету, словно выставить на продажу кусок говядины. И все же не могла удержаться от того, чтобы не описать себя в уме:

Добрая, естественная женщина, видевшая в жизни много несправедливости, ищет стабильного, преданного, заботливого и, кроме всего прочего, лояльного джентльмена sin problemas[437]. Он должен быть feo, fuerte, y formal…

58

Город по мне

Можно было бы подумать, что теперь, когда она жила в Чикаго, в том же городе, что и ее Иносенсио, Бабуля нашла свое счастье. Так нет, это оказался не тот случай. Бабуля стала противнее, чем когда-либо. Она была несчастлива. И не знала этого, а это самая плохая разновидность несчастья. В результате все стремились как можно скорее подыскать ей какой-нибудь дом. Бунгало, двухквартирный дом, особняк, квартиру. Все что угодно, потому что Бабулина угрюмость была заразительна и сказывалась на каждом члене семейства так же сильно, как бубонная чума.

Поскольку в квартире Малыша и Нинфы имелась гостевая комната, было решено, что Бабуля поживет у них до тех пор, пока не найдет себе дом. Все это было хорошо и прекрасно, когда дело виделось издалека и Дядюшка Малыш кричал в трубку, что он и Нинфа не потерпят того, чтобы она жила где-то еще и что девочки с волнением ожидают ее приезда. Но теперь, когда она действительно спала в узкой кровати Амор и по всей квартире разносились звуки работающих радио и телевизора, хлопали двери и дверцы шкафов, и сигаретный дым пропитал все, в том числе и ее кожу, а грохочущие грузовики сотрясали дом, как при землетрясении, и машины неистово гудели в любое время суток, все это почти сводило ее с ума; этим отличался даже разнузданный чикагский ветер, грубое, капризное чудовище, смеявшееся, глядя на нее.

Семейство Малыша обитало в прекрасной квартире на верхнем этаже трехквартирного, в форме зиккурата, дома, выходящего на шоссе Кеннеди, неподалеку от Северной авеню и Ашленда. В старые времена коридоры этих кирпичных зданий источали запахи пирогов и сосисок, но теперь пахли arroz con gandules[438] или же sopa de fideo[439].

Сильное дорожное движение не давало Бабуле покоя ни днем ни ночью. И она подремывала, когда могла, даже если обитатели квартиры орали в полный голос. Она все время чувствовала себя усталой и плохо спала, часто просыпалась под утро и шла в домашних тапочках в гостиную, где окна выходили на проезжую часть, на рекламные щиты и пугающе мрачные заводы за ними. Грузовики и автомобили, яростно старающиеся продвинуться вперед, не останавливались ни на мгновение, и звуки шоссе сливались в единый рев и походили на голос моря, заточенный в раковину.

Она прижималась лбом к холодному стеклу и вздыхала. Если бы Бабуля покопалась в своих чувствах, то поняла бы, почему у нее уходит столько времени на то, чтобы купить новый дом и обосноваться в Чикаго, но она была женщиной, не склонной к рефлексии. Она слишком сильно скучала по своему старому дому и была слишком горда для того, чтобы признать, что совершила ошибку. Она не могла повернуть время вспять, верно же? И застряла в «нигде», между «здесь» и «где-то».

Бабуля скучала по своему утреннему распорядку, по завтракам из яиц всмятку и bolillo. Скучала по тому, чтобы проводить большим пальцем ноги по восьмиугольной плитке в своей ванной. Но больше всего ей не хватало собственной кровати с провисшим матрасом, знакомого запаха и веса своих одеял, того, как постепенно занимается утро, когда солнце перебирается через восточную стену двора, ту, что увенчана петушиным гребнем из осколков стекла, призванных отвадить воров. И почему только мы привыкаем просыпаться в некоей определенной комнате? А когда мы не в своей кровати, а пробуждаемся где-то еще, то нас на какой-то момент обуревает ужасный страх, подобный смерти.

Нет ничего хуже того, чтобы слишком уж загоститься у кого-то, особенно если твой хозяин родственник тебе. Бабуля чувствовала себя узницей. Ей было ненавистно взбираться по трем пролетам лестницы, отчего у нее сильно билось сердце и ей казалось, будто у нее сердечный приступ, подобный тому, что убил Нарсисо. И, когда она находилась наверху, ей была непереносима мысль о том, чтобы спуститься вниз. Какое варварство!

Квартира со всем ее стеклом, и ковровым покрытием, и безделушками, и вычурностью заставляла ее чувствовать себя больной, и ей хотелось схватить стул и перебить все вокруг. Диванные подушки, бахрома, парчовые шторы, незапятнанные стеклянные вещи и зеркала, и сияющая кухня, все это было невыносимо ей. Бабуля винила во всем свою невестку. Нинфа никогда ни с кем не разговаривала, не делая одновременно двадцати других дел. Не загружая посудомойку, не моя стекло, не вытирая столешницу, не разбрызгивая по зеркалу стеклоочиститель. И все это она проделывала, оставляя за собой густое облако сигаретного дыма. Нинфа была легкомысленна, словно кошка. Бабуля не сомневалась, что главным ее намерением было медленно свести ее с ума.

Дабы излечиться от тоски по дому, Бабуля попыталась превратить свое временное жилище в подобие того, что она оставила на улице Судьбы. Она набросала на кровать мексиканские подушки с мексиканскими cariños[440]. Но без толку. Это по-прежнему была комната Амор – с бледно-зеленым покрывалом и ярко-розовым ковриком, следами от скотча там, где на обоях в цветочек некогда висели постеры, белая спальня, оставшаяся со времен детства Амор, и розово-зеленая лампа под «Тиффани» свисала здесь, подобная розе, на золотой цепи, пластиковый бостонский папоротник в горшке, обвязанном ворсистым макраме, пылился на стене, как и прежде, а туалетный столик был загроможден вещами Амор – электрическими бигуди, зеркальцем для нанесения косметики и двумя париками – с прической под пажа и с блондинистыми лохмами. Амор оставила в комнате плакат с Леонардом Уайтингом и Оливией Хасси – Ромео и Джульеттой, но «Джексон 5» пришлось исчезнуть, потому что Бабуля не смогла бы понять, с какой это стати кому-то пришло в голову украсить комнату фотографией negros[441].

Амор и Пас жаловались больше других, потому что им приходилось жить в одной комнате, а им мало что доставляло удовольствие делить, кроме сильной неприязни друг к другу. Бабуле казалось, что у девушек слишком уж много всего – одежды, денег на расходы, бойфрендов, – а их родители лишь все больше ублажают их на дни рождения. Она пыталась давать ненужные им советы, но они были ленивыми, неблагодарными девчонками, и до них было не достучаться. Она гадала, как много они действительно понимают по-испански, когда они кивали в ответ на каждое ее слово, даже если это приходилось не к месту.

– Всегда, всегда аккуратно застилайте кровати, – говорила Бабуля, расправляя и натягивая светло-зеленое покрывало. – О женщине можно судить по ее постели. Покажите мне ее постель, и я скажу вам, какова она.

Что бы ни говорила Бабуля, ее слова всегда раздражали Амор и Пас. Они гадали, а не рассказывает ли ей отец о том, как часто они забывают убрать кровати, потому что спят слишком уж долго и должны спешить в школу, откуда возвращаются слишком уж поздно для того, чтобы это не казалось делом бессмысленным – что толку застилать кровать всего на несколько часов.

– Неубранная кровать – признак una mujer cochina[442], у которой могут завестись вши, вы слышите меня? Ни один мужчина не захочет жениться на женщине, которая не убирает кровать.

О боже! думали девушки, но им позволялось лишь кивать и говорить: «Sí, Абуэла».

У ее сыновей было слишком много детей и слишком много вещей. А жилье они снимали, но не владели им. Ни у кого из них не предвиделось средств на то, чтобы купить собственный дом. Глупые дети! И о чем только они думают?

Малыш и Нинфа слишком много времени тратили на обстановку квартиры и содержание дочерей как принцесс. Толстоморд и Лича спускали все свои деньги во время еженедельных походов на блошиный рынок, точно так, как другие играют в игорные автоматы, а затем переправляли весь этот мусор в Мехико, где жили на вырученные от его продажи деньги, а затем возвращались к себе и покупали все по новой. И Иносенсио, даже при том, что он был очень хорошим обивщиком, не умел столь же блестяще обращаться с цифрами, как с диванными подушками. Ему, имевшему на руках семерых детей и Зойлу в качестве домохозяйки, ему, разумеется, не могло хватить на свой дом, хотя Зойла убеждала всех, что, если бы Иносенсио позволил ей работать, они могли бы накопить на первый взнос. «Недвижимость! Да это же хороший шанс», – говорила она. На что Иносенсио отвечал: «Что? Моя жена будет работать? Не обижай меня!»

Сыновья Бабули были очень занятыми людьми. Всю неделю они работали, а по уик-эндам по очереди сопровождали ее смотреть дома – то есть предаваться ужасному делу заглядывания в чужие шкафчики в ванной. Новые дома располагались слишком далеко и были ей не по карману. А те, что она была способна купить, находились в кварталах, где обитал всяческий сброд.

– Здесь ты будешь чувствовать себя как дома, – говорили они, но она не могла чувствовать себя дома в перенаселенной мерзости, называвшейся мексиканским barrio. – Это не дом. Это трущобы, вот что это такое.

Что-то произошло, когда они пересекли границу. К ним теперь относились не как к членам королевской семьи, но как к мексиканцам, и это невероятно поражало Бабулю. В тех местах, где она могла позволить себе жить, невозможно было вынести, что ее ассоциируют с низкорожденными мексиканцами, а там, где с этим было все в порядке, ее предполагаемые соседи не могли выносить того, что их ассоциируют с ней. Все в Чикаго носились с идеей собственного превосходства над кем-то и потому не могли жить в одном квартале с соседями без того, чтобы не подстраиваться под них и не делать исключения для тех, кого знают по имени, а не как «таких-то и таких-то».

Одно дело – наведаться в Чикаго, другое – жить там. Это был совсем не тот город, куда она приезжала отдыхать, когда кто-то обязательно сопровождал ее к берегу озера или на золотое побережье, вез на машине по извилистому Лейк-Шор-драйв в тени прекрасных жилых высоток, по Стейт-стрит и Мичиган-авеню, где можно было хотя бы поглазеть на витрины. А может даже, и брал на экскурсию по озеру. И как только она умудрялась не замечать выражения лиц местных жителей, не тех, что садились и выходили из такси, но тех, кто скакал, как воробьи, на автобусных остановках, дрожа и с надеждой всматриваясь, а не идет ли автобус, и тех, кто спускался в грязные отверстия подземки, словно души, приговоренные к чистилищу.

Поначалу Бабулю заворожили рестораны и сети магазинов сниженных цен, но затем она привыкла к ним. Субботы, проводимые в поисках домов, которые были ей не по душе. Темные кирпичные дома с маленькими узкими окнами, мрачные квартиры или сырые бунгало, и все такое безрадостное и унылое, не впускающее в себя достаточно света, и никаких тебе дворов, одни лишь промозглые проходы, маленькие пятачки чахлой травы, называемые садами, и, может быть, голое дерево под окнами. Совсем не то, на что она надеялась.

И по мере того как проходили недели и месяцы, а дома у нее так и не было, наступила дождливая холодная осень, отчего ей стало еще хуже. Близилась чикагская зима, о которой она была наслышана, а ей уже и без того было так холодно и грустно, что не хотелось покидать даже комнату, не говоря уж о здании. Она порицала Нинфу за то, что та экономила на отоплении, и большей частью лежала в кровати, накрытая несколькими одеялами.

Город казался ей отвратительным. Все было далеко, до всего было трудно добраться. Она не могла сесть в автобус – только не это, хотя в Мехико она то и дело ездила одна.

Теперь пришла очередь ее сыновьям говорить: «Тебе одиноко? Как так? Подожди до конца недели». Но когда наступал уик-энд, они оказывались ужасно вымотанными, а Амор и Пас по каким-то причинам были грубы с ней. Они фыркали и проходили мимо ее, не поздоровавшись, когда она входила в комнату, бормотали что-то на своем чудовищном pocho испанском, вставляя отдельные английские слова. Она подозревала, что они прячутся от нее. ¿Y la Amor? – Amor se fue a la[443]… библиотеку. Что-то вроде этого.

Ее сыновья ругались друг с другом, как кошки с собаками. И откуда только в них взялась эта жестокость? Всего несколько недель прошло с тех пор, как Иносенсио отправился в Мексику, чтобы забрать ее, и по возвращении он с изумлением обнаружил, что за это короткое время порядок и правила, что он установил в «Обивочной мастерской Трех королей», полетели к черту, словно ситцевая обивка со старого диванчика.

– C каких это пор «Три короля» стали делать хромированные кухонные стулья? – начинает Иносенсио.

– Не будь таким снобом, – пожимает плечами Толстоморд. – Деньги есть деньги.

– Я же говорил тебе, – обращается к Тостоморду Малыш. – Говорил, что ему это не понравится, но кто меня слушает?

– Все ему понравится, стоит только закапать деньгам.

– Идиоты! – кричит Иносенсио, вена у него на лбу пульсирует. – Вы что, дебилы, ничего не понимаете? «Три короля» всегда держались за традиции, за качественную работу. И в тот день, что мы променяем наши молотки на степлеры, нам придет конец. Мы сделали себе имя, восстанавливая прекрасную старую мебель вручную, а не выдавая на поток дешевые кухонные стулья! Посмотрите, что вы тут натворили! Того и гляди мы начнем делать пластиковые чехлы для мебели.

– По правде говоря, – гордо говорит Малыш, – мы практически договорились с мебельным магазином «Каса де ла Раса» на Сермак-роуд. Если они согласятся на наше предложение, мы будем делать для них такую работу!

– Пожалуйста, – говорил Иносенсио, – ну убейте же меня!

– Не надо трагедий, Тарзан. Тебе, как и мне, прекрасно известно, что у нас не что иное как бизнес.

– Ну, для вас, может, и бизнес, а для меня что-то вроде религии. Я не буду ставить свое имя на чем-то, что выглядит как… грязь.

– Избавь меня от твоих историй. Мы не можем полагаться на старых леди из Уиннетки. Может, это и замечательно сделать прекрасный стул, но такой стул не сделает нас богатыми.

– Мы станем богатыми не сейчас, но скоро, скоро.

– Скоро? Когда же? Я устал ждать этого твоего «скоро». Тарзан, выслушай меня. Если бы только ты немного уступил и позволил мне какое-то время заправлять всем. Ты витаешь в облаках. Ты не создан руководить бизнесом, у тебя никогда не было…

– Позволить тебе заправлять всем! Я оставил вас всего на несколько недель, и посмотрите, что тут творится! Вы сумасшедшие!

– Это ты сумасшедший! Не позволяешь мне и шагу ступить. Ты не можешь командовать мной как в детстве. Ты живешь прошлым, слышишь меня? Думаешь, легко работать с таким как ты? Ха! Хочешь правду? Тарзан, от тебя можно свихнуться! Играешь у меня на нервах! Меня от тебя тошнит! Ты знаешь хоть, что поминаешь Зойлу по крайней мере двадцать раз за час? Я не вру. Словно икаешь. И это еще не все. Не хотел говорить тебе, но мы потеряли стольких обивщиков только по той причине, что ты заставлял их переделывать работу, потому что, видите ли, она не удовлетворяла твоим требованиям. И позволь мне сказать тебе кое-что еще: я не могу положить молоток без того, чтобы ты не подобрал его и не убрал в ящик. Ты хуже una vieja! Я вдоволь нахлебался…

Иносенсио рассказывает о своих проблемах матери:

– Знаешь, Mamá, что говорит Толстоморд? Он говорит, что они с Малышом подумывают начать свое собственное дело.

– Правда? – говорит Бабуля. – Ну и пусть их. Они не нужны тебе, mijo. Тебе будет лучше работать одному.

– Мне хотелось бы посмотреть, что у них получится. Дам им месяц, а потом они прибегут ко мне и станут проситься обратно. Mamá, ты их не знаешь. Они мои братья, но они ужасные обивщики. С ними я не могу никуда продвинуться. Толстоморд вечно срезает углы, а из-за небрежности Малыша мы теряем наших лучших клиентов.

– Тебе не нужны такие огорчения. Послушай свою мать, начни свой собственный бизнес. И клиенты пойдут к тебе. Они разбираются в том, что хорошо, а что плохо.

– Но у меня сейчас нет на это centavos. Может, когда-нибудь. Ojalá[444].

Но при всем своем воображении Бабуля никак, никак не могла представить, что ожидает ее в Чикаго зимой. Это было не живописное время Рождества, но бесконечная тундра января, февраля и марта. Дневной свет стал оловянным. Солнце – куском толстого льда за грязным суконным небом. Было невообразимо холодно, нечто варварское, нож в сердце, холод такой холодный, что обжигала легкие даже мысль о том, что он может быть таким. И повсюду горы грязного снега. На тротуарах – глыбы льда, способные убить пожилых жителей. «Да это еще ничего, вот оказалась бы ты здесь во время Большого Снега», – бахвалились внуки, вспоминая недавний снегопад 1968 года.

Много снега или мало – это становится все равно, когда проходит чувство новизны. Нечто отвратительное, смертельное, невероятно затянувшееся тяжелое испытание, заставляющее чувствовать себя так, будто умираешь, убивающее медленно, приносящее невыносимые мучения. Дай мне умереть в феврале, пусть лучше я умру, чем еще раз выйду из дома, думала Бабуля в страхе перед тем, что для того, чтобы выйти на улицу, нужно одеться как чудовище. Ay, ya no puedo. Я больше не могу. И как раз когда она никак больше не могла, когда у нее совершенно не осталось сил, энергии, воли к жизни, когда она уже была готова окончательно замкнуться в себе и позволить своей душе умереть, тогда и только тогда наступил апрель с его небом цвета надежды и побегами, полными возможностей.

59

Грязь

В воскресенье утром другие семьи идут в церковь. Мы же направляемся на Максвелл-стрит. Vamos al Más-güel[445], возглашает Папа и радостно запевает Farolito. Он поет, когда бреется. Поет так громко, что это кажется нам невыносимым. Папа включает свет в комнатах, где мы спим. «Просыпайтесь. Vamos al Más-güel». Он отдергивает занавески на окнах и поднимает жалюзи, там, где он стоит, кружится пыль, летний солнечный свет убивает нас.

Бабуля к тому времени, что мы забираем из дома Малыша, уже успела съесть тост и выпить чашку кофе. Она садится в фургон с лохматой сумкой для покупок из ixtle и старым темно-красным зонтом с янтарной ручкой. «Это от солнца. Спасибо вам, соням, уже совсем жарко. Мы наверняка упустили все самое интересное», – добавляет она, усаживаясь поудобнее. На ней ее рыночное платье, бесформенная, выцветшая роба. «В нем хорошо торговаться, – настаивает Бабуля. – Им становится жалко меня».

Но на Папе его лучшая одежда, хотя на Максвелл-стрит грязно. Мухи на корзинах с подгнившими мускусными дынями. Ржавые жестянки из-под кофе с ржавыми гвоздями. Пластиковая коробка из-под «таймекса» с золотыми зубами. Лимонные торты-безе со слегка раздавленным безе. И помимо всяческого мусора здесь много подлинных и не так чтобы подлинных сокровищ. Мужчина играет на аккордеоне, у него на голове живой цыпленок. Нити пластмассовых жемчужин цвета пасхальных яиц. Фарфоровая статуэтка пастушки с трещиной на ней, подобной светлому волоску «Из Парижа, за десять долларов». Прекраснейшие в мире домашние tamales от вдовы из Мичоакана, к которой постоянно пристает полиция, потому что у нее нет разрешения на торговлю едой.

Папа ненавидит подержанные вещи. Когда мы приносим домой игрушки из благотворительного магазина или от Армии спасения, нам приходится врать в ответ на вопрос, а где мы их взяли: «Это? Да ты сам купил нам, ты что, забыл?» Но Максвелл-стрит совсем другое дело. Здесь все напоминает Папе об открытых рынках в Мексике.

Мама и Бабуля рады просто выбраться из дома. Они ходят по улицам как узницы, выпущенные из Джолиета. Все забавляет их. Тренькающие на металлических гитарах джазовые музыканты. Дымный запах жарящегося барбекю. Целитель с живыми змеями. Им без разницы, купили они что-то или нет. Они счастливы просто поесть – остановиться на Восемнадцатой улице, чтобы отведать carnitas[446] и chicharrón, или на Тейлор-стрит, чтобы выпить итальянского лимонада по пути домой.

Но Папа делает целенаправленные покупки. Он высматривает себе британские туфли, «кадиллаки» среди zapatos[447], с крошечными дырочками на мысах, на щиколотках и вдоль отверстий для шнурков, эти ботинки такие тяжелые, что если ты уронишь их кому-то на голову, то убьешь этого человека. Но Папа предпочитает именно такие ботинки, классические туфли из промасленной и вощеной телячьей кожи густого табачного цвета.

Мы направляемся к Гарольду, чей магазин находится на углу Холстед и Максвелл, через дорогу от «Настоящих хот-догов Джима»*. Гарольд работает здесь с… «С тех времен, когда тебя еще не было на свете, девуля». Туда нужно подниматься по темной узкой деревянной лестнице. На каждой прогнувшейся ступеньке имеется алюминиевая полоска, так что твои шаги загодя возвещают о твоем приходе или уходе. Tap, tap, tap. Ступени скрипят. Стены в пятнах. Перила потемнели от масляных рук. Все здесь кажется прогнувшимся, покосившимся и пообтрепанным, похожим на груду обувных коробок – здание, полки, ступени, сам Гарольд.

Гарольд – все его двести сорок фунтов – стоит с обувной коробкой, из которой выбивается папиросная бумага, в одной руке и с ботинком в другой. «В «Лупе» это обойдется вам в два раза дороже», – говорит он чернокожей мамаше, покупающей высокие красные башмаки для своего долговязого сына с лицом младенца.

Лучшая обувь у Гарольда, красующаяся на витрине, каких-то странных размеров – крошечных, как у Золушки. «К счастью» для Папы, у него маленькие ноги.

В магазине Гарольда пахнет сладко – пылью и кожей. Медленно вращаются лопасти небольшого вентилятора. Все продавцы у Гарольда – юноши в галстуках, хотя здесь очень жарко для галстуков, особенно сегодня. Все потеют. Гарольд, без галстука, стоит посреди сваленных в кучу коробок и говорит слишком громко. И как только он здесь что-то находит? Находит. Этот магазин – не плод воображения. Пыль, грязь, сладкий запах кожи. Гарольд вытирает лицо носовым платком. Он разбирается в обуви так же хорошо, как Папа – в диванах.

Здесь всего несколько стульев, с откидными сиденьями, как в кинотеатрах. Мама и Бабуля уже обосновались на двух последних. Мама обмахивает себя крышкой от обувной коробки. Бабуля – влажным носовым платком.

Когда ты примеряешь ботинок, Гарольд велит встать на крышку коробки. Здесь темновато и царит беспорядок, на который никто не обращает внимания, и потому найти подходящую пару – это своего рода приключение. В любую секунду может начаться еще один чикагский пожар, и тогда загорятся крем для обуви, бумага, рожки для обуви и грязные полки. В любой момент это место может погибнуть в море пламени. Неровный свет проникает сюда через окна с выкрашенными зеленой краской рамами. Окна широко распахнуты. Слышны голоса уличных торговцев. Из «Настоящих хот-догов Джима» доносится густой запах сэндвичей со свиными котлетами.

У Гарольда Папа забывает о том, что британские туфли – это верх элегантности.

– Грязь и еще раз грязь, – говорит он по-испански, изучая скользкие кожаные подошвы, изящную строчку, вдыхая сладкий запах настоящей итальянской кожи. – Мусор, – продолжает бормотать он по-испански. – Mugre. Porquería[448]. ¡Fuchi! Папа считает своим долгом охаять товар. Он приходит в ярость, когда мы собираемся заплатить первую названную цену. – Дураки! Владельцы магазинов ждут, что вы будете торговаться.

– Сколько, мой друг? – спрашивает Папа.

– Обойдутся тебе в пятьдесят, – говорит Гарольд, уже беседующий с другим покупателем.

– Сколько? – словно не слышит.

Потный Гарольд с отвращением смотрит на него:

– Amigo, сказал же, пятьдесят баксов. Cincuenta. Cinco[449] и ноль.

Папа:

– Пятьдесят? – И он принимает свой знаменитый вид: петушиный глаз, слегка склоненная голова, словно к его шпорам привязаны лезвия и он готов к атаке в сиянии темно-зеленых перьев и кровавой пены.

– Пятьдесят долларов? За эту грязь…

Гарольд разворачивает свое двухсотсорокафунтовое тело бизнесмена и вырывает коробку из папиных рук

– Для тебя – не продается.

– Да пошел…

– Это ты пошел отсюда, Рейес. Не мешай мне. Я занят – продаю туфли.

– Двадцать пять. Даю двадцать пять.

– Я уже сказал – забудь! Эти туфли – лучше не бывает.

– Черт побери. Пошел… Сын матери… – бормочет он, а мы все уже спешим вниз по расшатанным ступенькам, отстукивая tip-tap в знак нашего поражения.

Папа – человек одержимый. Мы обращаемся к нему, но его глаза – закрученные спирали. Мы тянем его за рукав и показываем на вещи, которые хотели бы купить, – на мороженое на палочке, банданы, фломастеры. Но это бесполезно.

После того как мы обошли квартал и перетрогали связки носков – шесть пар за доллар, после того как дотянулись до холодной бутылки земляничного лимонада в ледяном кулере с кусочками льда, подобными айсбергам, – твоя рука уже занемела, когда ты наконец вылавливаешь ее, – после того как услышали проповедника, кричащего нам, чтобы мы приняли Бога, который уже грядет, но еще не добрался до Максвелл-стрит, после того как миновали дверной проем с большой, грудастой женщиной в топе с бретельками через шею и пурпурных атласных шортах, после того как проводили глазами мешки с рубиново-красными грейпфрутами, пластиковую Венеру Милосскую, цветок герани в жестянке из-под кофе, мы возвращаемся обратно, мы вернемся обратно, мы должны вернуться обратно. Мы должны? Должны! Ужасно во второй раз взбираться по ступеням с алюминиевыми полосками.

Мама просит ключи от машины.

Унижая его в третий раз.

Когда мы доходим до магазина Гарольда, Бабуля останавливается на первой ступеньке и говорит:

– Я здесь подожду.

– Сколько? – спрашивает Папа Гарольда еще раз, будто впервые.

– Сорок пять, – фыркает Гарольд, – по цене грязи.

– Тридцать! – говорит Папа.

– Сорок! Я сам за них столько заплатил.

– Тридцать пять!

– Сказал сорок, и выметайся отсюда, слышал меня?

Папа платит, бормоча про себя:

– Грязь, грязь, за эту грязь.

Гарольд засовывает купюры в карман рубашки и машет руками, словно говоря: «Ты меня достал, исчезни». И оба они ужасно сердиты, весь день разбиты. Оба в ярости и полны отвращения.

И оба торжествуют!

* Taquitos de [450]«пайн-соль».

Папина любимая taquería расположена на Холстед-стрит, в нескольких кварталах к югу от «Настоящих хот-догов Джима», и называется она «Ла Милагросса». Папа любит рассказывать историю о том, как он впервые привел туда Маму. Они тогда были молодоженами. На Маму это заведение не произвело особого впечатления.

Голодная толпа стоит у жирного металлического прилавка и размахивает пластиковыми номерками перед продавцами, раздающими заказы под неоновой Девой Гваделупской и пыльной головой быка со стеклянными глазами. Спиралевидные липучки от мух свисают с потолка подобно лентам на детском празднике, непрекращающееся жужжание этих насекомых заставляет посетителей вздрагивать.

– Как ты мог привести меня сюда? Это место похоже на помойку, – говорит Мама.

– А это и есть помойка, – говорит Папа. – И потому tacos здесь хорошие.

– Неужели ты думаешь, что я смогу есть здесь? – спрашивает Мама, глядя на опилки на полу за мясным прилавком. – Похоже, здесь полно жуков и мышей.

– Их полно и в нашем доме, но мы же едим там, верно?

На это Мама не находит что ответить. Это правда. Они живут в единственном месте, что могут себе позволить, и квартирная плата там невысока, а фауна обильна. Мама старается не смотреть на стыки между полом и стенами. Она заказывает себе chile relleno taco[451] и taco de cabeza[452]. Папа просит принести три тако с мозгами и два с языком и рисовый напиток.

В тот момент, что им приносят еду, словно по сигналу, появляется человек с вездесущими шваброй и ведром† и начинает мыть все с «пайн-солем». Швабра такая липкая, словно не успела высохнуть, а запах «пайн-соля» так силен, что мы непроизвольно моргаем. Этот запах, печальный запах суббот по утрам, коридоров, что ты делишь с другими жильцами, домов престарелых, домашних питомцев или людей, пострадавших в катастрофах, бедняков, которым не во что облачиться, кроме гордости. Может, мы и бедные, но живем в чистоте, говорит этот запах. Может, мы и бедные. Не стыдно быть pobre, но… уж очень тяжко.

† Даже Берналь Диас дель Кастилло, один из пехотинцев Эрнана Кортеса, пишет в своей удивительно подробной хронике об одержимости мексиканцев чистотой. И это справедливо даже в наши дни. Стоит только прилететь в аэропорт Мехико и выйти из самолета в зону прибытия, и вашим первым знакомством с мексиканской культурой станет необходимость уворачиваться от кого-либо, яростно орудующего шваброй. Особенно если дело происходит посреди дня. ¡CUIDADO! ОСТОРОЖНО! предупреждает желтый пластиковый знак, изображающий падающего на спину человека.

60

Когда на крыше твоего дома сидит слон

– Он звонит из Техаса, – говорю я, передавая телефон Маме. – Это Папа.

– ¿Mijo? – нежно говорит Мама. Она всегда называет Папу mijo, если пребывает в хорошем настроении. Папа в отъезде вот уже две недели, а это достаточное время для того, чтобы Мама успела соскучиться по нему.

– ¡Mi vida!* ¡Ya tenenos casa! [453]– Папа кричит так громко, что даже я слышу его. – Мы с тобой домовладельцы!

Мама забрасывает его вопросами и наконец заканчивает разговор тем, что велит Папе повесить трубку и перезвонить после одиннадцати, когда плата за переговоры дешевле. Мама так взбудоражена, словно выиграла в лотерею.

– Ну наконец-то твоя бабушка принесла нам что-то кроме головной боли. Она купила нам дом в Сан-Антонио. На улице под названием Эльдорадо. А Папа подыскал поблизости место для мастерской. Тоже дешевое! Дом, Лала! Только представь себе! Наконец-то, после всех этих лет.

– А сколько в нем спален? – спрашиваю я.

– Спален? Он сказал мне или я забыла спросить? Но он говорит, там еще есть квартира, которую мы сможем сдавать. Тот парень Марс возил твоего отца и твою бабушку по всему Сан-Антонио, пока они не подыскали что-то за сходную цену. За эти деньги мы не смогли бы купить в Чикаго даже гаража. Даже через миллион лет. Можно поспорить, нам не придется каждый вечер запирать ворота, чтобы всякое отродье не воровало мои розы. Подумай только, Лала, сад без крыс! Мы сможем сидеть на улице, когда стемнеет, и ничего не бояться, да это что-то!

Мама смеется и звонит своей сестре Френсес:

– Панча, догадайся, что я тебе скажу, ты не поверишь, у нас такие хорошие новости. Мы купили дом. Ага. В Техасе. Верно, в Сан-Антонио. Нет, там нет Ку-лукс-клана. Ты о чем? Он мексиканский. А иначе почему он называется Сан-Антонио, а не Сент-Энтони? Да ладно тебе. Ты с ума сошла. Ты там не была! Ну, ты позволишь мне закончить? Если ты не дашь мне говорить, клянусь, я брошу трубку.

Папа и Бабуля отправились в Сан-Антонио просто чтобы осмотреться, потому что Марс соблазнил их поездкой туда. Но никто не верил, что Папа действительно что-то купит. Мы думали, это случится, когда мы будем совсем старыми, и вовсе не надеялись на Бабулину щедрость.

Нашу семью словно поразила молния. Все происходит так быстро, что нам кружит головы запах головешек и завитков серого дыма. Мама объявляет, что мы упакуем вещи и переберемся туда летом, до начала занятий в школе. Таков у нее план.

– Берите с собой только самое необходимое, – приказывает Папа. – Остальное купим в Техасе.

– В Техасе? Да ты шутишь, – стонет Тото. – А что там такое в Техасе?

– Дом. Наш! Ты же не думаешь, что мы собираемся всю жизнь тратить деньги на съемное жилье, верно? – говорит Мама. – Твой Папа вернется домой со дня на день. Надо паковаться.

Мемо и Лоло начинают скулить:

– Паковаться! Опять? Мы же только что помогли Абуэле переехать сюда. Нам обязательно делать это?

– Обязательно. Так приказал твой отец, – говорит Мама.

Или Бабуля, думаю я. Что одно и то же.

Старшие мальчики – Рафа, Ито и Тикис – поднимают бунт и настаивают на том, что им нужно остаться в Чикаго, поскольку они не могут позволить себе потерять кредиты на колледжи и гранты. Им нет никакой нужды переезжать; они все равно весь последний год жили в общежитиях. Они могут подыскать себе дешевую квартиру и жить в ней летом все вместе.

– Это ненадолго. Они скоро закончат учиться! – напоминает Мама Папе, когда он приезжает домой.

Папа говорит, что если старшие мальчики продолжат учиться, то не имеет значения, где они будут жить:

– Им не придется пахать, как мне. – А затем добавляет, обращаясь к младшим детям: – Учитесь работать головами, а не руками. – И показывает свои ладони, чтобы напугать нас. Руки у него грубые, как обувная кожа, слоистая и желтая, словно оставленная в поле Библия.

Я единственная, кто не жалеет о том, что нашей семье приходится разделиться. Я бы пошла в другую школу, даже если бы мы остались в Чикаго, потому что этой осенью начну учиться в старших классах. А вот чего я никогда никому не говорила: мое единственное желание – выбраться отсюда. Уехать подальше от холода, и зловония, и ужаса. Этого не объяснишь тем, кто никогда не жил в городе. Все, что доступно их взору, – так это красивые открытки. Букингемский фонтан в сумерках. Но присмотритесь повнимательнее. Эти мохнатые очертания, шастающие поблизости, принадлежат вовсе не котятам.

Папа обещает, что на новом месте у меня будет своя комната, потому что даже он признает, что я уже una señorita[454], и я догадываюсь, он готов сдержать свое обещание. Где бы мы ни жили, у нас никогда не было достаточно спален для всех. Квартиры не предназначены для того, чтобы в них спали девять человек. Я сплю на кровати в проходной комнате, и все бы хорошо, если бы другим не приходилось пробираться через нее, чтобы попасть к себе в комнаты. Ох уж все эти передвижения, и отсутствие своего пространства, и постоянный шум, и что приходится одеваться и раздеваться в ванной, единственном помещении, где на двери есть задвижка, не считая лишь входной двери.

Будучи маленькой, я спала на оранжевом кресле-кровати в гостиной, но когда подросла, то перестала помещаться в нем. Иногда Папа с Мамой укладывали меня вместе с Мемо и Лоло. Мы спали ноги к голове на двухъярусной кровати, на диванах, на стоящих рядом односпальных кроватях, на раскладушках, впихнутых куда угодно за исключением кухни. Мы спали где ни попадя, но только не на полу, что было запрещено Папой. «Спать на полу все равно, что ходить босиком, это пристало лишь беднякам, – говорит он и добавляет: – Вы же не хотите, чтобы все думали, будто мы бедные?»

Я помню абсолютно все квартиры, что мы когда-либо снимали, особенно те, которые хотелось бы забыть. Коридоры и запах в них, сырой и пыльный или сильно отдающий «пайн-солем». Тяжелая дверь испещрена следами от ударов ногами, вырезанными инициалами и шрамами от смены замков, как после удаления аппендикса. Заляпанное стекло. Двора нет, а если он есть, то в нем нет травы. Темнота в коридоре подобна мраку пещеры или разинутого рта. Старая, облупившаяся краска. Лампочка без абажура, дающая лишь тусклый свет. Грязный шнурок вместо выключателя. Пыльные перила. Высокие потолки. Стены, замасленные руками. Голоса за дверью квартиры. Соседи внизу, разговаривающие слишком громко, или соседи наверху, которые слишком много ходят. Соседи – это беспрестанная головная боль. Маноло и Кирило и их злословящая мамаша. Доски пола, подпрыгивающие в такт мексиканской музыке кантри с утра пораньше, даже по выходным, когда ты пытаешься поспать подольше, черт их побери.

Расшатанная ступенька, пищащая словно мышь, или мышь, пищащая словно расшатанная ступенька. Дыры, забитые гвоздями и кусками жести. Темный пролет на пути к третьему этажу. Почтальоны, боящиеся подниматься к нам. Никто не стучит в нашу дверь на Хеллоуин. Нет никакого смысла воздвигать внушающие страх декорации. Наш дом сам по себе выглядит так, будто здесь живут привидения. Пыль, и темнота, и пыль, не важно сколько суббот мы проводим за тем, что выгребаем ее.

На нашей лестничной площадке рядом с дверью чей-то ребенок нарисовал карандашом огромного цыпленка с глупыми человеческими глазами, мы закрасили его, но если приглядеться, то все равно увидишь его очертания. В самой квартире все прошпаклевано, залатано и отмыто. Стены покрыты краской, яркой, как внутренности человека. Подходящий к ним по цвету новый линолеум ежедневно моется Мамой или мной.

В каждой квартире, что мы жили, была холодная комната, где в мешках ждала глажки мятая одежда. В этой холодной комнате, куда никто не любил входить, за холодными мешками, вероятно, присматривал призрак. «О, благословенный призрак мятой одежды, оставь меня в покое, к чертям собачьим».

Крысы в стенах пищали словно птицы. Какое-то громыхание и чье-то карабканье с другой стороны. Шум, как от потревоженного гравия, от осыпающихся лепестков. Отшелушившаяся штукатурка. Я не осмеливалась выбираться из кровати по ночам. Даже для того, чтобы пописать. Уж лучше я намочу постель, чем окажусь в темноте.

Рядом храпят братья. Мама и Папа шепчутся в своей комнате. Локти и теплые коленки. Убирайся с моей стороны кровати, а не то я побью тебя. Сон на животе, перевертывание подушки на холодную сторону, отирание пыли с ног. Ко мне приходит сон.

Старый дом, наш дом, уродливый старый ботинок. Мы полируем, и вытираем пыль, и красим, и моем, чиним то, что можно починить, но все без толку. Он выглядит таким же грязным, как и всегда.

Хорошие новости о нашем новом доме на Эльдорадо-стрит хороши не для всех. Папа и Бабуля возвращаются в Чикаго в великолепном настроении, и они слепы и глухи к тому, что многие вокруг них злы. Дядюшка Малыш и Тетушка Нинфа обижены, и я их не виню. Ведь такова, в конце концов, благодарность за то, что они все эти месяцы заботились о Бабуле. Дядюшка Толстоморд и Тетушка Лича обижены еще пуще: «А мы что? Нарисованные? Разве помощь нам нужна меньше, чем Тарзану? Эти деньги получены от продажи дома на улице Судьбы, и их надо бы разделить между всеми членами семьи. Наш отец всегда так говорил». – «Какая чепуха, – возмущается Бабуля. – Иносенсио нуждается больше вас всех, ведь у него «семеро сыновей». А если вам приспичило спорить о наследстве, то подождите хотя бы, пока я помру».

Плохие чувства, они как утечка газа. Слабое шипение кончается чем-то ужасным.

Но Папа и Мама игнорируют семейную распрю. Но ночам они шепчутся о своих планах.

– И там сзади есть маленькая квартирка – для мамы, разумеется.

– Твоей мамы? А я думала, у нее будет собственный дом. Ты не говорил мне, что она будет жить с нами.

– Poco a poco, не все сразу. Ей нужно приглядеть себе дом, а мне придется занять у нее денег на новую мастерскую. Ведь я начинаю с нуля. Мне нужно будет купить швейные машины, компрессор, сделать верстаки. Вряд ли мне удастся получить от моих братьев что-то кроме моих инструментов, учитывая то, как они себя ведут. В конце-то концов, мама дала нам денег на первый взнос за наш дом. Дала их. Это подарок, Зойла, а не заем. Подумай только, когда она съедет, ты станешь домовладелицей. Домовладелицей, Зойла! Разве ты не хотела этого всегда?

– Ну… она не останется с нами навечно, верно?

– Mi vida, когда это я обманывал тебя?

Уходит много времени на то, чтобы избавиться от наших вещей и упаковать только предметы первой необходимости. Кое-что мы отправляем на арендованном грузовике, кое-что остается у мальчиков в Чикаго, а кое-что просто разбивается или теряется, или и то, и другое. Какую-то мебель мы продаем и много что раздаем даром. А остальное помещаем на склад. «Не беспокойся, – обещает Папа Маме. – Когда мы приедем туда, я сделаю тебе новую мебель». Но многие наши вещи достаточно старые, и Мама рада избавиться от них. Единственное, что она хочет сохранить, так это ее розовые кусты, и Тото послушно выкапывает их и помещает в пластиковые ведра.

Когда мы наконец загружаем в прицеп Бабулин ореховый шкаф, завернутый в зеленые чехлы для перевозки, то начинаем выглядеть, как говорит Папа, словно «венгры». Папа подстрекает нас расставаться с вещами. А если мы не желаем этого делать, он сам выбрасывает их, когда мы не видим. «Все хорошо, я куплю тебе новую в Техасе».

Наша немецкая овчарка, Уилсон, чуть не остается в Чикаго с Рафой, Ито и Тикисом. Папа пытается убедить нас, что он купит нам другую собаку, ведь Уилсон уже стар и полупарализован, но во всей Вселенной не сыскать другого Уилсона. Годы тому назад я нашла его на аллее и принесла к нам во двор. Он уже тогда был взрослым, а еще грязным, и его морда была покрыта следами от потушенных об нее сигарет; это была собака с грустными, водянистыми глазами, словно обведенными черной подводкой, как у Элиса Купера. Теперь Уилсон очень стар, но он ковыляет за нами, тащит за собой свое тело и все еще пытается защитить нас. Тото, Мемо, Лоло и я решаем действовать сообща: «Если Уилсон не поедет с нами в Техас, то мы тоже туда не поедем». Но Мама не желает даже слышать об этом, пока я не разражаюсь слезами. «Посмотри на нее, pobrecita, – говорит Папа. – Пусть девочка забирает с собой свою собаку, она не причинит нам беспокойства». Наконец Уилсону позволено ехать с нами, и мы укладываем его в фургон на специальную собачью постель, сооруженную из старых диванных подушек.

Поездка на юг в Сан-Антонио оказывается долгой, непохожей на ту, что мы совершили в Мехико, может, потому что мы тащим за собой свое прошлое. Папа не позволяет нам терять времени даром, и мы не останавливаемся на ночь в мотелях – из-за прицепа и боязни, что все наши вещи украдут. И потому Папа и мальчики ведут машину по очереди, делая перерывы только на еду и кофе, Бабуля громко храпит, просыпается от каждого толчка и вопрошает: ¿Ya llegamos?[455]

Мы добираемся до Сан-Антонио рано днем, усталые и в плохом настроении, и готовы сразу направиться к дому на Эльдорадо-стрит, но Папа настаивает на том, чтобы мы сначала посмотрели на то место, где он будет работать. «Да это недалеко, мы уже едем туда, сами увидите». Папа сворачивает на запад на пересечении улиц Коммерции и Росилло, где жила Кароль Бернетт, когда была маленькой. Мы едем по улицам, носящим названия Пикосо – Пряная улица; Калавера – улица Cкелетов; и по Чупарроса – улице Колибри. Странно читать эти названия по-испански. Это почти как по другую сторону границы, но не совсем.

Папа едет то туда, то сюда и кружит по улицам, словно заблудился, по улицам на задворках домов, где к перилам на крыльцах привязаны козы и петухи, а во дворах полно собак, спящих в тени деревьев, или чешущихся, или семенящих куда-то. Черныш, Снежок, Дымок, Лулу, Мизинчик. Собак, что, завидев нас, сходят с ума и бегут за нашим фургоном, словно никогда прежде не видели колес.

Наконец Папа подъезжает к ряду белесых магазинчиков, которые, похоже, были покрашены бесцветным кремом для обуви, утлым домишкам, кажущимся на солнце еще белее. К пыльной мастерской на пыльной дороге на Ногалитос-стрит, Старом шоссе № 90, по которому некогда ездили на юг в Лоредо, пока не была построена новая автострада. Мы припарковываемся, как и все, елочкой, на обочине с обломками бетона и несокрушимыми подсолнухами, словно оживающими, когда мы переезжаем их. ЮВЕЛИРНЫЕ ИЗДЕЛИЯ, ОТКЛАДЫВАЕМ ТОВАРЫ. СВАДЕБНЫЕ ПИРОГИ ФИНЫ НА ВСЕ СЛУЧАИ ЖИЗНИ. АЦТЕКСКИЙ ДВОРЕЦ КРАСОТЫ – РОСКОШНЫЕ СТРИЖКИ ВСЕГО ЗА ОДИН ДОЛЛАР СОРОК ДЕВЯТЬ ЦЕНТОВ. ТОНИРОВКА ЗАЧЕМ ЩУРИТЬСЯ РЕМОНТ АВТОСТЕКОЛ. Общедоступная нотариальная контора рекламирует НАЛОГИ НА ПРИБЫЛЬ, УСЛУГИ БУХГАЛТЕРА, ГРЕЙПФРУТЫ ПО ДОЛЛАРУ ЗА ДЮЖИНУ и SE DAN LIMPIAS/CASA/NEGOCIO[456]. И здесь же на углу, на самом видном месте, ТАКОС ОТ МАРСА С ВАМИ.

– Эй, мы уже были здесь, помнишь, Папа? – Мы обедали в забегаловке Марса на этом углу.

Между продуктовым магазином и салоном красоты втиснута папина мастерская. ОБИВОЧНАЯ МАСТЕРСКАЯ РЕЙЕСА написано печатными буквами красного и желтого цветов, с короной над Р. Пахнет перманентом и сладким хлебом. «Скоро привыкнете», – говорит Папа.

Короткий переезд к югу по Ногалитос, затем несколько крутых поворотов, и вот мы на Эльдорадо-стрит. Посреди квартала приземистых скучных домишек возвышается современное двухэтажное кирпичное здание, словно драгоценный камень над кучей мусора. Чистые светлые кирпичи и безупречная подъездная дорожка, окруженная высоким чугунным забором, выкрашенным в черный и золотые цвета, устрашающим, как доберман.

– Это он?

– Нет, – говорит Папа. – Чуть дальше. – И добавляет: – Drogas[457]. – Имея в виду: можно держать пари, что люди, что живут здесь, торгуют наркотиками.

– Он? – спрашиваю я, показывая на пурпурный викторианский особняк с зелеными качелями на крыльце.

– О, нет, – говорит Бабуля. – Он гораздо больше.

– Этот?

– Ха-ха-ха. – Папа и Бабуля хитро переглядываются и подмигивают друг другу.

Наконец Папа говорит:

– Приехали, – и съезжает на подъездную дорожку, усеянную орехами пекан, хрустящими под шинами автомобиля.

– Так это он?

Я смотрю на дом. И вспоминаю загадку для первоклассников. Вопрос: Когда на крыше вашего дома сидит слон? Ответ: Когда пришло время для новой крыши.

Rascuache[458]. Другого слова не подобрать. Задрипанный самострой. Наш дом – один из беспорядочных, дряхлых домишек, построенных без какого-либо плана, словно к нему пристраивали по комнате каждый раз, когда семья разрасталась и могла позволить себе это, слой за слоем «усовершенствований», кто-то пытался сделать все возможное, пусть даже, возможно, не слишком многое. Некоторые его части из дерева, другие из видавших виды досок, третьи из кирпича. Дом напоминает о раскопках в Мехико. Нижнее крыльцо и верхнее крыльцо с разномастными металлическими перилами, погнутые алюминиевые навесы, железные оконные решетки, прошлогодние рождественские украшения – проволочный Cанта и северный олень, растения в горшках с черепками или осколками зеркала на этих горшках, nicho [459]Деве Сан-Хуан, клумбы из покрышек, унылый сетчатый забор, кривая телевизионная антенна, полусгнившие плетеные качели, сад с переросшими банановыми деревьями и высохшими красными и желтыми каннами, лианы, обвивающие все, что только можно, душащие это все. Отростки пеканового дерева, торчащие из трещин покоробившегося дорожного покрытия и из горшков, земля в которых заросла сорняками. Пеканы, хрустящие под ногами. Маленькие зеленые ящерки, выставляющие свои розовые брюшки и потом исчезающие. Железные ромашки из водопроводных труб и крыльев сломанного вентилятора. Деревянный колодец, где кишат гигантские тараканы цвета лакированного дерева, стоит только дотронуться до него.

Наш дом выглядит как что-то из Акапулько, как дом Катиты. Вышедший в тираж, гнилой, проржавевший, разваливающийся на части. Переживший кораблекрушение. Огромный галеон, сделанный из чего ни попадя и выброшенный на берег. Вот что это такое.

Все лето мы слышали о нашем чудесном доме от Папы и Бабули, совсем забыв, как склонны они все преувеличивать. С оптимизмом риелторов Папа и Бабуля видят перед собой то, чем может этот дом стать, но я вижу лишь то, что у меня перед глазами.

Вокруг стоят дома столь же плохие или еще хуже, чем наш. Дома, подобные ругательствам, призванным шокировать или напугать. Похожие на chanclas туфли без задников, расплющенные и истертые и очень печальные на вид.

Я начинаю плакать.

– Не плачь, Лалита, пожалуйста! – говорит Папа. Он берет в руки мое лицо и заставляет высморкаться в подол своей майки. – Ты скучаешь по дому, верно? Но подумай только, скоро ты не будешь думать ни о каком доме, кроме этого.

Я начинаю плакать еще сильнее. И плачу con mucho sentimiento – как говорится, с чувством, как профессионал. Плачу, затаскивая в дом коробки и вынося из него мусор.

– Черт, – говорит Мама, – ты была llorona, когда была ребенком, llorona и осталась. Перестань! Что здесь нужно, так это немного «пайн-соля».

* Жизнь моя. Так называет Папа Маму, если он не взбешен. Жизнь моя, куда ты подевала мои чистые подштанники?

Mijo, сын мой. Так Мама называет Папу, когда не сердится. Они в ореховом шкафу, mijo.

Mijo, хотя она ему не мать. Иногда Папа называет ее mija, дочь моя. Mija, кричит он. И Мама, и я бежим к нему и отзываемся: «Что?»

Еще больше запутывает дело, что все говорят ma-má или ¡mamacita![460], когда мимо проходит привлекательная женщина. ¡Ma-maaaaaaa! словно крик Тарзана. ¡Mamacita! словно икота.

Если праздником для глаз оказывается мужчина. – ¡Ay, qué papacito![461] Или, ¡papasote! – когда он особенно хорош.

Ужасная кровосмесительная путаница.

Хуже всего – дискриминация по отношению к матерям. – Tú mamá[462]. Если же случается что-то удивительное и очаровательное, говорят ¡Qué padre![463]

Что это говорит о мексиканцах?

Я первая спросила.

61

Очень хороший и добрый, совсем как ты

– А что было потом?

– А потом ее муж сбежал с потаскушкой с той стороны улицы и о нем никто больше не слышал. И она сказала: «Наконец-то, слава тебе, господи, одна». Tan tán.

Потаскушка – одно из маминых словечек из ее времени, не из моего, но я употребляю его, чтобы рассмешить ее, и это срабатывает. Мама в хорошем настроении. Мы помогаем Папе немного привести в порядок его мастерскую. Мама моет, а я подметаю. Время от времени Мама ни с того ни с сего спрашивает: «А что было потом?», хотя я и не рассказываю ей никаких историй. Это у нас такая игра. Я должна ответить нечто с бухты-барахты, и чем эксцентричнее будет мой ответ, тем лучше. Это помогает провести время.

Папа приколачивал полки для своих альбомов с образцами ткани, но теперь разговаривает с вошедшим клиентом. Некоторые из тех людей, что приходят сюда, совершенные грубияны. И это не мексиканцы. Те умеют быть вежливыми. Я говорю о güeros. Они называют Папу не «мистер Рейес», а «Иносенсио». Какое неуважение! Qué bárbaros! Pobrecitos. Папа говорит, что мы должны прощать неотесанных людей, потому что они не ведают, что творят. Но если мы достаточно знакомы с их культурой, чтобы знать, как оно правильно, то почему им безразлична наша культура?

– Эй, хорошо. Откуда ты, amigo?

– Из Мексики. А ты, друг мой?

– Ну, думаю, отовсюду понемногу. Отсюда. Оттуда. Я был сыном полка. Мой отец служил в американской армии.

– Я тоже там служил! Во время Второй мировой, друг мой.

– Не может быть! Я и не знал, что мексиканцы сражались на стороне союзников.

– И в Мексике, и здесь.

– Мой отец воевал на той войне. Достаточно повидал, чтобы его направили в Кэмп Бландинг.

– Кэмп Бландинг? Ушам своим не верю! Я тоже проходил курс молодого бойца в Кэмп Бландинге.

– Совершенно невероятно! Может, ты знал моего отца.

– Скажи, пожалуйста, как тебя зовут.

– Каммингс. Мой отец – генерал-майор Фрэнк Каммингс.

– О госпоти! Помню! Все любили генерала Каммингса. Он был джентльменом.

– Истинная правда! Он был воспитанным человеком, мой отец.

– Более того. Он был очень хорошим и очень добрым. Совсем как ты, друг мой. Он все время твердил: «Мой сын, мой сын». Так гордился тобой.

– Правда? Это чертовски приятно слышать, ведь он никогда не говорил мне этого в лицо, пока был жив. Но таков уж мой папа. Хотя, знаешь, я всегда знал это. Но все равно, это очень приятно слышать.

Папа и большой техасец разговаривают, разговаривают, и разговаривают вот уже, кажется, целую вечность. Шутишь. Нет, клянусь. Ну надо же! И все такое прочее. И когда наконец техасец втискивается в синий «мустанг» и уезжает, сигналя на прощание, мы все машем ему, все, кроме Папы – тот отдает салют. И тут Мама дает себе волю:

– Ну и врун же ты! – говорит Мама. – Ты не был в Кэмп Бландинге! Ты служил в Форт Орде. Неужели ты не можешь рассказать, как все обстояло на самом деле? Не выношу врунов.

– Это не значит врать, – говорит Папа. – Это значит быть вежливым. Я говорю только то, что люди хотят слышать. Это делает их счастливыми.

– Qué lambiache, – шипит Мама, употребляя слово, которое означает «облизывать». – Вот чего я не терплю в мексиканцах, – продолжает она. – Вечно врут.

– Не врут, – поправляет ее Папа. – А проявляют вежливость. Я джентльмен. Он берет коробочку с гвоздиками, высыпает их себе на ладонь, а затем сует в рот, словно это изюмины.

– Ну если хочешь знать правду, güeros не считают это вежливостью, – говорит Мама.

Папа слюнявит молоток и начинает обивать кресло с подголовником.

– Ты слышишь меня? – взывает к нему Мама. – Te hablo, я с тобой разговариваю, Иносенсио…

Я включаю транзистор и нахожу радиостанцию, по которой передают старые песни. Suprimes поют Stop in the Name of Love. Делаю звук таким громким, что не слышу ни слова из папиных историй и маминой истории.

62

Безбожная женщина, моя мать

В нашем доме никогда не мерцают церковные свечи. Здесь нет статуи Младенца Иисуса в образе Санто Ниньо Аточи в шляпе с перьями, как у трех мушкетеров, сандалиях, истрепанных оттого, что по ночам он бегает, отвечая на молитвы верующих, но никогда не забегающего к нам. Никто не возжигает благовонный copal в память о душах, приговоренных к чистилищу, или во здравие приговоренных к жизни. На стенах над нашими кроватями не пылятся четки. Над кухонной дверью не собирает грязь пальмовый крест в честь Входа Господня в Иерусалим. Изображение ангела-хранителя не оберегает наш сон. Любимому святому не обещаны серебряные milagros [464]или косы. Никто не бормочет новену, а за обедом не требуется возносить молитву. В нас не вбит страх Божий. Никто не лечит нас от дурного глаза с помощью яйца. Мы не осеняем себя крестным знамением дважды и не целуем большой палец, проходя мимо церкви. И не просим благословения родителей, когда прощаемся с ними. Воскресные утра не зовут нас в церковь. Алтари не побуждают к коленопреклонению. Нам позволено верить или не верить тому, чему учат нас монахини и священники в школе, и хотя они рассказывают красивые истории, лучше всего запоминается бог линейки, которой нас бьют по ладоням, да ужасный бог стыда, когда каждый месяц мы приносим плату за обучение позже положенного срока. В католической школе молчат о приносящем счастье боге одуван- чиков.

В нашем доме висит обрамленное изображение Девы Гваделупской, но за исключением этого Бог не объявляется в нем. Зато это делает Ужасная Бабуля. И она привозит с собой помимо нескольких больших виниловых сумок багажа эту самую Деву Гваделупскую. Деву Гваделупскую, что была куплена у деревенского торговца у подножия того самого холма, где имело место чудесное явление индейской мадонны, что была освящена у священника из basilíca, завернута в свежий номер спортивной газеты ESTO и крепко перевязана разлохматившимся шпагатом, затянутым двойным узлом, помещена рядом с бутылкой ромового эггнога rompope и «глориями» – папиными любимыми chuchulucos – и комиксом La familia Burrón за год в сумку для покупок из ixtle – все это сделано моими руками, чтоб вы знали – взмыла в небеса с помощью Aeroméxico, а потом спустилась на землю и была доставлена несколько лет тому назад в нашу перенаселенную чикагскую квартиру и по бабулиной просьбе прибита над папиной и маминой кроватью. Сделайте это в память обо мне.

– Черт побери, – бормочет про себя Мама, но Папа настоял на этом. Папа очень предан матерям, что мертвым, что живым. И хотя может быть оспорено то, что Мама тоже мать, никто кроме Мамы не ставит под сомнение ее главенства над двумя другими матерями.

Мама выросла, не питая ничего, кроме подозрений, к представителям церкви, не обязательно католической.

– Не открывай дверь, это проповедники.

Так с какой стати Мама послала нас учиться в католическую школу? Уж поверьте мне, вовсе не из-за любви к церкви, а потому что, по ее собственным словам, государственные школы дерьмовые.

– Вся система организована так, чтобы вы не добились успеха, – говорит Мама. – Только посмотрите, какой там отсев. Но кому-то есть до этого дело, только если это дети güero начинают бросать школу так же часто, как мы. Послушай меня, Лала. Лучше уж быть избитой священниками и монахинями, чем жизнью.

Мои братья считают Маму богом. Они не возражают против того, чтобы быть посланными в старшую школу Воскресения в центре. Но если я хочу вести хоть какую общественную жизнь, то надо, чтобы Мама отдала меня в государственную школу на другой стороне шоссе.

Вот о чем я думаю, когда мы убираем в доме на Эльдорадо-стрит. Прежний владелец оставил столько всякого барахла, чтобы мы сами вывезли его, что нам буквально негде шагу ступить. Кое-чем из этой рухляди мы уже пользуемся, скажем, несколькими кондиционерами и вентиляторами на окна, потому что приехали сюда в конце canícula, в августе, в эти собачьи дни, когда, как здесь говорят, «жарче, чем в аду».

На кухонной двери мы оставили мексиканский календарь за 1965 год с картиной под названием El rapto. Белая лошадь, красивый charro, и в его восхитительных руках сходящая с ума красавица в шелковой rebozo и блузке, сползающей с сексуального плеча. Лошадь задирает одно копыто вверх, гордая словно бронзовая статуя. El rapto*. Гадаю, значит ли это «изнасилование». И мне интересно, являются ли синонимами слова «похищение» и «изнасилование».

Мы унаследовали также висящий в гостинице двойной портрет Линдона Джонсона и Кеннеди, который Мама хотела было выбросить, но Папа попросил оставить его. Папа обожает почти всех президентов.

– Это потому, что он никогда не берет в руки газет, – говорит Мама.

Звук маминого молотка разносится по дому, словно она хочет снести его. Мама не успокаивается до тех пор, пока каждая дыра в доме не оказывается забита накрепко крышками от жестянок из-под тунца и кофе – она ведет войну против мышей и огромных техасских жуков. В некоторых комнатах доски пола даже не доходят до стен, поскольку дом перекосился, но Маму это не останавливает.

– А почему мы не можем просто вызвать человека, истребляющего крыс и насекомых?

– Да потому, что нам надо экономить, вот почему.

Речь всегда идет об экономии. Когда на стене все время что-то искрит, если включаешь свет. Или же что-то ползучее удирает по полу. Всегда, всегда страшно встать с кровати посреди ночи. И страшно брать в руке недоеденную коробку кукурузных хлопьев. Так расскажите мне об экономии.

– А как насчет того, чтобы принести жертву, Ма? Давай ты не пошлешь нас в католическую школу в этом году. Подумай только о деньгах, которые можно было бы сэкономить на этом.

– Я уже сказала вам. Нет, нет и нет. Вы доставляете мне столько хлопот. Кроме того, твои братья собираются подрабатывать, чтобы мы могли свести концы с концами. Надо быть уверенными, что они получат хорошее образование и смогут поступить в колледж. Ты же не хочешь, чтобы их забрали во Вьетнам, верно?

– Но мне не придется ездить на автобусе, если я буду учиться в государственной школе, потому что туда можно дойти пешком. И никто не собирается призывать меня на войну.

– Послушай, мы можем экономить много на чем, но только не на вашем образовании. Что, если ты выйдешь замуж и что-нибудь произойдет?

– Что, например?

– Да что угодно. Никогда не знаешь. Вы должны будете суметь позаботиться о себе, вот и все. Это так, на всякий случай.

– На случай чего?

– Не важно, metiche. Сбегай в магазин хозтоваров и купи мне стальную мочалку и шпатель. И поскорей.

Марс рассказал нам, что прежний хозяин был старьевщиком, слишком старым или слишком ленивым для того, чтобы поднять что-нибудь тяжелее банки с пивом. Он пробавлялся то здесь, то там, и потому все окна в доме разные, а двери взялись непонятно откуда. Но то обстоятельство, что в доме три ванные комнаты, явилось главным козырем для Папы при его покупке. Одна наверху в большой комнате со скошенным потолком – для мальчиков. Одна внизу и еще маленькая для спальни рядом с кухней. Предполагалось, что это будет моя комната, но Бабуля обосновалась в ней, едва переступив порог, поскольку ее собственная квартира на задах дома еще не готова. Сейчас в ней пыльно, как в сарае, полно гигантских тараканов и слишком грязно даже для того, чтобы пустить туда Уилсона.

– А где буду спать я? – вопросила Бабуля, как только мы приехали сюда, голосом столь же величественным, что и у императрицы Карлоты.

И может, потому, что эта комната дальше всего от маминой и папиной комнаты или же потому, что это единственная комната с отдельной ванной, мама отдает ей мою комнату. Даже не спросив меня!

Вместо того чтобы поблагодарить, Бабуля говорит: «Совсем как у Регины, где я жила в комнатушке рядом с кухней». Она хочет уязвить Маму, это наверняка, потому что комната рядом с кухней всегда предназначается для «девушки», вот только Мама не понимает этого или же просто не слышит ее.

– А я? – спрашиваю я. – Как теперь? Я буду спать в фургоне?

– Я постелю тебе в передней комнате. Это только на одну ночь, – говорит Мама. – И никаких жалоб. Ты здесь не единственная, кто идет на жертвы.

Здесь все не так, как говорил Папа. Он не является владельцем своей мастерской. Он ее снимает. У Марса, потому что ему нужны деньги на покупку всего необходимого для работы, а потом, poco a poco, он собирается купить собственную мастерскую. И позже, мало-помалу, когда Бабулина квартирка будет обустроена, я получу свою комнату обратно, ту что рядом с кухней и где прежний жилец приклеил к стене постер фильма «Миллион лет до нашей эры» с Ракель Уэлч†. Он был приклеен шеллаком и бог знает чем еще; и мы смогли избавиться от него, только покрасив стены. А до тех пор Дева Гваделупская и Ракель соседствовали над Бабулиной кроватью.

Я сплю в гостиной. По утрам меня беспокоят протяжные крики черных птиц, что называются «граклы». Иногда на крышу падает пекан, и тогда кажется, кто-то швыряет в дом камни. К десяти часам солнце начинает жарить столь яростно, что способно пробудить мертвого. А затем Бабуля хлопает дверцами шкафов на кухне, чихает, словно трубит в охотничий рог, шлепает в своих chanclas.

Мы пооткрывали все окна и проветрили дом, но в нем до сих пор пахнет так, будто он стоял заколоченным целую вечность. Плесенью и сыростью, словно в нем растет что-то гадостное. Кроме того, сухо пахнет мелом, штукатуркой и пылью от мешков, через которые приходится перебираться. Инструменты? Газеты? Обувь? Вещи, о которые ты спотыкаешься, взбираясь по лестнице или проходя по комнате. Дом навевает чувство печали и безнадежности, словно рот, в котором недостает зубов. Старые журналы, инструменты распиханы по ящикам и разваливающимся коробкам. Обои липкие и пыльные. Да еще запах средств от насекомых, словно кто-то оставил здесь бомбу от тараканов, – и этот запах лезет тебе в глаза, берет за горло, и ты все время кашляешь мокротой.

Снаружи – техасские облака, широкие, рыхлые и светлые, словно пижамы, но солнце при этом такое яркое и жаркое, что больно смотреть на что-либо. Дети на улице выкрикивают имена друг друга – Виктор, Руди, Альба, Роландо, Винсент. А вдалеке радио играет музыку техно, и ты различаешь бодрый аккордеон и пессимистичные басы.

Я похожа на эти самые басы. Большая. И способна издавать только печальные и глубокие звуки. Мама права, я не бываю счастлива, не печалясь. Когда становится темно, я слоняюсь кругами вокруг дома, словно Уилсон, пытаясь отыскать удобное местечко, где можно было бы отдохнуть. После десятичасовых новостей я вынимаю из шкафа и стаскиваю вниз свою постель – простыни и подушку – и убиваю время в столовой, составив вместе два стула и читая до тех пор, пока все не уходят спать и я не могу обосноваться на диване.

Иногда по ночам, как сегодня, приходят видения.

По правде говоря, никто не знает, чего я хочу, и я сама едва знаю это. Ванную, где могу отмокать в ванне, откуда не должна выходить, когда кто-то колотит в дверь. Замок на двери. Дверь. Комнату. Кровать. И спать, сколько вздумается, без того, чтобы кто-то не закричал: «Вставай, или я заставлю тебя сделать это». Тишины. Никаких тебе радиоприемников, бормочущих в кухне, никаких телевизоров, орущих в гостиной. Кого-то, кому можно было бы поведать о моих проблемах. Чего-то хорошего и приятного глазу. Влюбиться.

Будет мило и хорошо, если я заполучу все это, но на меня нападает уныние, стоит мне подумать, что, подобно Хансу Кристиану Андерсену, я могу закончить свои дни в постели, которая мне не принадлежит. Что хорошего было в его славе, если у него не было даже своей комнаты?

Вам известна Fifth Dimension? Я говорю о музыкальной группе. «Вверх, вверх и прочь» и «Водолей». Видения похожи на ее музыку. Голоса звучат гармонично, то взлетая, то падая, но ты, вместо того чтобы чувствовать себя хорошо, грустишь – в пяти направлениях. Одиночество, страх, горе, немота и отчаяние.

Ты не можешь не погрузиться в видения. По крайней мере я не могу. Я словно утопаю в них, засыпаю, и мое тело становится вялым и безжизненным. И когда я просыпаюсь, то если мне везет, чувствую облегчение оттого, что видения оставили меня, подобно тому, как падает наконец температура у больного.

Моя кузина Пас как-то летом научила меня вязать крючком, и это тоже хорошо. Потому что приходится очень кстати, когда приходят видения. Я покупаю в «Вулвортсе» клубок хлопковой пряжи и крючок и связываю грязный узел кружев, потому что руки у меня всегда потные и нитки не могут не пачкаться. У Гарсиа Лорки есть стихотворение, которое нас однажды заставили учить в школе. Там есть строчка – что-то вроде «Кто купит у меня эту печаль белой нитки для платка». По-английски это звучит довольно нелепо. ¿Quién me compraría a mí, este cintillo que tengo y esta tristeza de hilo blanko, para hacer pañuelos? Ох уж эта печаль белой нитки. Так я чувствую себя, когда у меня видения. Бесконечной белой нитью со множеством узелков.

– Ты как сомнамбула, – говорит мне в школе монахиня. Сомнамбула. Гадаю, родственные ли слова «сомнамбула» и sombrero.

Не забудь надеть свою «печаль», словно sombrero. Не забуду. Эта «печаль» идет тебе. Она словно для тебя создана!

Печаль идет мне. Я смакую ее, как другие смакуют хорошую еду. Сон и печаль – для меня это одно и то же. Овладевают мной. Подобно готовому поглотить тебя океану.

– Слава Господу, что мы здесь и что мы добрались сюда благополучно, – говорит Папа, пробуждая меня от мечтаний. А затем, как обычно, шутит: – ¿Qué tienas, mi vida? Sueño o сон.

– Es que tengo сон. У меня есть сон, Папа.

Я не говорю Папе правды. От этого дома у меня по телу ползут мурашки, словно в нем обитают привидения или кто-то вроде. Но как мне сказать ему об этом, когда он так счастлив?

– Иди mimi. Noches[465], – говорит Папа. – Que duermas con los angelitos panzones. Спи с маленькими пухленькими ангелочками.

Пухленькие ангелочки, как те, на которых стоит Святая Дева. Как те, что возносят святого в небеса, поддерживают за полы голубое облачение Марии или же кружатся в облаках в святом экстазе.

Пухленькие ангелочки. Я вздыхаю и натягиваю простыню на голову, как делала это, будучи маленькой, потому что боялась ящериц. Слава тебе господи, что хоть кто-то во что-то верит.

* El rapto – это еще и фильм, поставленный Индио Фернандесом с Марией Феликс и Джорджем Негрете в главных ролях, 1954. Это мексиканская версия «Укрощения строптивой».

† Согласно Star, настоящее имя Ракель Уэлч – Ракель Техада, и она Latina. Мы бы возрадовались, узнай об этом тогда, да вот только это не было никому известно, кроме Ракель Техады. Возможно, об этом не знала даже Ракель Уэлч.

63

Бог раздает миндаль

Открывшая нам дверь женщина напоминает кривой сучок, покрыта веснушками, мертвенно-бледна и хрупка, словно ветка березы. Я никогда не озабочиваюсь тем, как выгляжу, пока кто-то не начинает смотреть на меня так, как смотрит она. Мне следовало бы надеть туфли получше.

Папа начинает:

– Мадам, прошу прощения, священник, он дома?

– Отец Гинтер никого сейчас не принимает. Он ест… Но вы можете войти и подождать.

– Премного благодарен.

Когда мы оказываемся в новом месте, нам с Папой всегда приходится зайти к священнику. Всего один раз и никогда больше. Гостиные во всех домах священников подобны этой вот комнате. Чисто. Бежевые и коричневые плитки на полу выложены в шахматном порядке, всегда покрыты воском, всегда блестят и не имеют ни единой царапины. На стенах, как на стенах музеев, ни одного пятна. В доме пахнет мелом и паром от сваренного картофеля.

– Помни, Лала. Ничего не говори, когда появится el padrecito[466], – шепчет Папа. – Ни слова, понимаешь? Говорить буду я.

Чтобы снизить плату за обучение в школах Воскресения и Непорочного зачатия, мы пришли рассказать священнику историю.

– Мы просто убедим его в том, что мы хорошая католическая семья, – говорит Папа.

– Но это ложь.

– Ну конечно же, нет, – говорит Папа. – Потому что это ложь во спасение. Кроме того, ты же хочешь ходить в католическую школу, разве не так?

– Но я хочу ходить в государственную школу.

– Mija, ну пожалуйста… – говорит Папа, потому что мы обговаривали это сотню раз. – Твоя мама… – добавляет он и вздыхает.

Пока мы ждем el padrecito, Папа встает и осматривает диванные подушки.

– Грязь! – бормочет он. – Словно ногами делали.

Хотелось бы мне, чтобы Папа не настоял на том, чтобы мы явились сюда прямо из мастерской. Ведь он такой ворсистый, словно полотенце. Даже в усах у него маленькие ниточки. Когда он снова садится, я собираю с него эти самые ниточки и комочки ваты. Папа бормочет, делая в уме подсчеты. Я знаю, о чем он думает. Сколько времени уйдет на то, чтобы ободрать эти стулья, заново покрыть ножки лаком, туго натянуть ткань и все обить, дабы в результате комната стала яркой, непохожей на те безыскусные коричневые комнаты, что обожают католические священники. Но прежде чем Папа завершает считать, появляется отец Гинтер, мужчина с лицом бульдога, похожий на гангстера, хотя голос у него оказывается неожиданно высоким и добрым.

– У меня семеро сыновей, – говорит Папа.

История начинается с того же, что и всегда, но я никогда не знаю, чем она закончится.

– Семеро сыновей! Боже, да вы должны гордиться этим.

Папа имеет в виду всех своих детей, не только мальчиков, но вряд ли отец Гинтер понимает это.

– Я хороший католик.

Это неправда. Папа никогда не ходит в церковь.

– Мои сыновья… – для пущего эффекта Папа делает паузу, – все они ходят в церковь. Каждое воскресенье. Так принято в нашей стране.

Папа всегда дает нам поспать по воскресеньям, если только мы не едем на блошиный рынок. Тогда нам приходится вставать рано.

Отец Гинтер слушает, кивает и бормочет похвалы Папе, столь верующему человеку.

– Семеро сыновей! Ни о чем не беспокойтесь, мистер Рейес. Мы посмотрим, что можем для вас сделать.

– Пожалуйста, разве не долг церкви помочь нам? В нашей стране все очень набожны, понимаете меня? Вы знаете церковь Девы Гваделупской? В ней меня крестили. Моя дочь, взгляните на нее, всегда говорит о том, что готова следовать по пути монахинь.

– Это правда?

– Да-да, да-да, да-да, да. Она любит все хорошее и чистое. Как монахини.

– Господь изыскивает способы обеспечивать вас всем, верно? Он не позволит вашим детям остаться без католического образования.

– Если Господь пожелает, у моих детей жизнь будет получше, чем у их бедного папы.

Тут отец Гинтер слегка наклоняет голову на сторону, словно Дева Гваделупская.

– Имейте веру, мистер Рейес. Мы посмотрим, что сможем сделать. Так сколько, вы сказали, лет этой юной леди?

– Четырнадцать.

– Не может быть. Я бы дал ей больше. Такая серьезная. Не беспокойся, мисси. Мы подыщем что-нибудь для тебя.

Дома весь обед Папа хвастает:

– Видите, нужно просто уметь торговаться.

Через несколько дней отец Гинтер находит мальчикам работу в плодовом питомнике. А спустя несколько месяцев, в середине октября, отец Гинтер присылает записку с тем, чтобы я пришла к нему. Я страшно удивляюсь, когда он говорит:

– Юная леди, не хочешь ли ты стать помощницей экономки?

Сердце у меня замирает. Я не слишком хороша в том, что касается работы по дому. По крайней мере, так говорит Мама. Но этого не скажешь священнику, и в ответ я лишь киваю и улыбаюсь.

Я должна объявиться у Трейси, выпускницы старшей школы, которая будет натаскивать меня перед своим отъездом в колледж. Она выглядит точно как Трейси, как задорная, веснушчатая девчушка со страниц журнала «Севентин» – все как положено: волосы, нос, улыбка. Трейси вручает мне одну из своих прежних рабочих униформ – приталенное платье из жатого ситца, в каких работают парикмахерши или продавщицы продуктовых магазинов. Я не представляю, как влезу в это кукольное платьице.

– Может, Мама сможет расставить его, – говорю я.

Трейси проводит меня по дому, представляет другим живущим здесь священникам. Вот отец такой-то, а вот отец такой-то, и он крепко жмет мне руку и называет по имени, словно я мужчина. Это грубо, по-варварски, но иначе они не умеют.

В прачечной Трейси рассказывает мне о моих обязанностях:

– Ты просто должна проверять, что нуждается в стирке. Нужно отобрать цветную одежду и запустить машину, вот так. Затем глажка. Знаю, ты будешь смеяться, но отец Г. любит, чтобы его трусы крахмалили.

Но я не смеюсь. А боюсь сжечь что-нибудь, как дома.

– Затем это, затем то… – И она говорит и говорит, перечисляя вещи, которые я должна буду делать и которых я никогда не делала прежде или же не справлялась с ними.

Под конец она ведет меня на кухню и представляет женщине, которая открыла нам дверь в тот день, что мы с Папой впервые пришли сюда. Миссис Сикорски худа, и крива, и такая хмурая, как засыпанное снегом дерево. Кухня у миссис Сикорски столь же сверхчистая, как и у моей Мамы. Все здесь аккуратно и содержится в порядке, даже когда она готовит. Ничто не убегает и не проливается. Здесь нет спичек, чтобы зажигать плиту, поскольку та электрическая и безопасная. Никаких тебе следов засохшего яичного желтка на конфорках. Никакого запаха жареных тортилий. Никакого разбрызганного жира. Все безупречно чистое, как кухни, выставленные в магазинах «Сирс». Воспользовавшись какой-либо вещью, миссис Сикорски тут же убирает ее на место. Каждую солонку, каждую открывалку. Каждый стакан она моет и насухо вытирает, если он больше ей не нужен.

Я чувствую себя девушкой из сказки про Румпельштильцхен, отец которой хвастался, что она умеет прясть из соломы золото. И вот она я, заперта в доме короля, и мне велят прясть, а я не умею, и мне хочется плакать, но если я заплачу, то все станет еще хуже. Это как пописать – нельзя немножко поплакать и остановиться.

Когда наконец мне позволяют уйти и открыть входную дверь, в лицо мне дует приятный вечерний вечер. Я перепрыгиваю сразу через две ступеньки. Небо уже темнеет, хотя сейчас только половина восьмого. Осенью темнеет рано.

Я еду на автобусе в центр, где пересаживаюсь на еще один автобус. Когда добираюсь до своей остановки, уже совсем темно. И, свернув к нашему кварталу, я бегу – по проезжей части, а не по тротуару. Скопление домов и темнота пугают меня. Бегу посреди улицы, а не рядом с припаркованными машинами, как в Чикаго, чтобы в случае чего у меня было время спастись.

Я хотела было сказать отцу Гинтеру, что никогда не хожу домой в темноте одна без брата. Что мне не разрешают этого. Что я привыкла к тому, что кто-то приходит за мной. Но я не знала, как сказать ему об этом, и потому просто бегу. И когда я оказываюсь дома, к моему горлу и груди все еще подступает страх. Страх, накопившийся за весь день. Стекло на передних окнах покрыто слезами от приготовления еды. Я переступаю порог, и от запаха albóndigas[467] и tortillas мне хочется плакать. Вот только я не плачу и ничего не говорю, но лишь пожимаю плечами, когда Мама спрашивает: «Ну?»

– Я больше туда не пойду!

– Почему?

– Не пойду, и все.

– Кто-то что-то с тобой сделал?

Я отрицательно качаю головой.

– Ну, ты знаешь, что не должна это делать, если не хочешь.

– А как же плата за обучение?

– Ну, нам придется найти выход из положения, и все дела.

– А что я скажу отцу Гинтеру?

– Папа придумает что-нибудь, когда вернется.

И он придумывает.

– Не беспокойся, Лалита. Мы скажем el padrecito, что я не разрешаю тебе работать там. Когда ты приходишь домой, уже совсем темно. И как он думает, молодая леди должна ходить в темноте одна? Разве он не понимает, что мы мексиканцы? Скажешь ему, что я не позволяю тебе этого. И тебе не обязательно приходить туда.

Но мне все же приходится сделать это еще раз, ведь я должна объяснить отцу Гинтеру, миссис Сикорски, почему не могу работать помощницей по кухне в доме священников. Как говорит моя Мама, я не гожусь для этого дела, если только не надо, чтобы рис подгорел. Я не могу погладить себе что-то из одежды без того, чтобы не подпалить вещь. И за мной надо внимательно смотреть, когда я принимаюсь шить что-либо. Я рассказывала вам, что как-то раз пришила рубашку к брюкам, пытаясь всего-навсего пришить пуговицу? Кухня – не моя стезя, хотя я и единственная дочь у родителей.

Выполняя работу по дому, я делаю лишь то, что мне удается, – мою ванные комнаты, застилаю кровати, мою тарелки, отчищаю кастрюли и сковородки, мою полы с сосновым дезинфицирующим средством, разбираюсь в холодильнике и в кладовой. Но я не знаю, как накрыть на стол для güeros. Не умею гладить боксеры güero. Мой Папа и братья носят плавки. Я не знаю, как готовить еду для güero или как работать на кухне, где нужно сразу же положить все, чем только что пользовалась, на место. Я пытаюсь запомнить все это. Когда на следующий день после школы иду к дому священников, то чувствую себя плохо, просто ужасно оттого, что нужно будет солгать священнику, даже если это ложь во спасение.

Дверь открывает миссис Сикорски, она через порог слушает, почему я не могу приходить к ним. «Потому что Папа не разрешает мне ходить в темноте, говорит, что не хочет, чтобы я приходила домой, когда уже темно, потому что он не позволяет, потому что я дочь мексиканцев, вот оно как. Простите. Спасибо вам. Да. Простите. Большое».

Миссис Сикорски говорит, что все понимает. И я не понимаю, как она понимает, даже если я сама не понимаю. Когда дверь со вздохом закрывается и до меня доносится запах дома güeros, запах картошки, и я осознаю, что мне больше не придется звонить в дверь с надписью МИР ВАМ в форме рыбы, то быстро сбегаю вниз по каменным ступеням, почти лечу.

И у меня в ушах звучит часто повторяемое Папой высказывание, настолько часто, что я перестала воспринимать его. Бог раздает миндаль тем, у кого нет зубов.

64

Сестра О

– Нужно ли выходить замуж девственницей?

Спрашивает об этом сестра Одилия. С глазами как «магнум». Серыми, как сталь. Серыми, как акула. Серьезная, давай-к-делу, одержимая сексом О-дилия. Одилия. О. Скажи «о». Большой и указательный пальцы сложены кружочком, в этом кружочке ее губы и… «Скажи «о». О-ди-ли-я. Правильно.

Учебный год начинается с мессы в спортивном зале, вмещающем всех учениц. Девочки-паиньки бренчат на гитарах. Играют «Мост через бурные воды» или песни из мюзиклов «Божественный ступор» и «Иисус Христос – суперзвезда», или, если нам повезет, песню «Сюзанна». И когда они добираются до неприличной ее части, все мы, сидящие на трибунах, готовы написать в штаны.

После мессы нас разбивают на «дискуссионные группы», куда входят ученицы всех классов. Мальчиков из соседней школы не приглашают. Все это, если вам интересно мое мнение, довольно скучно до тех пор, пока сестра О не поддает жару, начиная задавать вопросы о том, что касается секса.

– Нужно ли выходить замуж девственницей? А как насчет вашего партнера? Вы ожидаете, что ваш муж к вашей свадебной ночи придет девственником?

Вива Осуна закатывает глаза и шипит: «Все те же идиотские вопросы». Вот только ответы на них зависят от того, кого спрашивают. Девятиклассница: «Конечно, нужно. Муж не захочет меня, если я не буду девственницей. И мне он другим не нужен. Тьфу! Ну кто позарится на чужие объедки?» Десятиклассница: «Думаю, мне следует быть девственницей, думаю. Но, может, он не должен. То есть, нужно понимать, что делаешь». Одиннадцатиклассница: «Я не уверена». Двенадцатиклассница: «Да какая, черт возьми, разница?»

Божена Држемала поднимает руку:

– В мою свадебную ночь я просто позволю природе взять свое.

– Всем известно, что она никогда в жизни не была девственницей! – добавляет Вива, информируя сидящих вокруг и вызывая смешки.

Ксиомара Тафоя, на шее прямо-таки воротник из засосов – «Я называю их любовными укусами», – хорошенькие глазки и еле видные усики:

– Леди такое не обсуждают.

Уилниса Уоткинс, на два года моложе нас, потому что ее дважды переводили в следующий класс:

– Меня от всех вас тошнит.

Почти час допроса. Сестра Одилия хуже ФБР. Если она спросит меня, понятия не имею, что отвечу. Притворюсь, будто puta[468] или же Дева Гваделупская. Что хуже? Что бы я ни сказала, все обязательно будут смеяться.

Решаю сказать, что еще не решила, и это не ложь.

– Важно не заходить слишком далеко, флиртуя с молодым человеком, – говорит сестра О. – Мужчине трудно остановиться, если он уже… воспламенен. Женщина – другое дело. Вот почему от вас, молодых женщин, зависит, как далеко вы зайдете. Мужчине невероятно трудно остановиться, если он приступил к делу. Это требует ужасного, ужасного, ужасного самоконтроля. Это даже болезненно для него.

И тут она вздрагивает, словно прищемила палец дверцей машины.

Я девственница. Мне четырнадцать лет. Я никогда не целовала мальчика, и никто не целовал меня. Но единственное, что я знаю наверняка, – сестра Одилия ни хрена не понимает.

65

Тело словно изюминка

– Эй, Уилниса. Выглядишь потрясающе! Выглядишь так, будто наконец достигла оргазма!

Никакая другая ученица в школе Непорочного зачатия не осмеливается говорить так, кроме Вивы Осуны, коротышки в туфлях на шатких платформах. Она единственная ученица выпускного класса среди нас, восьмиклассниц, потому что ей нужно пересдать предмет, который завалила на первом году обучения. «А все потому, что эта гребаная монахиня возненавидела меня до гребаных печенок», – говорит она. Теперь у нас новый учитель алгебры, мистер Зоран Дарко, один из первых светских учителей в нашей школе и объект для насмешек и флирта со стороны Вивы. Она зовет его Зорро, и он позволяет ей это! Мистер Дарко просто-напросто коренастый боксер, которому не помешало бы побриться. Настоящий лузер. И Вива, как я догадываюсь, флиртует с ним просто из любви к искусству.

Во время занятий Вива передает мне записку, где все слова начинаются с маленькой буквы: ты не можешь подсказать мне ответы? я буду у тебя в долгу. пожалуйста.

У нее пучеглазые chichis, как глаза у чихуа-хуа, и она бесстыже вышагивает по раздевалке полуголая, как белая девочка. «Потому что я наполовину белая, – смеется она. – На верхнюю половину, разве не заметно?»

Когда занятия заканчиваются, Вива завязывает концы блузки на животе и подтягивает юбку еще выше, так что ее зад напоминает сливу с бороздкой посередине. Поскольку спина у нее выгнута, задница начинает выпирать еще больше, и ее пухлое детское тело можно сравнить с фасолиной пинто или с изюминкой.

– В прошлом году я была на концерте Дженис Джоплин в Хемисфэре, – говорит Вива, смахивая волосы с плеч. – Получила два бесплатных билета от радио KONO. Я собираюсь стать сочинительницей песен. Кучу тетрадей песнями исписала. Как только мне исполнится восемнадцать, я уеду отсюда. Переберусь в Сан-Франциско.

– А почему бы тебе не переехать в Остин? – спрашиваю я. – Это обойдется дешевле.

– Черт, невозможно прославиться в Техасе. Для этого обязательно надо уехать. Ты что, не понимаешь этого?

У Вивы тонкие, облипающие голову волосы, словно она только что вышла из бассейна. И все же она хорошенькая, хотя и выщипывает брови так, что они напоминают две арки, что отличает звезд черно-белого кино. Я все время вижу, как она накладывает на лицо косметику. Она занимается этим на уроках алгебры, в читальне, в туалете, за столиком в столовой, везде. Для нее это ритуал. Она слой за слоем накладывает на ресницы тушь до тех пор, пока они не становятся мохнатыми. Большое количество блеска для губ. Блестящих румян. Теней для век. Основы и пудры. Полный набор. Даже в дневное время. Она говорит, что хочет стать художником-гримером. «А разве не сочинительницей песен? – Я могу быть и тем, и другим. Почему бы нет?» Она хочет придумать мне новый образ, но я не позволяю ей дотрагиваться до моего лица! Ни за что на свете!

Я вижу Виву после уроков. Она выравнивает ряды парт в комнате для самостоятельных занятий. Я тоже занимаюсь этим после того, как накрылась моя работа помощницей на кухне. Некоторые девочки работают в нашей школе – кто-то в столовой, а кто-то, как и я, после уроков. Слава тебе господи, никто не замечает, как я проскальзываю туда. Никто не знает, что я из бедных девочек, кроме других бедных девочек, таких как Вива.

Впервые я вижу Виву Осуну, когда она в окружении своей свиты курит сигару с ароматом вишни, выдыхая дым из окна, и безостановочно балаболит на свою любимую тему. На тему секса.

– У него такой вот толстый, – говорит она, демонстрируя свой кулак. – Размер мекси, а он даже не мексиканец.

– А я думала, имеет значение длина, – говорю я.

– Глупая девственница! Кто-то выдумал это, чтобы не обижать своего бойфренда. Послушай, ты ничего не почувствуешь, если у него эта штука не будет толщиной с головку младенца. А от такой толщины, когда он двигается, ты будешь стонать. Запомни, солнышко, важна толщина.

Мне интересно, что у нее за имя, и как-то раз, когда уже узнала ее получше, спросила ее об этом.

– А почему родители назвали тебя Вивой? Они хотели, чтобы ты жила подольше, или из-за марки бумажных полотенец, или еще почему?

– Идиотка! Мое имя Вивиана. А эти долбаные полотенца назвали уже в честь меня! Ты совсем ни в чем не разбираешься.

И это правда. Я совершенно ничего не знаю. То есть по сравнению с Вивой. По крайней мере о том, что не касается Мексики.

– Чего не знаю, того не знаю, я там не была, – говорит Вива.

– Не может быть! Ты никогда не была в Мексике?

– Только в Нуэво-Ларедо. Моя семья оттуда. До того.

– До чего?

– До того, как был Техас. Там жили несколько наших поколений.

Не могу представить, как можно жить на одном месте хотя бы семь лет.

Мне нравится Вива. Она выплевывает бранные слова, словно семечки арбуза, и знает лучшие магазины подержанных вещей. Мы покупаем старые цветные мексиканские юбки. Хлопковые или бархатные, на которых блестками изображены виды Таско или ацтекские боги. Те, что подлиннее, мои, потому что у меня толстые ноги. Вива претендует на юбки для маленьких девочек – они короче и лучше, говорит она. Если нам с ней везет, мы заходим в «Трифт Таун» на южной стороне и выискиваем винтажные ковбойские ботинки. Я нахожу себе пару черных «никона», с острыми носами, со скошенными каблуками, всего за шесть долларов! А Вива – пару «акме» и действительно хорошие короткие ботинки, как у Дэйва Эванса. Мы просим Папу сшить нам топы из бандан и винтажных скатертей, и выглядим в них сексуально! По крайней мере, мы так считаем. Папа жалуется, что мы выглядим как деревенщины, но что он понимает в моде?

Чтобы отблагодарить меня за помощь на последнем экзамене по алгебре, Вива приглашает меня к себе домой на обед. Все у нее дома, кажется, было там всегда, в том числе и ее родители. Пахнет вещами спокойными, поношенными и выцветшими. Каждая миска с обитыми краями, каждая видавшая виды скатерть, погнутая вилка, истертый коврик, покрывало-букле, продавленный диван, пыльный вентилятор, кухонные занавески в горошек хранят воспоминания, и потому имеют право занимать свое место здесь, в этом доме, в этом жилище. Этот запах исходит от всего – от коридора, шкафов, полотенец и салфеточек, даже от Вивы. Так же как и запах хот-догов с вареными сосисками.

Поначалу я, оказавшись в доме Вивы, все время выдыхаю через рот, но теперь так привыкла к этому запаху, что не чувствую его, если только не оказываюсь там после некоторого перерыва. С домами всегда так. Никто из членов семьи ничего не почувствует, не выразит словами и не узнает, если только не уезжал на долгое, долгое время. Когда же он возвращается, то этот слабый запах чуть не заставляет его плакать.

После того как мы пожили во стольких квартирах, побывали на стольких кухнях, я становлюсь экспертом в распознавании запахов, оставшихся от прежних жильцов. Обычно я ассоциирую такую семью с запахом одного-единственного продукта, что они оставили после себя. С запахом яблочного уксуса. Бутылки зеленого, как ополаскиватель для рта, сиропа для мороженого. Гигантской ресторанной банки с квашеной капустой. Поскольку мы не знаем, что делать с этими вещами, они хранятся у нас в кладовой до тех пор, пока кто-то не отваживается выбросить их.

Мама Вивы несколько лет тому назад перенесла инсульт. И она всегда дома, потому что не может хорошо передвигаться. Иногда она застревает в своих мыслях, как поцарапанная пластинка, и повторяет одно и то же снова и снова. Вот почему ее папа готовит и делает все по дому. Мама же просто сидит на одном и том же кухонном стуле и трогает вещи той рукой, что у нее действует. И говорит она как-то забавно, словно ее язык плохо помещается у нее во рту. Но она очень мила со мной. Говорит «привет» и пытается встать, и смотрит на меня по-доброму своими печальными, водянистыми глазами.

У Вивы есть вечно всем недовольный старший брат, который когда-то был женат, а, может, женат и сейчас. Он бросил свою жену и вернулся в дом к родителям, и никто не знает, когда он снова съедет, вот только им хочется, чтобы он сделал это поскорее. Он портит всем жизнь, то и дело начиная кричать и ругаться. Так что никто никогда не жалуется на его отсутствие. Где он? Да какая разница.

Разговаривают в доме Вивы так вот.

Ее мама берет с кухонного стола яблоко:

– Ха! И как только яблоня могла выдерживать такой тяжелый плод?

– Вивиана, хочешь, чтобы я разогрел тебе на завтрак tortillas?

– Все хорошо, папа. Я сама это сделаю.

– Как насчет tortillas, mija? Хочешь, я тебе их разогрею?

– Нет, папочка, все хорошо, я сама.

– Ха! И как только дерево могло выдержать такой тяжелый плод?

– Так я разогрею их тебе, Вивиана?

– Не беспокойся. Я сделаю это чуть позже.

– Ха! И как только…

– Хочешь, чтобы я дал тебе другое кухонное полотенце? Как насчет этого?

– Нет, спасибо, папочка, это вполне сойдет. Оно чистое.

– Ха! И как только дерево может…

– Но это полотенце дырявое. Может, дать тебе другое? Какое ты хочешь, Вивиана, то или это?

– Не беспокойся, папочка. Это сгодится.

– Ха! И как только дерево может…

– Хочешь, я сделаю это для тебя, Вивиана?

И к этому времени мне хочется крикнуть:

– Оставьте это мне! Я все сделаю!

У меня от них так кружится голова, что приходится держаться за стены. У нас дома Мама заканчивает каждую произнесенную ею фразу словом «быстро»: «Передай мне нож, быстро!»

Вива говорит, что мы можем поехать в Сан-Франциско вместе и жить там в одной комнате. Ты согласна на это? И мы можем вместе писать песни и стать знаменитыми, и все такое. Мне смешно представить, что мы пишем песни вместе, как Леннон и Маккартни. Осуна и Рейес, говорю я себе, и это звучит прикольно. Вот только во всех песнях, что пишет Вива, полно нецензурных слов, а в тех, что пишу я, – всяческого печального дерьма. И кто только захочет купить их?

Однажды, когда мы возвращается из школы домой, за нами едет красный «корветт» с откидывающимся верхом. Я пугаюсь, но Вива говорит, что такое происходит с ней постоянно, и, возможно, так оно и есть.

– Девочки, подвезти вас?

Это Дарко. Вива виснет на дверце и долго с ним разговаривает, и наконец дает ясно понять, что нет, не в этот раз.

Они странно разговаривают друг с другом, эти двое. Несколько убийственных реплик, и потом Дарко говорит что-то такое, чего я не запоминаю, и уезжает. Что-то действительно идиотское, вроде «Ты пожалеешь, что упустила такую возможность».

И вместо того чтобы рассмеяться, Вива кричит ему вслед: «Да пошел ты, Зорро!» А затем добавляет: «Твоя мама – мужик».

66

Никто, кроме нас, цыплят

– El cuarenta-y-uno, – кричит Папа из своей спальни на одном из концов дома.

– No, el ocho[469], – отзывается Бабуля из своей комнаты рядом с кухней.

– Сорок первый, – настаивает Папа.

Мама проводит весь день за тем, что укрывает розовые кусты пластиковыми мешками для мусора и старыми одеялами от холодов, и теперь по вечерам нам приходится оставлять все краны в доме чуть открытыми, чтобы трубы не лопнули. Кран на кухне, краны в ванной, кран в маленькой задней квартирке и даже кран на улице. Все они текут и булькают, и от этого кап-кап-кап мне хочется писать.

Задул северный ветер. Un norte, заставляющий меня думать о высоком мексиканце в остроконечных ботинках и ковбойской шляпе, похожем на члена маминой семьи. Но северный ветер в Техасе – это противный ветер с севера. Из Чикаго. А в Чикаго его называют ветром из Канады. А в Канаде – ветром с Северного полюса. И кто его знает, как называют его те, кто живет на Северном полюсе. Возможно, летним ветром.

Ито звонил из Чикаго и сказал, что за исключением минусовой температуры все у них хорошо и они вполне без нас справляются, и что мы должны радоваться тому, что живем сейчас в Техасе. Это верно, но мы не ожидали, что при температуре чуть ниже нуля доме будет так холодно.

– В Сан-Антонио зимой не должно быть морозов, – говорит Мама, внося в кухню и с грохотом ставя на полку алоэ в горшках. Ей приходится перешагивать через Уилсона, свернувшегося клубочком у плиты.

– ¡Quítate, animal bruto![470] – Как и все деревенские жители, Рейны считают, что животные должны жить на улице. Но из-за падения температуры Уилсону дарованы привилегии гостя. Когда мы договаривались о том, чтобы взять Уилсона в Техас, я пообещала Маме, что он не доставит нам неудобств. И вот теперь по всей кухне на полу разбросаны газеты и пахнет «пайн-солем», и все из-за Уилсона и «отсутствия неудобств».

– Ненормально, чтобы в Техасе так морозило, – продолжает Мама. – Если вам интересно мое мнение, то все это из-за подлых ядерных делишек. Вот почему планета сходит с ума. Все из-за секретных ядерных испытаний, что ФБР проводит в Западном Техасе, и в Нью-Мексико, и в Аризоне. Об этом говорили по государственному телевидению. Какого черта мы подхватились и уехали из Чикаго, раз здесь так холодно? Еще холоднее, чем там. По крайней мере, на севере дома отапливаются. Я знала, что переезд в Техас – плохая идея. Ты слышишь меня, Ино? Я с тобой разговариваю.

Она выкрикивает все это, повернувшись к передней части дома, где Папа смотрит телевизор лежа в кровати.

– El cuarenta-y-uno! – кричит Папа своей маме, нашей Маме, всем, кто его слышит. Это означает, что Бабуле нужно переключить ее переносной телевизор на 41-й канал, а Мама должна сделать то же самое, сидя перед телевизором на кухне. – Быстрее, – нетерпеливо добавляет Папа, – сейчас покажут Марию Викторию*.

– Меня не интересует это дерьмо, – рычит Мама, но так, чтобы слышала ее одна я. – Здесь нет никакой интеллектуальной жизни, кроме возни с моими растениями.

Я составила два стула у обогревателя в столовой и пытаюсь читать книгу о Клеопатре. Мне негде уединиться в этом идиотском доме так, чтобы можно было прислушаться к своим мыслям, зато мне слышны мысли всех остальных. Повсюду разносится эхо голосов, поскольку дом обставлен лишь наполовину, хотя Папа обещал, что сделает новую мебель, как только мы окажемся здесь, но это было в августе.

Моя книга о Клеопатре толстая. А это все, что мне сейчас требуется от книг. Дешевый способ перенестись подальше отсюда. Лучше всего идут биографии, чем толще, тем лучше. Жанна д’Арк. Джин Харлоу. Мария-Антуанетта. Их жизни подобны белым крестам на обочине дорог. Осторожно! Не надо туда ходить! Вы пожалеете!

Мама идет в свою спальню, но не кричит «Ты ослепнешь» или «Отодвинься от обогревателя, а не то заработаешь ранний артрит». Она ничего мне не говорит. А лишь смотрит на меня и качает головой. Она по-прежнему сердится из-за тампонов.

– Разве ты не знаешь, что тампоны годятся только для шлюх? – сказала Мама, обнаружив их в ванной, а затем рассердилась еще больше оттого, что я не спрятала их, а оставила на шкафчике над раковиной, «продемонстрировав всему миру», не положила в шкафчик за полотенцами, куда она велела мне сунуть фиолетовую коробку «котекса». – Неужели не знаешь, что порядочные девушки не пользуются тампонами до свадьбы? А может, и после нее. Я пользуюсь только прокладками.

– Ма, я устала повторять тебе. Я чувствую себя больной, когда у меня между ног эти толстые tamales. И, кроме того, я уже учусь в старшей школе. Многие девочки у нас пользуются тампонами.

– Мне все равно, что делают другие девочки, я говорю о тебе! Мы отдали тебя в частную школу не для того, чтобы ты научилась всяким «грязным штучкам».

Вот только она произносит испанское слово, которое означает «свинячьи штучки» и еще того хуже.

– El cuarenta-y-uno! – вопит Бабуля из своей комнаты. – Показывают черно-белый фильм с Либертад Ламарке†. Se ve que está buena[471].

– А я что тебе говорил! – кричит Папа с другого конца дома.

Каждый вечер одно и то же. Телевизоры не остывают, радиоприемник с его алюминиевой, словно плечики, антенной, работает на полную громкость на холодильнике рядом с нарезанным на куски хлебом, мои братья носятся вверх-вниз по лестнице, на которой, когда мы только переехали, лежал ковер, пока Маму не посетила блестящая идея выбросить его: «От него воняет мокрой псиной». Папа кричит своей матери, чтобы она смотрела по телевизору то, что смотрит он. Им никогда не приходит в голову оторваться от своих кроватей и посмотреть что-нибудь вместе. Может, потому, что мальчики оккупировали телевизор в гостиной, а может, потому, что любят смотреть телевизор лежа. Папе негде примоститься на маленькой кровати Бабули, а Папа никогда не посмеет пригласить ее в свою комнату без маминой на то инициативы.

Папа обещал мне, что Бабулина квартирка скоро будет готова и у меня наконец появится своя комната. Пока же я ючусь рядом с лестницей, по которой мои братья носятся, словно футбольная команда на тренировке. И они никогда не говорят спокойно, но все время кричат.

– Мы не кричим, просто мы так разговариваем! – кричит Лоло.

И мальчики с грохотом мчатся по лестнице в свою комнату, топая еще громче.

– Ага, и здесь у нас не библиотека, – бухает Мемо. – Если тебе это не нравится, можешь переехать.

– Хотела бы я… хотела бы оказаться подальше от вас. – Но не успеваю закончить фразу, как он уже несется галопом вверх, перепрыгивая через две ступеньки, и не слышит меня.

Мне приходится ждать, пока все лягут спать, чтобы наконец остаться одной. Слышу папин храп. Мамино свистящее дыхание. Вздохи и посапывание мальчиков наверху. Бабуля спит с открытым ртом, втягивая в себя воздух, словно насос воду, сама себя будит и со стоном переворачивается на другой бок. Повсюду капают краны.

Достаю из шкафа одеяла и простыни и стелю себе постель на диване в гостиной. Спасаясь от холода, укрываюсь тремя одеялами – псевдолеопардовым, которое швея подарила Папе на прощание, шерстяным колючим мексиканским, которое весит целую тонну и пахнет нафталином, и синим из ткани букле, отороченным атласом, оно у нас еще с тех пор, когда мы были детьми. Затем выключаю свет.

Где-то посреди самой холодной ночи зимы в Сан-Антонио Бабуле становится плохо. Плохо по-настоящему. На следующее утро она не показывается из комнаты, и Папа говорит, что она, наверное, устала, pobrecita, и мы до полудня ходим рядом с кухней на цыпочках. После завтрака, когда тарелки уже вымыты, Папа начинает беспокоиться и наконец решается постучать.

– ¿Mamá?

Мы ждем, но ответа нет.

Папа дергает за ручку, но дверь заперта. Это не какая-нибудь хлипкая дверь, а дверь самая настоящая, старая, с четырьмя панелями, крепкая, она – часть первоначальной постройки, а может, ее принесли из какого-то другого старого дома. Папа посылает Тото заглянуть в окно, и тот докладывает, что Бабуля лежит на кровати ничком. Возникает вопрос, что следует сделать – постучать в окно или вышибить дверь, но потом кому-то приходит в голову здравая идея позвонить в пожарную часть.

Они мощные парни, эти пожарные. Входят к нам в дом, и дом сразу начинает казаться маленьким, они задевают головами потолок, их локти высовываются из окон. Они говорят такими мощными голосами, будто никто не болен, а просто проводится рядовая учебная тревога в рядовое зимнее утро. Дерево у обочины с крохотными золотистыми листочками, как тыквенные семечки. Они приносят листву в дом, потому что пожарные никогда не вытирают ноги.

Я, застыдившись, оглядываюсь. Простыни на диване еще хранят мое тепло, моя постель в полном беспорядке, у меня не было времени убрать ее. Дверь в ванную открыта, на перекладине висит небрежно наброшенное на нее полотенце, на полу груда маек.

Хрясь! Дверь открывают ломом и сильным толчком, а затем все склоняются над ней.

Она принимала на ночь таблетки от давления? Она не забыла купить лекарство? Кто-нибудь присматривал за ней?

Но мексиканцы говорят sólo Dios sabe[472]. Бабулю выкатывают на каталке, но ответить она не может. Она не может произнести ни слова и лишь просовывает кончик языка между желтыми зубами и слабо брызжет слюной.

*Мария Виктория, мексиканская актриса, певица и комик, была знаменита в пятидесятых и шестидесятых тем, что распластывалась по роялю и носила плотно облегающие платья, которые присобирались на коленях и кончались юбкой в форме рыбьего хвоста, отчего она походила на великолепную русалку. Голос у нее был мягким, сексуальным и не особенно сильным, но ее наряды и ее тело – незабываемо экстравагантными. Во времена блондинок она была темноволосой; черные-пречерные волосы и чувственное тело мексиканской богини, по мне, так это делало ее совершенно удивительной.

† Либертад Ламарке была аргентинской певицей и кинозвездой с голосом как серебряный нож с перламутровой рукояткой. Предположительно она являлась любовницей Перона, и потому, говорят, Эва изгнала ее из страны. Либертад обосновалась в Мексике, где ее ждала длительная и блестящая карьера. Умерла она в 2001 году, до самых последних своих дней снимаясь в мексиканских telenovela, una señora grande y una gran señora[473], столь же прекрасная и элегантная в старости, как и всегда, а может, и еще более прекрасная.

67

«Вог»

Не того уровня, что «Братья Фрост», но и не настолько никчемный, как «Кресс».

– Ооочень богаато, ооочень красииво, ооочень модно, – говорит Вива с претенциозным фальшивым акцентом, взявшимся непонятно откуда. – Вечерние платья, туфли, перчатки, шляпы, чулки. Если надо что-то купить на торжественный случай, иди в «Вог» на перекрестке улиц Хаустон и Наварро в центре Сан-Антонио, – с придыханием говорит Вива, пританцовывая в дверях, словно снимается в телерекламе.

– Мы делаем покупки для выпускного, – говорит Вива следующей за нами продавщице. – Это неправда, но как иначе мы можем в течение часа поиграть в покупательниц, примеривающих расшитые блестками платья, которые не можем себе позволить? Вива натягивает через голову пурпурный трикотажный наряд и трясет всем телом, пока он не садится по фигуре – блестки сверкают при каждом ее движении, вырез устремляется вниз, как ныряльщик, прыгнувший со скалы в Акапулько.

– О боже ты мой, Вива, ты похожа на Шер!

Продавщицам «Вог» приходится носить ханжеские таблички, где перед именами обязательно значится «мисс», даже если им сто лет отроду! Мисс Шарон, Мисс Марси, мисс Роуз.

Вива спрашивает у меня:

– А когда у тебя месячные, то тебе очень cacoso[474]?

– Да, черт побери!

– Ха! Это хорошо. Мне тоже.

Мисс Роуз не отходит от примерочной кабинки, то и дело стучит в дверцу и спрашивает в сотый раз:

– Все в порядке, солнышко?

– Боже! Мы, что, не можем спокойно все примерить? – возмущается Вива, втискивая свои chichis в выставляющее их на обозрение платье с корсетом.

«Вог» – это выбор Вивы. Мой – «Вулвортс» на той стороне Аламо, из-за прилавка с готовыми обедами, извивающегося как змея. Мне нравится сидеть рядом с беззубыми viejitos[475], наслаждающимися треугольными тостами с тунцом и прихлебывающими куриную лапшу. Я могу сидеть за этим прилавком часами, заказывая колу и жареную картошку, карамельное мороженое и банановый сплит. Или ходить по магазину, наполняя корзину баночками с лаком для ногтей, маленькими тюбиками с фруктовым блеском для губ, неоновыми фломастерами, спускаться на эскалаторе на подвальный этаж, чтобы посмотреть на попугаев и канареек, выискивать всякие прикольные вещицы из металла или же рыться в корзине с уцененными товарами в поисках подлинных сокровищ.

Вива говорит, ну кому придет в голову отовариваться в «Вулворте», если есть «Кресс»? Она умеет отыскивать драгоценности даже там. Может, например, купить толстые флуоресцентные ленты для волос в отделе рукоделия. Или маленький девчачий кошелек, который я бы ни за что не заметила. Или страннейшие старушечьи сандалии – они начинают выглядеть сексуально, стоит ей надеть их.

Но по-настоящему счастливой Вива чувствует себя только в «Воге». Я же не вижу смысла проводить столько времени в магазине, где все стоит не меньше пяти долларов. «Но какая разница? – говорит Вива. – Верно? Какая разница?»

Мы примеряем все вечерние платья, что есть в магазине, пока я не жалуюсь, что проголодалась. Но без толку. Вива зависает в ювелирном отделе и мерит там круглые золотые сережки, которые почти больше ее головы.

– Золотые кольца хорошо на нас смотрятся, – говорит Вива. Она имеет в виду мексиканок, и кто я такая, чтобы оспаривать мнение модного эксперта? Действительно, они смотрятся на нас хорошо. – Но никогда не спи в них, – добавляет Вива. – В последний раз, когда я сделала это, то, проснувшись, обнаружила, что это больше не кольца, а что-то вроде арахиса. Я собираюсь написать для тебя список из двадцати вещей, которые nunca, никогда нельзя делать, а не то пожалеешь, и первым пунктом там будет: никогда, никогда, никогда не спи с золотыми кольцами в ушах. Это я тебе говорю.

Пункт второй. Никогда не встречайся с тем, кто красивее тебя, – говорит Вива, надевая на голову диадему со стразами. – Поверь мне, я знаю это.

Она достает продавщиц просьбами показать ей фетровую шляпу, сетчатые колготки, украшенную жемчугом сетку на волосы, бюстгальтер без бретелек. Я выпадаю в осадок на скамейке у лифта, когда она наконец появляется, громко вздыхая и стеная.

Пункт третий. Никогда не ходи по магазинам в туфлях на платформе больше часа. Мои ноги словно зомби, и это место надоело мне до слез. Хватит с нас.

– Я надеялась, мы перекусим в «Вулворте» сосисками с «чили», – говорю я. – Но уже поздно. Мама будет сердиться.

– Уже идем. Мы скажем ей… что мы были у меня дома и купали мою маму.

Вива выдает гениальную идею о том, что мы скажем, выдумывая больше обычного и тараторя со скоростью миля в минуту, когда мы наконец толкаем тяжелую стеклянную дверь «Вога» и ступаем на многолюдную Хаустон.

И я плохо помню, что было потом. Какой-то огромный тип в темном костюме выкрикивает что-то позади нас, и я краем глаза замечаю какую-то темную тень, и Вива орет что-то, когда кто-то хватает ее за плечи, а тип помельче хватает меня за локоть, и нас быстро ведут обратно в «Вог», и на нас смотрят покупатели, и Вива начинает вырываться, а я в ярости кричу: «Уберите от нее руки!» И все происходит так быстро, что поначалу я действительно не понимаю, что происходит. Я словно пробуждаюсь от ночного кошмара, вот только ночной кошмар тут ни при чем.

Два типа в костюмах говорят, что мы что-то там украли. Ну и как вам это понравится? «Это потому что мы подростки, потому что у нас кожа не того цвета, потому что мы недостаточно богаты, верно? Как же это бесит!» – думаю я, а они тем временем ведут нас в подвальное помещение в свои кабинеты, где имеются зеркала, и камеры, и все такое. И кем только они себя воображают? Мы ничего такого не делали. Иисус Христос, да вступись за нас наконец!

Вива выглядит по-настоящему испуганной, даже жалкой, и меня начинает подташнивать. Я бы сказала ей что-нибудь, оставь они нас одних, но они не выпускают нас из виду ни на минуту.

– Выньте все из ваших сумок и карманов.

Вива начинает доставать вещи из сумочки в таком темпе, словно у нее в запасе целая вечность. Я другое дело; вываливаю содержимое своего армейского рюкзака прямо на стол копа, так что учебники и тетради разлетаются в стороны. Я до такой степени зла, что не могу смотреть в глаза кому-либо. Затем я опустошаю свои карманы. Мне бы хотелось выложить на стол что-нибудь действительно охрененное, например нож или что-то вроде, но все что у меня есть, так это две грязные салфетки «клинекс» да еще проездной на автобус, и я швыряю их с такой же ненавистью, что и Билли Джек в том фильме.

Гадаю, а не заставят ли они нас раздеться, и мысль о том, что нам придется снять одежду перед этими старперами, окончательно выводит меня из себя.

Но я не додумываю эту мысль до конца, потому что Вива вытаскивает из одного из своих карманов пару тонких золотистых перчаток, тех, что доходят до подмышек, и на них все еще висит ценник.

Богом клянусь, вот тут я действительно пугаюсь. И тут Вива делает нечто поистине гениальное.

Она начинает плакать.

Я никогда не видела, чтобы Вива плакала, никогда. И поначалу это пугает меня до дрожи в коленках. Я думаю: а не потребовать ли нам адвоката? Должен же быть кто-то, кому мы можем позвонить. Вот только не могу придумать кому, если только не Ральфу Нейдеру, но это уж слишком.

Вива умоляет магазинных копов не звонить нашим родителям. Она уже на испытательном сроке, к которому приговорил ее отец, мексиканский методист, и хуже того, если он узнает о ее проделках, то не позволит пойти на выпускной. Она говорит, что ей пришлось работать после школы, чтобы купить себе платье, и ей не хватало только перчаток, а она не могла ни о чем попросить отца, потому что он не хотел, чтобы она работала, и вообще, давайте, звоните. Ее мама умерла от лейкемии прошлой зимой ужасной, медленной смертью. И я не знаю, откуда у нее берется смелость нести такую ахинею, но она делает это, все время хлюпая носом и икая, словно каждое ее слово – правда. Черт побери, она так хороша, что я тоже почти что плачу.

Не знаю, как так получается, но они отпускают нас, вышвыривают на улицу, словно мешки с мусором, и мы не задаем никаких вопросов.

– И чтобы мы вас больше здесь не видели.

– Не беспокойтесь, не увидите.

Мы вылетаем из дверей «Вога» на Наварро-стрит. Вылетаем так, словно нас преследует сам дьявол. На свежем воздухе я чувствую, как горит мое лицо. У меня кружится голова, и я замечаю, как странно пахнет от моей кожи, будто хлором. Я чувствую такое облегчение, что мне хочется бежать, но Вива виснет у меня на руке, не позволяя сделать это.

– О боже мой, Лала. Никому не рассказывай. Богом поклянись. Обещаешь? Пообещай, что никому ничего не скажешь. Ты должна пообещать.

– Обещаю, я же сказала.

Только что она была так напугана, а теперь уже смеется, запрокинув назад голову, словно лошадь.

– Что? – спрашиваю я. – В чем дело? Скажи мне.

– Пункт четвертый. Никогда… – Начинает Вива, но останавливается. Она так сильно смеется, что не может даже говорить.

– В чем дело? Скажи!

И тут она достает из-под блузки дешевый блокнот, который стащила со стола полицейских.

– Черт, Вива, видит бог, ты пугаешь меня.

Вива хохочет. Так заразительно, что я тоже начинаю смеяться. Потом она смеется, потому что смеюсь я. Нам приходится прислониться к какому-то зданию. Мы смеемся, сложившись пополам, так что у нас становится больно в желудках. Когда, кажется, с этим покончено, на нас снова накатывает смех, еще более сильный. Вива ревет от хохота, словно осел, и я фыркаю, как свинья. Пока у нас не подгибаются коленки. И Вива падает на колени прямо посреди тротуара, на многолюдной Наварро-стрит. Она так сильно смеется, что едва может говорить.

Потом Вива встает на ноги, как актриса, готовая произнести свою реплику. На какую-то долю секунды я, словно глаз фотоаппарата, фиксирую ту Виву, какую никогда прежде не видела, ту печаль, что она несла в себе долгие-долгие годы, с самого детства, это серебристое мерцание, все плохое, что когда-либо случилось с ней, отражается у нее на лице, но только на кратчайшую долю секунды, а потом исчезает.

– Пункт четвертый, – невероятно серьезно говорит Вива. – Никогда. Никогда не подвергайся аресту… если тебе очень хочется писать.

И теперь моя очередь повалиться на тротуар, а Вива ковыляет вокруг меня и смеется, смеется, мы скрещиваем ноги, чтобы не описаться, и наши тела сотрясаются, и жители Сан-Антонио идут мимо и думают: «Какого черта?» – и, вероятно считают нас сумасшедшими, и, может, мы такие и есть. Но кому какое дело, верно? Кому, черт побери, какое дело?

68

Мой крест

Когда Бабуля заболевает, ее дети забывают о том, что она им мать, и как можно винить их в этом, раз она всегда забывала о том, что они ее дети? С Бледнолицей Тетушкой вообще невозможно разговаривать. Каждый раз, как Папа звонит ей, она разражается криками. «Сестра, будь благоразумна», – умоляет он, но, когда он позвонил ей в последний раз, она выпалила в ответ: «Бог справедлив» – и повесила трубку. Дядюшки из Чикаго тоже отказываются приехать, они все еще сердятся на нее за то, что она истратила все свои деньги на первенца.

– Это отвратительно, – качает головой Папа. – Не могу поверить, что это моя семья.

Папе приходится убеждать Маму, что Бабуля была очень добра к нам, заплатив первый взнос за наш дом здесь, в Техасе, и что его унаследуют ее дети. И Мама наконец принимает Бабулю обратно в дом, хотя половина лица той застыла в глупой улыбке и говорить она не может. Она пускает слюни. Один глаз сместился, он сильно выпучен и остекленел, словно она уже видит пришедшую за ней Смерть.

Как Иисус, несший орудие собственной пытки, Мама чувствует, что бремя смерти Бабули взвалено на нее. Она начинает называть Бабулю на «ты», и почему бы нет, думает она. По имени она никогда ее не звала. Имя – это то, что присваивается людям, а Мама не считает нашу бабушку человеком. Выйдя замуж, она не стала называть ее матерью. Madre. Mamá. С какой стати? Не могла она называть ее и сеньорой Рейес. «Я ей не слуга!» Она вообще никак ее не называла.

Она говорила «твоя мать», или «ваша бабушка», или «ваша жена», пока Маленький Дедуля был жив. Но в глаза она никогда ничего такого не говорила. Она привлекала ее внимание, как животное, взглядом. Она не могла позвать ее из другой комнаты. Ей надо было смотреть на нее, чтобы сказать: «Телефон. Это вас». Или: «Ваш сын хочет знать, сделаете ли вы для него mole». Или: «У нас не хватает одного желтого носка и мочалки».

А теперь, когда у матери мужа случился инсульт, она наконец осмеливается обращаться к ней так, как считает уместным. Она фамильярно называет ее tú. А не usted, это все равно что кланяться. Tú. «Эй ты, – говорит она по-испански. – Ты почему оставила мне такой свинячий беспорядок? Хочешь, чтобы я убирала за тобой?» Свинячий беспорядок, cochinada, вот как она говорит! Когда Мама особенно негодует, она называет Бабулю «мой крест», mi cruz.

– Ну, мой крест, какую работу ты придумала для меня сегодня? – Так она говорит, когда Папы нет дома.

Бабуля доставляет массу lata. Маме сказали, что Бабуля скоро покинет этот мир, но телу нужно время, чтобы умереть. Оно начинает гнить изнутри, как дерево, полное червей. Ужасный запах, словно крысу швырнули об стену.

– Что? Ты все еще жива? Господи! – говорит Мама каждое утро, когда приходит к Бабуле.

Какое же это тяжкое дело – умирать. Ты думаешь, все произойдет как в кино, но это не так. Ужас угасающего тела, просто угасающего, и неудобства от этого угасания, постепенного и непрерывного. Я пообещала Маме, что буду помогать ей что есть сил, но, по правде говоря, у меня не хватает мужества смотреть на все это, когда мне полагается смотреть. Это Мама выполняет всю грязную работу, тяжелую работу, она поднимает Бабулю, и меняет белье, и обтирает ее, и кормит, словно жизнь наказала их обеих таким вот образом.

Однажды Мама поднимает Бабулю с кровати. Та весит примерно как охапка хвороста, замерзшего и безумного. Не стоит никакого труда втащить ее наверх по лестнице и донести до окна. Бескрайнее небо. Крыша, водосточная труба, проклятый пекан. Мама доносит Бабулю до лестничной площадки и останавливается. Я несла ее вниз после того как искупала…

Если бы лицо Бабули ничего не выражало, может, эта история была бы другой историей. Но в этот самый момент левый глаз Бабули решает высказаться и из него вытекает немного влаги. Печаль? Пыль? Ну кто знает? И этого достаточно для того, чтобы Мама опомнилась. Она относит Бабулю обратно в ее комнату и кладет на кровать под изображения Девы Гваделупской и Ракель Уэлч.

69

Зорро наносит новый удар

– Пирожок мой сладенький, – говорит Вива, целуя воздух у моей щеки и покачиваясь на джинсовых платформах. Хипповый запах пачули смешивается с запахом жареной еды, переполняющим столовую. Ее юбка подвернута столько раз, что ей приходится исполнить что-то вроде шимми, когда она садится напротив меня. Вива складывает губы в слово «привет», обращенное к нескольким ученицам постарше, наклоняется вперед и ложится на стол, чтобы сказать мне то, что хочет сказать.

И тут она выдает свое коронное:

– Лала, ты должна пообещать, что никому не скажешь о том, что я тебе скажу. Ни одной живой душе. Обещаешь, о’кей? Ты обалдеешь.

Она сильно вдыхает в себя воздух и добавляет:

– Угадай, о чем я!

И потом, когда я пожимаю плечами и сдаюсь:

– Нет, не могу угадать. Честно. Не могу. Черт. Давай выкладывай, или не будешь?

– Никогда не угадаешь, что сказал мне Зорро. Ни за что на свете. О, это совершенно прекрасно, это бомба. Пообещай, что никому не скажешь.

– Да хватит тебе, обещаю.

Она приподнимает плечи, бровки взлетают вверх, как подброшенные в воздух шляпки:

– Мы помолвлены!

Видит бог, я чувствую себя так, будто она вдарила мне по голове носком с камешками в нем.

– А как же Сан-Франциско? Ты же говорила, мы поедем в Сан-Франциско.

– Одно другому не мешает. Мы поедем в Сан-Франциско все вместе. Ты, я и Зорро. Ты будешь доедать картошку-фри?

– А как же «свобода – это когда тебе нечего терять»? А как же наши планы?

– Черт, не надо на меня злиться. Я сказала, что помолвлена, а не что умираю. Мы по-прежнему едем туда. И по-прежнему можем быть соавторами песен. Но у поэтов, знаешь ли, есть личная жизнь.

Я не верю, что это говорит Вива. При мысли о мистере Дарко, следующем за нами повсюду, даже в «Вулворт», я чуть не плачу.

– Я плохо себя чувствую, – говорю я.

– Эй! Не сходи с ума. А я-то думала, ты порадуешься за меня.

– Ты ведешь себя как ребенок. Разве ты не понимаешь, что он старик? Придурок. Совсем дряхлый. Ему тридцать лет, у него на лице морщины, как оригами. И кстати, если ты вдруг забыла, ты вполне можешь засадить его в тюрьму.

– Ты сама рассуждаешь как старуха. Я взрослая для своего возраста, говорит Зорро. Я, как это называется, скороспелка. Я всегда была такой. И вообще, о чем это мы с тобой говорим? Мы же с ним не собираемся сразу пожениться, а просто помолвлены, понимаешь? Помолвлены. И можем подождать до тех пор, пока я закончу школу, пока мне исполнится восемнадцать, и тогда мне не придется ни у кого спрашивать разрешения.

– Но ты же говорила, что когда мы закончим в школу, то поедем в Сан-Франциско, а я закончу ее только через три года.

– Ла, да не ной ты так. Одно дело, если бы ты просто расстроилась, но нытья я не переношу.

Будущая миссис Зоран Дарко вываливает на стол содержимое сумочки и начинает поправлять свой макияж. Опускает мизинец в баночку с блеском для губ и достает противный комочек сверкающей смазки цвета раздавленной земляники, не отрывая взгляда от небольшого зеркальца, наносит ее себе на губы, и ее рот начинает походить на пончик с джемом. Затем вытирает мизинец о стол, треща и щебеча, как те попугайчики, что мы видели на подвальном этаже «Вулворта».

– Ты разбиваешь мне сердце, – говорит Вива, работая с пурпурными тенями для глаз. – Сама должна понимать. Ты похожа на больших плюшевых медведей на ярмарках. Послушай, сладенькая, все просто. Ты – автор telenovela о своей жизни. Ты хочешь комедию или трагедию? Если в какой-то серии тебе приходится много плакать, ты можешь либо повеситься, либо держаться. Выбирай. Я верю в судьбу не меньше твоего, но иногда судьбе надо немного помочь. Эй, детка, это еще не конец света. Ты по-прежнему моя лучшая подруга, верно? Верно? Ну хватит, Лала, ты должна сказать «да». Ты нужна мне, потому что будешь подружкой невесты. Я уже придумала для нас потрясные платья.

Рот Вивы открывается и закрывается, ее выщипанные брови взлетают и опускаются. Снова и снова. Все как всегда. Она говорит, а я не произношу ни слова. Снова, и снова, и снова.

70

Стать невидимкой

Когда она была ребенком, ее отец женился во второй раз. Тогда это произошло впервые. И повторилось, когда она затерялась среди племени Тетушки Фины и о ней забыли все, кроме выказывающего к ней нездоровой интерес Дядюшки Пио. До того, как Нарсисо заметил ее и спас из того сумасшедшего дома.

Бабуля вновь стала видимой, только когда ее тело, претерпев изменения, стало привлекать внимание мужчин. Но потом это внимание сошло на нет, поскольку оно опять стало неотвратимо меняться и горбиться после рождения каждого ребенка. И, утратив тщеславие и перестав заботиться о себе, она начала исчезать. Мужчины больше не смотрели на нее, а общество не придавало ей большого значения, ведь она уже исполнила роль матери.

В сорок с лишним она прекрасно понимала, какую роль призвана играть в обществе, и потому стала сварливой и подверженной печали, которая то внезапно охватывала ее, то столь же внезапно отпускала. И в конце концов она привыкла к тому, что ее игнорируют, что ее не видят, что мужчины не поднимают голову, не смотрят ей вслед, как некогда, и это стало некоторым облегчением для нее, обернулось некоторым спокойствием, словно убрали нож.

Теперь, когда она была больна и дыхание у нее стало тяжелым, а сознание то возвращалось к ней, то покидало, ее не оставляло знакомое чувство, будто ее тело снова исчезает. И это одновременно доставляло удовольствие и пугало.

Она становилась невидимой. Она становилась невидимой. Это было то, чего она боялась всю свою жизнь. Ее тело, гребная лодка без весел и руля, плыло по течению. Она не должна была ничего делать, кроме как быть. Словно плыла по лагуне с теплой водой.

Однажды, когда ее дети были маленькими, она почувствовала себя так же на пляже в Юкатане. Это было в один из тех раз, что Нарсисо повез свою семью на отдых. После долгого, жаркого путешествия на автомобиле из Мериды они остановились у небольшой лагуны, где вода была чистой, словно воздух. Нарсисо и дети ушли на поиски еды и напитков, оставив наконец ее в покое.

Соледад легла на мелководье на рифленый песок. Под спиной у нее был этот мягкий песок, океан плескался о берег, небо безмятежно проглядывало сквозь пальмовые ветви, и свет счастливо смеялся на сине-зеленой поверхности океана и листьев. Соледад ненадолго заснула, а вода лизала мочки ее ушей и нашептывала что-то такое, чего ей не требовалось понимать. Мир и радость, охватившие ее, она будет вспоминать всегда, когда нужно будет успокоиться.

Вот что она чувствовала и теперь, когда умирала, и жизнь отпускала ее. Тепло соленой воды благоденствия. Вода несла ее, и душа вытекала из ее жизни. Растворение и одновременно возникновение. Это наполнило ее такими сильными чувствами, что она перестала сдерживаться и позволила себе выплыть из тела, из этого якоря, привязывающего ее к жизни, позволила себе стать ничем, стать всем – маленьким и большим, великим и ничтожным, важным и непритязательным. Дождевой лужей и упавшим в нее пером, разбившим отражение неба в воде, обетными свечами, мерцающими сквозь синее кобальтовое стекло, раскрытыми нотами вальса без названия, паром над глиняной миской с рисом в бобовом бульоне и паром от свежего комка лошадиного навоза. Всем, всем. Мудрым, хрупким, простым, неясным. И это было хорошо, и радостно, и благословенно.

71

Великое разделение, или Эта сторона и Та

В ту ночь, что умирает Бабуля, Мама велит нам открыть все окна в доме. Все. Хотя на дворе январь. Хотя сейчас середина ночи. Хотя Бабуля умирает в больнице, а не в комнатке при кухне. Потому что в тот момент, что Ужасная Бабуля закрывает глаза и издает последний икающий вздох, костлявая Смерть со своей собакой бежит по железнодорожным путям, по которым прибыл устроивший Мексиканскую революцию Мадеро, проносится над автостоянками в центре, над домами в южной части Сан-Антонио и добирается до нашего дома на Эльдорадо-стрит, и Мама говорит: «Я не могу спать, потому что здесь воняет тухлым barbacoa[476]».

Я не чувствую никакого запаха, но делаю, что велено, – открываю окна. Barbacoa слишком уж напоминает мне о том воскресенье, когда я впилась зубами в taco и обнаружила на нем какие-то волосы. Что за часть коровы досталась мне? Ухо? Ноздря? Ресницы? Наибольшее отвращение вызывало у меня незнание этого.

И тогда я начинаю думать о тех вещах, о которых думать не следует. О толстом куске barbacoa. О ресницах. О волосках в мужском ухе, похожих на волоски в мужском носу. О мохнатых мушиных лапках. О липучке от мух, что висит над мясным прилавком в Taquería la Milagrosa на Саут-Холстед-стрит, и мухах, гудящих, гудящих, гудящих свою предсмертную песню, и не думаю о тех вещах, о которых следует думать, – о любви и о прощении, но я ничего не чувствую к Бабуле, которая в этот самый момент пролетает над нашими головами, выискивая путь из мира боли и вони.

Barbacoa taquitos. Опилки на полу, которые должны впитать кровь. Когда я родилась, Мама сказала, что ей после больницы потребуются две вещи: «Пожалуйста, сэндвич со свиной котлетой из «Настоящих хот-догов Джима» на Максвелл-стрит и barbacoa taquito в «Ла-Милагроса» неподалеку.

И вот она я, только что рожденная, завернутая в новое фланелевое одеяло, с волосами мокрыми, как теленок, и с лицом все еще вытянутым после прохождения через родовые пути, и вот моя Мама – стоит на перекрестке Холстед и Максвелл с сэндвичем со свиной котлетой в руке, и мужчина с золотыми зубами, что продает часы, и продавец воздушных шариков с его ужасными шариками в форме презервативов, и стоящий на другой стороне улицы Гарольд, с которым Папа вечно ругается, когда покупает у него ботинки, и «Ла Милагроса», где полно мышей. Не смотри!

Вот о чем я думаю вместо того, чтобы думать о молитве, которую пытаюсь вознести, потому что никак не могу сообразить, что бы такое сказать Бабуле, которая всего-навсего мать моего Папы и никто мне. Чем больше я стараюсь думать о barbacoa, тем больше думаю о запахе, на который жалуется Мама, о запахе бычьих голов и копыт на мясном рынке в Мехико, глазниц, забитых мухами, и о том, что, когда кто-то говорит «не смотри», ты смотришь, смотришь, смотришь.

72

Мексиканцы по обе стороны, или Metiche, mirona, mitotera, hocicona – en otras palbras, cuentista – Проныра, зевака, врунья/сплетница/смутьянка, болтушка – иными словами, повествовательница

Можно быть членом королевской семьи и при этом человеком бедным. У тебя может не быть денег на хорошую одежду, и все же ты лучше девиц с крысиными лицами и гнилыми зубами, что выплевывают тебе вслед плохие слова. Bolilla. Perra. Puta[477]. На тебя могут наложить заклятие. Твои дела становятся все хуже и хуже. В telenovelas это случается постоянно. Перед счастливой развязкой происходит нечто непредсказуемое, и героине приходится держаться и не сдаваться, потому что все складывается не в ее пользу. Вот что я все время твержу себе, дабы продолжать жить. Вот во что мне надо верить, поскольку неверие вгоняет в депрессию.

– Надо потуже затянуть пояса по крайней мере на год, – говорит Мама. – До тех пор, пока мы снова не встанем на ноги.

Все наши деньги ушли на переезд в Техас, покупку дома на Эльдорадо-стрит и открытие мастерской на Ногалитос-стрит. А затем умирает Бабуля, и все ее оставшиеся деньги идут на лечение в больнице и похороны в Мехико, и это просто черная полоса, вот и все.

Или черное заклятие. Заклятие, наложенное каким-то злодеем. Кем-то вроде Бабули. Я не говорю этого вслух, но думаю именно так. Это по ее вине мы застряли здесь.

Первого числа каждого месяца Папе приходится рассказывать Марсу еще одну историю, объясняющую, почему он опять задерживает арендную плату за мастерскую. Ради того, чтобы получить побольше заказов, Папа идет даже на то, чтобы поменять название мастерской. Теперь по всей витрине большими красными и золотыми буквами написано МАСТЕРСКАЯ КИНГА с той же непрезентабельной короной над нахально возвышающейся над другими буквами буквой К.

– Папа, а тебе больше не нравится название «Tapicería Reyes»?

– Los güeros, – вздыхает Папа. – Слово «Кинг» вызывает у них в памяти Ранчо Кинга. И они думают, что мистер Кинг – мой босс, что я работаю на него.

Нужно потуже затянуть пояса. Так исполняется мое давнее желание, и меня переводят из школы Непорочного зачатия в Дейви Крокетт, государственную школу через дорогу от дома.

Но Крокетт – это профессиональное училище, и оно мне не подходит. Я не хочу быть фермершей или парикмахершей. Я хочу изучать антропологию и драму. Хочу путешествовать. Сниматься в кино, или, еще того лучше, снимать кино. Хочу заниматься чем-то интересным. Пока еще не знаю, чем именно, но, готова поспорить, ничему такому в профессиональном училище научить не могут. Я собираюсь жить в Сан-Франциско в мансарде со шторами из стекляруса. Собираюсь заниматься дизайном домов, или учить слепых детей читать, или изучать дельфинов, или сделать какое-нибудь открытие. Собираюсь делать что-нибудь полезное.

Профессиональное училище Дейви Крок – навоз. Дом Будущих Фермеров Америки. Выставки скота. Родео. Мажоретки с жезлами. Мастерская для уроков домоводства. Духовой оркестр Дейви Крокетт с чирлидершами в енотовых шапках и отделанных бахромой сапожках. Стремные парни с короткими стрижками и в ботанских очках. Девушки до сих пор взбивают волосы, как Патти Дьюк. Все такие правильные, словно сбежали из пятидесятых годов. Я не шучу.

Вива говорит, что я не должна жаловаться. «По крайней мере, тебя перестанут доставать монахини. Думай об этом так, Ла. Ты будешь учиться в одной школе с парнями».

Но я не рассказываю ей, что парни в моей новой школе ведут себя со мной как с фриком. И разговаривают друг с другом так:

– Чувак, ты прямо размордел.

– Хорошо живу.

– А то!

А вот их разговор со мной:

– Эй, хиппи, ты мексиканка? С обеих сторон?

– Спереди и сзади, – отвечаю я.

– Ты не похожа на мексиканку.

И мне хочется вдарить им ногой по заднице. Но с другой стороны, я жалею этих глупых, невежественных типов. Если ты никогда не оказывался южнее Нуэво-Ларедо, то откуда тебе, черт побери, знать, как должны выглядеть мексиканцы, верно?

Бывают зеленоглазые мексиканцы. Мексиканцы-блондины. Мексиканцы с лицами арабских шейхов. Еврейские мексиканцы. Большеногие-словно-немцы мексиканцы. Мексиканцы, происходящие от французов. Chaparrito-мексиканцы. Мексиканцы-тараумара, высокие как кактусы сагуаро. Средиземноморские мексиканцы. Мексиканцы с тунисскими бровями. Мексиканцы-negrito с обоих побережий. Китайские мексиканцы. Курчавые, веснушчатые, рыжие мексиканцы. Мексиканцы с губами как у ягуаров. Толстые, словно дерево Туле, мексиканцы-запотеки. Ливанские мексиканцы. Так что послушайте, я не понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите, что я не похожа на мексиканку. Я мексиканка. Хотя и родилась по другую сторону границы с США.

Я рассказываю им историю.

– Мои дальние предки – короли. С обеих сторон. В Рейсах течет голубая кровь Нефертити, андалузских цыган, танцующих-за-приданое племен пустынь Северной Африки. И это не говоря о семействе моей Мамы, о Рейнах из Монте-Альбана, Теночтитлана, Ушмаля, Чичен-Ицы, Цинцунцана. И так до бесконечности.

– Ты совсем как твой отец, – говорит Мама. – Прирожденная лгунья. Длинная цепочка лгунов, от его матери до пра-пра- и так далее. Все врали, что ведут род от королевы Испании. Рейесы просто mitoteros, а если они отрицают это, то лгут. Все жители Мехико – лгуны. И они ничего не могут с этим поделать. Таковы chilangos[478]. Целуют тебя при встрече в обе щеки, словно знают всю свою жизнь. А ведь они только что познакомились с тобой! Меня тошнит от всего этого. ¡Chilangos, metiches, mirones! Боже! Если я кого не выношу, так это chilangos. И familia Рейесов. И мексиканцев.

Ну и как я могу что-то кому-то объяснить? На моей стороне одни лишь истории.

Я говорю правду, но Мама говорит, что я как Папа. В Дейви Крокетт у меня по меньшей мере семеро заклятых врагов, которые пытаются выбить из меня эту дурь. Куки Канту, которая очень много из себя воображает, потому что работает в офисе чьей-то там помощницей. Норма Эстрада. Сьюзи Пачеко. Альба Тревиньо. Эльвия Очоа. Роуз Фалькон. И Дебра Карвахал. Они ополчились на меня после того, как на уроке истории я опрометчиво рассказала историю моего прадедушки Элеутерио Рейеса из Севильи.

Ад – это Сан-Антонио? Ад – это птицы urraca[479], граклы, кричащие, как клоуны? Печальные, странные крики. До боли синее небо. Жара, из-за которой белые люди кажутся глупо-розовыми, а коричневая кожа сияет.

Ад – это Куки Канту и ее тявкающие perras, выдающие фразы вроде «власть темнокожим»? Вздымающие кулаки и провозглашающие: Viva la raza[480]. Или: «Я чикана и горжусь этим, и что ты с этим поделаешь, pendeja?[481]»

Оставьте меня в покое.

Когда они застают меня одну: «Сука! Притворяешься, что испанка» и все такое.

А затем просто шипят на меня, словно прохудившиеся покрышки.

Я ни слова не говорю, но и этого достаточно, чтобы эти девицы возненавидели меня что есть сил.

Они выводят меня из себя. Но что сказать, если знаешь, кто ты есть?

Они называют меня bolilla или, хуже того, gabacha[482]. Ну кому понравится, если тебя называют белой девчонкой? Даже белые девочки не хотят, чтобы их называли белыми девчонками. Но на слова можно не обращать никакого внимания. Что плохо, так это chingazos[483].

Папа обещал купить нам новые вещи, когда мы переедем в Техас, но наш дом был бы пуст, словно ограбленная гробница, если бы не Мама. Почти все, что у нас есть, – это трофеи, добытые на дворовых распродажах, блошиных рынках и в магазинах секонд-хенда.

– Когда у этого стула появится новая обивка, он ничем не будет отличаться от тех стульев, что ваш Папа делал для леди из Уиннетки.

В Чикаго мы с Мамой в поисках сокровищ проходили несколько кварталов до Армии спасения, добирались иногда и до благотворительных магазинов. Мы шли мимо больницы Кук Каунти, пациенты которой выглядели так, будто их лица порезали в ножевой драке, кривые черные стежки напоминали о крученых нитках, какими Папа пользовался для наметки. Папа мог выполнить свою работу лучше, чем доктора, даже если бы шил ногами. На этих пациентов, страшных, как Франкенштейн, невозможно было смотреть. Но нам приходилось делать это, потому что там пролегал кратчайший путь до благотворительного магазина.

Как только мы приехали в Сан-Антонио, Мама раздобыла информацию о магазинах поношенной одежды, дворовых распродажах и благотворительных базарах. Есть гигантский благотворительный магазин в нескольких милях к северу от папиной мастерской, и мы отправляемся туда по жаре с зонтиками, словно туземки. Если нам везет, то на улице облачно и о зонтиках можно забыть. «Прекрасный день, верно?» Ни в каком другом месте, где я жила, облачное небо не означало прекрасную погоду.

Старушечий запах и запах рубашек, которые гладили слишком много раз, вот что, наверно, отпугивает людей от магазинов подержанных вещей, вот что бесит Папу, когда он обнаруживает, что мы заглянули в la usada[484]. Папа лучше умрет, чем станет хозяином вещи, принадлежавшей прежде кому-то еще. Мы не говорим ему, что половина вещей в нашем доме куплены в магазинах секонд-хенда. Лучше, если он не прознает об этом. Зачем волновать его? И, не желая расстраивать Папу, мы выдумываем истории о том, откуда взялся такой-то стол или такой-то стул. Поношенные платья хранились, мол, в заднем сарае. Это дар кузины нашего соседа. А если не находим, что сказать, то «Ты сам нам это дал, неужели не помнишь?».

В большом помещении Армии спасения на Саут-Флорес-стрит я караулю столик для закусок, стоящий рядом с коробкой с грудой лифчиков и комбинаций, а Мама тем временем изучает ящик с фарфором, переворачивает вверх дном тарелки, дабы посмотреть, написано ли на них «Франция» или «Англия». Мама – специалист по отыскиванию жемчужин в кучах мусора. Я думаю о том, какую историю выдумать для Папы о стуле Данкана Файфа, который приглядела, и тут до меня доносится чей-то голос: «Pura plática[485]. Да ты просто mitotera. Выделывается, будто лучше нас всех, но посмотрите-ка на эту мисс Врушку. Она покупает вещи в la segunada[486]».

Это она. Куки Канту, в приталенном фартуке с карточкой Армии спасения. И я делаю вид, что она для меня – пустое место.

Надо же! И какого черта мы заявились именно в это отделение Армии спасения. Из всех вонючих дыр выбрали именно ту, где работает Куки Канту. Мало того, что нам приходится отовариваться здесь, так теперь еще все узнают, что мы покупаем подержанные вещи.

А разве мне не все равно? Просто не хочется, чтобы всем было объявлено об этом и на меня таращились бы так, будто у меня piojos[487] или что-то в этом роде. У меня и так нелегкая жизнь, потому что я новенькая и родом не из Техаса. Черт! Мне хочется немедленно отправиться домой, но Мама кричит на меня, громко и на глазах у всех, потому что я совсем забыла о столике.

По дороге домой я тащу этот самый столик, а Мама выговаривает мне за мое плохое поведение. Я не могу заставить себя рассказать ей, в чем тут дело. Потому что знаю: она просто посмеется надо мной, как обычно. Я уже представляю, как чертова Куки Канту разбалтывает всем, что я покупаю всякое старье. Может, она пожалеет меня. Все, что мне нужно, так это чтобы кто-то вроде нее посмотрел на меня с сочувствием.

И как раз, когда я уже могу засыпать, не думая о Куки Канту, она снова вторгается в мою жизнь, чтобы терроризировать меня. Это происходит по дороге из школы домой. Они поджидают меня под скоростной автострадой, стоя по обеим сторонам тротуара, а некоторые из них – даже в бетонной водосточной трубе. Они окружают меня, словно отвратительные стервятники, которых мы видели по дороге в Мексику.

Куки Канту и ее подруги. Они начали с того, что стали бросать в меня словами, а кончили тем, что стали бросать камни.

– Эй, bolilla? Думаешь, ты такая умная, раз говоришь как белая. Huerca babosa[488]. Считаешь себя лучше нас, верно? Pinche[489] принцесса, да ты просто basura[490]. Посмотрим, придет ли кто тебе на помощь.

Кто-то из них стукает меня по голове сумочкой, и у меня звенит в ушах. Чувствую, что половине лица становится жарко, но не успеваю даже поднять руку, как кто-то еще пинает меня по почкам, а затем они набрасываются на меня все, сплошь когти и черные перья. Пытаюсь отодрать их от своих волос и вырваться из их хватки, а когда понимаю, что это невозможно, то просто пускаюсь наутек – сначала бегу обратно к школе, а затем по подъездной дороге на север в надежде пересечь ее на следующем переходе. Но, не успев добежать туда, вижу, что меня там тоже поджидают. По крайней мере, я считаю, что ждут именно меня. Выяснять, так это или нет, слишком рискованно.

У меня нет выбора, я могу лишь перемахнуть через сетчатый забор и перебежать через шоссе. Час пик еще не наступил, но движение уже сильное в обе стороны. Слышу свист проносящихся мимо грузовиков. Когда движение позволяет это, я бегу. Грузовик гудит и виляет, чтобы не наехать на меня. Мне все равно. Мне все равно. Que me lleven de corbata[491]. Уехать отсюда, пусть даже повиснув на бампере. Мне все равно. Я никогда не принадлежала этому месту. Я не знаю больше, чему я принадлежу. И боль от ударов не может сравниться с болью внутри.

Бегу через магистраль с такой скоростью, будто на мне горят волосы, шарф висит, один шнурок развязался. Не знаю как, но добираюсь до той полосы, где ограждение разделяет машины, направляющиеся к центру, от машин, едущих в сторону границы. Мое сердце скачет зайцем, в легких горячо. Чтобы перелезть через барьер, мне надо обо что-то опереться. Как раз когда я сижу на нем, мимо, оглушительно гудя клаксоном, проносится фура.

– Придурок! – кричу я во все легкие, но из-за шума от всех этих машин мои слова упархивают прочь, как бумага. Сползаю с ограждения и плачу, словно маленький ребенок, грудь тяжело вздымается. Все вокруг дико ревет, в меня летит гравий. Я очень боюсь перебегать через три полосы, по которым машины едут на юг, и равно боюсь оставаться на месте. Я не знаю, что делать, меня сковывает страх.

– Селая, – раздается у меня в ушах чей-то пронзительный шепот. – Селая. – Голос такой резкий и отчетливый, и он так близко к моему уху, он шипит и обжигает, и заставляет меня вскочить на ноги. Селая.

А затем я все делаю на автопилоте, бегу и бегу, спрыгиваю с ограждения, перебегаю через три полосы и останавливаюсь только у поросшего травой холма над съездом с магистрали. Переваливаюсь через сетчатый забор и откашливаю горячую мокроту. Тело у меня холодное и в то же время будто раскаленное, дышать больно.

Селая. Что-то или кто-то назвал меня по имени. Сказал не «Лала», не «Ла», а «Селая». Кто, черт возьми, это мог быть? – гадаю я. Кто это был?

Когда я оказываюсь на жилых улицах, ноги у меня дрожат. Una viejita, занятая тем, что поливает растения у крыльца, смотрит на меня со своего двора, толстая маленькая собачонка с глазами-жуками в майке c Большой Птицей с улицы Сезам тявкает с той стороны забора.

– Как тебе не стыдно, Мэгги, – ругает ее хозяйка. Но Мэгги не успокаивается до тех пор, пока я не исчезаю у нее из виду.

Тащусь домой, вся потная и дрожащая, слова и чувства переполняют мою грудь, словно заточенные внутри скелета летающие мыши.

Добравшись до дома, запираюсь в ванной, раздеваюсь и оцениваю нанесенный мне ущерб, рассматриваю синяки и ссадины.

Селая. Я по-прежнему я. По-прежнему Селая. И приговорена жить до тех пор, пока Богу будет угодно смеяться надо мной.

73

Святой Антоний

Папины руки онемели от работы над креслами для гостиницы Святого Антония. От работы с кожей портятся руки. Спустя шесть дней он приходит домой и не может развязать шнурки на ботинках, руки у него распухли и похожи на подушечки для иголок. У него хороший заказ, и он не может позволить себе упустить его. Нам нужны деньги, и, выкладывая на стол чек за выполненную работу, Папа испытывает гордость.

Но руки у него такие большие, как у моряка Попая. Он так устал, что ужинает у телевизора в гостиной. «Пожалуйста, принеси ведро горячей воды мне для ног и еще одно для рук». Мама приносит ему два пластиковых ведра для ног и две большие миски для рук. А затем Папа просто лежит, распростершись на своем кресле-кровати. Мама кормит его albóndigas, мексиканскими фрикадельками и свежими tortillas, потому что это папина любимая еда. Она кормит его, словно ребенка.

– У вашего Папы тяжелая работа, – говорит она.

74

Все, что только может пожелать niña

– ¿Sola? Но почему тебе всегда хочется быть одной? У тебя есть все, что только может пожелать niña. Почему ты хочешь оставить все это?

Папа машет в воздухе ножом для масла, обводя им кухню. Вентилятор на окне колышет невозможно горячий воздух с улицы и проталкивает его в дом. Кухонный стол усыпан крошками и жирный от масла. Папа приканчивает на завтрак тост и яйцо всмятку.

Я мою под краном еще один стакан и еще одну тарелку, не оборачиваясь, чтобы посмотреть на все те чудеса, на которые показывает Папа. Заляпанный холодильник молит о том, чтобы его вымыли, на нем рядом с приемником с алюминиевой антенной и покрытыми пылью кастрюлями лежит батон хлеба. Лак на дешевых кухонных шкафчиках почти ободран. Скрипучий деревянный пол, местами полысевший, умоляет отциклевать его и покрыть лаком. Кухонные стулья, обнаруженные Мамой в магазине Армии спасения – не говорите Папе, – заново обтянуты чем-то таким, что мои братья ехидно называют кожей с nalga. Да еще купленный на дворовой распродаже кухонный стол. Все, на что показывает Папа, требует усилий с моей стороны. Дом кажется мне слишком маленьким, как Алисе, съевшей печенье, на котором было написано «съешь меня».

– Я тоже хочу когда-нибудь иметь все это.

– Но хорошие девушки не покидают отчие дома до того, как выйдут замуж. Почему ты хочешь жить одна? Или… ты хочешь делать что-то такое, чего не можешь делать здесь?

– Я просто подумала, что могу попробовать заняться какими-то вещами. Могу, скажем, учить людей читать, или спасать животных, или изучать историю Египта в университете. Ну, не знаю. Заниматься какими-то такими вещами… какими занимаются в кино. Я хочу жить…

– …как немексиканки?

– Как другие люди. Вот почему я хочу попробовать жить одна.

– ¿Sola? Как? Почему? Почему молодая леди хочет быть одна? Нет, mija, ты слишком наивна, не понимаешь, о чем просишь.

– Но все мои друзья говорят…

– Значит, друзья для тебя важнее отца? Ты любишь их больше, чем меня? Помни Лала, на первом месте всегда семья – la familia. Твоих друзей не окажется рядом, когда у тебя возникнут проблемы. Твои друзья не подумают первым делом о тебе. Только твоя семья будет любить тебя, если ты попадешь в беду, mija. Кому ты тогда позвонишь? Соседу? Нет, нет. La familia, Лала. Помни об этом. Черт знает…

– Я не черт, но знаю, знаю.

– Если ты покинешь дом отца, не выйдя сначала замуж, значит, ты хуже собаки. Ты мне не дочь. Ты не Рейес. Ты убиваешь меня, только говоря так. Если ты уйдешь одна, то прости, что говорю это, но ты уйдешь como una prostituta[492]. Ты хочешь, чтобы о тебе так думали? Como una perra, как собака. Una perdida[493]. Как ты будешь жить, если отец и братья не смогут защитить тебя? Нужно бороться за свое достоинство. Сама не знаешь, чего просишь. Ты совсем как твоя мать. Точно такая. Своевольная. Упрямая. Нет, Лала, даже не упоминай больше об этом.

Я вздыхаю, у меня болит сердце. Prostituta. Puta. Perdida. Papá.

75

Восторг

Предполагается, что ты должна любить свою мать. Должна хорошо о ней думать, чтить ее память, взывать к ней в опасности, просить ее благословения. Но я никогда не забываю о том, как Мама приказывала не мешать ей, не забываю, как быстро двигались ее руки – быстрее, чем вражеское мачете, как она щипала меня большим и указательным пальцами, хуже, чем guacamaya [494]на ярмарке.

Это все из-за Тото. В первый теплый день весны, когда небо снова синее, а ветер так слаб, что мы убираем обогреватели и открываем окна, он заявляется домой, довольный тем, что наконец учудил что-то оригинальное.

– Угадайте, что я сделал! Записался в армию.

Ну как вам это понравится? Мамочкин Тото заделался консерватором. Его забирают в июне, через неделю после окончания школы Воскресения. И с тех пор Мама становится для нас непрерывным кошмаром. Забудь о возвращении в Мексику, Тото и слушать бы об этом не стал. Тото говорит, он создан для армии. «Я никогда не встречала такого тупицу, как ты!» – кричит Мама с омерзением, не понимая, откуда ветер дует. Ну что можно сказать Тото после всего этого? Ему восемнадцать. Он уже все решил. Он не хочет вечно оставаться маменькиным сынком.

Я его не виню. Вива права: иногда надо помочь своей судьбе, даже если она прибегает к самым радикальным мерам. Папа говорит, армия пойдет Тото на пользу, сделает из него мужчину, короче, несет всякую чушь. А что нужно для того, чтобы сделать из женщины женщину?

Я, если бы могла, тоже куда-нибудь записалась бы. Вот только не знаю, кому я нужна. Я слишком молода, чтобы принадлежать к чему-либо кроме как к 4-H.

Не хочу никого пугать, и вы можете верить лишь в то, во что хотите верить, но клянусь, это правда. Каждый раз, когда я вхожу в Бабулину комнатку рядом с кухней, то сразу чувствую запах жареного мяса. Мама говорит, я все выдумываю, а мальчики говорят, я просто люблю рассказывать истории.

Вот почему я снова сплю на диване в гостиной, и Тото присваивает комнату Бабули. Лоло предупреждает меня, что переберется туда после отъезда Тото, и я говорю ему, нет проблем, пусть делает это.

Мне все равно. Мне абсолютно все равно. Я не хожу больше по магазинам подержанных вещей с Вивой или с Мамой, не слоняюсь по центру после окончания уроков. От Вивы я устаю. А что касается Мамы, то она никогда ни по какому поводу не вставала на мою сторону.

Не могу никак объяснить этого, могу лишь сказать, что они понятия не имеют, что я из себя представляю. Вот что обижает меня больше всего. Вива слишком поглощена Зорро, а Мама – Тото. Не хочу походить на Иа-Иа, но такова правда. Папе хотелось бы считать нас с Мамой подругами, но разве подруга не слышит того, что ты ей говоришь? Я устала от этого, вот и все.

Я порицаю Маму за ее безумные проекты. Мама настаивает на том, чтобы отремонтировать заднюю квартиру и сдать ее, но кто будет заниматься ремонтом? Папа в мастерской, мальчики после школы работают. Остаемся мы с Мамой, и мы на пару сражаемся с пылью и запустением. Дом, словно большой хулиган, со смехом принимает наши слабые удары.

Я не могу так жить, и сказать мне больше нечего.

Когда я не ожидаю этого. Когда я одна. Когда я этого не хочу. Приходит Бабуля и завладевает мной. Когда закрываю глаза. Страшный жар за глазницами, глубоко в голове, идущий непонятно откуда. Словно свет, или танец, или игла для тату, потому что нет имени у того, что я пытаюсь назвать. Это как дверной звонок или пожарная сигнализация без звука. Это приходит, и если я как-то сопротивляюсь, накатывает на меня мощнее, чем океанская волна.

Я знаю, открывая глаза, что она сейчас придет. Такая же живая, как при жизни, или, если можете себе это представить, еще более живая, когда мертва. Она. Бабуля. С этим ее запахом жарящегося мяса.

Впервые я поняла это в тот день, когда перебегала через автомагистраль, и с тех самых пор Ужасная Бабуля продолжает приходить. Она льет чистящее средство в ванну из-за пластиковой занавески, когда я писаю. Прочищает горло и кашляет, когда я богохульствую. Ее chanclitas шлепают позади меня, когда она переходит из комнаты в комнату. Оставь меня в покое, черт тебя побери!

Мама говорит, что, когда еще была жива ее мать, она имела обыкновение рассказывать историю о том дне, когда все кастрюли в кухне запели. Каждая кастрюля и сковородка, каждый стакан и каждая тарелка как-то утром забрякали, зазвенели, загремели. Ее дети были в школе, а муж на работе, и она осталась дома одна с маленьким ребенком. Что она должна была подумать? В доме вор? Если так, что ей делать? Прошла, казалось, целая вечность, и шум прекратился столь же внезапно, как и начался. Когда она осмелела настолько, что встала с кровати, то вместе с ребенком заглянула в кухню, ожидая увидеть там страшный беспорядок. Но все оставалось на своих местах. Стаканы и чашки стояли на полке, кастрюли и сковородки висели на своих гвоздях. Она огляделась – никого. Проверила двери и окна – заперты. И тут она вспомнила о недавней смерти своего брата. Это ты, Серапио? Хочешь, чтобы я помолилась за тебя? Потому что в те времена верили, что, если кто-то умирает, не закончив своих дел на Земле, его дух, привязанный к миру живых, слоняется по дому и гремит тарелками или оставляет дверь открытой, чтобы вы знали, что он был здесь.

Вот почему я считаю, что Ужасная Бабуля, не умевшая никого отпускать при жизни, не может расстаться с этой жизнью и теперь, когда умерла. Но что ей надо от меня?

– Vieja metiche, – бормочу я, совсем как Мама. – ¡Vieja metiche! – иногда кричу я во все горло. И мне плевать, слышит меня кто или нет.

Все было достаточно плохо, пока она была еще жива. Но теперь, после смерти, Ужасная Бабуля повсюду. Она наблюдает за тем, как я писаю, трогаю себя, чешу задницу, плюю, всуе произношу ее имя, она видела, как я, со сползшим шарфом и развязанным шнурком, мчалась по шоссе 35. Моя одежда развевалась на ветру. И надо было продолжать бежать, дожидаясь удара бампером. ¡Te llevo de corbata![495] Ну забери же меня!

Во время еды я смотрю на мексиканский календарь, висящий на двери с 1965 года. Charro, умыкающий свою любовь, женщина, чьи движения даются ей с трудом, как во сне, у нее на плечах небесно-голубая rebozo, а на charro – красный шерстяной sarape[496], лошадь у него золотая, свет обрамляет его sombrero, словно нимб голову святого. Если как следует приглядеться, то можно увидеть серебряную отделку на его брюках, услышать скрип седла из тисненой кожи. Ночное небо холодное и чистое. Позади них темный город, откуда они, по всей видимости, бегут. Момент перед поцелуем или сразу после него, его лицо склонилось над ее лицом. El rapto. Восторг. И на какую-то секунду я оказываюсь на той лошади, в объятиях того самого сharro. Это продолжается до тех пор, пока кто-то не кричит: «Передай мне tortillas», возвращая тем самым к действительности.

Просыпаться и засыпать печально. Сон – это место, где тебя не могут найти. Куда ты уходишь, чтобы побыть одной. Что? Почему ты хочешь быть одна? Спать, или дремать, или грезить наяву – это способ остаться наедине с собой, способ уединиться в доме, который не хочет для тебя уединения, в мире, где никто не хочет быть в одиночестве и никто не может понять, почему ты хочешь этого. Что ты делаешь? Хватит спать. Убирайся отсюда. Сейчас же вставай. Тебя вытаскивают из сна, как тело утопленника из реки. Вынуждают тебя разговаривать, когда ты не хочешь. Тычут под кроватью шваброй, пока не выметут тебя оттуда.

– Что с тобой не так? – спрашивает Мама.

– У меня депрессия.

– Депрессия? С ума сошла! Посмотри на меня, у меня семеро детей и никакой депрессии. С какой стати у тебя депрессия?

– С каких это пор тебе есть до этого дело? – говорю я Маме. – Тебя волнуют только твои сыновья.

И впервые в жизни я ожидаю, что Мама влепит мне пощечину. Но вместо того она кричит:

– Ты испорченный ребенок, эгоистка, дерзкая девчонка, нахалка, язва, уж я тебя проучу! – В глазах у нее стоят слезы, но она не позволяет себе заплакать. Она не может сделать этого. Она не умеет плакать.

Это я плачу и выбегаю из комнаты, и дверь за мной хлопает, как ружейный выстрел.

– Сейчас же вернись, плакса! – громко кричит Мама. – Ты куда? Я сказала, сейчас же вернись, huerca. Я тебе говорю! Вот поймаю тебя и пару раз вдарю по голове своим chancla. Слышишь меня? Слышишь?! Тут-то ты и поймешь, что такое депрессия.

76

Parece Mentira[497]

Если бы я могла выбрать того человека на земле, в которого способна была бы влюбиться в последнюю очередь, то остановилась бы на тебе, Эрни Кальдерон. Дурак из дураков. Простой как табурет. Не от мира сего. Посмотри на себя. Одеваешься так, словно еще учишься в шестом классе. Рубашки поло в полоску и белые джинсы, даже не расклешенные! Кроссовки вместо ботинок. Волосы такие короткие, будто ты в армии. Ни следа ни бороды, ни усов, ни даже баков. И где ты раздобыл эти отстойные солнечные очки? Хоть бы они были в металлической оправе. И в довершение ко всему ты слишком низкорослый для меня. Вид у тебя совершенно нелепый. И как это я могла связаться с кем-то вроде тебя?

Хотя Папе ты нравишься. С него станется. Он любит таких. Надежных. Вот какой ты. Из тех, кто каждую субботу ходят на исповедь и каждое воскресенье – на службу. «Un хороший мальчик», – вот что говорит Папа, когда Тото притаскивает тебя к нам домой и объявляет: «Это Эрни». Потому что ты такой и есть, Эрни. Хороший католик, Мексиканец, Техасец.

Кому-то пришла в голову идея организовать музыкальный ансамбль, и тут уж без тебя не обошлось. Вы с Тото бренчите на электрогитарах, Лоло играет на ужасающей трубе, а Мемо барабанит по банкам от краски, делая вид, что он ударник. Обрывки песен Santana, Chicago, Grand Funk Railroad, потому что вы так и не удосужились выучить хоть одну песню целиком. Слава тебе господи, Мама гонит вас репетировать в гараж, но даже если бы вы находились в папиной мастерской на Ногалитос-стрит, до нас все равно доносилась бы ваша печальная, замедленная версия 25 or 6 to 4.

Вот как ты начинаешь приходить к нам. Сначала репетировать, а затем заниматься тем делом, что вы затеяли с братьями, – после школы вы косите лужайки в чужих дворах, разгребаете мусор.

Эрни.

Видит бог, поначалу я не замечала тебя. Да и кто бы заметил? А потом вдруг обнаружила, что ты прекрасен. Или слишком уж уродлив.

Все зависит от точки зрения. Но разве это не обычное дело, когда речь идет о любви?

До любви. И во время. «Во время» заставляет взглянуть на тебя другими глазами. Не знаю, как бывает «после». Я никогда ни в кого прежде не влюблялась, кроме Лу Рокко в четвертом классе и Пола Маккартни, но они не в счет. Разве это любовь, верно?

Эрни.

Было время звездопада. Ты приезжаешь к нам на своем дурацком грузовике, которым вы с мальчиками пользуетесь, занимаясь косьбой лужаек, на большом громыхающем пикапе, помятом, ржавом и грязном. Я никогда не видела падающую звезду.

– Неужели никогда?

– Никогда.

– Даже в Мексике?

– Не-а.

– Ну так поедем с нами.

И поскольку я еду с тобой и с моим братом Тото, Папа отпускает меня, ты можешь поверить в это? Но Тото сначала хочется потусить в центре с друзьями и поиграть в футбол. И получается так, что мы ссаживаем его и обещаем вернуться за ним позже. И едем на север, в Холмистый район, вдвоем, ты и я, Эрни.

Эрни.

Ты всего лишь большой ребенок. Большой chillón. Хуже девчонки. Чуть что, и ты обижаешься. Вот как я узнала об этом.

В ночь звездопада мы не видим никаких звезд. Ни одной чертовой звезды. Слишком уж облачно. Мы сидим в кузове пикапа, и ты спрашиваешь: «Хочешь послушать песню, которую я сочинил?» И не успеваю я ответить, как ты вскакиваешь, достаешь из кабины гитару и начинаешь играть.

Не так уж и плохо. До тех пор, пока ты не открываешь свой большой рот и не начинаешь петь. Немного фальшиво. То есть невероятно фальшиво. Perdido estoy. Yo siento el Destino llevándome a tu amor, tu amor, tu amor[498].

Сначала я думаю, что ты так шутишь, и начинаю смеяться. И ты убираешь гитару в чехол, резко застегиваешь его и перестаешь смотреть мне в глаза. Ужасное молчание. Шум ветра, резкий запах кипариса. Твои глаза сверкают в темноте.

Какая же ты девчонка. Но вслух я этого не говорю. Как я могу? Ты ведь совсем не похож на моих братьев, верно? Ты ни на кого не похож. Если только на меня. Клянусь богом. Клянусь богом, Эрни, думаю я, обещаю, что никогда больше не доведу тебя до слез. И никому не позволю сделать это. Вот о чем я думаю.

– Это твое настоящее имя?

– Что?

– Как тебя зовут?

– Эрни.

– Нет, я спрашиваю, как тебя зовут дома.

– Эрни, – повторяешь ты и в этот раз слегка хихикаешь, как персонаж мультфильма.

Эрни! Я вздыхаю. В этом имени не хватает достоинства, уважения, тайны, поэзии, всех тех составляющих, что необходимы для того, чтобы влюбиться. Только как мне сказать тебе об этом?

– Я буду называть тебя Эрнесто.

Так я тебя и зову. С той самой ночи звездопада, когда мы не увидели падающих звезд. Эрнесто – тогда и с тех пор.

77

На грани смешного

Словно на картинке из мексиканского календаря El rapto, Эрнесто появляется в моей жизни, чтобы спасти меня. Его белый пикап поджидает меня у школы каждый день в три часа и спасает от Куки Канту и ее desesperadas[499]. Я всегда была мечтательницей, но все, что мне нужно, так это чтобы Эрнесто смотрел на меня, напоминая о том, что я не сгусток света, не пылинка, танцующая в лучах солнца.

Он фарфоровая солонка, мой Эрнесто. Muy delicado, так называли бы его по-испански, muy fino[500], словно он сигара. У него сильно потеют лицо и руки, а тонкие плечи слегка сутулятся, словно его тело говорит «не бей меня».

До появления Эрнесто Папа одаривал каждого приближающегося ко мне мальчика своим знаменитым петушиным взглядом, направленным в сторону, словно у него внезапно начался припадок и он не может смотреть ему прямо в лицо. Что же касается Эрнесто, думаю, Папа просто рад, что тот мексиканец.

Я верю в Святое провидение. Семья Кальдерон из Монтеррея, Мексика, и они все время ездят из Техаса в Нуэво-Леон. Когда Эрнесто увидел, как я кладу сметану на блинчики с мясом, то не сказал «фу», как другие дети из Сан-Антонио. Мне не приходится объяснять ему, что мы едим разную еду, в зависимости от того, из какого региона родом наши родители – про пустынный север Мексики с его tortillas из пшеничной муки и про юкатанский юг с его жареными бананами и черной фасолью. Про розовую фасоль и черную фасоль, про розовокожих мексиканцев и чернокожих мексиканцев и про все промежуточные оттенки кожи. Эрнесто нет нужды спрашивать, мексиканка ли я. Он и так это знает.

Уже сейчас, когда люди видят нас с Эрнесто вместе, это вызывает у них смех. Он настолько католик, что мои братья называют его «алтарник» у него за спиной, а меня «Лала, женщина-воин» в лицо, но это только понуждает меня к тому, чтобы еще больше оберегать Эрнесто от жестокости мира. Я-то привыкла к ней, но pobre Эрнесто с его нежным, словно яйцо всмятку, сердцем, понятия о ней не имеет.

По правде говоря, Эрнесто Кальдерон не намеренно смешон, а смешон от природы. На грани смешного. Понимаете, о чем я? Его шутки всегда немного не к месту.

– Так вот, учитель просит Хуанито придумать предложение со словами «попугай» и «ананас».

И Хуанито говорит: «Попугай ее, она нас не боится».

Lo más triste[501] – это Эрнесто на вечеринках. Он показывает карточные фокусы и плохие пародии – на ирландца с его акцентом, на итальянского туриста, на индусского святого. Он жалок. Но думает, что хорош. Бедняга. У него сексуальный голос, это да. У этого голоса бархатный оттенок, как у картинок с принцем Попо, нарисованных на черном бархате, что можно найти на блошином рынке. Царственный, как рокот барабана. Но худший в мире смех, я не шучу. Идиотский, как у гиены. Типа того, что заставляет посетителей ресторанов оторвать глаза от тарелок и спросить: «Боже, что это?»

Когда он смеется, то запрокидывает голову, словно мультяшный гиппопотам, выставляя на обозрение ноздри и все свои зубы. Так что становятся видны все его пломбы, и меня очень удивляет, что у него имеются лишние жевательные зубы, весь их набор, и это делает его похожим на чудище или кого-то в этом роде, только вот на это нельзя указать ему: «Ой, да у тебя лишние зубы, как это?» Ведь он очень уж чувствителен, и потому я ничего ему не говорю.

Эрнесто ведет меня смотреть «Хороший, плохой, злой», но, хотите верьте, хотите нет, когда мы приходим в кинотеатр, оказывается, что он идет вместе с дурацким фильмом-концертом Элвиса. И, разумеется, первым показывают фильм Элвиса. И он длится целую вечность. Ни Эрнесто, ни я не выносим Элвиса, но что нам остается делать? Мы приходим туда рано. И я рассказываю ему, что моего кузена назвали в честь Элвиса и что у Бабули каждый раз, когда она слышала его имя, случалась истерика.

– Правда?

– Богом клянусь. Спроси у моих братьев, если думаешь, что я вру.

Кто-то сзади все время сморкается так громко, будто играют побудку. Боже Всемогущий! Оглядываюсь через плечо и вижу в заднем ряду старую леди, прикрывающую лицо носовым платком.

И тут Эрнесто делает нечто такое, что заставляет меня забыть обо всем остальном. Пальцем он чертит у меня на ладони круг, затем еще один и еще, вырисовывая спираль. Кожу у меня покалывает, волоски на теле встают дыбом, я закрываю глаза. Это продолжается до тех пор, пока viejita в ряду перед нами не начинает откашливаться – отвратительное занятие, способное кому угодно испортить настроение.

Эрнесто продолжает играть моей рукой, теребит мою кисть, не обращая внимания ни на что, вот только я не могу не оглядываться на нарушительницу спокойствия – старперку, так похожую на мою Бабулю, – и тут Эрнесто берет в руки мое лицо и целует его, и этот поцелуй отдает попкорном и травкой. По правде говоря, он застает меня врасплох, и я почти игнорирую кашель позади.

Кто-то, должно быть, разворачивает taco или torta, потому что начинает пахнуть жареным мясом. И тут я распахиваю глаза и вижу ее. Ее, пахнущую barbacoa! Ужасная Бабуля сидит рядом со мной и смотрит, как Эрнесто Кальдерон целует меня!

– О боже! – говорю я и отталкиваю от себя Эрнесто. Хватаю сумочку и бегу к выходу, словно спасаюсь от пожара.

Эрнесто догоняет меня в коридоре, в руках у него хот-доги, но запах мяса вызывает у меня рвотный рефлекс.

– Эрнесто, просто отвези меня домой, ладно? Пожалуйста. Мне что-то нехорошо.

– А как же «Хороший, плохой, злой»?

– Я уже видела плохое и злое. Хорошее может подождать.

Я ничего не говорю Эрнесто про Бабулю. Позже, когда мы оказываемся в машине и я чувствую себя лучше, то начинаю думать, что это был кто-то просто похожий на Бабулю. Я испугалась призрака, вот и все. И Эрнесто возвращает меня в реальный мир с помощью чизбургера, жареной картошки в «Графе Абеле» и неудачных шуток об Элвисе Пресли.

Самое плохое в Эрнесто – то что он делает такие идиотские или выпендрежные вещи, как, например, носит куртку Levi’s с изображением побега марихуаны на спине, сделанным фломастером. Ну к чему это? С таким же успехом он мог бы привязать к спине табличку АРЕСТУЙТЕ МЕНЯ.

Нескромные люди вроде Эрнесто удивляют меня. Я гадаю, объясняется ли его самоуверенность тем, что он фактически является главой семьи. Его отец умер уже давно, и он всегда жил лишь с мамой и сестрами. И, может, мать и сестры сотворили с ним нечто противоположное тому, что сотворили со мной мои братья. Они смеялись каждой его шутке, поощряли петь громко, как ребенок, слишком много аплодировали его представлениям в дни рождений и пудрили мозги, бесконечно повторяю: «О, Эрни, ты сводишь меня с ума».

Но я люблю его, его дурацкие шутки и вообще все в нем. Если честно, я люблю Эрнесто именно потому, что он придурок. Потому что он напоминает мне шестерых моих братьев. Потому что он совершенно не похож на моих шестерых братьев. Люблю за его юмор младшеклассника, скучные карточные фокусы, фальшивое пение и плохую осанку. Слабый подбородок, ужасный смех, тощие руки, ну и так далее. Так что Эрнесто не красив и не приколен. А каков же он? Не важно. Он красив и приколен…

…Для меня.

78

Когда-нибудь за мной явится принц Попокатепетль

– Выходи замуж за того, кто обожает тебя, – сказала как-то Мама. – Послушай, если хочешь, чтобы жизнь у тебя сложилась удачно, удостоверься, что тебя обожают. Обожают, слышишь меня? Лала, я тебе говорю. Все остальное – чушь собачья, – сказала она, разыскивая в мусорном ведре пропавшее ситечко от электрической кофеварки. – И куда только подевалась эта хреновина для кофе?

Может, я и встречу того, кто будет обожать меня. Может быть так, что этим человеком окажется Эрнесто Кальдерон? Я мечтала об Эрнесто еще до того, как встретила его, и когда он появился, я словно вспомнила того, кого уже знала, знала всегда, даже когда молочной пылинкой плавала по Млечному Пути.

Благодаря Папе я привыкла к обожанию. Любящий меня человек должен говорить мне всякие глупые мексиканские фразочки, иначе я не буду принимать его всерьез. У меня кружится голова, когда Эрнесто говорит: «Бэби, если я умру, то кто поцелует тебя? Ты – моя жизнь, мои глаза, моя душа. Мне хочется проглотить тебя, разжевать и переварить».

Вот это да.

И когда Эрнесто появляется в то самое утро, что Мама читает мне лекцию о замужестве, я не знаю, что и думать. Может, в конце-то концов, Эрнесто Кальдерон и есть моя destino.

– Послушай, Эрнесто. Ты должен спросить разрешения у моих родителей.

– На что?

– На то, чтобы жениться на мне, дурачок, на что же еще?

– Очень мило. Ты уже все решила, верно?

Я пожимаю плечами, довольная собой.

– Ты забыла только об одном, – говорит Эрнесто. – Забыла спросить меня!

– Я спросила, только не словами, а телом и душой.

– Но не думаешь ли ты, что мы слишком молоды для того, чтобы пожениться?

– Ну, сначала, мы можем заключить помолвку и подождать до тех пор, пока не станем достаточно взрослыми для этого. Так поступают очень многие.

– Послушай, не ставь всех на одну доску. У меня могут быть неприятности, – говорит Эрнесто. – Забудь об этом.

– Разве ты не хочешь, чтобы мы выглядели прилично в глазах Бога? Ты же сам вечно жалуешься, что из-за меня конфликтуешь с Ним.

– С Богом я уж как-нибудь договорюсь. Меня беспокоит моя мама.

– Так ты не хочешь меня?

Эрнесто грызет цепочку medalla [502]с Девой Гваделупской и смотрит на свои кроссовки. А потом я слышу его слова: «О’кей, я подумаю».

Сердце у меня екает, словно я выпустила из рук веревку и ведро падает на дно колодца. Слишком поздно. Эрнесто уже по ту сторону двери и прощается с Мамой, а она игнорирует его.

Не знаю почему, но Мама решает сегодня поэкспериментировать на кухне. В самый жаркий день самого жаркого месяца в году. Готовит Мама плохо. Она не может приготовить почти ничего, кроме обычной деревенской еды – супа fideo, риса с бобами, похлебки carne guisada[503], tortillas из пшеничной муки. Но иногда ей приходит в голову изобрести что-то новенькое, и сегодня именно такой случай.

Когда на подъездной дорожке появляется папин грузовик, в доме куда жарче обычного, хотя и работают все вентиляторы. Мама готовит по рецепту, вычитанному в «Сан-Антонио экспресс-ньюз», рубленый бифштекс в кляре, еду güero. Она весь день занимается блюдами, которые можно было бы просто заказать у Люби, – зеленым горошком с миндалем, запеканкой из брокколи, засахаренным бататом, ореховым пирогом, но Мама утверждает: «Ничто не сравнится с домашней едой». И тут Папа врывается в дом, словно северный ветер на равнины, сметая все на своем пути.

– ¡Vieja! Мои документы! – кричит он. – Зойла, Лала, Мемо, Лоло, все, быстро!

– Что случилось?

– ¡La Migra! – говорит Папа, подразумевая Иммиграционную службу. – Они пришли сегодня в мастерскую, и что ты думаешь? Кто-то сказал им, что у меня работают ilegales[504]. И теперь им нужны доказательства, что я гражданин. Зойла, где мои военные бумаги? Помоги мне найти их.

Когда Бабуля умерла, ее фотографию и Деву Гваделупскую в рамке повесили в гостиной рядом с портретами президентов Джонсона и Кеннеди. И мы перестали смотреть телевизор.

– В память о моей матери vamos a guardar luto[505]. Никакого телевизора, никакого радио, – приказал Папа. – У нас траур.

Затем мы пошли и задернули в каждой комнате шторы. А еще занавесили зеркала, потому что так принято на той стороне, а когда мы спросили Папу почему, он просто сказал: «Потому что это правильно». Может, потому, что мы не должны были думать о том, как выглядим, а может, он имел в виду, что Смерть не должна была смотреть на нас.

Какое-то время мы жили без телевизора и радио, словно дому надо было подумать, вспомнить и снова подумать. Разговаривать мы старались тише, как в церкви. Но в церкви мы не были, мы были в luto.

Зеркала оставались занавешенными всего несколько дней, но шторы с тех пор были задернуты. И вот Папа раздвигает их и наполняет дом бело-стальным светом техасского августа. В воздухе кружится пыль.

– Buenas tadres, señor[506].

– Эрнесто! Будь добр, помоги мне отыскать обувную коробку.

Папа отпирает ореховый шкаф и вываливает содержимое ящиков на кровать.

– Они снова придут после обеда, – продолжает он. – Мать Небесная, не оставь меня!

Эрнесто шепчет мне:

– Зачем ему обувная коробка?

– В ней он хранит все важные документы и вещи. – До того как Папа унаследовал ореховый шкаф, он засовывал документы в ящик с бельем. А теперь хранит их в обувной коробке из-под своих модельных туфель. Но поскольку мы переехали, то черт его знает, где она теперь.

– Но кому надо доносить на вас в la Migra, сеньор?

– Врагам. Завистникам. Ну откуда мне знать, Эрнесто? Нет времени болтать, помоги мне!

– Папа, а ты сказал им, что служил в американской армии?

– Сказал, сказал.

И я представляю, как Папа разговаривает с чиновниками Иммиграционной службы. Папин английский всегда оставлял желать лучшего. Когда он нервничает, то говорит скомканно, хуже, чем в тех старых книгах, которые заказал, когда приехал в эту страну и работал на мистера Дика. Как вы говорить?

– Я сказал им о Инчхоне, Панг-Пионе, Форт Брэгге, Нью-Камберленде, штат Пенсильвания, Форт Орде, транспортнике «Победа Хэверфорда», Пегги Ли. Не мешай, принеси лучше денег. Я даже рассказал им историю.

– Историю?

– О том, как во время первого путешествия в Японию нам пришлось вернуться в госпиталь в Гонолулу, потому что эти güeros переломали себе руки и ноги. Вы же знаете, как они любят загорать. Они лежали на палубе, а затем знаете что? Ни с того ни с сего море набросилось на нас. Клянусь. Огромная волна перевернула судно словно гамак. И все солдаты скатились с палубы, и дело кончилось переломами, и потому нам пришлось вернуться. Ха-ха! И что, вы думаете, ответила мне на это la Migra? «Нам не нужны истории, нам нужны документы». Вы можете поверить этому? Нам не нужны истории, нам нужны документы! Они даже расспросили о твоих братьях, Лала. Слава тебе господи, мальчики родились на этой стороне.

Мы переворачиваем дом вверх дном, но не можем найти папину обувную коробку. Все это время Эрнесто пристает к Папе, пытаясь сказать ему о нас с ним, но Папа говорит: «Потом, потом». Папа в отчаянии. Мы находим старые счета, письма, школьные фотографии, кольца для штор, самодельные поздравительные открытки, купоны на скидки, эластичные бинты, справки о прививках Уилсона, но только не обувную коробку. Папа вечно хвастает своей аккуратностью. В его мастерской каждый инструмент, каждый рулон или кусок ткани, каждый ящик с гвоздями лежит на своем месте, а лоскутки выметают, не успевают они упасть на пол. Это доводит всех до безумия. Но дома у нас правит мамин хаос.

– Все, о чем, я прошу, так об одном-единственном ящике для себя, это что, много? Один-единственный ящик, и все суют в него свои руки. Зойла, сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не трогала мои вещи!!!

– Я не одна здесь живу! – кричит Мама. – Всегда я виновата, мне надоело это, я устала…

– Надоело, я устала, – передразнивает ее Папа по-английски. – Устала… отвратительно!

Все произошло так быстро после смерти Маленького Дедули, инсульта Бабули, после того, как упаковали вещи и переехали из одного города в другой, а потом еще в один – похороны Бабули, раздача ее вещей, ссоры, споры, нежелание разговаривать друг с другом, крики, и наконец жизнь устаканилась и готова была начаться сначала. А теперь вот это.

– Мои вещи, мои вещи, – стонет Папа. Он рвет на себе волосы и подпрыгивает, как ребенок в истерике. – Они вернутся после обеда! – И он раздергивает шторы во всех комнатах, распахивает шкафы, вытаскивает ящики и заглядывает под кровать.

– Ты сумасшедший, – говорит Мама. – Ведешь себя так, будто тебя собираются депортировать. Я позвоню в Иммиграционную службу и выясню, что к чему.

Мама берет телефон и начинает говорить на английском английском, на том английском, что она разговаривает с los güeros, в нос и плаксиво, растягивая слоги как свежевыстиранное белье на веревке.

– Ага. Даааааа. Ммм-хххмм. Именно так. – Но спустя короткое время вешает трубку, потому что ее заставляют ждать слишком уж долго.

– Сейчас? – спрашивает Эрнесто, имея ввиду, может ли он задать Папе свой вопрос прямо сейчас.

– Нет, Эрнесто, подожди.

Лоло и Мемо есть о чем беспокоиться – у них свой бизнес. В жару они работают только рано утром или когда стемнеет. А в самое жаркое время дня ходят в бассейн. Когда появляется Папа, дома только Лоло, и поскольку коробка никак не отыскивается, он начинает волноваться, что в бассейн не попадет.

– Значит, твои друзья тебе важнее отца? – говорит Папа. – У нас чрезвычайная ситуация. Лоло и Эрнесто, пожалуйста, найдите Мемо. И срочно приведите его домой!

Так что мы все оказываемся дома, когда коробка наконец находится.

– Да вот же она, – с отвращением говорит Мама.

– А где она была?

– В ropero. В ореховом шкафу.

– Но кто ее туда положил? Я же там смотрел.

– Твоя мать. Откуда мне знать? Она была там, и все.

Эрнесто тянет меня за локоть и дергает бровью.

– Не сейчас, Эрнесто, – шепчу я.

Коробка найдена, но дело тем не кончается. Нам всем приходится сесть в фургон и сопровождать Папу в его мастерскую на Ногалитос-стрит, даже Эрнесто.

– Пять минут, – говорит Папа. – Обещаю. – Но проходит, кажется, целая вечность перед тем, как сотрудники Иммиграционной службы подъезжают наконец к мастерской на своем знаменитом зеленом фургоне. Их двое, и один из них, как это ни прискорбно, мексиканец.

– Теперь вы видеть, я не врать, – говорит Папа, размахивая бумагами. В одной, датированной 23 ноября 1949 года сказано, что он увольняется из вооруженных сил с положительной характеристикой, а в другой следующее:

Рядовой Иносенсио Рейес, личный номер 33984365, успешно закончил Специальный подготовительный курс вместе со своим подразделением 21 июня 1945 года в Нью-Камберленде.

Но больше всего Папа гордится бумагой, подписанной президентом.

– А это, Лала, нужно прочитать всем, – говорит он.

– Правда нужно?

– Читай! – приказывает Папа.

РЕЙЕС КАСТИЛЬО, ИНОСЕНСИО

Вам, ответившему на призыв Вашей страны и вступившему в ряды вооруженных сил, чтобы привести врага к полному его поражению, я выношу сердечную благодарность от имени всего народа. Будучи одним из лучших его представителей, Вы взяли на себя сложнейшую задачу. Поскольку Вы продемонстрировали силу духа, изобретательность и рассудительность, необходимые для ее выполнения, мы ожидаем, что и в мирное время своим наставлением и примером Вы посодействуете процветанию страны.

Гарри Трумен,

Белый дом

Офицеры Иммиграционной службы просто пожимают плечами и бормочут «извините», но для «извините» уже поздно. Папа весь дрожит и вместо своего обычного «никаких проблем, друг мой» бежит к ним и, когда они садятся в фургон, выпаливает: «Вы… changos. Для вас я служить эта страна. Ради чего, а? Сын матери!»

И поскольку он не может подобрать слов для того, что действительно хочет сказать, то говорит: «Убирайтесь отсюда… Меня тошнит!» А затем разворачивается и возвращается в мастерскую, где притворяется, будто ищет что-то среди рулонов ткани.

Домой мы едем в молчании, chicharras[507] стрекочат в ветвях пеканов, от асфальта, словно мираж, волнами поднимается пелена. Папа смотрит прямо перед собой, как человек, сделанный из картона.

Когда мы въезжаем на подъездную дорожку, я отсылаю Эрнесто домой и говорю, чтобы он забыл об этом, забыл обо всем. «Так, может, завтра? Я спрошу его завтра?»

– Ну когда же ты наконец исчезнешь, Эрнесто? – шиплю я. – Оставь меня в покое!

И не успеваем мы открыть дверь в дом, как чувствуем ужасный запах из кухни – это хуже, чем подгоревшие бобы, это мамин домашний обед! У Мамы истерика: «Столько усилий, и все ради чего? Ради твоей хрени! Хватит с меня!»

Сейчас Мама наиболее близка к тому, чтобы не выдержать и расплакаться, вот только она слишком горда для того, чтобы плакать. Она снимает с ноги туфлю и швыряет ее в стену, а потом запирается в спальне. Думаю, Мама целилась в портрет Бабули, а может, и в Деву Гваделупскую или в кого-то из президентов, точно не знаю. Но туфля ударяется о стену и оставляет на ней большую черную отметину, похожую на комету, эту отметину приходится отшпаклевать и закрасить, когда мы уезжаем.

Папа обхватывает голову руками и стоит в гостиной, беспрерывно моргая. В доме страшный беспорядок. Ящики вытащены, диванные подушки валяются на полу, обед сгорел, и потому в доме сильно воняет, Мама заперлась в спальне. И вот он Папа, со своей обувной коробкой, бумагами, деревянным ящичком из-под домино с моими детскими косичками и Бабулиной полосатой caramelo rebozo, которую оборачивает вокруг себя, словно флаг.

– Надоело, я устал, – говорит он, падая на свою оранжевую кровать. И долгое время просто сидит на ней, охраняя коробку с мусором, будто это сокровища императора Монтесумы. – Мои вещи, – бормочет он. – Ты ведь все понимаешь, Лала? Твоя мать… Ты видишь? Видишь, что происходит?

Совсем как когда я была маленькой: «Кого ты любишь больше, твою Маму или твоего Папу?» И я знаю, что отвечать на этот вопрос не следует.

И почти сразу после этого кто-то снимает со стены портреты Джонсона и Кеннеди. И как только susto подходит к концу, Папа звонит всем и каждому, кто готов слушать его. Монтеррей. Чикаго. Филадельфия. Мехико.

– Сестра, я говорю правду. Кому бы поверили: мне или правительству? …Можешь мне не верить, брат, но так оно все и было… Какое варварство! Compadre, ну кто поверит, что это случилось со мной, ветераном… Отвратительная история, Куко… Это еще не все, брат… Так что вот так.

Так что вот так.

79

На полпути между «здесь» и «там», посреди «нигде»

Папа приносит новости, от которых мое сердце замирает:

– Мы возвращаемся домой.

Папа сильно поругался с Марселино Ордонесом из «Тако от Марса с вами», и дело кончилось тем, что Папа проклял своего старинного друга Марса, проклял всех чикано за то, что те ведут себя как чикано и порочат Мексику, проклял взятые взаймы пятьдесят долларов, Вторую мировую, границу, этот занюханный техасский городок-calcetin, а затем разразился потоком слез в память о своей матери.

– Проклинаю тебя и родившую тебя мать, – сказал ему Папа. Ну, не совсем так. В действительности его слова были немного крепче, но поскольку он мой Папа, я не могу повторить их, не выказав неуважения к нему.

Проклинаю тебя и родившую тебя мать. И при слове «мать» Папа вспоминает о дыре в своем сердце. «¡Ay! Madresita, проживи ты тысячу лет, все равно было бы мало!» И в этот самый момент его мать словно пронзает его сердце булавкой, дабы проверить, жив ли он, словно она опять держит его на своих мягких, ласковых руках. Его мать, от которой исходит запах еды, жаренной на сале, и этот запах, этот запах дома, и покоя, и безопасности.

Марс опять повысил плату за мастерскую.

– Я теряю деньги. Здание требует ремонта. Видишь эту трещину? Чертов фундамент того и гляди просядет, я не шучу. И крыша протекает. Ну что я могу поделать? Сам знаешь, я не богач.

Папа вынимает гвоздь из подошвы своего ботинка. Марс несет всякую чушь, чтобы объяснить то, что и так всем понятно.

– Это ты позвонил в la Migra!

– Чой-то ты, чувак?

– Ты. Ты позвонил в la Migra. А иначе почему они пришли только ко мне в мастерскую, а к тебе не пришли, а?

– Да ты estás zafado[508], чувак. Вы, чертовы chilangos, вечно мните себя всезнайками!

– Baboso[509]. Даже не умеешь говорить на своем родном языке!

– Я хорошо говорю на своем родном языке, вот только это не испанский.

Слово за слово, оскорбление за оскорблением, и они договариваются вот до чего.

Папе приходится съехать.

Мы упаковываем компрессор, козлы, набор молотков и ножниц, клещи и плоскогубцы, ватин и рулоны ткани, тесьму, пружины, бечевки, измерительные линейки, мел, скобки и гвозди, разбираем кроильные столы и полки, драгоценный «Зингер сто одиннадцать В пятьдесят пять».

Когда мастерская уже почти пуста, Папа дергает себя за ус и смотрит на улицу, его взгляд устремлен поверх красных и желтых букв вывески ОБИВОЧНАЯ МАСТЕРСКАЯ КИНГА к чему-то такому, что недоступно нашему взору.

– Estoy cansado[510]. Надоело, и устал, – бормочет Папа на своем смешном английском. – Меня тошнит от всего этого.

Ногалитос. Старое шоссе № 90. Папа хорошо помнит дорогу на юг, его словно подхватывает и несет прилив, от пыли и от пыльцы кипарисов он чихает и жалеет о том, что привез нас в Сан-Антонио, город между «здесь» и «там» посреди «нигде».

Эта ужасная боль и ностальгия по дому, которого уже нет, когда место, где ты есть, – чужое. И солнце такое белое, словно луковица. И кто только додумался заложить город, где поблизости нет ни одного большого водоема! Меньше чем за три часа мы окажемся на границе, но где граница с прошлым, спрашиваю я вас, где она?

– Дом. Я хочу домой, – говорит Папа.

– Дом? И где же он? На севере? На юге? В Мексике? В Сан-Антонио? В Чикаго? Где он, Папа?

– Все что мне нужно, – это мои дети, – говорит Папа. – Это единственная нужная мне страна.

80

Сокало

Во всей гостинице «Маджестик» находится всего одна двуспальная кровать. Вы можете в это поверить? Una cama matrimonial, просит Эрнесто, и una cama matrimonial [511]– это все, что у них имеется, буквально. Гостиница «Маджестик» делает деньги на туристах, приезжающих в Мехико, а не на молодоженах. К счастью, эта единственная кровать достается нам. Номер 606, угловая комната, выходящая на Мадеро и на главную площадь – Cокало. В нем немного шумно из-за кафе на крыше, предупреждает нас клерк, мы не будем возражать? Не будем.

Кузен Эрнесто Монтеррея достает нам этот номер. Он агент бюро путешествий, и у него связи с «О-те-лем Ма-йес-тик». И вот нам обеспечено дешевое недельное проживание в Мехико, и никто не задает вопросов по поводу отсутствия у меня визы. Документы? Лицо Эндрю Джексона на двадцатке.

Номер 606. Самая прекрасная в мире комната! Нашу cama matrimonial венчает железная спинка, элегантная, как картина Пикассо. По обе ее стороны светильники. На стене гипсовый ангелочек. И высокие французские окна со шторами из ткани букле, и еще белые тюлевые занавески, они выглядят совершенно потрясно, когда их надувает ветер. Поскольку сегодня празднуется День независимости Мексики, дома украшены цветными электрическими гирляндами, и их зеленые, белые и золотые нити опутывают, словно паутина, весь фасад гостиницы «Маджестик», в том числе и окно номера 606.

Изумительно. Я стараюсь запомнить все это на всю свою жизнь. Ко всему прочему на стене висит огромное зеркало, такое огромное, что я задаюсь вопросом, а смогли ли рабочие затащить его наверх без шуток. Как только носильщик уходит, мы с Эрнесто запрыгиваем на кровать, словно малые дети, и скачем на ней, счастливые, как дельфины.

Потолок с его узорной лепниной, напоминает замороженный кремовый торт.

– Я когда-нибудь рассказывала тебе, Эрнесто, как нам приходилось делиться едой? Если у вас в семье девять человек, вы не можете покупать такие вкусности, как хлопья «лаки чарм». А покупаете кукурузные хлопья, и все. И никогда ничего не покупается только для тебя. Но иногда, если Папа шел за продуктами с кем-то из нас, то покупал нечто роскошное, например замороженный пирог «Мортон». Но после дележки его на такое число людей, каждому доставался всего лишь маленький кусочек, как от четырех часов до пяти на циферблате, таким не наешься. Однажды я накопила денег и купила себе целый такой пирог для меня одной. Клубничный, как сейчас помню. И сразу съела большой кусок – от двенадцати до семи. И только тогда, довольная, отдала остатки братьям. Вот так я чувствую себя в этой комнате. Будто в моем распоряжении целый пирог.

Вива права, когда говорит о судьбе. О том, что иногда ей надо немного помочь. Я чувствую себя как в фильме, моя рука лежит на подушке, плечо Эрнесто – на простыне. Я живу своей жизнью и наблюдаю за тем, как делаю это. Все происходит словно в прекрасном, а не в каком-нибудь низкосортном фильме – ведь в этом фильме главную роль играю я.

Как это замечательно – лежать на кровати после двух ночей в автобусе. Распаковываю caramelo rebozo и заворачиваю в нее Эрнесто. Когда перед отъездом я рылась в ореховом шкафу в поисках моего свидетельства о рождении, то по наитию забрала из него Бабулину rebozo. «На удачу». Эрнесто выглядит в ней просто прекрасно, без шуток. Его мальчишеское тело такое гладкое, на его коже так хорошо смотрятся карамельные полоски. Грешные мужчины не облачаются в rebozos.

Эрнесто притягивает меня к себе, но я отталкиваю его, чтобы посмотреть на него подольше. Когда Папа ест что-то особенно вкусное, он всегда пичкает меня этим. «Prueba, попробуй», – говорит он, держа что-то так близко к моему лицу, что я ничего не могу рассмотреть. Точно так и Эрнесто, он так близко ко мне, что я не могу этого вынести. И мне почти хочется, чтобы он закрыл глаза, чтобы я могла смотреть на него, а он бы меня при этом не видел.

– Лалита, – говорит он, называя меня моим детским именем. – Лалита.

Каждая клетка моего тела возвращается оттуда, где я пребывала до своего появления на свет, и я чувствую себя маленькой, и защищенной теплом этого имени, и любимой, я снова чувствую себя собой. От этих звуков я выгибаюсь и потягиваюсь, как кошка, перекатываюсь, выставляя напоказ живот. И громко смеюсь.

– Если я забеременею, им придется благословить нас, твоей маме и моему Папе. Они ничего не смогут возразить, и мы поженимся.

– А ты не можешь на какое-то время забыть о них? – говорит Эрнесто, беря мое лицо в руки, словно я вода.

Нас мучает жажда, жажда. Мы соленая вода и что-то сладкое. И горечь и печаль смешиваются с dulce[512]. Словно мы реки и океаны, опустошающие и наполняющие, и возносящие, и топящие друг друга. И я чувствую себя так, будто меня одной недостаточно, будто я слишком мала для того, чтобы вместить в себя всю полноту счастья.

Мы засыпаем под шум Сокало и автомобильного движения. Зеленые, белые, красные огоньки вдоль нашего окна то загораются, то гаснут, бросая в комнату свои отсветы. Когда мы просыпаемся, в комнате темно, лампочки перестали мигать. По пустой площади катится мусор. Несколько запоздалых пешеходов спешат домой. Эрнесто подходит сзади и прижимается ко мне, и мы с ним смотрим с балкона на ночь в Мехико.

Над Президентским дворцом встает огромная ацтекская луна.

– Боже, Лала, подумай только! Чего только не происходило на этой вот площади. Трагическая декада, Ночь печали, повешения, расстрелы, пирамиды и храмы разбирали на камни, чтобы построить из них дома для conquistadores[513]. Все это случилось здесь. На этой самой площади. На которой мы сейчас.

Но я думаю о женщинах, тех, у которых не оставалось выбора, кроме как спрыгнуть с колоколен, их было так много, что пришлось запретить посетителям подниматься туда. Может, они убежали из дома или же их прогнали. Кто знает? О женщинах, чья жизнь была такой никчемной, что прыжок с башни показался им делом правильным. И вот она я, стою, прислонившись к металлической балюстраде в святом сердце Вселенной, и мальчик запустил руки мне под юбку, и у меня нет намерения прыгнуть в никуда.

Какой-то старик в фетровой шляпе пересекает площадь по диагонали, и как раз когда он попадает в круг света от фонаря под нашим окном, то останавливается и смотрит вверх, словно способен хорошо разглядеть нас на шестом этаже «Маджестика», свесившихся с балкона номера 606. Это худой человек в старомодной одежде, у него широкий галстук и двубортный костюм с большими плечами, как в старых гангстерских фильмах. Он наклоняется, чтобы завязать шнурок на ботинке, но при этом не сводит с меня глаз. Он похож на моего Папу. Такое впечатление, что он сердится. Словно все знает. Но он же не может разглядеть, чем мы занимаемся, верно?

И только я начинаю волноваться, как принимаются звонить колокола. Полночь. Ведьмин час. Человек внизу просто смотрит на меня, зажигает сигарету и стоит курит, и мне хочется оттолкнуть от себя Эрнесто, и мне хочется, чтобы он был рядом, и церковные колокола все звонят и звонят – бьют тревогу, протестуют, воют так, что способны разогнать всех летучих мышей на Сокало. И я чувствую такую головокружительную радость, что, когда звон нарастает, дрожит, а потом стихает, когда церковь прекращает свой бунт, остаюсь только я, смеющаяся ведьминым смехом.

Человек внизу ушел. Словно его никогда там и не было.

В шесть утра труба и барабанный бой возвещают о поднятии мексиканского флага на Сокало. Мы с Эрнесто залезаем под одеяла и подушки и лежим так до тех пор, пока солдаты не уходят, и это время кажется нам невероятно долгим. В полусне я слышу стук работающего мотора и думаю, что это, должно быть, папин фургон. А затем вспоминаю, где я. Папа сейчас за много миль отсюда.

Мы сладко дремлем, а город тем временем просыпается, заводит мотор, чтобы ехать по своим делам, и самое сердце этого мотора здесь, в центре Вселенной.

Сокало. Мексиканская версия гран-при Монте-Карло. Вррр-вррр, ревут машины, тарахтят выкрашенные в цвета «эм энд эмс» «фольксвагены»-такси, воет полицейская сирена, вопят тормоза, фырчат моторы, стонет, но не заводится заглохший двигатель, затейливый клаксон играет первые несколько нот La Cucaracha, визжат мотоциклы, автомобильные гудки издают нетерпеливые трубные звуки, моторы рычат, рыгают, пердят, икают, ноют, рокочут на крутом левом повороте, становится жарко, в комнате очень светло, хотя шторы задернуты, клокочет грузовик, подобный гигантской волне в океане, бесконечный треск моторов, тянущих и толкающих свою ношу, кашель, бормотание, урчание двигателей и колес, увенчанные подобным финальной барабанной дроби звоном слетевшего со своего места и покатившегося по мостовой колпака ступицы.

Затем начинают звонить колокола la catedral, все двенадцать, по очереди, словно женщина колотит по прутьям тюремной камеры, требуя, чтобы ее выпустили.

Наверху стоит ужасающий скрежет металлических стульев, двигаемых по плиточному полу, ресторан открывается для завтрака. До номера 606 доносится столько всяких звуков, что это даже смешно. Когда я снова ненадолго засыпаю, мне снится такой вот сон. Эрнесто целует подъем моей ступни. Дверь захлопывается, я просыпаюсь и обнаруживаю, что одна.

На тумбочке рядом с кроватью в стакане для зубной щетки гардения; выкуренная наполовину кубинская сигара; пять огарков церковных свечей Деве де-ла-Макарена, покровительнице матадоров; и тарелка с половиной мускусной дыни. Встав с постели, чтобы пописать, вижу, что на зеркале мылом написано: УШЕЛ НА МЕССУ.

Возвращаюсь в постель. С противоположной стены на меня хмуро смотрит гипсовый ангел. Он похож на ангелочка из свиты Девы Гваделупской. Впрочем, это он и есть.

Гипсовый ангел приступает к делу:

– Rebozo твоей Бабули. На тебя смотрела Церковь. И тот человек, что годится тебе в отцы. Тебе должно быть стыдно.

– Мне должно быть стыдно… Но почему это не так?

– Válgame, San Rafael[514], – говорит ангелочек. А затем начинаются все эти «должна» и «нужно», и тут я действительно свирепею.

– Заткнись! – Но он не замолкает, и я бросаю в него сандалию. Он исчезает, и мне становится лучше.

– Заноза в заднице, – говорю я, открывая французское окно. Утренний ветерок вздымает белые тюлевые занавески, жара и шум с Сокало становятся еще сильнее. Пыль в лучах солнца кажется серебряной. Из-за смога вулканы не видны, один лишь безжалостный свет Мехико.

Смотрю на то, как мир внизу занимается своими делами: едут машины, из репродуктора доносится какая-то непонятная версия «Вальса цветов», попрошайки попрошайничают, женщины продают розовые меренги, продавцы крема из морских ушков, продавцы пилочек для ногтей, студенты, клерки. Все они были здесь всегда и всегда будут. Миллионы жителей. Некоторые из них коренастые коротышки, другие худы и высоки ростом, некоторые очаровательны, есть среди них люди жестокие, противные, ужасные, до невероятности раздражающие, но все они кажутся мне прекрасными. Самыми прекрасными на свете.

Подумываю о том, чтобы пойти к Ла-Вилле, просто чтобы посмотреть на Бабулин дом, походить по окрестностям, но не могу сдвинуться с места. Пишу в свой дневник. Слоняюсь без дела в майке Эрнесто и прошу горничную уйти. Заказываю на завтрак flautas[515] и съедаю их в постели, а ветер играет белыми тюлевыми занавесками, вздымает их, выдувает из номера – выдох, вдох.

То и дело стою на балконе и вбираю в себя все вокруг. Я так счастлива, что мне хочется кричать, но что я скажу? У меня не хватает слов выразить свои чувства. Решаю написать песню и заполняю одиннадцать страниц дневника детским лепетом, записанным таким мелким и непонятным почерком, что они становятся похожи на вязку крючком. Проходит то ли несколько часов, то ли минут, я не знаю, и мне это все равно.

Слышу, как в замке поворачивается ключ, и мое сердце превращается в тугую спираль, и я заглатываю Эрнесто – руками, ногами, ртом. Мне хочется, чтобы он снова растворился во мне. Хочется стать им и чтобы он стал мной. Хочу опустошить себя и наполниться им.

– Нет, не надо. Не надо, не надо, не надо… – говорит Эрнесто и отталкивает меня от себя. – Не надо, – снова и снова повторяет он.

Губы у него дрожат. Он похож на деревце перед дождем.

– В чем дело? Эй, Эрнесто, не плачь, пожалуйста.

Но все бесполезно. Его лицо морщится, на него нападает приступ икоты. Я не знаю, что делать. Такое впечатление, будто он украл у меня все слезы. И мне приходится нащупать на тумбочке скомканную бумажную салфетку и протянуть ему.

– Вот, – говорю я. – Она не слишком грязная. – Он отстраняется.

Я не могу вытянуть из него ни слова. И я смотрю, жду и недоумеваю.

И наконец он рассказывает мне историю, такую невероятную, что вы решите, будто я выдумала ее.

– Лала, мы с тобой, мы не можем… – бормочет Эрнесто между всхлипываниями. – Я не могу жениться на тебе.

Мой рот кривится, словно он ударил меня палкой.

– О чем ты говоришь? – Стараюсь, чтобы это прозвучало жестко, но получается тоненько и визгливо. Смотрю на него, будто никогда не видела прежде, и в каком-то смысле так оно и есть. Он словно испускает свет. Стараюсь сесть поближе к нему, даже на него, но он опять отталкивает меня.

– Позволь мне сказать, – серьезно говорит он, не глядя мне в глаза, словно не может посмотреть мне в глаза. Он пересаживается на стул у кровати и становится похож на адвоката, готового сообщить плохие новости. – Я ходил на мессу в церковь напротив, и до мессы там была исповедь. И я разговаривал со священником. Рассказал ему, как мы очутились здесь, ты и я. О том, что моя мама не знает, где я сейчас. И он заставил меня задуматься.

Эрнесто замолкает, словно ему трудно облечь свои мысли в слова. А затем наносит удар:

– Мы с тобой грешники, Лала. Ты и я. Мы не можем просто убежать и ждать, что поженимся и все будет хорошо. Секс нужен только для продолжения рода. Так говорит Церковь. А мы еще неженаты. И я не могу жениться на тебе; ты даже не католичка.

– Это все твоя мама, верно? За всем этим стоит твоя мама. Твоя мама и твоя извращенная религия, считающая все злом.

– Не надо смеяться над моей верой, – в гневе говорит Эрнесто. Но все же, взяв себя в руки, продолжает: – Padrecito заставил меня понять… разные вещи.

– Какие такие вещи? – Я стараюсь не дрожать, лицо у меня горит.

– Я и без того чувствовал это. Что мы с тобой совершаем ошибку, просто мне не хотелось пугать тебя, Лала. И вот что он объяснил мне. Моя мама – как Дева Гваделупская, а я ее единственный сын, и я сделал ей больно. И я все понял. А затем попросил прощения и словно снова стал собой. Я решил первым делом думать о религии. Может, мне нужно соблюдать целибат.

– Стать священником?

– Ну да, нет, может быть. Не знаю. Но я поклялся, что больше не буду впускать в себя зло, например травку.

– Или не будешь погружаться в зло, например в меня, так?

Эрнесто мотает головой:

– Ты не понимаешь, Лала. Ты просто не хочешь ничего понимать, вот и все.

– Да все я понимаю. Тебе просто нужно разрешение Бога на то, чтобы сорваться с крючка. Ты боишься. Боишься решать за себя и стать мужчиной. И потому хочешь, чтобы Церковь объяснила тебе, что хорошо и что плохо. Ты не способен прислушаться к своему сердцу. Это слишком дорого тебе обойдется. В конечном-то счете мы же не захотим огорчить твою мать.

– Вот о чем я и говорю, – сердится Эрнесто. – У нас с тобой разные духовные ценности. Как мы можем пожениться, если не верим в одно и то же? Сама не видишь? Нас ждет большое горе, Лала. Послушай, ты мне по-прежнему небезразлична…

– Небезразлична! Несколько часов назад я думала, ты любишь меня.

– О’кей, я по-прежнему люблю тебя. Послушай, мы заплатили за этот номер на неделю вперед. Мы можем… я могу остаться здесь с тобой, если ты того хочешь. Как друг. Ты хочешь этого?

– Как друг? Что это значит?

Он обнимает меня как-то неловко, так, что наши тела не соприкасаются. Мне хочется смеяться, вот только я готова расплакаться. И я плачу, весь день и всю ночь, словно из раны вытекает горячая кровь. Эрнесто то и дело просыпается, обнимает меня и тоже плачет. Мы все время вертимся, как в рекламе матраса, и Бог, которого я видела, когда Эрнесто прикасался ко мне, покидает комнату, и ангелочек в изголовье кровати самодовольно усмехается.

И только позже, спустя недели, я понимаю, что эти слезы были самым честным из всего, что он когда-либо мне сказал.

На следующее утро Эрнесто исчезает, оставив мне достаточно денег на еду на несколько дней и на обратный билет на автобус до Сан-Антонио, просит быть осторожной, и я чувствую себя ужасно из-за того, что попросила его «украсть» меня, потому что, в конце-то концов, это была моя блестящая идея.

Я зла как Ева. Чувствую себя больной, и номер 606 кажется мне маленьким и мрачным, давящим. Встав в туалет, обнаруживаю, что у меня начались месячные, и создается впечатление, будто тело задерживало дыхание и вот теперь извергает все то, что я носила в себе. Нужно убираться отсюда, думаю я.

Одеваюсь, повязываю Бабулину caramelo rebozo на голову, как цыганка, и начинаю сосать бахрому. У нее знакомый сладкий вкус, как у моркови, как у camote, и это успокаивает меня. Спускаюсь по лестнице и выхожу на центральные улицы столичного города, тыкаюсь то туда, то сюда, пока не понимаю, как пройти к Ла-Вилле. Иду и не останавливаюсь до тех пор, пока не оказываюсь перед домом на улице Судьбы. Но здесь все переменилось. Дом выкрашен в отвратительный коричневый цвет, словно это caca, и оттого мне становится только хуже.

Дом на улице Судьбы ужасен. Из калитки торопливо выходит толстая женщина, сжимающая в руке пакет для покупок, она не обращает на меня ни малейшего внимания. Комнат, где мы спали, двора, где играли с Канделарией, той улицы, какой мы ее помним, – всего этого больше нет.

Я иду к basílica. Улицы переходят в замусоренные проходы между светящимися в темноте Девами Гваделупскими, пресс-папье с Хуаном Диего, брошками с Пресвятой Девой, скапуляриями, наклейками на бампер, цепочками для ключей, пластиковыми пирамидами. Старый собор сгибается под собственной тяжестью, воздух грязен, на обочинах гниют кукурузные кочерыжки, район перенаселен, варится в собственном соку, мужчины на углах шипят мне псст-псст, мухи на сладком желе потирают мохнатые лапки, словно хотят сказать «жду-не-дождусь».

Старая церковь закрыта. Рядом построено новое здание с эскалатором, украшенное tilma[516] Хуана Диего. Бедная Дева Гваделупская. Сотни людей едут к ней как по конвейеру. Это самые несчастные люди на свете, и среди них я с Бабулиной rebozo на голове, повязанной как у пирата, как у кого-то из персонажей «Волос».

Я не ожидала этого. Я имею в виду веру. Я перепутала папу римского с этим, со всем этим, с этим светом, этой энергией, этой любовью. Религии можно не придавать значения. Но я не осознавала силу и мощь la fe[517]. Какой же дурой я была!

Грузная женщина, крестящаяся со свечкой в руке. Мать, не снявшая фартука, осеняющая крестом себя и своих дочерей. Viejita[518] в обносках, пришедшая сюда на коленях. Плачущие мужчины, мачо, чьи губы шепчут молитвы, люди со столькими нуждами. Помоги мне. Помоги мне!

Всем нужно столь многое. Всему миру много чего нужно. Всем, женщинам, жарящим обед и кладущим теплые монеты тебе в руку. Рыночным торговцам, спрашивающим: «Что еще?» Водителям такси, спешащим проехать на зеленый свет. Младенцам, мурлыкающим на полных материнских плечах. Сварщикам, пожарным, бабушкам, банковским служащим, чистильщикам обуви и дипломатам. Каждому из них нужно очень многое. Планета крутится на своей оси, как пьяный, пытающийся сделать пируэт. Мне, мне, мне! В каждом кулаке по пустому поднятому стакану. Земля дрожит, словно поле, готовое расцвести одуванчиками.

Смотрю вверх, и Дева смотрит вниз на меня, это кажется выдумкой, но это правда. Вселенная – ткань, и все люди переплетены между собой. Все и каждый связаны со мной, а я связана с ними, словно мы нити rebozo. Вытащи одну нитку, и вся вещь расползется. Каждый человек, вошедший в мою жизнь, изменяет ее узор, а я изменяю их узоры.

Я возвращаюсь в гостиницу. Прохожу мимо странников, целый день шедших сюда из своих деревень, мимо танцоров с погремушками на щиколотках и высокими, украшенными перьями прическами, мимо торговцев свечами и лампадами. Прохожу через Аламеду, этот зеленый оазис, и присаживаюсь на чугунную скамейку. Мимо проплывает продавец сахарной ваты, бесплотный, как ангел. При виде тележки, полной сладкой кукурузы, у меня урчит в животе. Девушка и ее молодой возлюбленный, сидящие напротив, страстно обнимаются. Они напоминают меня и Эрнесто. Я вижу, как они счастливы, и это разбивает мне сердце.

А что было потом? слышу я мамин голос. И у меня появляется такое чувство, будто я проглотила ложку, будто что-то застряло у меня в горле, и каждое сглатывание причиняет мне боль.

Me duele, тихо говорю я себе, мне было больно. Но иногда боль – это единственный способ почувствовать себя живой. О чем-то таком говорила Бледнолицая Тетушка. Мне кажется, я вся пропитана печалью. Если кто подойдет ко мне или просто скользнет по мне взглядом, я рассыплюсь на кусочки, как оставленная под дождем книга.

Я возвращаюсь в гостиницу «Маджестик», в номер 606, когда солнце уже клонится к закату и дома отбрасывают длинные тени, а здания на другой стороне улицы, Президентский дворец и calle de la[519] Монеда, сияют, словно венецианский пейзаж. Но я слишком устала для того, чтобы наслаждаться этим светом.

Бросаюсь на кровать и немедленно засыпаю. И сплю так, будто меня унесли дождь и река. И прямо пред пробуждением мне снится такой вот сон. Ночное небо Тепейака, когда темнота еще свежа. И в этой фиолетовой тьме, вижу, падают, толкаются и кувыркаются звезды, пока не образуют очертания женщины, очертания Девы Гваделупской. Дева Гваделупская из звезд! Мое сердце переполняет радость. Когда я просыпаюсь, то подушка у меня мокрая, а из глаз тихо льются слезы.

Помни, Лала, на первом месте всегда семья – la familia. Твоих друзей не окажется рядом, когда у тебя возникнут проблемы. Твои друзья не подумают первым делом о тебе. Только твоя семья будет любить тебя, если ты попадешь в беду, mija. Кому ты тогда позвонишь?.. La familia, Лала. Помни об этом.

Вокруг балкона мерцают огоньки. И на этом празднике темноты и света я нащупываю телефон и слышу, как мой голос просит сделать междугородний звонок, пожалуйста, por cobrar[520].

– Вы слушаете?

– Да, да! – доносится до меня отчаянный папин голос. – Лала! Лалита? Mija, ты где, mi vida?

Мой рот широко открыт, как смертельная рана, и я слышу собственный крик:

– Папа, я хочу домой!

81

Мой позор

В вестибюле гостиницы «Маджестик» я со своими сумками жду сеньора Хучи, папиного compadre, которого в детстве называла Кучи. И каждую минуту выглядываю на Мадеро-стрит, ожидая, что в любой момент там остановится приехавшая за мной машина. Но сеньор Хучи появляется со стороны Сокало и идет пешком, с женщиной, которую представляет как свою señora.

Их прислал Папа. До тех пор, пока Папа не приедет сюда сам, я буду жить у сеньора Хучи и его жены в их квартире у метро Барранка-дель-Муэрто. От Сокало до них недалеко, нужно сделать всего одну пересадку. Я прежде не видела la señora. И она нравится мне. Нравится, что она называет меня mija и держит за руку, как это делают женщины, когда идут бок о бок, – с большой симпатией и желанием защитить тебя, исходящим от них словно солнечное тепло.

Сеньор Хучи и его жена притворяются, что не смотрят на меня во время поездки на метро, но я чувствую на себя их взгляды. Их лица полны беспокойства и чего-то еще, что я могу назвать лишь подавленностью. Жалость смешивается в их взглядах со стыдом. Так мне и надо. Мне тоже стыдно, но не за себя. Они ведут себя так, будто я побывала в лапах Джека Потрошителя, а не любимого человека. И разве я могу что-то объяснить им? Люди иногда верят лишь в то, во что хотят верить, и не важно, какую историю ты готова поведать им.

Сеньор Хучи беспрерывно говорит – таким я и запомнила его, с этими зелеными глазами, прожигающими тебе душу. Он ведет себя словно коп или кто-то в этом роде. «Когда мы позвонили в полицию… ese muchacho[521] не уйдет от них… а ты знаешь, где он может скрываться?»

Боже Всемогущий! Может, он считает, что мне станет легче, если он объяснит мне, какой злодей Эрнесто. О том, что он собирается раскроить его на куски своим мачете и бить до тех пор, пока он не превратится в chicle[522], или что там еще делают с мужчинами, убегающими от ответственности, не желающими выполнять свои обязательства? Это такая банальная старая песня, что я не знаю, смеяться мне или плакать.

Но это неправда. Едва оказавшись в их квартире и заселившись в гостевой комнате, я бросаюсь на узкую кровать и начинаю плакать. Папины друзья, должно быть, думают, что я плачу от desgracia[523], но это не так. Ну как я могу объяснить им все, и даже если бы я сделала это, они все равно не захотели бы ничего слышать.

Это похоже на тетушкин сон про носовые платки. У меня в запасе столько слез, много-много слез. Я плачу часами, даже в присутствии сеньора Хучи и его жены, которые кажутся мне людьми посторонними. Я ничего не могу с собой поделать. Я не могу остановиться – даже когда la señora стучит в дверь и приносит мне ромашковый чай, мексиканское средство от всего на свете. Я прихлебываю его между всхлипываниями и ложусь, продолжая икать, на узкую кровать, стоящую в комнате, что прежде была комнатой ее сына, а теперь, когда он женился, превращена в комнату для шитья, и вся она выдержана в белых тонах, словно поджидала меня. И я думаю о том, что, когда я была маленькой, сеньор Хучи пообещал мне мою собственную комнату, девичью комнату, совсем как эта. Разве это не забавно? Вот о чем я думаю, когда они наконец закрывают дверь и я лежу в темноте на узкой кровати на скользком шифоновом покрывале, белом, как свадебное платье.

Я знаю, что за стенкой они разговаривают обо мне. Знаю, что они цокают языком и гадают, ну как я могла поступить так с таким хорошим человеком, как мой Папа, и говорят о том, что подобные вещи то и дело случаются с девушками по другую сторону границы, и как они рады тому, что у них нет дочерей и им не надо беспокоиться, что кто-то вобьет им в голову всякую чушь и они перестанут верить тем, кто действительно любит их, и бросятся на шею первому встречному, задурившему им голову красивыми словами.

О, я не могу объяснить. Ни за какие сокровища мира не могу ничего рассказать им. Не могу никому ничего рассказать. Великая печаль поднимается у меня в сердце, накатывает, как волна в Акапулько, и уносит с собой. Кладу руку себе на живот, в котором что-то дрожит и булькает из-за месячных. Ну как я могу сказать сеньору Хучи и его милой жене, что не хочу разговаривать о ese muchacho, что не надо пытаться закрыть дверь и поговорить со мной a solas[524], как женщина с женщиной, что мне не нужно показываться доктору, что у меня месячные, и что мне будет очень неловко, если он станет осматривать меня, нет, спасибо, у меня все хорошо, честно, будьте добры.

Вместо этого я прошу, чтобы меня отвезли на Ла-Виллу, в basílica. Я прошу об этом, но la señora поклялась Папе, что не спустит с меня глаз, и она так добра ко мне, что я не могу спорить с ней. Папа с Мемо уже едут сюда, говорят они мне. Они вели машину всю ночь и будут здесь совсем скоро, я же знаю этого Мемо. Я чувствую облегчение, оттого что за мной приедет Мемо, а не Рафа. С Мемо я могу иметь дело. Кто меня беспокоит, так это Папа.

Я чувствую себя очень, очень одинокой.

Помню, в первом классе со мной происходило то же самое; я была так несчастна, что могла лишь рисовать портреты членов семьи. Каждый день одно и то же. Я начинала с левой половины листа и заканчивала правой, словно выводила свое имя – это были семейные портреты на листах толстой кремовой бумаги, которую учительница называла «манила», а мне слышалось «ванила», может, потому, что она была того же цвета, что и мороженое.

Первым делом я рисовала себя. Затем – Мемо, он был чуть выше меня. Рядом с Мемо я рисовала еще более высокого Лоло. Затем Тото. Тикиса. Ито. Рафу. Маму. И выше всех оказывался Папа с сигаретой под тонкими усиками, как у Педро Инфанте.

Я никогда не рисовала себя без того, чтобы не нарисовать остальных. Лала, Мемо, Лоло, Тото, Тикис, Ито, Рафа, Мама, Папа. Слова «папа» в испанском имеет ударение на последнем слоге. Papá. Конец. Tan tán. Это как финальные ноты мексиканской песни, говорящие о том, что тут должны прозвучать аплодисменты.

До первого класса я никогда не бываю одна. Со мной в комнате обязательно кто-то из братьев, или Мама, или Папа. Даже если мы ночуем где-нибудь в гостях. Моя семья следует за мной, как хвост за воздушным змеем, а я следую за ними. Я никогда не остаюсь без них, пока не иду в школу.

Помню, я плачу весь день. И весь следующий день, и еще один. По дороге в школу я специально бросаю на землю коробку из-под сигар, в которой ношу карандаши, или иду так медленно, что мы приходим туда уже после того, как запирают дверь.

Ито жалуется: «Учитель говорит, что если я еще раз опоздаю в школу, то тебе придется прийти к нему, Ма».

Ситуацию разрешает Папа: «Я сам отведу ее в школу. Она ваша единственная сестра, – говорит он, ругая мальчиков, в особенности Ито. – Разве вы не понимаете, какое это удовольствие – отводить сестру в школу?» Но они лишь стонут в ответ.

– Никому не рассказывай, но ты моя любимица, – говорит Папа, подмигивая мне, хотя это ни для кого не секрет.

По дороге в школу я показываю Папе китайскую прачечную на углу, где работает мой друг Сэм: «Папа, а ты когда-нибудь был в Китае?»

Я заставляю Папу взглянуть на дом, где на внутренней стороне синей крыши над крыльцом нарисованы золотые звезды: «Откуда они там?»

Показываю на вредную собачонку и еще более вредную женщину-регулировщицу на переходе. Так чудесно разговаривать или не разговаривать с идущим рядом со мной Папой. И я почти забываю, что нужно испытывать печаль, не помню об этом до тех пор, пока мы не оказываемся у школьной двери, и тогда я заставляю его пообещать мне, что он не оставит меня здесь. «Мне здесь не нравится. Пожалуйста, не оставляй меня здесь, пожалуйста, не оставляй».

Папа приводит меня домой.

Мама в ярости: «Отведи ее обратно!»

– Но она не хочет туда идти.

– И что с того? Она должна пойти! Отведи ее!

На этот раз мы едем на машине. Папе нужно на работу, и он уже опаздывает. Я, должно быть, плачу, потому что Папа говорит: «Не плачь больше, не плачь больше», и повторяет это снова и снова, так тихо и спокойно, словно это он сам плачет.

Когда мы доходим до моего класса, помню, Папа долго стоит в дверном проеме, даже после того, как дверь закрывают. И в узком дверном оконце виднеется его длинное, тонкое лицо с глазами-домиками.

Я засыпаю, одетая, поверх шифонового покрывала, не удосужившись забраться под простыню, и просыпаюсь с головной болью и пересохшим ртом. Ковыляю в ванную комнату, включаю свет. И вот она! Мое лицо – это Бабулино лицо. Ее. Мое. Папино. И это пугает меня. Удивительно, но теперь я выгляжу иначе, словно во мне начинает проглядывать Бабуля.

– На что это ты смотришь? – говорю я как можно грубее. Но она не показывалась мне с тех пор, как я пересекла границу. Полагаю, она явится сюда с Папой. И выдаст мне по первое число. Глупая девчонка! Твой отец любит тебя, а ты захотела сбежать от него! Я в жизни не оставила бы того, кто любит меня. В свое время мой собственный отец бросил меня, и я так и не забыла этого и не простила его. А ты – неблагодарная маленькая дуреха.

И я представляю, что ей отвечу:

Я думала, мы думали, так мы получим разрешение на то, чтобы пожениться. Мы думали, тогда никто не сможет отказать нам в этом.

Я не могу сказать Папе, что это была моя идея, что это я заставила Эрнесто «украсть» меня, правда ведь? Это не та история, которую можно рассказать своему отцу. Я не хочу причинить ему еще большую боль, значит, я вообще ничего не буду ему говорить, решаю я. И не буду плакать, как маленькая девочка.

Но когда приезжают Папа и Мемо, сердце у меня болит. Первым в комнату входит Мемо, он качает головой, словно хочет дать понять мне, какая же я идиотка. Уверена, Папа заставил его поклясться, что он не скажет ничего такого, что огорчит меня, и потому он всего лишь смотрит на меня и качает головой, словно я такая дура, что не имеет смысла говорить со мной. А затем, прежде чем в комнату входит Папа, добавляет к этому: «Ну ты даешь, Лала».

– Mija, – говорит Папа, увидев меня, и разражается слезами. Он дрожит так, словно я умерла и восстала из мертвых. Для меня это слишком – видеть Папу таким сокрушенным, и все заготовленные для него слова вылетают у меня из головы.

Как-то Мама и Папа сильно поссорились из-за чего-то там, и Мама так разозлилась на него, что прогнала из дома. Той ночью он не пришел ночевать. Не было его и на следующую ночь, и на следующую. Он отсутствовал четыре долгих дня. Наконец наш кузен Байрон сказал нам, что Папа спит в мастерской на полосатом диване. Когда наконец Мама пустила его обратно, оказалось, что Папа переменился. Он съедал принесенный ему на подносе ужин, лежа на своей оранжевой типовой кровати, и смотрел новости на испанском, те же, что и всегда, а его ноги отмокали в розовом пластиковом тазу. Но выглядел он иначе. Усталым. Скукожившимся. Лицо у него было серым, все в пушинках и ворсинках, волосы в беспорядке. Он казался acabado, конченым человеком. Поев, он освобождал мне место на ручке кресла, крепко обнимал меня и шептал на ухо: «Кого ты любишь больше, Маму или Папу?» И как-то раз я ответила ему: «Tú, Papá. Тебя».

И теперь, глядя на Папу, такого несчастного, такого acabado, мне хочется опять солгать ему.

Папа обнимает меня и всхлипывает на моем плече. «Не могу, – икает Папа. – Не могу. Даже позаботиться о тебе. Это. Все. Моя вина. Я. Виноват. В этом. Позоре».

Я думала, Папа приехал утешить меня. Но это я должна поддерживать его и говорить: «Мне так жаль. Я люблю тебя, Папа. Не плачь, пожалуйста. Я не хотела сделать тебе больно». Но я не могу выговорить такие слова. И потому молчу. Мой рот открывается и закрывается, я лишь тоненько стону, словно разматываю шелковую нитку моего тела. Тело разговаривает на своем языке, существовавшем до языка. Более честном и точном.

82

Король пластиковых чехлов

Sit beside the breakfast table

Think about your troubles

Pour yourself a cup of tea

And think about the bubbles

You can take your teardrops

And drop them in a teacup

Take them down to the riverside

And throw them over the side

To be swept up a current

And taken to the ocean

To be eaten by some fishes

And swallowed by a whale

Who grew so old

He decomposed

He died and left his body

To the bottom of the ocean

Now everybody knows

That when a body decomposes

The basic elements

Are given back to the ocean

He died and left his body

To the bottom of the ocean

Now everybody knows

That when a body decomposes

The basic elements

Are given back to the ocean

And the sea does what it oughta

And soon there’s salty water

(that’s not too good for drinking)

‘cause it tastes just like a teardrop

(so they they run it through a filter)

And it comes out from a faucet

(and is poured into a teapot)

Which is just about to bubble

Now think about your troubles 1

– Гарри Нилсон, Think About Your Troubles, из альбома The Point.

Большие перемены. «Обивочная мастерская Трех королей» процветает под руководством Дядюшки Малыша и Дядюшки Толстоморда. Папа не может поверить этому. Папу приглашают вернуться. В конце-то концов, он член семьи. Но при условии, что заправлять всем будет Толстоморд.[525]

Дядюшка перестроил все дело. Он нашел старую кондитерскую фабрику на Фуллертон-авеню, и они обслуживают многочисленные рестораны, гостиницы, похоронные бюро. «Мастерская Трех королей» – один из главных спонсоров утреннего радио-шоу Хосе-Чьяпы. Уиннетку, Уилметт сменили Пльзень, Литл-Виллидж, Гумбольдт-парк, Логан-сквер и Лейк-вью. Братья Рейес фотографируются в коронах и королевских одеяниях, и все бы прекрасно, если бы Папа не выглядел таким печальным. У него лицо короля Лира, а не короля Мельхиора.

Бог знает почему, но на рекламе красуется только папина фотография. Как на страницах газет El Informador[526] и La Raza[527], так и в рекламе Канала 26, он появляется в слишком большой для его головы короне под надписью «Иносенсио Рейес, El Rey [528]пластиковых чехлов».

Папа несчастлив. Он не хочет прославиться как «король пластиковых чехлов», но таков уж он есть. И на что ему жаловаться, раз у них нет отбоя от клиентов? Но эти клиенты хотят, чтобы им обили хромированные кухонные стулья или автомобильные сиденья тканью в тигровую полоску. Папе приходится нанимать americanos, и постепенно los polacos, los alemanes и даже los mexicanos [529]уступают место американцам, держащим нетерпеливый указательный палец на степлере. Выросло новое поколение обивщиков, не умеющих держать в руках молоток, не знающих вкус гвоздя. Не проходит и часа, как они изготавливают очередной обитый синим бархатом изогнутый диван или кровать со спинкой из красного атласа.

Папа вынужден делать любую работу – обивать барные стулья, кабинки, водяные кровати, кабины грузовиков и даже гробик для чьей-то кошки. Дядюшка Толстоморд и Дядюшка Малыш против этого не возражают. Они всегда отличались беспечным отношением к своему делу. Но Папа у нас перфекционист. Ему становится стыдно называть себя обивщиком, и он утверждается в худших своих подозрениях. Народ любит всякий хлам.

– Но это то, чего хотят клиенты! Хотят жить вроде как на вилле Панчо Вильи. О госпоти! – говорит Папа.

И это правда. Бедные желают притворяться королями. Им не нравится быть бедными, и если они могут потешить себя тем, что спят на кровати как у императрицы Карлоты или у Элвиса, тем лучше.

Хорошо, что Папе не приходится больше брать в руки молоток и теперь он начальник в мастерской, полной рабочих, но он горюет о прекрасной старинной мебели, над которой работал прежде. Он вздыхает по монетам и запонкам, по голубым жемчужинам, что находил среди диванных подушек.

Более того. Папа и Мама того и гляди станут дедушкой и бабушкой. По возвращении мы обнаруживаем, что Рафа живет теперь не с Ито и Тикисом, а со своей невестой Зденкой, чьи волосы так же светлы, как кролик фокусника. Их ребенок должен появиться на свет через несколько месяцев, а нам никто об этом даже словечком не обмолвился, вы можете поверить этому? Мои братья всегда умели покрывать друг друга. Они не то что я, готовая любой ценой обрушивать на Папу правду-матку.

Ито и Тикис – совсем другая история. Они привыкли жить холостяками и отказываются вернуться к родителям и жить под их крышей. Папе приходится смириться с этим. «Они стали слишком уж американцами, – вздыхает Папа. – Спят на полу, а вместо мебели у них ящики из-под молока. Совсем как хиппи!» – Папа винит в этом себя и говорит, что он нас упустил.

Все это слишком для него. «Ya no puedo, – говорит он каждый вечер, валясь на свою типовую кровать. – Я больше не могу». И эти слова заставляют его тело прислушаться к ним. Но никто не принимает слова Папы всерьез, потому что впервые в жизни он зарабатывает хорошие деньги. Как говорит Дядюшка Толстоморд, Три короля срубают бабки.

– Папа, это означает, что ты теперь торгуешь drogas? – шучу я. Папа не отвечает, а потом вздыхает:

– Это наши клиенты принимают drogas.

Но самая большая перемена со времени нашего возвращения в Чикаго заключается в том, что все вокруг ведут себя иначе. Никто не упоминает о моем «похищении». И тем очевиднее оно становится. Как светлое пятно на двери, где некогда висел мексиканский календарь. Кто-то сорвал его еще до моего приезда в Техас. Но светлый по сравнению с остальной дверью прямоугольник прямо-таки вопиет: Чего же здесь не хватает?

Мои братья. Я-то думала, они скажут что-то вроде того, что если они поймают Эрнесто, то как следуют накостыляют ему. Именно так положено говорить братьям, стоящим на страже чести семьи. «Честь». Это слово произносится теперь в тех случаях, когда речь идет о том, чтобы вернуть мальчиков домой из Вьетнама. Но они ничего подобного не говорят. У меня такое чувство, будто у меня косолапие. Никто не желает смотреть на меня, и это лишь усугубляет положение вещей.

Я мало что знаю, но это знаю наверняка. Я не стыжусь своего прошлого. А сожалею о нем.

Когда я вернулась в Сан-Антонио, Вива задала мне изрядную regañada[530] за то, что я ничего не знаю о предохранении. «Черт, если ты не способна контролировать свое тело, то как ты собираешься контролировать свою жизнь? Чего ты хочешь? Саморазрушения?» Она заставляет меня пойти с ней в Центр планирования семьи, и за один визит туда я узнаю о себе больше, чем за год общения с сестрой Одилией, это точно.

Вива умная. Поступив в колледж, она порвала с Дарко. Она в конце концов поняла, что не хочет выходить замуж за Дарко, а желает стать им. Разве это не смешно? Это он заставил ее задуматься о поступлении в колледж и помог получить стипендию. Каждый человек, входящий в твою жизнь, изменяет ее узор. Дарко сделал ее свободной и способной двигаться вперед. Но это, конечно же, не причина для того, чтобы выходить за него замуж, верно?

Эрнесто женился. Вива сказала, что от него залетела какая-то маленькая católica[531], которая даже не позволяет ему курить травку, хотите верьте хотите нет. Мистер Святоша. Судьба, она такая. Если ты чего-то не хочешь, то лучше уж пригнуться, чтобы увернуться от ее удара.

Это как в истории о вулканах, которую рассказал мне Маленький Дедуля, когда я была ребенком. Так любят мексиканцы. Они не могут быть счастливы, пока не убьют тебя.

Ты автор telenovela о своей жизни. Будет это комедия или трагедия? Выбирай.

Эрнесто. Он был моей судьбой, но не конечным пунктом назначения. Вот что я о нем думаю.

– Каждое первое число месяца они скармливают нам какую-нибудь историю, – говорит Мама. – Они никогда не вносят плату вовремя. Считают, что у нас полные карманы денег? Нам тоже нужно оплачивать счета. Они просто используют нас, вот что. Te hablo. Я с тобой разговариваю, Иносенсио.

Мы купили двухэтажный дом без лифта на Хоман рядом с Фуллертон. Мы живем на верхнем этаже, а Рафа и Зденка – внизу. Подвал снимает семья chaparritos из Мичоакана. Мама думала, будет здорово стать домовладелицей, – до тех пор, пока не стала ею.

На одной конфорке у Мамы шкворчит стейк, на другой – tortillas, а еще на одной она разогревает frijoles [532]Папе на ужин. «Я постоянно, постоянно что-то готовлю и разогреваю. Я собираюсь бросить это занятие. И что тогда?»

Она жалуется, но еда – единственный язык, на котором она способна говорить свободно, единственная для нее возможность спросить: «Кто любит тебя?»

– Mija, умоляю, – говорит Папа, туша одну сигарету и закуривая другую. – У меня сегодня утром случился большой coraje [533]с Толстомордом по поводу диванчика на двоих. А теперь еще и это. Я устал.

– Ну, я тоже устала, – продолжает Мама. – Я намучилась с этими жильцами. Предупреждаю, если ты ничего не предпримешь, то в дело вмешаюсь я! Ты слышишь меня?

– Не волнуйся. Я позабочусь об этом, – говорит Папа.

Спустя короткое время он возвращается, выполнив свою миссию.

– Я все уладил.

– Шутишь. Уже? Как?

– Я снизил им плату.

– Боже милостивый! Ты с ума сошел? Я поручила тебе это дело, и посмотрите…

– Послушай, Зойла, послушай меня! Ты помнишь те времена, когда десять долларов так много для нас значили? Неужели не помнишь? Помнишь, что у нас иногда не было даже десяти долларов, даже этой малости, чтобы протянуть до конца недели? Это было так давно, и не знаю, как ты, но я никогда, никогда не забуду, как стыдно мне было унижаться перед тем псом Марселино Ордонесом каждое первое число месяца. – И по-английски добавляет: – Я чувствовал себя больным.

И он выглядит больным, лицо у него какого-то странного цвета.

Мама ничего не говорит. Я не знаю, смирилась она, или сердится, или что еще, но что-то святое опускается в комнату и на короткое время одаривает ее мудростью молчания.

– Иди в кухню, – говорит мне Мама. – Помоги приготовить Папе ужин. – А затем, когда он уже не слышит, добавляет: – У него тяжелая работа.

Мама режет авокадо и cilantro и велит мне выжать лаймы для папиного лаймада.

– Ты знаешь, в чем твоя проблема? – кричит Мама в гостиную. – Ты не можешь забыть о работе в мастерской. Хватит думать о своих проблемах. Вы с Лалой вечно думаете о прошлом. С ним покончено! Не думай о нем больше. Посмотри на меня. Я не терзаюсь ненужными воспоминаниями. Ты собираешься сесть за стол или тебе принести все на подносе? – кричит Мама, заворачивая tortillas в чистое кухонное полотенце.

Нет ответа.

– Иносенсио, я с тобой разговариваю, – продолжает Мама.

И опять, нет ответа.

– Te hablo, te hablo.

Но Папа ничего на это не отвечает.

83

Сцена в больнице, похожая на сцену из telenovela, хотя в действительности это telenovelas похожи на нее*

Когда я была маленькой, я не могла думать о некоторых вещах без того, чтобы у меня не начинала болеть голова. Одна: бесконечность чисел. Другая: бесконечность неба. Третья: бесконечность Бога. Четвертая: конечность Мамы и Папы.

Я справилась с первыми тремя вещами, но только не с четвертой, и не важно, есть ли у тебя в запасе пара жизней на то, чтобы привыкнуть к этому, не думаю, что кто-то готов к тому, что их мать или отец умрут, верно? Им может быть по сто пятьдесят лет, но ты все равно будешь кричать: «Эй, подождите», когда придет их время. Так я считаю.

В каком-то смысле ты думаешь об этом всю свою жизнь. Как о гильотине. Не требуется смотреть наверх, чтобы знать, что она там. Ты думаешь, у тебя получится быть мужественной, когда придет этот час, но у меня такое чувство, будто мое тело лишилось костей. Я пребываю в шоке оттого, что Папа распростерт на больничной кровати и вокруг него все эти аппараты и трубки, и Папа не может говорить, и его тело содрогается от ярости, и страха, и боли. Я не могу сдерживаться. Мумии в подвале Филдовского музея естественной истории; их внутренности достали через ноздри и набили их гвоздикой. Вот что я чувствую при виде Папы, вокруг которого суетятся медсестры, пытающиеся выставить нас за дверь. Я не могу сдерживаться.

Папу положили в палату интенсивной терапии. К нему пускают по одному, и сейчас с ним Мама.

Мне страшно.

Я сажусь на виниловую кушетку в комнате ожидания, но комната полна детей, притворяющихся, что делают домашнее задание, а на самом деле смотрящих «Игру молодоженов», слишком громко смеющихся и плюющих друг в друга кожурой от семечек. Я готова слушать что угодно, только не их гомон и не это идиотское телешоу. Пытаюсь молиться, но слова молитвы, обращенной к Святой Марии, застревают у меня в голове, словно я что-то вяжу и пропускаю петлю, и мне приходится распустить связанное. Я так давно не молилась. Выхожу в холл и вижу там ряд пластиковых стульев, и я устраиваюсь на них, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться на молитве.

– Он хочет видеть тебя, – говорит Мама, опускаясь на стул рядом со мной. Я, должно быть, заснула, потому что звук ее голоса заставляет меня подпрыгнуть. И у меня больше нет предлога избежать этого, я должна пойти туда.

– Лала.

Мама зовет меня обратно, похлопывая по сиденью пластикового стула рядом с ней, заставляя меня снова сесть.

– Лала, послушай меня. – Она делает глубокий вдох. – Ты думаешь, твой отец совершенен… Не таращь на меня глаза, всезнайка. Ты не знаешь, о чем я хочу рассказать тебе. Послушай. Ты думаешь, он совершенен, но ты не знаешь его, как знаю я.

– Я знаю его всю свою жизнь!

– А что такое твоя жизнь? Ты живешь на свете всего пятнадцать лет. Что может знать такая huerca, как ты?

– Я знаю кучу вещей.

– Достаточно для того, чтобы впутаться в историю.

Она имеет в виду Эрнесто. И то, что она права, только злит меня.

– Лала, я с тобой разговариваю. Я собиралась рассказать тебе об этом, когда ты повзрослеешь, но теперь твой отец так болен, и он может… Ну, я думаю, время пришло.

Боль пронзает мою грудь, словно рыба поток холодной воды. И я слышу, как внутренний голос говорит мне: Сосредоточься! Слушай. Даже если тебе будет больно. Особенно если тебе будет больно.

– Твой отец, – говорит Мама. – До того, как мы с ним поженились… у него уже был ребенок. Незаконнорожденный. Я не знала этого, пока не вышла за него замуж, не знала даже после того, никто ничего мне не говорил. Очень долго.

Его семья молчала об этом. А я узнала об этом ребенке только после того, как родила всех вас. Помнишь нашу поездку в Акапулько? Вот тогда я обо всем и узнала. Не знаю, помнишь ты это или нет, но туда с нами ездила criada[534]. Не могу вспомнить ее имени. Она. Эта девочка – первый ребенок твоего отца. Твоя бабушка проболталась мне об этом. Она вела себя так, будто мне все хорошо известно, но она лишь ждала своего часа, толстая паучиха, поджидающая добычу. Такова уж была твоя бабушка, от нее можно было ждать одних только неприятностей. Если бы она могла завязывать жизни других людей в узлы, она бы делала это, поверь мне.

Она была бесстыжей. И мать, и дочь работали на нее прямо под крышей ее дома. Даже во время той нашей поездки! Словно так и надо! Вот что убивает меня. Она вытворяла такое прямо у меня под носом. Ну какова женщина?.. И как, ты думаешь, должна была чувствовать себя я? Никакого уважения ко мне, его жене. Какие низкие люди. Рейесы вечно делали вид, будто они лучше, чем моя семья. Мы были бедны, но не были способны на такие грязные вещи. Боже! Даже теперь мне хочется выбить из них все это дерьмо.

Послушай, мне не хотелось, чтобы ты узнала об этом от какого-нибудь подлого человека и тебе стало бы так же больно, как мне, Лала. Просто я решила, что тебе нужно знать об этом, вот и все.

Я думаю о Канделарии, качающейся на волнах в Акапулько. Солнце сияет в золотых капельках вокруг нее. Она щурится, как щурюсь я, как Папа. Ее лицо внезапно становится папиным лицом.

И я думаю о маме Канделарии, прачке, которую я запомнила старой и некрасивой. Любил ли ее Папа и не превратила ли ее в красавицу эта его любовь? Или же он просто повел себя как chamaco[535], движимый похотью, не имеющей ничего общего с любовью? Не спал ли он ночами, думая о ней? Волновался ли о том, что сейчас с его первой дочерью? Было ли ему больно думать о них? Может, поэтому он был так добр с нами? Папа всегда любил детей.

– Бедный Папа.

– Вот оно как? Бедный папа? А как же я? Это со мной обращались как с грязью. И он так и не сказал, что ему жаль, или чего-то в этом роде. За все эти годы. И это самое плохое. Твой отец…

– Ма, он болен! Пощади его!

– О’кей, значит, он болен. И все же это не оправдывает его… Ну, ты собираешься пойти к нему или нет?

– Ты взрываешь такую вот бомбу и хочешь, чтобы я сразу пошла к нему? Можно мне хоть минутку подумать?

– Я не могу торчать здесь весь день. Я устаю от больниц. Мне нужно домой. Уже темнеет.

– Ну так иди, иди. Скоро сюда придут мальчики. Кто-нибудь подвезет меня до дома.

Папа лежит с закрытыми глазами. Он даже не понимает, что я здесь. Машина, фиксирующая что-то, что происходит у него внутри, рисует горную гряду на экране. Нервная игла скачет вверх и вниз, время от времени слышен писк аппаратуры, у моего отца плохо с сердцем, и как же мне хочется поменяться с ним сердцами, отдать ему свое, потому что так ужасно видеть Папу прикованным к трубкам, и пластиковым пакетикам, и аппарату, его тело изношено, и устало, и неисправно, acabado, думаю я.

Я придвигаю стул к его кровати и кладу голову на простыни. Флуоресцентный свет порой кажется почти умиротворяющим, шум кондиционера и тихое пиканье оборудования, делающих свою работу. Иногда слышны мурлычащие звонки телефонов. Мимо по полу из синих плиток периодически проходят врачи и медсестры в голубой форме и туфлях на толстых резиновых подошвах. Флуоресцентные лампы, белый пробковый потолок, белые простыни и белые фланелевые одеяла, и белоснежная больничная одежда, суровый блеск отполированного хрома и стали. Все работают тихо. И иногда, только иногда, чей-то голос, смех, или какой-нибудь другой громкий звук выводит тебя из дремоты.

В палате пахнет жареным мясом. Это она облокачивается на спинку кровати. Ужасная Бабуля. При виде меня она наклоняется и обхватывает его руками.

– Ты достаточно долго владела им, теперь моя очередь, – шипит она.

– Нет! Еще нет, – говорю я, удерживая Папу за щиколотки. – Отпусти его, жадная perra.

– Ты не смеешь так разговаривать со мной. Я твоя бабушка.

– И все равно ты жадная стерва. Всегда одинаковая. Metiche, mirona и mitoreta. Проныра, зевака, врунья. Una hocicona.

– Очень хорошо, ведь я – это ты.

И она смеется ужасающим смехом, словно режет ножом мою щеку. Это застает меня врасплох, и я отпускаю Папу.

Знаю, я сильно преувеличиваю, но так оно и есть. Папино лицо больше не папино лицо. Его кожа превращается в кожу ощипанного цыпленка, она обвисшая, маслянистая и желтая. И его глаза внезапно открываются, они злые и остекленевшие, обшаривают палату от пола до потолка как лучи прожектора. Это Ужасная Бабуля.

Я готова заплакать, но слишком испугана для этого. Это ужасное лицо вместо того лица, что я люблю. Я не знаю, что делать. Папа снова закрывает глаза. И за какую-то долю секунду из него вытекает жизнь, его тело приобретает цвет мокрого песка. Очень быстро. Все это происходит на моих глазах. Ужасная Бабуля прижимает его к своей груди и вздыхает: Mijo.

– Не умирай, – говорю я Папе.

– Он устал жить, – выпаливает Бабуля.

– Кто ты такая, чтобы говорить так? Он нужен нам. Мы не можем… Я не могу… жить без него.

– Думаешь, я могу?

– Но ты не живешь, ты мертвая.

– Это верно, он убивает меня. Я здесь совсем одна.

– Здесь? Разве ты… не на том свете?

Бабулино лицо морщится, рот широко открывается.

– Я на полпути между этим и тем миром. Я посреди «нигде»! Soy una ánima sola[536].

Тут она начинает выть и отпускает Папу, и папино тело принимает прежний цвет. И впервые в жизни мне становится жаль Бабулю. Ее вой подобен вою собаки, сбитой машиной, ужасный первобытный стон, идущий из самого нутра. Я уже слышала такой плач. Я сама плакала так, когда за Папой приехала «Скорая помощь». Плач похож на икоту, он не оставляет тебя, и ты ничего не можешь поделать с этим.

– Бабушка?

Мне хочется прикоснуться к ее плечу, но я не знаю, как это сделать. Я ни разу не обнимала ее, когда она была жива, и уже поздно начинать.

– Бабушка, почему ты все время преследуешь меня?

– Я? Преследую тебя? Это ты, Селая, преследуешь меня. Это невыносимо. Почему ты хочешь повторить мою жизнь? Ты этого хочешь? Жить так, как жила я? Нет греха в том, чтобы полюбить всем телом и душой. Но сначала ты должна полюбить себя. Откуда тебе знать, что такое любовь? Ты все еще ребенок.

– Но когда мы занимались любовью, я видела Бога.

– Ну конечно. И ты решила, что это чудо? Понюхай цветок, и тоже увидишь Бога. Бог повсюду. И, да, он есть и в любви. И что с того? Тот мальчик не единственный, кто способен любить тебя. Будут и другие, могут быть другие, должны быть другие. Ay, Селая, не иди на поводу у того, кто первым сделает тебе комплимент. Ты еще даже не полноценный человек, а только становишься собой. И ты будешь становиться собой всю свою жизнь. Вот в чем проблема. Бог дает нам стремление к любви, когда мы еще дети, а разум пробуждается в нас, когда нам хорошо за сорок. Тебе же не нужен человек, не знающий самого себя, верно? Послушай, он маленький мальчик, а ты маленькая девочка. Ты еще найдешь того, кто будет достаточно смел, чтобы полюбить тебя. Когда-нибудь. Однажды. Но не сегодня.

– Папа говорит: «Ты никогда не найдешь того, кто будет любить тебя так же сильно, как твой papá».

– Просто он ревнует. Послушай меня, ревность – это ужасно. Посмотри, куда она завела меня. Ay, Cелая, нет ничего удивительного в том, что я здесь, не живая и не мертвая.

Бабуля пристраивается на папиной подушке, как большой печальный стервятник, на нее тяжело смотреть, так сильно она плачет.

– Бабушка, тогда в Акапулько ты рассказала моей Маме о Канделарии, правда ведь? Зачем ты это сделала? Зачем? Маме не нужно было знать об этом. Зачем ты сделала ей больно?

– Я сделала это из любви.

– Любви!

– Ну давай, посмейся надо мной, страдалицей. Я сделала это из любви. Хочешь верь, хочешь не верь. Я хотела, чтобы твой отец был только моим. Я не хотела ни с кем делить его. И я рассказала все потому, что устала от умствований твоей матери. Рассказала потому, что она ненавидела меня и все еще ненавидит. Вот почему я прицепилась к ней. Мне нужно, чтобы все, кому я сделала больно, простили бы меня. Ты же заступишься за меня перед ними, Селая? Ты должна сделать это. Ты бойка на язык. Пожалуйста, скажи им, Селая. Заставь их понять меня. Я не такая уж и плохая. А теперь мне страшно. Я никогда не хотела быть одной, а ты посмотри, где я сейчас.

– А почему Папа не рассказал мне про Канди?

– Некоторые истории не предназначены для детских ушей.

– Но я думала, что Папа caballero.

– А он такой и есть. Он джентльмен. Feo, fuerte, y formal. Такой он, твой Папа. Неужели ты не понимаешь, что из-за этого он мучился всю свою жизнь? Вот почему он так хочет быть хорошим отцом всем вам. Чтобы загладить свою вину. Он пытается сделать это, Селая. Я слышала, как он думает об этом по ночам. Я слышу его мысли.

Послушай, я больше не хочу причинять тебе боль. Селая, клянусь. Но тогда я не понимала, как твой отец любит меня. И мне было очень страшно. Он стал все реже и реже приходить ко мне, и ему нужно было любить всех вас. А я за несколько лет до того уже потеряла Нарсисо, а еще раньше мать и отца.

– Но, бабушка, у тебя же есть и другие дети.

– Они не понимают меня и не любят так, как Иносенсио. Не любят так сильно, что можно умереть, если потеряешь их любовь, и ты думаешь, что никто никогда не полюбит тебя так. Селая, мне очень одиноко, я не мертвая и не живая, а где-то посередке, словно лифт между этажами. И я не могу оказаться на той стороне до тех пор, пока не получу прощения. А разве кто может простить меня, ведь я так запутала свою жизнь? Помоги мне, Селая, ты же поможешь мне перебраться в мир иной, правда?

– Как coyote, который переправляет тебя на тот свет?

– Ну… наверное, можно сказать и так.

– А ты не можешь попросить об этом кого-то еще?

– Но кого? Ты единственная, кто способен видеть меня. Как же это ужасно, быть женщиной. Никто не обращает на тебя внимания до тех пор, пока у тебя не вырастут tetas, а когда они усыхают, ты снова становишься невидимкой. Только ты можешь помочь мне, Селая. Ты должна помочь мне. В конце-то концов, я твоя бабушка. Это твой долг.

– А что ты сделаешь для меня?

– Да все, что хочешь!!!

Я показываю подбородком на спящего между нами мужчину:

– Его.

Бабуля баюкает Папу на руках, словно не намеревается… Затем поднимает глаза на меня – ее глаза это мои глаза – и вздыхает:

– Хорошо. Я оставлю его тебе, но не навсегда, а на какое-то время.

Я чувствую огромное облегчение, словно до того забывала дышать.

– И ты расскажешь мою историю, правда, Селая? Чтобы меня поняли. И простили.

– Говори, я слушаю.

– Сейчас? Здесь? Ну ладно. Если ты настаиваешь. С чего мне начать?

– А с чего начинается эта история?

– В мое время рассказчики всегда начинали истории со слов «Я приступаю к своему нескладному рассказу с надеждой на ваше понимание…»

И Бабуля начинает:

– Однажды в стране los nopales, еще до того, как всех собак стали называть в честь Вудро Вильсона…

*Один знаменитый историк, занимающийся историей Мехико, заявил, что манера, в которой мексиканцы рассказывают свои истории, сложилась под влиянием телевизионных мыльных опер, но я считаю, это telenovela имитировали мексиканскую действительность. Только те общества, что пережили трагедию революций и долгого никудышного политического правления, могут с такой страстью любить telenovela, цепочку историй в высшем смысле этого слова, раз они обладают силой Шахерезады – заставляют тебя смотреть все новые и новые серии. По моему мнению, что плохо в telenovela, так это не истории, а невыносимая игра актеров.

Мексиканцы и русские страстно любят telenovela, может, потому что их схожие исторические судьбы утверждают Божественное Провидение в качестве величайшего сценариста всех времен и народов и никто кроме них не поверит, что все эти зигзаги и кувырки сюжета могут иметь место в действительности. Если бы наши жизни легли в основу telenovela, то их содержание оказалось бы настолько странным, наивным, невероятным, абсурдным, невыверенным и смешным, что только старшее поколение, пережившее времена великих потрясений, сочло бы его правдивым.

84

Деньги ничего не стоят, но очень помогают в жизни

И все происходит как обещала Бабуля. Папе становится лучше, он удивительно быстро идет на поправку, изумляя всех нас, хотя он и слишком много жалуется, особенно на еду. Мама приносит его любимые конфетки-желе, и он ест их пластмассовой ложечкой прямо из упаковки. Теперь, когда его перевели из палаты интенсивной терапии, у него есть телевизор, и он смотрит его. И я знаю, что, раз он смеется игре Кантинфласа, Смерть не сможет прийти и забрать его.

Мы сидим вокруг него и смотрим на Кантинфласа, словно он бог, и в каком-то смысле так оно и есть.

– Как вы себя чувствуете, мистер Рейес? – спрашивает пришедший наконец к нему доктор.

– Спасибо, доктор, хорошо.

– Ничего подобного, – говорит Мама. – Ты только и делаешь, что жалуешься, а теперь тебе выпал шанс пожаловаться – вот и жалуйся!

То и дело появляется сестра-филиппинка и подшучивает над ним.

– Papacito, как вы сегодня?

– Mabuti, – говорит Папа, удивляя нас своим тагальским. – Me siento mabuti[537].

Мои братья спорят о том, почему вовремя не доставили шезлонг. Хватит! Папа болен, а они только зря расходуют кислород. Я пытаюсь придумать, как сменить тему, чтобы Папа тоже не расстроился.

– Папа, а ты помнишь свое первое воспоминание? Самое раннее из тех, что можешь вспомнить.

Папа на время перестает есть конфеты и задумывается.

– Оно о том, как застрелили двух человек. Это произошло, когда мы жили по соседству с армейскими казармами. Я просыпался от звука игравшего побудку горна. Помню, проснулся я как-то утром и стоял в кровати, а ваша бабушка все еще спала рядом с маленьким Толстомордом, а остальные еще не родились. Я выглянул из окна, выискивая глазами горниста, и он, как и всегда, был там, но что вы думаете? В то утро на том месте стояли еще двое pobres – с завязанными глазами, спиной к стене. А затем я услышал выстрелы из винтовок – бах! И те двое упали на землю. Совсем как в кино. Бах – и они уже мертвы. Мне стало до того страшно, что я так никогда и не забыл об этом. Мой плач разбудил вашу бабушку. Вот такое у меня воспоминание.

– Это было во времена Крестьянского восстания?

– Не знаю. Знаю просто, что видел это.

– А почему ты ничего нам не рассказывал?

– Никто меня не спрашивал.

Его жизнь, моя, их, каждого, о! И вот Папа, маленький листок. Сухой и светлый, как снег. Его может унести ветер. СПАСИБО, ПОЗВОНИТЕ ПОЗЖЕ. Лучше уж спросить прямо сейчас.

– А что… то есть, что, как тебе кажется, самое главное из того, что ты узнал в жизни? Чему жизнь научила тебя, Папа.

– ¿La vida?

– Да.

Он облизывает пластмассовую ложечку и смотрит в стену. Долгое молчание.

– El dinero no vale pero ayuda mucho. Деньги ничего не стоят, но они очень помогают в жизни.

– Деньги – вещь никчемная, но нужная?

Он кивает и возвращается к конфеткам.

Я вздыхаю.

– Папа, а ты знаешь, что Carnicería Xalapa[538] на углу расширяется? Они выкупили целый квартал и хотят открыть там супер-supermercado[539].

– Drogas. Вот что они в действительности продают. Ничего удивительного, что я не могу преуспеть в этом. Я слишком честен.

– Ну расскажите Папе хорошие новости. Ну давайте, расскажите.

– Папа, пока ты болел, мы устроили домашнее собрание, – говорит Рафа. – И решили заниматься бизнесом вместе, применить полученные в школе знания и объединить денежные ресурсы, помочь тебе в твоем деле. У тебя есть нужные связи, знания и опыт, а у нас с Ито – деловая практика. Тикис, если захочет, сможет присоединиться к нам после окончания школы. А младшие мальчики уже работают с тобой летом. Вот мы и решили работать самостоятельно, чтобы тебе не пришлось трудиться в «Трех королях». Это плохо сказывается на твоем здоровье. У тебя должна быть своя мастерская, где ты будешь трудиться вместе с сыновьями, да еще наймешь хороших обивщиков, умеющих держать в руках молоток.

– Качественная работа по индивидуальным заказам, – говорит взволнованный Папа. – Может, Тото тоже захочет присоединиться, когда вернется из армии, а? А что ваша сестра? Она может быть приемщицей, правильно, Лалита? Ты же любишь сидеть за столом и читать, верно?

Я тут же соображаю, что сейчас лучше всего промолчать.

– И знаешь, что еще, Папа? Мы написали на грузовике «Иносенсио Рейес и сыновья. Качественная обивка. Более сорока лет в деле». Это выглядит очень симпатично.

– Вау! Неужели уже сорок лет, Папа?

– Ну да, но нет. Приблизительно, – говорит Папа. – Заказчикам это понравится.

Папа устал. Мама велит нам поцеловать его на прощание, и мы идем на автостоянку, где нас ждет фургон, на обеих сторонах которого и на задней дверце написано название новой фирмы. ИНОСЕНСИО РЕЙЕС И СЫНОВЬЯ, КАЧЕСТВЕННАЯ ОБИВКА, БОЛЕЕ СОРОКА ЛЕТ В ДЕЛЕ.

Рафа прав. Это действительно выглядит очень симпатично.

85

Mi Aniversario[540]

– Cinco mil bolos[541], брат.

Папа сидит на телефоне. Звонит Малышу, звонит Толстоморду. Набирает номера поставщиков и музыкантов. Ищет, где можно снять зал.

– Mi aniversario, – то и дело говорит он. Тридцатая годовщина его свадьбы, хотя мы знаем, что Папа с мамой женаты не тридцать лет. А всего двадцать с чем-то, но Папа боится, что столько не протянет.

– Ya me voy. Я скоро уйду.

– Куда это ты собрался?

Папа делает телефонные звонки, сидя на кровати на груде цветастых подушек. На нем линялые пижамные брюки, ноги скрещены в белых тонких щиколотках. Майка на нем старая, ворот растянут так сильно, что он кажется худее, чем на самом деле, шея начинает провисать, как бородка у индюка, из ворота майки торчат седые волосы. Ему нужно побриться и подстричься, его голые ноги с длинными кривыми ногтями похожи на лапы Годзиллы.

– Сколько? – кричит Папа в телефонную трубку? – Но у меня семеро сыновей!!! Подумайте только! Семеро!!!

Над кроватью из позолоченной рамки на Папу смотрит Дева Гваделупская, а рядом с ней, в пластмассовой рамке, за разбитым стеклом – наш семейный портрет времен поездки в Акапулько. В комнате темно, светится лишь голубой экран телевизора, да еще желтая прикроватная лампа. Кругом беспорядок. Чистая и грязная одежда. Чистая сложена в стопки и ждет, чтобы ее убрали, грязная лениво весит на дверных ручках и стойках кровати – ждет, чтобы ее собрали в стирку. На полу свернутый носок рядом со стопкой журналов – мексиканскими комиксами ¡Alarma! номера которого предусмотрительно засунуты в пакеты, потому что Мама не терпит кровавых обложек, спортивными газетами ESTO и уважаемым новостным журналом с фотографией полнобедрой мексиканской старлетки на задней странице обложки. Скомканные бумажные салфетки усеивают холмы и долины одеяла, словно овцы.

– Да, мой друг. Тридцать лет, слава Господу! – продолжает Папа хвастаться кому-то в телефонную трубку.

Если бы не пузырьки и баночки с лекарствами на тумбочке рядом с кроватью, никто не догадался бы, что Папа болен. Там же следы последнего перекуса – банановая кожура и пустой стакан из-под молока, и всегда у него под рукой «моя игрушка» – пульт от телевизора.

– Привет, mija, – говорит Папа детским голосом, повесив трубку. – Как поживает моя красавица? Моя маленькая королева? Моя niña bonita? Кто любит тебя больше всех на свете, небо мое?

– Ты, – вздыхаю я и наклоняюсь поцеловать его в щеку. Он пахнет как баночка с витаминами. Слава тебе господи, запах смерти исчез.

– Всего один поцелуй? Но ты задолжала мне гораздо больше. Ты считаешь сколько поцелуев ты мне должна?

– Господи…

– Вот какая ты. Как плохо ты относишься к своему Папе. Жалеешь для него поцелуев. Бедный Папа. Вот окажется он на небесах, тогда ты о нем и вспомнишь. Поймешь, как сильно твой Папа любил тебя. Помни, никто не любит тебя так, как твой Папа. На Земле нет никого, никого, никого, кто любил бы тебя так же сильно, как он. Кого ты любишь больше… Маму или меня?

– ¡Papá!

– Шучу, mija. Не сердись… Лалита, – добавляет Папа шепотом, – ты не можешь купить своему бедному Папе сигареты?

Мама входит в комнату с еще одной стопкой чистого белья:

– Никаких сигарет! Доктор запретил, – говорит она. – Господи Всемогущий, до чего же здесь воняет. Быстро в ванну, старик.

– Нет, я не хочу, – детским голосом скулит Папа. – оставь меня в покое. Мне хорошо, смотрю телевизор, никого не трогаю.

– Послушай меня, я тебе говорю. Я тебе говорю!

– Ay caray, я пытаюсь смотреть телевизор, – говорит Папа, внезапно заинтересовавшись каким-то там шоу.

– А я говорю, давай-ка в ванну. До чего же стал вонюч в старости, поверить не могу. Видела бы тебя твоя мать. Лала, не поверишь, но когда я встретила твоего отца, он одевался как un fanfarrón. А теперь посмотри на него! Ты долго еще собираешься носить эту майку? Здесь воняет как на кладбище. Ты меня слышишь? Когда я кончу мыть на кухне, чтоб был в ванной.

Папа молча смотрит в телевизор и оживает, только когда Мама уходит на кухню.

– Лала, – подмигивает он мне, – угадай, что я сделал.

– Даже представить не хочу.

– Нанял mariachis. И прицениваюсь к ансамблям, играющим музыку моей молодости. Это для нашего вечера.

Мама кричит из кухни:

– Я уже сказала, что никуда не пойду!

– Tu mamá, – качает головой Папа. – У нее уши как у летучей мыши. А знаешь что еще? – говорит он, понизив голос. – Я нашел фотографа и человека, который напишет приглашения – золотыми буквами и за умеренную плату. А еще нашел место, где нам сделают хорошую скидку за прокат смокингов.

– Смокингов? Думаешь, мальчики согласятся? Они и галстуки-то носить не любят.

– Конечно, согласятся. А вы с мамой будете в вечерних платьях. Ay, Лала, такую вечеринку я мечтал устроить на твое quince[542], но так и не смог. Мы чудесно проведем время.

И снова из кухни:

– Я же сказала, что никуда не пойду, ты что, не слышишь меня?

Папа продолжает говорить о mi aniversario, словно Мама не имеет к этому никакого отношения. Ему ужасно хочется «смокинг с хвостами», а, может, даже и цилиндр, потому что у одного его друга, еще до войны, был такой. Похоже, что чем сильнее Мама возражает, тем больше он укрепляется в своих намерениях. Он уже обзвонил всех своих друзей. El Reloj, el King Kong, el Indio, el Pelón, el Cuco, el Capitán, el Juchiteco[543]. Все его друзья, считает Мама, совсем как он.

– Да это целая компания выпендрежников, – говорит мне Мама, занимаясь приготовлением любимого папиного пудинга. – Не выношу твоего отца. Меня от него тошнит!

– А почему ты тогда не разведешься с ним?

– Поздно. Я ему нужна.

Поздно. Она имеет в виду, что он нужен ей. Но не может же она сказать это прямо, верно? Ни за что на свете. Поздно, я уже люблю тебя.

– ¡Mija! – кричит Папа из спальни.

– ¿Mande? – Я бегу к нему, как слуга к господину.

– Это я твоей матери, – говорит Папа. И снова принимается кричать: – Зойла, Зойла! Сейчас будет петь звезда из «Пока смерть не разлучит нас».

– Мне наплевать на эти дурацкие telenovela! – сердито кричит в ответ Мама. – Клянусь, в этом доме нет ни одного разумного существа.

– Зойла, Зойла! – продолжает кричать Папа.

– Видишь? Это он требует свой рисовый пудинг. Банан. Конфеты в желе. Блинчики. Чашку мексиканского шоколада. И так весь день напролет – вопит как утопающий. Сводит меня с ума, – говорит Мама, но что-то подсказывает мне, что она не жалуется, а хвастается. – Помоги мне подать Папе ужин в спальню.

Когда мы входим туда с подносом, Папа уже выключил звук телевизора и разговаривает с кем-то по междугородней связи. Я знаю это, потому что он всегда кричит, разговаривая с Мехико.

– Ну, конечно, ты можешь остановиться у нас! – кричит Папа. – Сестренка, не обижай меня, я и думать об этом не хочу. Да, и Антониета Арасели с семьей. Мы всех вас ждем.

– Черта с два, – бормочет Мама. – У нас здесь не «Хилтон». Я устала от постоянных гостей. Я на пенсии, слышишь меня, на пенсии!

Папа обращает на нее внимание, только повесив трубку. И тут начинается…

– Зойла, не обижай меня. После всех тех лет, что мы останавливались у сестры в Мехико, не могу же я сказать ей, что она не может остановиться у нас?

– Мне надоело, я устала…

– Надоело, устала, – передразнивает ее Папа на своем готическом английском. – Отвратительно!

А потом он просит меня принести ему один из маминых нейлоновых чулок. У него мигрень.

Мама собирает всю грязную одежду в грязное полотенце и несет узел к стиральной машине. Она распахивает дверь, нажимает на кнопку, и все это не глядя на меня.

– Твой отец ужасен, – говорит Мама, чуть не плача. – С меня хватит.

Вернувшись в спальню, я вижу, что Папа повязал нейлоновый чулок себе на голову, как апачи, и ест рисовый пудинг при голубом свете телеэкрана.

– Tu mamá, – рычит Папа, не отрывая глаз от экрана, – Es terrrrrrible[544].

86

Дети и внуки Зойлы и Иносенсио Рейес сердечно приглашают вас отпраздновать тридцатую годовщину их брака

О’кей, это, конечно не «Ритц». Это зал Профсоюза работников почты. И что с того? Мы сделали все, что только можно было сделать. По потолку идут гирлянды из гофрированной бумаги, они собираются в центре, там, где висит огромный зеркальный шар, он медленно, сексуально вращается и отбрасывает миллионы бликов на деревянную танцплощадку.

Кто-то отыскал в задней комнате проволочную арку для цветов, мы привязали к ней воздушные шарики, и под ней нужно пройти, входя в зал. Здесь все еще темно, как в пещере; это старательно отделанная комната, обитая лакированными деревянными панелями, словно охотничий домик или таверна, где стоит застоявшийся запах прокисшего пива и сигарет, но мы все славно потрудились вчера вечером, и теперь она выглядит довольно симпатично. Пластиковые стаканчики для шампанского, наполненные мятными конфетами пастельных цветов. На отделанных фестонами салфетках золотыми буквами выведено «30 Зойла & Иносенсио». Гадаю, а имеет ли для кого значение, что на самом деле это не так. Но кто будет считать?

Мы принарядились. Мама купила себе вечернее платье в пол, и даже мальчики согласились надеть смокинги. Я же подыскала себе наряд, в котором выгляжу не слишком уж нелепо, – винтажное платье из чесучи цвета фуксии, подобное тому, какое некогда было у Мамы. Оно короткое, типа коктейльного, но я надела его с Бабулиной caramelo rebozo. Она сама предложила.

На вечеринку собрались люди из самых разных мест. Из всех районов Чикаго и его северных пригородов, из Уилметта и Уиннетки, из Ороры далеко на западе и из Гэри, штат Индиана, на востоке, из окруженного кукурузными полями Джолиета. Они прилетели или приехали на машинах из Мексики, Калифорнии, Канзаса, Филадельфии, Аризоны и Техаса. Разбросанные по миру Рейесы и Рейна и друзья Рейесов и Рейна, все они собрались сегодня, чтобы поздравить Маму и Папу, сказать ¡Caray! Ну кто бы мог подумать? Я и представить себе не могла, что это так надолго. Или поднять бокал и поблагодарить Бога за то, что Зойла Рейна и Иносенсио Рейес все еще живы, все еще причиняют беспокойство всем своим близким и их все еще беспокоят превратности жизни.

– Он так тебе и сказал? Что его подобрали на улицах Мемфиса и заставили вступить в армию? ¡Puro cuento! Он хотел вступить в армию. Уж я-то знаю. Я там был. Он сказал моему отцу: «Дядя, отвези меня в призывной пункт, я хочу стать гражданином США. Я хочу стать гражданином США».

Так и сказал. Но это было вовсе не в Мемфисе. А в Чикаго…

– Когда я была маленькой, то танцевала с твоим отцом. Я считала его красивым, красивым, красивым. Он был как Педро Инфанте, только худым…

– Наша собака ест их, но только с маслом. Если вы дадите ей tortilla, не положив на нее масла, она даже не взглянет…

– ¿Qué tienes? ¿Sueño или сон?

– И по чьей вине кресло не было доставлено вовремя? Думаю, ты винишь в этом меня.

– Ты не можешь перестать говорить о работе? У нас же праздник. Забудь о кресле.

– Забудь? Это ты пообещал миссис Гарза, что оно будет у нее сегодня!

– И ты поверила ей? Она была за ним замужем, боже ты мой! Послушай, мне претит плохо говорить о своей сестре, но твоя Бледнолицая Тетушка ни за что не скажет правды! А мне положено знать, я ее брат. Она не была замужем. Просто любит все приукрашивать.

– Говорят, он даже сделал диван для Белого дома.

– ¡A poco!

– Так говорят. Похоже на ложь, но это правда. Белый дом. Представь только!

– Все, что ему надо, так это еда, которую так lata приготовить. Особенно этот чертов mancha manteles mole, который действительно оставляет на скатертях такие пятна, что их очень трудно отстирать даже с «Тайдом».

– Знаешь, как говорится? Правда – дитя Бога… Так говорят. Именно так. Правда – дочь Бога, а ложь – дьявола. А правда на моей стороне, да, так оно и есть. Ты веришь мне?

– Я не строил ей ojitos[545]… Я просто был вежлив с ней.

– Лжец! Я видела своими глазами! Думаешь, после двадцати пяти лет замужества я не знаю, за кем я замужем?

– ¡Ay caray! Ну почему ты так жестока ко мне? Любишь заставлять меня страдать! Почему ты унижаешь меня?

– Нет, ты не прав, друг мой. Это ТЫ вечно унижаешь МЕНЯ!

– Истинная правда. Когда он был молодым, его отец застрелил слона, слона, который взбесился на съемочной площадке, где они работали. Это был цирковой слон. Так рассказывают, а я не знаю, не видел. И он говорит, когда… Ах нет, не так. Он этого не говорил.

– Тело как у Марии Виктории, помнишь ее?

– А затем мы шли на площадь Гарибальди, чтобы замутить с gringas, заказать бакарди карта бланка или бренди. И всю ночь танцевали danzón[546] и буги-вуги в салоне «Мехико».

– Его мать была из тех женщин, что не сядут на стул, не протерев его.

– Если ты действительно хочешь поесть настоящей юкатанской еды в Мехико, то отправляйся в El Habanero в colonia Nápoles на Алабама, 54, на углу с Небраска.

– Правда? Ты больше всех любишь меня?

– Я читала, Бастер Китон наполнил свой бассейн шампанским. Можешь в такое поверить? И пузырьки щекотали подошвы ног его гостей. Я читала об этом в одной книге, когда жила в Мексике.

– В мое время были «паккарды», «линкольны», «кадиллаки».

– Yo nunca quise a mi marido. Mi familia era de mejor categoría, pero como no tuve recursos…[547]

– И я ужасно плакала до тех пор, пока меня не постригли за пять долларов в колледже красоты.

– Целый мешок! Он съел это все, и, знаешь, светящаяся еда не может пойти тебе на пользу.

– Это твои зубы стали больше или ты похудела?

– Она – вылитый отец, правда? Когда я увидела ее, то передо мной словно предстал Иносенсио.

– ¿Y tú – quién eres?

– Soy una niña[548].

– Ты помнишь, как Дедуля сердился на нас, когда мы ели рис, перемешанный с бобами? Помнишь?

– Нет, не помню.

– А, ты вообще ничего не помнишь. Помнишь, как он выстраивал нас, чтобы произвести смотр своих войск? Это-то ты должен помнить.

– Не-а.

– Никому не говори, но ты – моя любимица.

– Она самая красивая из всех сестер, но она родилась немного умственно отсталой. Вот почему отец любил ее больше всех. Иногда она приходила в такое волнение, что маме приходилось окатывать ее водой.

– «Пиллсбери» или «Дункан Хайнс»?

– No le hace. Lo que sea[549]. То, что дешевле. И то, и другое вкусно.

– ¡Ay, no! Я не могу носить кружевные. У меня от них соски чешутся.

– Я знаю, что ты ее не знаешь, но она твоя кузина, дочь твоего дяди Нуньо. Не позорь меня, иди к ней и поздоровайся.

– Se llama Шулер, Mamá. Шу-лер.

– ¿Como azúcar?[550]

– No, Mamá, Шулер. No Сахар.

– Ya nadie hace comida como antes. Nada sabe igual. La comida sabe a nada. Ni tengo ganas de comer a veces, y a veces ni como[551].

– По ее бровям можно судить о том, что все тело у нее волосатое.

– Это фотография из нашей поездки в Акапулько, мы тогда были маленькими. Но меня на ней нет, я строила в сторонке песочные замки, и никто не сподобился позвать меня, когда появился фотограф. Как и всегда, они забыли обо мне.

– Что такое ты говоришь? Ты вовсе не строила замки, Лала. Хочешь правду? Ты на что-то страшно рассердилась и не пришла, когда мы стали звать тебя. Вот почему тебя нет на фотографии. Я не могу не знать этого, я старший.

– Я не скандалю! Ты сама скандалишь!

– Estás loca. Te gusta mortificarme, ¿verdad? Tú eres la que…[552]

– Лжец!!!

Наконец, как всегда с опозданием, начинается концертная программа. Папа выходит на танцплощадку, в своем прекрасном фраке он похож на Фреда Астера, джентльмен до мозга костей. Mariachis играют для начала «Марш тореадора», бог знает почему. Все аплодируют. Мама входит в круг, храбрая и энергичная, как молодой бычок, – она несколько недель просидела дома, ухаживая за Папой. На ней шифоновое платье цвета морской волны, с высокой талией, она кивает и чопорно машет всем, как английская королева. Папа целует руку Мемо, прижимает лицо Тото к щеке и целует всех своих сыновей в лоб или в макушку. И мне хочется заплакать.

Затем mariachis играют медленную песню Solamente una vez[553]. И Маму с Папой заставляют танцевать. Мама поначалу держится скованно, и тогда ей приносят несколько коктейлей, выпивает их и расслабляется. Мама с Папой танцуют так, будто танцевали вместе целую вечность, как люди, примирившиеся друг с другом и любящие друг друга.

Наконец за дело берется приглашенный нами диджей, а mariachis уходят. Диджей просто потрясающий, он заводит самую разную музыку – от Переса Прадо до Стиви Уандера. Когда играет Kung Fu Fighting, все мамочки вскакивают со своих мест и тянут за собой мужей, но те не желают присоединиться к ним. Вместо этого с ними танцуют их дети. Малышам нравится такое. Они хныкают и ноют, требуя, чтобы их взяли на руки. Сорванцы машут кулаками в воздухе, колотя друг друга по шее, или бегают по танцплощадке. Маленькие девочки, по крайней мере принцессы, танцуют со своими папами, а те, что не принадлежат к королевской семье, друг с другом. Рафин chiquillo вопит, и они со Зденкой передают его друг другу до тех пор, пока Папа не вызывается немного прогуляться с ним, чтобы ребенок успокоился, но мы все понимаем, что он улизнул, чтобы выкурить запрещенную сигарету, которую стрельнул у кого-то из своих друзей.

После She Loves You, The Twist, These Boots are Made for Walkin’, Midnight Train to Georgia, I Shot the Sheriff, Crocodile Rock и Oye Cómo Va диджей запускает музыку маминой и папиной молодости, выбрав наконец что-то такое, что заставляет абсолютно всех встать с мест – cumbia[554]. И так на танцплощадке оказываются все – дети, молодожены, старики, даже люди с ходунками и в инвалидных креслах, близкие и дальние родственники, сексапильные тетушки, похожие на накачанных воздухом морских коньков – пышные, невероятных размеров, выступающие из декольте своих платьев, с большими русалочьими бедрами, с большими русалочьими chichis, в платьях столь узких, что это и смешно, и чудесно одновременно. Все кружатся в ленивом, против часовой стрелки, хороводе. Живые и мертвые. Сеньор и сеньора Хучи, прилетевшие из Мехико. Бледнолицая Тетушка, у которой на каждой руке по внуку. Дядюшка Толстоморд и Тетушка Лича, Дядюшка Малыш и Тетушка Нинфа, все кузены-кузины с детьми, шестеро моих братьев со своими вторыми половинками и малышами. Тото танцует со своей новорожденной дочкой, а Мама злится и сердится, потому что он не обращает на нее внимания. Папа смешит жену Тото. Она американская кореянка, и он выпендривается перед ней – поет что-то по-корейски, чему кое-как научился во время войны.

И, слыша в своем доме весь этот шум, что называется разговорами, я понимаю, что разговоры – это только разговоры, что они так тесно вплетаются в мой дом, в мое прошлое и в меня саму, что их нельзя разделить на отдельные диалоги, а надо воспринимать как единый шум, подобный шуму моря в раковине, это – моя жизнь, с дьявольскими арабесками голосов и переплетениями судеб, несущаяся словно воды Ганга, необратимые и дикие, уносящие все, до чего могут дотянуться: целые деревни, свиней, ботинки, кофейники и то маленькое ситечко в кофейнике, что Мама каждое утро теряет, и потому переворачивает вверх дном всю кухню, пытаясь найти его, пока кто-нибудь не додумывается посмотреть в мусорном ведре. Имена, даты, персонажи, ложка, туфли, что Папа покупает на Максвелл-стрит, а до того – в Мехико, свист, что вырывается из дырки в груди у Маленького Дедули, и прапрадедушка, пахнущий как верфь потому, что целыми днями окрашивает в черный цвет rebozos, поездки на машинах в Мексику и в Акапулько, refresco [555]газированная вода «Лулу» с сиропом, taquitos de canasta[556], горячие и влажные, имя на зернышке риса, crema de nácar, продаваемый уличным торговцем, раздающим его образцы, как солидные порции сметаны, Matachines[557] в перьях, танцующие перед собором в день рождения Девы, дочка служанки, плачущая в телевизоре, потому что потерялась и не знает, где живет в Мехико, оранжевое кресло-кровать. Все, все, все это, и я выключаю звук с помощью мозга, словно смотрю немой фильм, и рты персонажей движутся как улитки, ползущие по стеклу аквариума.

И внезапно меня настигает ужасная правда. Я – Ужасная Бабуля. И во имя любви к Папе убью всякого, кто приблизится к нему, чтобы обидеть или опечалить. Я стала ею. И я читаю в ее сердце, в сердце Бабули, которую столько раз предавали, что она любит только своего сына. И он любит ее. И я люблю его. И я должна найти в своем сердце место для нее, потому что она носит его в нем, как некогда носила в животе, как колокол носит язык. И нельзя до кого-то дотронуться, чтобы не дотронуться до кого-то еще. Он в ней, я в нем, как китайские коробочки, как русские матрешки, как океан, в котором бушуют волны, как переплетенные нити rebozo. Когда я умру, ты поймешь, как сильно я тебя люблю. А мы все, нравится вам это или нет, едины и одинаковы.

И в этой толпе, не знаю, кажется мне это или нет, я вижу свою сестру Канделарию, танцующую cumbia, появившуюся из морской пены мексиканскую Венеру. И проходящую мимо Ужасную Бабулю, которая подмигивает мне, а за ней – не обращающего на нее внимания Маленького Дедулю, шаркающего короткими шажками, словно пекинес. Мимо протанцовывают Катита и ее безымянная дочь, за ними маячит сеньор Видаурри, у него широкое, сгоревшее на солнце лицо, и он похож на el Sol с билетов мексиканской лотереи.

И еще я вижу людей, которых никогда прежде не встречала. Прабабушка Регина подбирает юбки и важно шествует горделивой походкой королевы, а рядом с ней неуклюже, как танцующий медведь, раскачивается испанец, мой прадедушка Элеутерио. Крупная Тетушка Фина грациозно танцует с щуплым парнишкой в прекрасном костюме charro; это, вне всяких сомнений, ее Пио. А это, должно быть, миниатюрная ведьма Мария Сабина, она танцует descalza[558] в своей рваной huípil[559]. И сеньор Венсес, muy galán[560] в высоком цилиндре и фраке, его кулак-кукла Джонни что-то громко поет тоненьким голоском. Красавец Энрике Арагон с заносчивой кинозвездой, очарованный ею, счастливый, проходит за спиной Джозефины Бейкер, танцующей шимми в банановой юбке. Прелестница из пустынных земель в шляпе из iguanas, которую некогда так сильно любил мой дедушка, танцует cumbia с женщиной, похитившей ее сердце, с непревзойденной певицей Панфилой, одетой в campesino белое платье. И Фидель Кастро расхаживает как мальчишка, держась за руки со своей несостоявшейся любовью, потрясающей Глэдис. И посмотрите, да это же босоногая Тонголеле исполняет таитянскую версию cumbia в леопардовом бикини! Разве она не очаровательна? Все, большие и маленькие, старые и молодые, живые и мертвые, воображаемые и реальные, быстро кружатся, высоко вскидывая ноги, в хороводе жизни.

– Лала!

На стул рядом со мной садится Папа, он смотрит на меня и качает головой:

– Все эти годы я хранил это для тебя, Лала. Но я старею. И скоро уйду.

– Куда это ты уйдешь? Ты только что пришел сюда.

– Не смейся надо мной, mija.

Папа дает мне в руку деревянную коробочку. Это счастливая коробочка для домино с выдвигающейся крышкой. Она такая легкая, словно в ней лежит мертвая птичка.

– Открой, это тебе, ну давай же.

Внутри, завернутые в голубую папиросную бумагу, лежат мои косички, те самые, из Керетаро. Вот только из них сделан конский хвост.

– Я попросил сделать это для тебя, – гордо говорит Папа.

Волосы странного светлого цвета, не того, что сейчас у меня. Они слегка завиты в спираль, а может, у меня были тогда такие волнистые волосы, кто знает?

– Это значит, что теперь я взрослая?

– Siempre serás mi niña[561]. – говорит Папа с таким sentimiento[562], что ему приходится достать носовой платок и высморкаться. – Ay, Лала. Жизнь никогда не идет по плану. Мне хотелось столь многого для всех вас. И мне так хотелось самому дать вам это многое.

– Папа, но ты действительно дал нам столько всего.

– Я тяжело работал всю свою жизнь, и ничего за это не имел. А теперь посмотри на меня, на короля пластиковых чехлов.

– Нет Папа, мы обязаны тебе очень многим. Стольким, сколько надо, но не более того. Ты научил нас удивительным вещам. Уметь обходиться тем, что у нас есть. Как иначе мы смогли бы усвоить столь ценный урок? Научил щедрости. Мы научились стоять друг за друга, потому что мы familia. Научились гордиться своей работой. И много работать. Вот чему ты научил нас. Ты был хорошим и добрым отцом. Ты был прекрасным отцом, королем. А мы, дети, – твое королевство.

– Mija, ты думаешь, что тебе все известно, но я должен кое в чем признаться тебе. Я говорю тебе это, потому что хочу, чтобы ты умела позаботиться о себе. Лала. Ведь мы Рейесы, nosostros no somos perros[563].

Мое сердце сжимается. Я уже знаю, о чем он хочет рассказать мне. О моей единокровной сестре! Я не могу смотреть ему в глаза. И начинаю играть бахромой caramelo rebozo, наброшенной на плечи.

– Это касается… твоей бабушки.

– Моей бабушки!

– Когда она была совсем молоденькой, примерно такой, как ты, то забеременела. Мной. Это случилось по любви, еще до того, как она вышла замуж. И когда отец понял это, то хотел сбежать от нее, но прадедушка напомнил ему о том, что мы, Рейесы, не собаки. Подумай над этим. Мой отец был всего-навсего chamaco, совсем мальчишкой, но, слава тебе господи, прадедушка был настолько мудр, что напомнил сыну о его обязательствах. Я говорю это к тому, чтобы ты прислушалась ко мне. Я старше тебя и наделал много ошибок, Лала. Не трать понапрасну ни дня своей жизни. Не надо делать безрассудных вещей, из-за которых в старости ты станешь злой, несчастной и постоянно печальной. Ты же не хочешь ни о чем сожалеть, правда? Дьявол больше знает…

– По опыту, чем по своей дьявольской природе. Знаю-знаю. Я слышала это миллион раз. Но… ты не хочешь рассказать мне о чем-то еще?

– А о чем еще можно рассказать?

Я хочу задать Папе вопросы о девочке Канделарии, моей сестре. О той его дочери, что была зачата еще до того, как все мы родились. Когда мы были грязью. Я хочу знать об Ампаро и ее ребенке. Всю жизнь ты говорил, что я «твоя единственная девочка», Папа. Ты ругал моих братьев и говорил, что они должны заботиться обо мне, потому что я их «единственная сестра». Но это неправда, Папа. Почему ты лгал? И была ли это ложь во спасение? А если нет, что это было?

Почему ты не был джентльменом? А я-то думала, что мы не собаки. Думала, что мы короли и должны поступать как короли, Папа. И почему Маленький Дедуля не напомнил тебе о твоих обязательствах, если он был feo, fuerte, y formal? Почему ты не рассказываешь мне об этом, Папа? Я все пойму. Честно. Но ничего этого я не говорю вслух.

Мне в голову приходят безумные мысли. Что, может, следует нанять детектива. Поместить объявление в газете В colonia Индустриаль в начале 40-х у прачки по имени Ампаро родилась девочка Канделария. Если вам известно ее местонахождение… И тут могут объявиться дочери тысячи прачек, длинная-предлинная шеренга их дочерей, претендующих на то, что они – мои сестры, и эти прачки расскажут истории куда более мелодраматичные, чем telenovela. Слезы и икота, лица темнокожих женщин как у потерявшихся слуг, которых показывают по телевизору. Если кто знает, где живет эта девочка, пожалуйста, приезжайте и заберите ее домой. Канделария, глотающая слезы и плачущая, плачущая. И кто-то подводит ее к наглухо закрытой двери и оставляет ее там. Она открывает глаза и понимает, что все это происходит на самом деле, и что тогда? Девочка Канделария с темными андалузскими бровями, как у нашего sevillano [564]дедушки, и кожа у нее темнее и слаще, чем у кого-либо еще. Девочка Канделария – моя сестра, старшая сестра, а я младшая.

Не полагается спрашивать о таких вещах. Есть истории, которые невозможно рассказать.

Равно как есть истории, которые ты сама не хочешь никому рассказывать. Может, у Папы тоже есть ко мне вопросы. Может, он хочет или не хочет знать обо мне и Эрнесто, но он ни о чем таком не спрашивает. Ведь мы истинные мексиканцы. И столько всего недоговариваем.

И я ничего не могу с этим поделать. И подношу концы caramelo rebozo к губам и, сама того не замечая, жую ее бахрому, и ее тыквенный вкус, знакомый и успокаивающий, напоминает мне о том, что я связана со столь многими людьми, со столь многими.

Может, это и хорошо, что я не могу сказать: «Мне очень жаль, Папа», а Папа не говорит мне: «Я прощаю тебя». Может, не имеет никакого значения, что Папа никогда не говорил Маме Perdóname[565], и Мама никогда не отвечала на это «Я тебя прощаю». Может, и должно, что Бабуля так и не извинилась перед Мамой: «Я сделала тебе больно, пожалуйста, прости меня», а Мама так и не сказала ей: «Забудь, это все в прошлом». Это не имеет значения. Может, мое дело – разделять пряди и сплетать слова за тех, кто не может хотя бы произнести их, чтобы в конце концов все стало хорошо. Вот о чем я думаю.

Мне бы хотелось сказать Папе Te comprendo [566]или «Я люблю тебя», что одно и то же. Но странно даже представить, что можно сказать так. Мы не говорим друг другу: «Я люблю тебя», когда, скажем, мои братья обнимают меня, потому что мы очень редко обнимаем друг друга, хотя Папа то и дело обнимает нас. И я привыкла к этому, равно как и к тому, что не привыкла к объятиям братьев. Они пахнут, как пахнут их подушки. Это запах волос и мужественности, как у Папы, запах помады для волос «Альберто VO 5», что никогда не нравился мне, но когда я обнимаю Папу в этот раз, мне хочется плакать, учуяв его.

– Представь непредставимое, – говорит Папа, глядя на танцплощадку, где, как на цирковой арене, скачут, и трясутся, и гордо прохаживаются тела. – Представь непредставимое. Подумай о тех невероятных вещах, что могут произойти, и поверь мне, Судьба превзойдет тебя в этом и придумает вещи куда более невероятные. Такова жизнь. Госпоти! Наши жизни – это такая telenovela!

И это правда. Божественное Провидение – самый одаренный воображением писатель. Сюжетные линии закручиваются в круги и спирали, жизни переплетаются, случаются самые невероятные совпадения, события образуют узлы, восьмерки, двойные петли, узоры более причудливые, чем бахрома шелкового rebozo. Нет, я не способна выдумать такое. Никто не способен сравниться с жизнью.

Cumbia кончается, и неожиданно начинают играть вальс, и танцующие спешат прочь с танцплощадки, словно на ней взорвалась бомба.

– Кто просил вальс?

– Я, – говорит Папа. – Ven[567], потанцуешь со своим папой?

– Но я не умею.

– Не волнуйся, mija. Asi como sea[568].

Папа встает и ведет меня танцевать, как истинный caballero, каковым он и является. Все аплодируют и оставляют в нашем распоряжении всю танцплощадку, и я покрываюсь потом от волнения, но спустя какое-то время забываю обо всех, и когда наконец у меня получается вальсировать, многие папины друзья встают и присоединяются к нам, некоторые из них тянут за собой своих жен, а другие – дочерей или внучек, и вот танцплощадка снова заполнена – сначала хорошими танцорами, теми, что постарше, а потом плохими, помоложе, но никому нет до этого дела, и всем нам чертовски весело.

– Кто моя niña bonita?

Папа танцует, как танцевал в молодости, словно он тот самый парень, что мотался по танцплощадкам во время войны. Тот самый, которого повстречала моя Мама. Лицо у него постаревшее и усталое, но волосы и усы все еще совсем черные.

– А чему, как тебе кажется, ты научился в жизни? Чему la vida научила тебя, Папа?

– ¿La vida?.. Достойно трудиться.

– И этого достаточно?

– Этого достаточно для одной жизни…

Что ни говори о жизни моего отца, он прожил ее наилучшим образом, он достойно трудился. О’кей, может, он и понаделал ошибок. Может, и лгал во спасение. И что с того? Вот они мы. Такие, какие есть.

– Но Лала, – шепчет Папа мне на ухо. – То, что я рассказал тебе сегодня, предназначено только тебе, небо мое. – Он поправляет лежащую на моих плечах caramelo rebozo. – Только ты слышала эти истории, ты понимаешь это, дочь моя? Sólo tú. Будь достойна этого, Лала. Digna[569]. Не уподобляйся варварам, mi vida. Если мы будем болтать обо всем направо и налево, то станем как sinvergüenzas[570], понимаешь меня? Ты же не хочешь, чтобы люди считали нас бесстыжими, верно? Пообещай своему Папе, что никому ничего не расскажешь, Лалита. Никому и никогда. Пообещай мне.

Я смотрю Папе в лицо, в то же лицо, что и у Бабули, в то же, что и у меня.

– Обещаю, Папа.

Fin

Pilón

Подобно тому, как благодарный мексиканский торговец дает вам pilón, то есть кладет в сумку, когда вы уходите, что-то сверх купленного вами, я дарю вам еще одну историю в благодарность за то, что вы выслушали мои cuento…

В Синко де Майо перед кафе La Blanca шарманщик играет Farolito. Со светлой грустью люди кидают ему монеты, чтобы стряхнуть с себя память об отце, возлюбленном, ребенке, которых прибрал Господь.

И эта музыка тревожит что-то в моей душе, что-то, относящееся к незапамятным временам. Что-то из прошлого. Это такое чувство, когда ты помнишь что-то смутно и расплывчато и забываешь о том, что надо сделать для того, чтобы все стало четким и ясным. В данном случае я забыла о настроении. Даже не о настроении, а о состоянии, если быть точной.

Когда-то давно мое тело не было моим телом. У меня не было тела. Я была так близка к тому, чтобы быть духом, как сам дух. Я была сгустком света, плывущим по планете. Я имею в виду ту себя, которой я была до наступления зрелости, этой красной Рио-Браво, которую нужно переплыть каждому.

Я не знаю, как это бывает у мальчиков. Я никогда не была мальчиком. Но девочки в промежуток между, скажем, восьмью годами и подростковым возрастом забывают о том, что у них есть тело. В это время у них плохо получается следить за собой – носки вечно спущены, коленки разбиты и кровоточат, волосы походят на швабру. Мы не смотримся в зеркало. Не понимаем, что на нас смотрят. Не понимаем пока, что наше тело может привлекать взгляды мужчин. Тело еще не подозревает о своей женской природе, оно просто некая тяжесть, которую приходится таскать на себе. Ты смотришь на молоденькую девушку и замечаешь, что в этом возрасте она некрасивее, чем когда-либо еще, и в то же время счастливее. Она так близка к тому, чтобы быть духом, как сам дух.

А потом приходит время красного Рубикона. И она никогда больше не возвращается туда, в ту страну.

И вместе с этим чувством, трепещущим при звуках Farolito, вспоминается столько всего, вещей конкретных и разных, и все они приходят на ум одновременно. Вкус caramelo «Глориас» у меня на языке. Девочка на пляже Ла-Калета, с кожей как cajeta, как конфеты из козьего молока. Твоя кожа цвета caramelo после того, как ты вышла из морской пены в Акапулько, соленая вода, стекающая по твоим волосам и щиплющая глаза, запах океана и океан, вытекающий из твоего рта и носа. Мама, поливающая георгины из шланга и направляющая струю воды на свои ноги, индейские ноги, полные и короткие, commo de barro[571], напоминающие о красной глине мексиканской керамики.

И я не знаю, как это бывает у кого-то еще, но для меня эти воспоминания, та песня, то время, то место сошлись на стране, по которой я так тоскую и которой больше не существует. И никогда не существовало. На стране, которую я выдумала. Как это делают все эмигранты, застрявшие между «здесь» и «там».

Хронология

1519 Кортес и Монтесума встречаются в Мехико. Берналь Диас дель Кастильо, один из четырех испанцев, оставивших воспоминания о конкисте, пишет в своих удивительно детальных записках следующее: Монтесума «сидел на низком табурете, мягком и богато украшенном…».

1572 Первое упоминание о rebozo, сделанное монахом Диего Дураном.

1639 Первая депортация. Причалившие у Плимутской скалы пилигримы решают выгнать «пришлых попрошаек». Виргиния и другие британские колонии следуют их примеру.

1776 К владелице обивочной мастерской Бетси Росс, едва сводящей концы с концами, приходят три мудреца и заказывают ей флаг. Дальнейшее, как говорится, история. Новые исследования, однако, утверждают, что этот эпизод был придуман потомками Росс через сто лет после ее смерти. Это лишь доказывает, какой эффект может иметь хорошая выдумка.

1778 Законы о иммиграции и подрывной деятельности запрещают въезд тем «чужакам», кто ставит под угрозу мирную жизнь и безопасность страны, а также разрешают их выдворение.

1830-е—1840-е Католические, ирландские и немецкие иммигранты подвергаются нападкам. Основано невежественное движение нативистов.

1846 Соединенные Штаты нападают на Мексику. Мексиканская война. Или Американское вторжение. В зависимости от того, с какой стороны посмотреть.

1847 «Дети-герои», обороняющие замок Чапультепек в Мехико, встречают свою смерть, отказавшись отступить перед наступающей армией США.

1848 Подписан договор Гуадалупе – Идальго, положивший конец Мексикано-американской войне и гарантировавший двуязычное образование и двуязычные избирательные бюллетени. В теории договор должен был защищать культурные и имущественные права мексиканцев, решивших остаться на перешедших к США территориях и стать гражданами Соединенных Штатов.

1860-е—1870-е Нападкам подвергаются новые иммигранты, в особенности ирландцы и китайцы. Большинство мексиканцев, ставших гражданами США, лишаются своих земель и прав, а некоторых из них линчуют.

1882 Акт об исключении китайцев приостанавливает трудовую иммиграцию из Китая. Число мексиканских иммигрантов увеличивается.

1891 Закон об иммиграции. Первый подробный закон, устанавливающий единые правила для иммигрантов.

1900–1933 Примерно каждый восьмой мексиканец переезжает на север, в Соединенные Штаты.

1907 Экономический кризис в США. «Джентльменское соглашение» Тедди Рузвельта запрещает въезд работников из Японии. * Франциско Габилондо Солер, Кри-Кри, Поющий сверчок родился в городе Орисаба, штат Веракрус. Он напишет три сотни детских песен, которые прославят его по всей Латинской Америке и Европе. Особую популярность он приобретет в бывшей Югославии.

1909 По договору между США и Мексикой мексиканские работники получают возможность приезжать в Калифорнию для сбора сахарной свеклы.

1911 Начинается Мексиканская революция

1916 Генерал Першинг отправлен в Мексику, чтобы захватить Панчо Вилью.

1917 Потратив 130 миллионов долларов, американские войска возвращаются из Мексики без Вильи. * США снова открывают въезд мексиканским работникам из-за недостатка рабочей силы после вступления страны в Первую мировую войну. * Закон об иммиграции устанавливает новые ограничения для азиатов и вводит экзамен на грамотность и налог на въезд в восемь долларов с человека. * Американцы немецкого происхождения сталкиваются с неприязненным отношением из-за войны. Немецкие поселения, ранее разделенные по религиозному признаку, объединяются перед лицом антинемецких настроений. Немецкий язык перестает звучать с церковных кафедр, исчезает с уличных вывесок и из газет. Американские немцы вывешивают американские флаги у входа в свои дома и наказывают своих детей, если они разговаривают между собой не по-английски.

1920 В Мексике заканчивается гражданская война. * Конгресс США предлагает ввести ограничение на число эмигрантов из Мексики. * Бастер Китон наполняет свой бассейн шампанским, чтобы пузырьки щекотали подошвы ног его гостей. * На улицах Нью-Йорка запрещено танцевать чарльстон.

1921 14 ноября В basílica Святой Девы Гваделупской в Мехико взрывается бомба, но tilma чудом остается невредимой. * Американский Акт о временных квотах становится первым шагом к введению ограничения на число иммигрантов.

1924 Новый закон об иммиграции впервые вводит постоянные квоты на количество въезжающих, отдавая предпочтение иммигрантам из Западной и Северной Европы. Данные квоты останутся в силе до 1952 года. Создается единственное федеральное полицейское ведомство – Пограничная служба США. Те, кто нуждается в государственном попечении, нарушает законы США или подозревается в анархистской или сепаратистской деятельности, могут подвергнуться депортации.

1926 Хосе Мохика, мексиканский Валентино, записывает Júrame.

1927 Лупе Велес и Дуглас Фэрбенкс совместно снимаются в фильме. * В Бельгии умирает бывшая императрица Карлота. Adiós mí Carlota[572].

1928 На фоне восстания кристерос и послереволюционного противостояния между правительством и церковью мексиканский президент Обрегон становится жертвой покушения, совершенного католической монахиней и религиозным фанатиком в ресторане «Ла-Бомбилья» в Мехико.

1929 Законодатели изменяют систему квот, гарантируя, что белые люди останутся большинством в США. Попытка ранее депортированного человека снова въехать в страну объявляется уголовным преступлением. * Происходит обвал фондового рынка.

1930-е Сотни тысяч мексиканцев депортируются из США в первые годы Великой депрессии из-за мифической «мексиканской угрозы».

1933 Функции контроля за иммиграцией и натурализацией, ранее исполнявшиеся различными ведомствами, передаются Министерству труда США, в котором создается Служба иммиграции и натурализации.

1935 1 июля В Мексике начинается строительство Панамериканского шоссе, пересекающего тропические каньоны, долины, реки и горы.

1940 Гениальный Габриэль Варгас начинает издавать El Señor Burrón o vida de perro[573], серию комиксов, ставшую предшественницей La familia Burrón. * Фрида выходит замуж за Диего – опять! * Десятки тысяч американских граждан японского происхождения лишаются имущества и отправляются в концентрационные лагеря. * Десяткам тысяч еврейских беженцев снова отказано во въезде в США. * Ввиду международной напряженности и войны Служба иммиграции и натурализации передается в подчинение Министерства юстиции.

1941 США вступают во Вторую мировую войну. Мексиканская иммиграция получает новый толчок в военные годы. * Долорес дель Рио возвращается в Мексику и укрывается в своем особняке La Escondida[574]. По ее словам, причина переезда – любовь к родине, но на самом деле причина в том, что любовь всей ее жизни, этот gordo Орсон Уэллс, единственный человек, которого она когда-либо любила, потому что мы всегда любим тех, кто не любит нас, бросил ее ради другой латиноамериканки – Риты Кансино, более известной как Рита Хейворт, которая в свою очередь бросит Орсона, чтобы выйти замуж за Ага Хана.

1942 Принята программа Bracero, по которой на протяжении следующих двух десятилетий в США приедут пять миллионов мексиканских работников. * Мексика присоединяется к Союзникам, объявив войну странам Оси. Мексиканская 201-я эскадрилья, chiquitos pero picosos[575], отправляется воевать в небе над Тихим океаном.

1943 Отмена Акта об исключении китайцев. * На первые страницы газет по всей стране попадают «Беспорядки костюмов зут», или «Военные беспорядки», в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. На протяжении нескольких недель американские военнослужащие преследуют и избивают одетых в костюмы зут pachucos[576]. * В Мексике, на кукурузном поле Дионисио Пулидо, появляется новорожденный вулкан Парикутин.

1945 Заканчивается Вторая мировая война. Мексиканцы получили больше медалей Почета, чем любая другая этническая группа. * На экраны выходит новый фильм с Марией Феликс La devoradora, «Пожирающая».

1948 Тонголеле сотрясает Мехико.

1949 Экономическая рецессия приводит к массовым задержаниям трудовых мигрантов без надлежащих документов. Корейская война положит конец рецессии, но в 1953–1955 годах, после окончания военных действий, задержания возобновятся из-за нового спада в экономике.

1952 Закон об иммиграции. Сохраняются квоты по происхождению. Вводятся квоты на высококвалифицированных иммигрантов, чьи услуги полезны для экономики США.

1953 «Профессиональный давний ненавистник мексиканцев» Джозеф М. Свинг возглавляет Службу иммиграции и натурализации. Участник охоты на Вилью генерала Першинга в 1916 году, он требует выделить десять миллионов долларов на строительство забора длиной 150 миль на границе, чтобы отгородиться от мексиканцев. В середине 1950-х мексиканцы подвергаются облавам, арестам и депортации.

1957 Землетрясение в Мехико

1963 Элвис предается Веселью в Акапулько, ныряет со скал Ла-Кебрады, убегает от Урсулы Андресс и участницы корриды, а в конце фильма поет «Гвадалахару» с ансамблем mariachis.

1965 Поправки в Закон об иммиграции и гражданстве. Отменены квоты по происхождению. Создана процедура воссоединения семей. Установлен лимит в двадцать тысяч человек для стран Восточного полушария, а также впервые установлено ограничение на иммиграцию из стран Западного полушария.

1973 Войска США покидают Вьетнам. Солдаты-чикано получали медали за отвагу чаще прочих. Погибали они также непропорционально часто.

1976 Поправки в Закон об иммиграции и гражданстве. Количество легальных виз для мексиканских иммигрантов ограничивается двадцатью тысячами.

1980 Закон о беженцах. Впервые установлена соответствующая международным стандартам процедура приема беженцев.

1985 Крупное землетрясение разоряет Мехико.

1986 Закон о реформе и контроле за иммиграцией. Работодатели могут быть оштрафованы за наем нелегальных иммигрантов. Создаются программы по легализации; иностранцы, способные предоставить доказательства, что непрерывно проживают в США с 1982 года, могут получить амнистию. Контроль на границе ужесточается.

1990 Закон об иммиграции повышает лимит количества легальных иммигрантов на сорок процентов, а также, помимо прочего, позволяет присваивать статус временно находящихся под защитой лиц тем, кто у себя на родине подвергается опасности из-за вооруженного конфликта или стихийного бедствия. * 4 декабря умирает мексиканский композитор Франциско Габилондо Солер, Кри-Кри.

1994 Вечно живой Сапата снова восстает в Чьяпасе.

1996 Обязательное интернирование для тех, кто пытается получить статус беженца в США, не имея надлежащих документов. Пограничный контроль снова ужесточается. К югу от Сан-Диего строится четырнадцатимильный забор в три ряда. Повышаются наказания за провоз в США работников без документов, а также за использование фальшивых документов. * Лола Бертран, великая певица мексиканских rancheras, умирает 26 марта. Хотя в свое время она была легендой, на ее выступлении во Дворце изящных искусств в Мехико за несколько лет до смерти зал был полупустым.

1997 Состоящая из представителей обеих партий Комиссия по иммиграционной реформе, созданная Конгрессом и президентом в 1990 году, рекомендует распустить Службу иммиграции и натурализации и распределить ее полномочия между другими агентствами.

200 °Cогласно данным переписи, иммигранты из Латинской Америки и Азии, их дети и внуки, преображают большие и маленькие города в сердце Америки.

2001 Субкоманданте Маркос и сапатисты идут маршем на Мехико, протестуя против нарушения прав коренного населения. * Мексиканские работники-брасеро подают в суд, требуя выплаты зарплаты, задерживавшейся с 1940-х годов. * По оценке Всемирного банка, 1,3 миллиарда человек в мире живут на доллар в день и меньше. 75 процентов из них – женщины. * После атак на Центр международной торговли и Пентагон США ужесточают пограничный контроль.

2002 Папа Иоанн Павел II причисляет к лику святых Хуана Диего, хотя точно неизвестно, существовал ли тот на самом деле. Некоторые утверждают, что он был всего лишь героем истории, которую рассказывали индейцам, чтобы отвратить их от культа ацтекской богини плодородия Тонанцин. * Мария Феликс, мексиканская кинодива, звезда фильма El rapto и бывшая жена прославившегося песней María bonita Аугустина Лары, умирает в возрасте восьмидесяти восьми лет в Мехико. Ее погребальная процессия от Дворца изящных искусств до кладбища Пантеон Франсес парализует уличное движение в городе.

По всему миру миллионы людей покидают свои дома и незаконно пересекают границы.

¡Ya pa’ qué te cuento![577]

Благодарности

Работа над этой книгой была подобна паломничеству из Чикаго в Тепейак. На коленях. Многие давали мне кров и пищу на этом пути, и всем им я благодарна. Особое спасибо моим друзьям Барбаре Рено Гонсалес, Джози Мендес-Негрете, Джози Гарце и Эллен Риохас Кларк. Берт Снайдер, спасибо тебе за ежедневную дозу бертаминов. Бертамины – лучшее средство от творческого кризиса! Спасибо Ито Ромо и Гейлу Эллиотту за то, что провезли меня по дороге от Чикаго до Сан-Антонио, по которой я проехала в детстве с отцом. Gracias a Дороти Эллисон и Эдуардо Галеано за манну и воду их слов. Спасибо ангелам, хранившим мой дом, пока я была в отлучке: Хуаните Чавес и Джанет Сильве, Армандо Кортесу, Мэри Осуне, Даниэлю Гамбоа, Роджеру Солису и Биллу Санчесу. Также спасибо Ресе Версаче за заботу о моих теле и духе.

За помощь в моих изысканиях я в огромном долгу перед несколькими людьми за их testimonios и исследования. Прежде всего это кузен моего отца, mi querido tio Enrique Arteaga Cisneros, hombre de letras, cuyas páginas me ayudaron para inventar el mundo[578] «когда я была глиной». Мистер Эдди Лопес поделился документами о Второй мировой войне, а его жена, Сеньора Мария Луиса Камачо де Лопес – бесценными знаниями о rebozos. Марио и Алехандро Санчес помогали в библиотечной работе. Историк Стивен Родригес проверил мои отсылки к истории. Я бы также хотела поблагодарить моих друзей Грегга Барриося и Мэри Осуну за воспоминания о жизни в Сан-Антонио в начале семидесятых и мою золовку Сильвию Самору Сиснерос за воспоминания о Чикаго. Гарретт Мормандо, Панчо Веласкес, Марисела Баррера, Сесар Мартинес, Франко Мондини, Ясна Караула, Ито, Барбара, Алехандро, спасибо вам за беседы, из которых я позаимствовала истории былых лет. Лилиана, я благодарна тебе за рассказ о дедушке. За меня молились святые матери Эльза Кальдерон и Сеньора Камачо де Лопес. Рут Бехар, Крейг Пеннел, Лилиана Валенсуэла, Ито Ромо, Норма Элиа Канту, Барбара Рено Гонсалес, Грегг Барриос, Макарена Эрнандес и Эллен Риохас Кларк перечитали мою рукопись в поисках ошибок. Спасибо вам! Фелисию, Дороти, Конни, Джеффри и Присциллу, терпеливых сотрудников курьерской службы Mail Boxes Etc. на углу Вест-авеню и Бланко-роуд в Сан-Антонио необходимо публично поблагодарить за превосходную заботу о рукописи и обо мне. Спасибо Марии Эррере Собек за сведения о песнях.

Писатель не может быть лучше своих редакторов. Я в долгу перед Деннисом Матисом, который прошел весь этот путь вместе со мной. Ито Ромо и Альба Де Леон были моими coyotes на границе, а Лилиана Валенсуэла – моим разведчиком в глубине страны. Сьюзан Бергольц, никогда не спящий литературный агент и ангел-хранитель, читала эти истории, пока я спала, и присылала обратно со своими комментариями, прежде чем я вновь пускалась в путь следующим утром. Спасибо la santísima[579] Робин Дестер, моему редактору в издательстве Knopf, чья непреложная вера в меня толкала меня вперед.

Я благодарю мою семью в Чикаго за то, что они смиренно терпели мою отдаленность и молчание, которые были необходимы при работе над книгой. Мою духовную семью в Сан-Антонио я благодарю за это же самое.

Эпиграф к этой книге взят из книги Рут Бехар «Translated Woman: Crossing the Border with Esperanza’s Story» (Бостон, Бикон Пресс, 1993), с. 18. Для моей работы оказались крайне ценными исследовательские труды Родольфо Акуньи «Occupied America», Джеймса Д. Коккрофта «Outlaws in the Promised Land», Сарлоса Фуэнтеса «The Bueried Mirror» и Елены Понятовски «Todo Mexico».

Doy gracias a las ánimas solas[580], душам, пребывающим в неугасимом огне, моим сестрам по писательскому цеху, бряцающим своими цепями в знак поддержки. Денис Чавес, Хулия Альварес, Норма Элиа Канту, Норма Аларкон, Хелена Вирамонтес, Соня Салдивар-Халл, Тей Диана Ребольедо. Gracias a todas, todas[581].

Я хочу поблагодарить Фонд Джона Д. и Катерины Т. МакАртуров за помощь, за те крылья, которые позволили моей рукописи взлететь и стать той книгой, которую я видела в своем сердце.

Стать писателем мне помогли многие люди и обстоятельства в моей жизни, но пять главных стоит отдельно упомянуть здесь. Протесты моего отца против того, чтобы я посвятила жизнь литературе. Поддержка моего выбора со стороны моей матери. Публичная библиотека Чикаго. Деннис Матис, потрясающий друг и мой литературный наставник. Сьюзан Бергольц, мой агент, чьи мечты были гораздо смелее моих, и которая помогла мне научиться зарабатывать на жизнь моим пером. Я в долгу перед всеми.

За те десять лет, что я писала Caramelo, многие перешли границу между этой жизнью и следующей: Томасин Кордеро Алкала, Эулалия Кордеро Гомес, Эфраин Кордеро, Хосеф Кордеро, Долорес Дамико Сиснерос, Джеймс П. Кирби, Гвендолин Брукс, Кэролин Шефер, Джина Кэмпбелл, Марша Гомес, Артуро Паттен, Джерри Матис, Альберт Руис, Кевин Беркетт, Кип, Дэнни Лопес Лосано, Дрю Аллен, Пол Хануш, Эмма Тенаюка, Либертад Ламарк, Федерико Феллини, Лола Белтран, Астор Пиаццолла, Венсеслао Морено Мануэла Солис Сагер, Хосе Антонио Бурсиага, Рикардо Санчес, Джим Сагел, Юджин П. Мартинес, Гектор Мануэль Калдерон, Джозефина Мартинович Караула, Мария Феликс, Пегги Ли и мой отец, Альфредо Сиснерос Дель Мораль. Бесчисленные люди, имена которых мне неизвестны, погибают каждый день по всему земному шару, пытаясь пересечь границы между странами. Когда я заканчивала эту книгу, тысячи людей погибли в терактах 11 сентября 2001 года. Причиной этих смертей стали тысячи других смертей, и я боюсь, погибнут еще тысячи человек. Все они связаны между собой. Вместе с ними умирают бессчетные истории.

A la Virgen de Gadalupe, a mis antepasados[582]. Пусть эти истории будут в вашу честь.

Примечания

1

Тебе, папа

2

Здесь: неприглядная

3

Простите меня

4

Чистой воды россказни

5

Ты моя жизнь. Ты мне снишься, любовь моя. Вздыхаю по тебе. Только ты

6

Воспоминание об Акапулько

7

Вспомни Акапулько, вспомни, те ночи, прекрасная Мария, Мария моей души; вспомни, как на пляже своими ручками звездочки в воде полоскала

8

Зеленый, белый и красный

9

Кричащий

10

Никель, монета в пять центов

11

Пречистая Дева

12

Замолчи, старуха

13

Кексы

14

Ну что, брат, поехали

15

Бедняжки

16

Дети

17

Как элегантно

18

Ради любви

19

Мариачи, мексиканские народные музыканты

20

Бедный

21

Чарро, мексиканские пастухи, или ковбои

22

Безумные

23

Убирайся!… Меня от тебя тошнит!… Боров

24

Теленовелла, мыльная опера

25

Что ты скрываешь, Хуан Себастьян? Что ты скрываешь?

26

Накройте меня

27

Пончо

28

Что ты скрываешь? Почему ты так жесток ко мне? Тебе нравится заставлять меня страдать. Зачем ты мучаешь меня?

29

Пятачки

30

Керамическая плитка, продукция города Салтильо

31

Какашки

32

Флан, яичный десерт

33

Корнеплод лианы хикама

34

Чили

35

Леденцы на палочке

36

Плоды боярышника мексиканского

37

Песо

38

Почти… Почти, но нет… Да, «но нет»

39

Пиньяты

40

Фасоль

41

Кориандр, кинза

42

Бутерброды

43

Чоризо, пикантная колбаса

44

По-мексикански

45

Яичница по-деревенски

46

Булочки

47

Жареное мясо

48

Лепешки тортильи

49

Агавы

50

Кактусы

51

Мескито, род деревянистых растений

52

Здесь: плакса

53

Площадь

54

Капируча, сленговое название Мехико

55

Столица! Федеральный округ Ла Капируча

56

Разновидность традиционной шали (rebozo) с узором из узелков

57

Солдатка

58

И

59

Ты… послушай, ты

60

Что вы сказали? (мекс. исп.)

61

Вот так раз!

62

Здесь: приятели

63

Несчастный бедняга

64

Обезьяна

65

Вода

66

Кинг-Конг… Лиса… Клякса, Вампир, Опоссум, Петух, Ягненок, Скунс, Кот, Мошка, Кролик, Лягушка, Утка, Медведь, Белка, Ворон, Пингвин, Цикада, Сова

67

Латинская Америка

68

Буквально: воскресенье. Здесь: карманные деньги

69

Не говори!

70

Надо же! (мекс. исп.)

71

Дочь моя

72

Бабушка

73

Карамель

74

Двадцать сентаво

75

Что вам нужно? Мата риле риле рон. – Мне нужна девочка. Мата риле риле рон. – Выбирайте. Мата риле риле рон. – Выбираю Канделарию. Мата риле риле рон.

76

Сладкая булочка

77

Рогалик

78

Шлепанцы

79

Тамале. Блюдо из теста с начинкой, завернутого в кукурузные листья

80

Платяной шкаф

81

Скобяная лавка

82

Базилика, церковь

83

Любовь моей жизни. Только ты. Ты моя судьба. Вечная любовь

84

Святой Младенец Аточский

85

Властью, данной мне… Президент Республики присуждает Нарсисо Рейесу… В ознаменование того, что он… Дано в городе Мехико… В год от Рождества Христова…

86

Фотокомиксы

87

Мой генерал

88

Полковник

89

Да, мой генерал

90

Высказывания

91

Чучулуко, мексиканский десерт с фасолью

92

Свиньи

93

Спасибо?

94

Земляк

95

Утречки

96

Это те утречки, когда пел царь Давид о красивых девушках, о каких мы поем сейчас

97

Просыпайся, мой хороший, просыпайся

98

Сливки

99

Дети и пьяные

100

Разновидность фламенко

101

Девочка

102

Что у тебя есть? Сон или… (Tener sueño – быть сонным. Буквально: иметь сон)

103

Здесь: Сейчас время спать

104

Закуски

105

Моле, пачкающий скатерти

106

Меленькие мужчины

107

Ступка

108

Остро

109

Какое чудо!

110

Пусть споет девочка Лалита!

111

Все говорят, что это ложь, что я люблю тебя

112

Моя жизнь, мое небо, лапочка, моя красивая девочка

113

Стена наверху. Она упала. Идем, Папа, идем

114

Обвалился потолок

115

Врунья… соплячка

116

Ты с ума сошла

117

Здесь: тупица

118

О, боже!

119

Покарай меня, Господь

120

Бабуля сохранила его любимые fotonovelas:

«Жен много, мать одна»

«Пресвятая Дева, ты убил ее!»

«Будь проклят»

«Все женщины одинаковы!»

«Я убил любовь своей жизни»

«Не заставляй меня совершать безумные поступки»

«Ей наплевать на твои чувства!»

«История, не имеющая конца»

«Несчастнейшая из женщин»

«Я вышла замуж за мужлана (Но при мне он стал утонченным человеком)»

«Достоинства его возлюбленной»

«Я была его королевой… Почему он так изменился?»

«Женщина, с которой у него были отношения»

«Мне уйти или как?»

«Прошу Господа вразумить меня, ибо не знаю, что мне делать»

121

Тайная книга. Слезы, улыбки и любовь. Семейство Буррон (от burro – осел)

122

Шоссе

123

Лапша

124

Я уеду, вот увидите!

125

Судьба есть судьба

126

Клянусь

127

Школа

128

Грипп

129

Грубияны, невоспитанные люди

130

Осел

131

Какашка

132

Домик Катиты

133

Одеяло бедных, солнце

134

Глупышка!

135

Чичаррон, блюдо из жареной свинины

136

Сомбреро

137

Шоколад

138

Груди

139

Фото, хороший сувенир, фото

140

Слюни

141

Пляжные тенты

142

Бросая слова

143

Ай, ай, какой ужас!

144

Пироги

145

Сеньора… сеньорита

146

Что, что, что?

147

Сердце

148

Проститутка

149

У тебя истерика

150

Не устраивай скандала

151

Каналья!

152

Удары

153

Эй, осторожно!

154

Красотка (мекс. исп.)

155

Не прикасайся ко мне! Отпусти меня. Тупое животное!

156

Великий развратник

157

Вот видишь

158

Проныра

159

Нахалка!

160

Старая коза!

161

Испуг, оторопь

162

Ловкачка!

163

Потаскуха

164

Эта

165

Кактусы

166

Чотис, канкан и вальс

167

Скрипка, виолончель и сальтерио (разновидность цимбал)

168

Ты так преувеличиваешь!

169

Мастера, ткущие шали rebozo

170

Буквально: шаль с зáпахом

171

Котелок

172

Кружевницы

173

Макраме

174

Скандалистка

175

Голубиное… ветчинка… койот… переливчатые… жженое… чудесное

176

При параде

177

Искусственный шелк

178

Землячка

179

Полосы

180

Бахрома

181

Только Соледад (soledad – одиночество)… Одна в целом свете… История

182

Полукровки

183

Без матери, без отца, без лающей на меня собаки

184

Кряжистая

185

Мы, бедняки

186

Несчастные создания

187

Ангелочки

188

Брюнет

189

Артист

190

Пи-пи

191

Ромашка

192

Кавалер Святой Мартин, пришли мне мужчину, которого я полюблю

193

Ну и ладно

194

Некрасивый, сильный и правильный

195

Лавка, где продают пульке (алкогольный напиток из агавы)

196

Идите вперед

197

Ай, дети!

198

Бедняга

199

Семья

200

Жених

201

Король

202

Атоле (напиток из кукурузы) с хлебом

203

Святая инквизиция

204

Конквистадоры

205

Хорошие семьи

206

Малявка

207

Трусы

208

Копал, ископаемая смола

209

Кастильский

210

Конфорки

211

Мексиканская сосна

212

Зажиточные люди

213

Кахета, мексиканский карамельный соус

214

Носильщик

215

Очень привлекательный. Очень, очень, очень привлекательный. Чрезвычайно. Ах, ты не знаешь насколько

216

Лаковая шкатулка, народный промысел города Олинала

217

Растрепанная

218

Весело

219

Здесь: Солидные семьи

220

Приличные люди

221

Какая… Ничего подобного

222

В том зале мне была оказана такая честь. Честь видеть ее, любить ее всем сердцем и клясться в пламенной любви.

Она улыбнулась, услышав мои мольбы, и сказала: «И я тебя люблю». – «А если любишь, – ответил я, – подари мне поцелуй, и я буду счастлив». – «Если поцелуй сделает тебя счастливым, то я подарю тебе его после танца».

… В зале раздался оглушительный грохот. Он выстрелил своей возлюбленной прямо в грудь. И она не смогла исполнить свое обещание и сделать его счастливым.

Пам-пам

223

Несчастные

224

Родина, Прогресс, Промышленность, Наука

225

Трое Гарсиа

226

Мачете

227

Ах, какой ужас

228

Здесь: крестьянская одежда

229

Буквально: кто живет?

230

Двери

231

Англичане

232

Капризы

233

Чистый страх

234

Старики

235

Закусочные

236

Плоские крыши

237

Сандалии

238

В 1914 году президент Вудро Вильсон санкционировал высадку морских пехотинцев в портовый город Тампико после того, как американские моряки вошли в закрытый док и были арестованы. В то же самое время США пытались способствовать свержению правительства генерала Хуэрты, поощряя продажу американского оружия революционерам с Севера, таким как Панчо Вилья. (Интересно, что другой Вильсон, Генри Лейн Вильсон, бывший послом в Мексике при президенте Тафте в 1913-м, поддержал этого самого генерала Хуэрту, когда тот изгнал президента Мадеро, организовав вооруженный мятеж. Мадеро и его вице-президент были арестованы в Национальном дворце и при таинственных – или не столь уж таинственных – обстоятельствах застрелены в упор при перевозке в тюрьму, куда их должны были поместить якобы для их же безопасности. Газеты писали, что он умер при попытке соратников освободить его, но никто не поверил этому даже тогда. Благодаря Генри Лейну Вильсону и недостаточному протесту других стран, Хуэрта стал президентом Мексики. Но тут я отклоняюсь от своего рассказа.)

И хотя мексиканцы освободили взятых под стражу американских моряков в течение часа, 21 апреля американские морские пехотинцы высадились в «залах Монтесумы», где произошло кровавое сражение, во время которого пострадали сотни мирных жителей. Это «вторжение» привело к сильным антиамериканским настроениям, когда мексиканская пресса призывала граждан симметрично ответить «свиньям из Янкиландии». В Мехико имели место беспорядки по этому поводу. Толпы людей грабили принадлежавшие американцам предприятия, разрушили статую Джорджа Вашингтона и до смерти перепугали американских туристов.

Разумеется, позже Панчо Вилье пришлось противостоять вторжению своими силами. В марте 1916-го Вилья и его соратники пересекли американскую границу и напали на Колумбус, Нью-Мексико. Один из первых выстрелов остановил огромные часы на железнодорожном вокзале в 4.11 утра, а к тому времени, как схватка завершилась, были убиты восемнадцать американцев. Президент Вильсон послал в Мексику войска численностью шесть тысяч человек под командованием генерала Джона Джей Першинга с тем, чтобы они взяли Вилью. Но Вилья и его люди ускользнули от них. Вильсон отозвал американские войска в январе 1917-го, потратив на операцию 130 миллионов долларов.

239

Бестолково, как попало

240

Имеются в виду слова chingado и cagado

241

Жалко

242

Федеральные военнослужащие

243

Мулатки

244

Кесадильи

245

Тако

246

Грубо… прекрасно, прекрасно

247

Негритянка

248

Напиток из яиц и молока с добавлением рома

249

Фанфарон

250

Негритяночка

251

Кофе с пряностями, приготовленный в глиняном горшочке

252

Как негр

253

Праздник

254

Да здравствует

255

По ходу революции произошло много революций, так что иногда некоторые фракции оказывались патриотами, а иногда – повстанцами, гонимыми теми самыми партиями, что они некогда поддерживали. Убедительным примером тому служит Эмилиано Сапата, который привел своих сражавшихся за право на свои исконные земли сторонников из Морелоса, субтропического региона к югу от Мехико. Панчо Вилья был объявленным вне закона главой повстанцев, контролировавших пустынные приграничные штаты. Историческая встреча двух могущественных лидеров, Аттилы Юга и Кентавра Севера, и их последователей состоялась в Мехико в середине войны. В наши дни в каждом хорошем мексиканском ресторане вы увидите фотографию этого события: жизнерадостный Вилья сидит в президентском кресле, а мрачный Сапата сердито смотрит в камеру.

Голливудская версия Мексиканской революции отражена в фильме Элии Казана «Вива, Сапата». Сценарий был написан Джоном Стейнбеком. На главную роль он выбрал не кого иного, как мексиканскую кинозвезду Педро Армендариса, которого изобразил в «Жемчужине». Армендарис имел необходимую для этой роли сексуальную и самобытную внешность и, что более важно, был хорошим актером, но его не знали в Соединенных Штатах. Так что Казан заполучил на эту роль Марлона Брандо, который, по моему мнению, выглядит смешным из-за неестественно косых глаз, специально вытянутых для того, чтобы он походил на мексиканского индейца.

256

Великолепно

257

Торговцы тортильями… торговцы тамале

258

Довесок

259

Колючка катуса

260

Моя королева

261

Тягомотина

262

Красивый мужчина

263

Ах, мамочка

264

Изысканная

265

Девушка, служанка

266

Бросить его пропадать

267

Ведь сказано: «Кто защищен от зла щелкающего, урчащего и болтающегося, тот защищен от зла всего мира целиком. И щелкающее – это язык, урчащее – брюхо, а болтающееся – член».

«Ожерелье голубки». Ибн Хазм.

268

По горькому опыту. Буквально: через удары

269

Щеголь

270

Ярмарочные балаганы

271

Нарезанная бумага

272

Харабе тапатио, мексиканский народный танец

273

Испанская

274

По правде говоря, они лишь недавно научились есть с помощью ножей, ложек и вилок и пользоваться салфетками. Их предки же обходились палочками и глиняными тарелками или же tortillas в качестве съедобных тарелок.

275

Севиче, блюдо из рыбы

276

Соусы

277

Текила

278

Капиротада, мексиканский хлебный пудинг

279

Живот

280

Та, для которой

281

О, Зандунга, Зандунга, мама, ради Бога. Зандунга, не будь неблагодарной, о, рай моего сердца.

«Зандунга»

282

Море

283

Спиральная

284

Рокочущий

285

Игуаны

286

Собака

287

Орчата (напиток из миндаля, воды и сахара), чиа, тамаринд (разновидность финика), ананас, ямайка (напиток из гибискуса)

288

Изысканная сладкая картошка

289

Истле, растительное волокно из агавы и юкки

290

Циновки

291

Здесь есть атоле

292

Благословенная помощь

293

Лихорадка денге

294

Гадости

295

Буквально: обрызгала, заляпала его

296

Мой бедный!

297

Желание, охота

298

Ксилофоны

299

Сладости

300

Крестьянин

301

Североамериканские

302

Броненосец

303

Приличная и зажиточная семья

304

Столько страданий

305

Не забывай меня

306

Лекарственные травы

307

Мужество

308

Сиеста

309

Аптека

310

Нистамаль, кукурузные зерна, вываренные в щелочном растворе

311

Здесь: окружная дорога вокруг Мехико

312

Ликование

313

Семь разновидностей моле

314

Моя прелесть (мекс. исп.)

315

Драгоценный

316

Страдалец

317

Красиво

318

Сладость моей любви

319

Здесь: Ах, какая вульгарная!

320

Пастила из айвы

321

Я скоро вернусь

322

Без памяти и без стыда

323

Во время Второй мировой войны отряд мексиканских истребителей, 201-я эскадрилья, помог освободить Лусон и Формозу. Созданная мексиканским президентом Мануэлем Авилой Камачо в 1944 году, эта эскадрилья насчитывала 38 пилотов и 250 человек обслуживающего персонала. По приказам США она выполнила 59 заданий и налетала 1290 боевых часов.

Если вы хотите взглянуть на историю 201-й эскадрильи с сентиментальной стороны, то посмотрите замечательный, ставший классикой фильм Индио Фернандеса Салон «Мехико». Обратите особое внимание на мексиканскую матриархальную сцену с участием вернувшегося домой раненого пилота и его ангелоподобной матери. Одна эта сцена объяснит вам все.

324

Искаж. англ. Do you speak Spanish? – Вы говорите по-испански?

325

Английский без забот

326

Искаж. англ. Good morning, sir… How do you do?.. Very well, thank you. – Доброе утро, сэр… Как поживаете?.. Очень хорошо, спасибо.

327

Как негр

328

На своем месте каждый становится королем

329

Думай обо мне

330

Потусторонний мир

331

Искаж. англ. It's all right? – Все хорошо?

332

Недомерок

333

Североамериканцы

334

Просто посмотрите

335

Сеньор Венсес, мне страшно

336

Да, сеньор. И, по правде говоря, мне очень хочется плакать. Плакать и писать

337

Болеро

338

Если ты в глубокой печали, думай обо мне. Если ты хочешь плакать, думай обо мне

339

Маэстро

340

Браво, маэстро!

341

Дерьмо!

342

Латиноамериканцы

343

Три цветка

344

Брюнетка

345

Боже, шлепни меня

346

Девушка из Техаса

347

Женские половые органы (мекс. исп.)

348

Девчонка (мекс. исп.)

349

Театр Сан-Хуан, Америка, Тампико, Город, Миллион долларов

350

Халиско, не волнуйся. Я чистокровный мексиканец. Я убил Розиту Альвирес

351

Дарю тебе его – Ты знаешь, что такое любовь; ты никогда не целовала осла. – Осла!

352

Соединенные Штаты

353

Цветочный горшок (мекс. исп.)

354

Кварталы

355

Девочка

356

Перевод с испанского на английский: Еще одна дамочка! И как прикажете мне позаботиться о ней?

357

Мексиканский мясной сэндвич

358

Шлюха

359

Бедная мамочка

360

Недовольна

361

Тебе нравится мучить меня… Твоя мама ужасная

362

Мексиканская футбольная кричалка

363

«Солнышко, ангелочек». Популярная мексиканская песня

364

Эта родинка, что у тебя на щеке, солнышко, – не отдавай ее никому. Только мне, солнышко.

Ай, ай, ай, ай. Пой и не плачь. Потому что пение, солнышко, веселит сердца

365

Ты есть

366

Ух, какая

367

Тако из мяса козленка

368

Фу!

369

Растрепанные

370

Ты коренастая

371

Ах, какая красивая!

372

Плакса

373

Моя мама меня балует

374

Рассказы

375

Истории

376

Другая сторона

377

Ох уж эта мама

378

Прихоти

379

Испорченный

380

Для лечения угрей, прыщей, родимых пятен, рубцов, пигментных пятен, сыпи, акне, ожогов и следов от ветрянки

381

Лавка, продающая тортильи

382

Ай, как ужасно, ужасно, ужасно

383

Чучо залатанный

384

Весело

385

Здорóво

386

Веракрус, уголок, где морские волны вьют свои гнезда

387

Балаганы

388

Любовь всей его жизни

389

Танцовщицы румбы

390

Острота

391

Поделки (разг.)

392

Подлиза

393

Скандал

394

Проспект, авеню

395

Музыкант, играющий на барабанах конга

396

Самое печальное

397

Спасибо, дочка

398

Сердце

399

Святая Дева

400

Но меня от него тошнит

401

Смотри

402

Светловолосые. Здесь: американцы

403

Женщина-гринго, американка

404

Жених и невеста

405

Знахарь

406

Посоле, мексиканская похлебка

407

Какая смелость, правда?

408

Мексиканцы, только смелость и страсть

409

Кишки

410

Ревность

411

Сладкая толстушечка

412

Проваливай, несносная обезьяна

413

Зеленый, белый и красный, солдатский флаг

414

Прекрасная и любимая Мексика

415

Манго

416

Паршивцы

417

Здесь: кумушка

418

Есть немного!

419

Боже мой

420

Энчиладас, мексиканские пироги

421

Избалованная

422

Единственная

423

Одного племени, земляки

424

Денежки

425

Объятия

426

Раздутые, вульгарные

427

Здесь: марихуана

428

Здесь: любовь с первого взгляда

429

Мексиканка

430

Или по-испански, не важно, и

431

Кожа смуглая

432

Северная музыка

433

Давай сделаем это

434

Светлокожий брюнет (не обязательно)

435

Непьющий

436

Склонный к приключениям

437

Без проблем

438

Рис с бобами

439

Суп с лапшой

440

Слова любви

441

Негры

442

Неряшливая женщина, свинья

443

А Амор? – Амор пошла в…

444

Дай-то Бог

445

Идем на Мас-гуэль

446

Карниртас, закуска из тушеной свинины

447

Туфли

448

Грязь. Свинарник

449

Друг… Пятьдесят. Пять

450

Маленькие тако из

451

Тако с начинкой из чили

452

Тако с мозгами

453

Жизнь моя! Теперь у нас есть дом!

454

Сеньорита

455

Мы уже приехали?

456

Сдается автомойка/дом/офис

457

Наркотики

458

Кустарщина

459

Ниша, альков

460

Мамочка

461

Ах, какой папочка!

462

Здесь: твою мать

463

Буквально: Вот это отец

464

Буквально: чудеса. Серебряные подвески, подносимые святому в благодарность за исцеление от болезни

465

Спокойной ночи

466

Батюшка

467

Тефтели

468

Проститутка

469

Сорок первый… Нет, восьмой

470

Убирайся, дикое животное

471

Выглядит хорошо

472

Одному Богу известно

473

Крупная женщина и великая женщина

474

Дерьмово

475

Старушки

476

Жареное мясо, барбекю

477

Шарик. Собака. Проститутка

478

Жители Мехико

479

Сорока

480

Да здравствует раса

481

Тупица

482

Чужая, немексиканка

483

Удары, тумаки

484

Магазин подержанных вещей

485

Чистой воды болтовня

486

Секонд-хенд

487

Вши

488

Соплячка

489

Малявка

490

Дрянь

491

Пусть наденет меня, как галстук

492

Как проститутка

493

Пропащая женщина

494

Попугай ара

495

Наденет тебя, как галстук

496

Плащ

497

Похоже на выдумку

498

Заблудился я. Чувствую, что судьба ведет меня к твоей любви, к твоей любви, к твоей любви

499

Отчаянные

500

Очень деликатный… очень тонкий

501

Самое печальное

502

Медальон

503

Тушеное мясо

504

Нелегальные иммигранты

505

Будем соблюдать траур

506

Добрый вечер, сеньор

507

Цикады

508

Наглец

509

Слюнтяй

510

Я устал

511

Двуспальная кровать. Слово una в данном случае может читаться и как неопределенный артикль, и как числительное «одна»

512

Сладость

513

Конквистадоры

514

Вот проклятье, Святой Рафаэль

515

Флаутас, небольшие лепешки с начинкой

516

Здесь: кусок ткани с изображением

517

Вера

518

Старушка

519

Улица

520

В долг

521

Этот парень

522

Жевательная резинка

523

Позор

524

Наедине

525

Сядь за стол с завтраком, подумай о своих заботах. Налей себе чашку чая и подумай о пузырьках.

Можешь взять свои слезы и дать им упасть в чашку. Отнеси их к реке и вылей в воду. Пусть их унесет поток до самого океана, где их съедят рыбы, которых съедят рыбы, которых проглотит кит, который станет таким старым, что сгниет.

Он умер, и его туша осталась на дне океана, а все знают, что, когда туша разлагается, составляющие ее вещества возвращаются в океан.

И море делает то, что должно, и скоро получается соленая вода (которую не очень-то приятно пить), потому что она по вкусу совсем как слеза (и ее пропускают через фильтр), и она течет из крана (и наливается в чайник), который вот-вот закипит. Теперь подумай о своих заботах. (англ.)

526

Информатор

527

Род, племя

528

Король

529

Американцев… поляки, немцы… мексиканцы

530

Взбучка

531

Католичка

532

Фрихолес, мексиканское блюдо из бобов

533

Здесь: гнев, злость

534

Служанка

535

Юноша (мекс. исп.)

536

Я одинокая душа

537

Хорошо… я чувствую себя хорошо (тагальский язык – один из государственных языков Филиппин)

538

Мясная лавка Халапы

539

Супермаркет

540

Моя годовщина

541

Здесь: пять тысяч монет

542

Пятнадцатилетие

543

Часы, Кинг-Конг, Индеец, Лысый, Кукушка, Капитан, Хучитанец

544

Твоя мама… ужжжжжасная

545

Глазки

546

Дансон (кубинский танец)

547

Я никогда не любила моего мужа. Моя семья была одной из самых уважаемых, но средств к существованию не имела

548

– А ты, кто ты такая? – Я девочка

549

Не важно. Какой угодно

550

– Его зовут Шулер, мама. Шу-лер. – Как Сахар?

551

Теперь никто не готовит так, как раньше. Вкус у еды другой. Она совсем безвкусная. Иногда я не хочу есть, а иногда и вовсе не ем

552

Ты сума сошла. Тебе нравится меня мучить, да? Ты такая…

553

Только один раз

554

Кумбия, колумбийский танец

555

Прохладительный напиток

556

Такос в корзинке

557

Ряженые

558

Босая

559

Сорочка

560

Очень галантный

561

Ты всегда будешь моей девочкой

562

Чувство

563

Мы не собаки

564

Уроженец Севильи

565

Прости меня

566

Я понимаю тебя

567

Пойдем

568

Как получится

569

Достойна

570

Бесстыдники

571

Как из глины

572

Прощай, моя Карлота

573

Сеньор Буррон, или собачья жизнь

574

Укрытие, убежище

575

Маленькие, но колючие

576

Пачуко, субкультура, распространенная среди американцев мексиканского происхождения в 1930-х—1940-х годах

577

Ну что тебе рассказать?

578

Мой дорогой дядя Энрике Артеага Сиснерос, человек из писем, страницы которых помогли мне придумать мир

579

Пресвятая

580

Благодарю одинокие души

581

Спасибо всем, всем

582

Святой Деве Гваделупской, моим предкам

Content

Сандра Сиснерос
Карамело

Предуведомление, или Правда не нужна мне, можешь забрать ее, она слишком hocicona для меня

Часть первая Recuerdo de Acapulco

•

1 Verde, Blanco y Colorado

2 Chillante

3 Que Elegante

4 Мексика – сразу за поворотом

5 Мексика, наша ближайшая соседка с юга

6 Керетаро

7 La Capirucha

8 Тарзан

9 Бледнолицая Тетушка

10 Девочка Канделария

11 Шелковая шаль, ключ, крутящаяся монета

12 Утречки

13 Niños y Borrachos

14 Fotonovelas

15 Золушка

16 El Destino Es el Destino

17 Зеленый рис

18 La Casita de Catita

19 Un Recuerdo

20 Echando Palabras

Часть вторая Когда я была глиной

•

21 Я приступаю к нескладному рассказу с надеждой на ваше понимание

22 Sir Madre, Sir Padre, Sir Perro Que Me Ladre

23 Мужчина некрасивый, сильный и правильный, или Нарсисо Рейес, ты моя судьба

24 Угол улиц Леандро Валле и Мизерикордиа, рядом с церковью Санто-Доминго

25 Бог стискивает шею

26 Немного порядка, немного прогресса, но и того, и другого явно недостаточно

27 Как Нарсисо потерял три ребра во время Трагической декады

28 Просто история

29 Trochemoche

30 A poco – да ты шутишь

31 Ноги Нарсисо Рейеса

32 Мир не понимает Элеутерио Рейеса

33 Сuídate

34 Как Нарсисо приобретает дурную славу волокиты

35 Отклонение от прямого пути, оказавшееся главной его целью

36 Мы не собаки

37 Esa Tal por Cual

38 ¡Pobre de Mí!

39 Tanta Miseria

40 Я прошу Пресвятую Деву вразумить меня, потому что не знаю, что мне делать

41 Бесстыдная шаманка, мудрая ведьма Мария Сабина

42 Рожденный под счастливой звездой

43 El Sufrido

44 Chuchuluco de Mis Amores

45 ‘Orita Vuelvo

46 Spic Spanish?

47 Он предназначен судьбой быть tamale

48 Cada Quien en Su Oficio Es Rey

49 Piensa en Mí

50 Ни с тобой, ни без тебя

51 Все детали произведены в Мексике, собрано в США, или Я родилась

Часть третья Орел и змея, или Моя Мама и мой Папа

•

52 Cielito Lindo

53 El Otro Lado

54 Exquisite Tamales

55 Человек, чье имя никому не позволено упоминать

56 Мужчина с Марса

57 Птицы без гнезда

58 Город по мне

59 Грязь

60 Когда на крыше твоего дома сидит слон

61 Очень хороший и добрый, совсем как ты

62 Безбожная женщина, моя мать

63 Бог раздает миндаль

64 Сестра О

65 Тело словно изюминка

66 Никто, кроме нас, цыплят

67 «Вог»

68 Мой крест

69 Зорро наносит новый удар

70 Стать невидимкой

71 Великое разделение, или Эта сторона и Та

72 Мексиканцы по обе стороны, или Metiche, mirona, mitotera, hocicona – en otras palbras, cuentista – Проныра, зевака, врунья/сплетница/смутьянка, болтушка – иными словами, повествовательница

73 Святой Антоний

74 Все, что только может пожелать niña

75 Восторг

76 Parece Mentira

77 На грани смешного

78 Когда-нибудь за мной явится принц Попокатепетль

79 На полпути между «здесь» и «там», посреди «нигде»

80 Сокало

81 Мой позор

82 Король пластиковых чехлов

83 Сцена в больнице, похожая на сцену из telenovela, хотя в действительности это telenovelas похожи на нее*

84 Деньги ничего не стоят, но очень помогают в жизни

85 Mi Aniversario

86 Дети и внуки Зойлы и Иносенсио Рейес сердечно приглашают вас отпраздновать тридцатую годовщину их брака

Pilón

Хронология

Благодарности

Примечания