Кольцо Анахиты

Татьяна Рябинина

Пролог

Палестина, Акко

21 августа 1191 года

Небо над поверженной крепостью скрыли тяжелые черные тучи, и только зарево пожара в гавани давало немного света – ровно столько, чтобы сэр Чарльз Беннет не потерял из виду человека, которого ему предстояло убить.

Он шел, прячась за развалинами, оступаясь на битом камне, задыхаясь от смрада гари и разложения. Накануне король Ричард[1] приказал казнить почти три тысячи мусульманских пленников и оставить их тела на месте казни – в назидание Салах ад-Дину и Конраду Монферратскому[2], которые затеяли переговоры за его спиной. Наутро крестоносцы во главе с королем должны были оставить Акко и отправиться в Яффу, так что у Беннета был единственный шанс выполнить приказ Ричарда: избавиться от графа де Фортени, не скрывавшего своих связей с принцем Джоном[3].

А еще это, возможно, был последний шанс получить вожделенный титул. Беннет верою и правдой служил Ричарду более двадцати лет, со времен поездки будущего короля по Аквитании. Он был в числе самых приближенных, какие только тайные приказы не приходилось ему исполнять, но даже жалкого баронского звания не удостоился. Ричард обещал – и не раз. Но не зря же помимо прозвища C?ur de Lion[4] ему дали и другое, окситанское – Oc-e-No[5], означавшее, что он слишком легко меняет свое мнение и отказывается от принятых решений. Захват Кипра, месяцы осады Акко… Беннет старался отличиться – тщетно. Да и не в том он уже возрасте, чтобы тягаться с молодыми. Если сейчас не справится – так и умрет простым рыцарем. Если не хуже…

Камень под ногой предательски подался. Чтобы не упасть, Беннет ухватился за стену, в кровь обдирая руки. Услышав шорох, де Фортени остановился, напряженно вглядываясь в темноту. Плотнее запахнувшись в плащ, Беннет вжался в стену. Граф почти на голову выше, гораздо сильнее, к тому же на десять лет моложе, в открытом бою преимущество определенно на его стороне. Одолеть его можно, только застав врасплох.

Время шло, граф не двигался с места и вдруг рывком бросился за угол. Уже не скрываясь, Беннет последовал за ним. Только бы не потерять!

Понимая, что в поединке в полной темноте он слишком уязвим, де Фортени пытался спастись бегством. Однако этот квартал слишком сильно пострадал при осаде. Груды камней преграждали путь. Впрочем, его преследователь, вынужденный ориентироваться на звук шагов, находился не в лучшем положении.

Внезапно граф оказался на большой площади, которую разрушение загадочным образом не коснулось. Словно по волшебству, тучи рассеялись, хотя воздух по-прежнему был тяжелым и неподвижным. Низко, почти над самыми крышами, повисла пугающе огромная луна – до полнолуния оставался один день. Такой луны – странного голубого оттенка – де Фортени никогда не видел. Теперь он был как на ладони, и не знал, куда спрятаться: дома окружали площадь замкнутым четырехугольником с одним-единственным проходом, через который он сюда попал.

Отставший в переулках Беннет выбежал на площадь и замер от неожиданности.

– Дьявол, Беннет! – с облегчением вздохнул де Фортени. – Вы меня напугали. Я думал, за мной гонятся грабители.

– Вы без оружия, граф?

– С оружием, разумеется. Просто не с руки сражаться там, где темно, как у Магомеда в заднице. Но послушайте, где это мы? Вы знаете это место? Весь город в руинах, а здесь словно и не было двухлетней осады.

– Нет, никогда здесь не был. Здесь как-то очень жутко, вы не находите?

– И эта луна…

– Да, граф, луна…

Беннет подошел к графу, сжимая под полой плаща мизерикорд[6].

– Кажется, здесь нет другого выхода, – сказал он, стараясь казаться дружелюбным. – Посмотрите, вон там, в углу… Видите?

Де Фортени повернулся, и в этот момент Беннет вонзил кинжал в его правое подреберье. Узкий трехгранный клинок легко раздвинул звенья кольчужной рубахи и вошел глубоко в тело. Граф то ли вздохнул глубоко, то ли всхлипнул и тяжело упал на колени. Выдернув мизерикорд, Беннет толкнул де Фортени ногой, и тот завалился на бок.

Наклонившись, Беннет убедился, что граф мертв, и сорвал с его шеи медальон. Этого будет вполне достаточно, чтобы убедить короля: его приказ исполнен.

Уловив за спиной какое-то движение, он резко обернулся. Черная тень метнулась к переулку, но Беннет в два прыжка нагнал ее. Закутанный в плащ незнакомец был невысок ростом и крепким сложением не отличался. Лезвие вошло в мягкую плоть, словно в свежий хлеб, и лишь затем, задев ребро, скользнуло глубже.

Откинув надвинутый на лицо капюшон, Беннет увидел полные ужаса глаза совсем молодой женщины. Она силилась что-то сказать, но из ее горла вырывался только хрип, на губах пузырилась кровавая пена. Слабеющим жестом женщина протянула к нему руку, словно моля о помощи, но Беннет зло усмехнулся:

– Нет-нет, дорогая, не надо нежностей.

Что скрывать, женщины с детства вызывали у него отвращение. С тех самых пор, как его, двенадцатилетнего, пыталась совратить собственная тетка. Женился он исключительно по настоянию короля на одной из придворных дам герцогини Алиеноры[7]. И с женой спал, сцепив зубы от отвращения и представляя на ее месте ангелоподобных мальчиков, всего четыре раза. После каждого его долго рвало, а жена потом, словно в насмешку, рожала дочь. Но когда на свет появился Джеффри, он с облегчением забыл дорогу в супружескую спальню. Так что ни одной женщине не удалось бы возбудить в нем не только желания, но и обычную жалость.

Голубая луна освещала бледное лицо с выступившей на лбу испариной. Хриплое дыхание становилось все реже, реже… Наконец женщина затихла, взгляд ее остановился где-то за спиной Беннета. Его внимание привлекла тускло мерцающая пряжка, стягивающая плащ под горлом.

– Да это золото, – присвистнул он, срывая украшение. – Ну-ка, посмотрим, что у тебя еще есть, крошка. Бог мой, да на тебе целая сокровищница!

Он с удивлением вглядывался в мертвое лицо, обрамленное густыми иссиня-черными волосами. Женщина, несомненно, была восточных кровей, но совершенно не походила на дочерей Леванта[8]. У нее были тонкие черты лица, длинная изящная шея и неожиданно темно-синие глаза, которые – даже мертвые! – словно мерцали в голубом лунном свете. Впрочем, ее красота Беннета совершенно не занимала, его интересовало совсем другое.

Под плащом у женщины было узкое длинное платье, расшитое золотыми и серебряными нитями. Широкое, почти в ладонь, ожерелье из золотых пластин охватывало основание шеи, от которого в ложбинку высокой груди спускалась подвеска из синего прозрачного камня. Путаясь в ее волосах, Беннет нашел застежку и, сняв ожерелье, положил его в поясную суму вместе с пряжкой и медальоном де Фортени. Туда же последовали головная тиара, украшенная золотом и драгоценными камнями, крупные золотые серьги и два парных браслета в виде свернувшихся драконов.

Больше при убитой ничего не было. Обтерев мизеркорд полой ее плаща, Беннет хотел уже встать, но вдруг заметил на одном из пальцев правой руки кольцо. Он приподнял кисть, и лунный свет заиграл на огромном сапфире с шестилучевой звездой. Массивная золотая оправа кольца вилась вокруг камня замысловатой вязью.

Беннет попытался снять кольцо, но оно не поддавалось. Недолго раздумывая, он подошел к трупу де Фортени, вытащил из его ножен кинжал и одним ударом перерубил палец женщины выше кольца, которое легко соскользнуло с обрубка. Беннет поднял его, надел на мизинец, и тут звезда вспыхнула таким ярким светом, что он зажмурился. Сердце словно сдавила ледяная рука. Показалось, что кольцо жжет кожу, захотелось зашвырнуть его как можно дальше и бежать, бежать без оглядки, пока хватит сил, пока не упадет замертво…

Стиснув зубы, Беннет снял кольцо, бросил в суму и медленно пошел к переулку. Как только он покинул площадь, тучи снова закрыли небо. Акко погрузился в густую тьму, и только всполохи далекого пожара указывали путь к гавани…

[1] Ричард I Львиное Сердце (1157 – 1199) – английский король из династии Плантагенетов

[2] Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб (1174 – 1193) – султан Египта, Ирака и ряда других восточных государств; Конрад Монферратский (ок. 1145 – 1192) – маркграф Монферратский, король Иерусалима

[3] Иоанн (Джон) Безземельный (1167 – 1216) – король Англии из династии Плантагенетов, брат Ричарда Львиное Сердце

[4] (франц.) Львиное Сердце

[5] (окс.) Да-и-Нет

[6] (фр. Misericorde, «милосердие, пощада») – кинжал с узким трехгранным либо ромбовидным сечением клинка для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов

[7] мать Ричарда Львиное Сердце

[8] Левант (от ср.-франц. Soleil levant, «восход солнца») – общее название стран восточной части Средиземного моря

1. Arriva

Самолет снижался судорожными рывками, от которых у меня темнело в глазах. При каждом таком падении раздавался чей-то робкий визг. Командир корабля убеждал по громкой связи, что посадка происходит в штатном режиме, но ему никто не верил. Мой сосед вцепился в подлокотники и громким шепотом молился. В иллюминатор было видно, что крылья ходуном ходят вверх-вниз, это было похоже на бабочку, которая упала в воду и тщетно пытается взлететь.

Тяжело плюхнувшись на посадочную полосу, самолет сделал "козла" – подпрыгнул и снова плюхнулся, уже мягче. Моторы взревели как-то по-особенному противно, и мне вспомнилось классическое "тормоза! – не тормозимся!". Дребезжа и раскачиваясь, самолет несся по полосе с бешеной скоростью. Сосед молился уже в голос, и мне захотелось последовать его примеру, но ни одной молитвы вспомнить не удалось – ну, кроме "ааа, Господи, спаси!!!".

Пока я лихорадочно прикидывала, как буду пробираться к аварийному выходу – если, конечно, самолет не взорвется или мне не оторвет голову упавшими из локеров пудовыми чемоданами, – все внезапно закончилось. Самолет тихонечко катился, пассажиры хором облегченно выдохнули и защелками пряжками ремней.

Я отключила в телефоне режим полета, и оператор тут же доверительно сообщил, что я в роуминге. Следом свалилась смска от Люськи: "Уже прилетела? Боба будет встречать с плакатом".

Боба... будет встречать с плакатом... Во как!

Я-то наивно надеялась, что Люська встретит меня сама. Ну, или, на худой конец, ее муж Питер. Ага, как же! Не графское это дело – встречать в аэропорту каких-то там подружек. И не графиньское. Он наверняка в палате лордов заседает, – или там уже каникулы? – а она... не знаю, что она, да и какая, собственно, разница? Боба с плакатом. Надо думать, секретарь или шофер.

Откуда-то всплыла давно забытая песенка из давно забытого сериала про спецназ. Всплыла и намертво закольцевалась. Автобус уже выгрузил нас у терминала Хитроу – огромной стеклянной коробки в решетчатую клеточку, толпа несла меня по указателям Arrivals* [*(англ.) Прибытие] к зоне паспортного контроля, а в голове по-прежнему настырно крутилось: "Бамбучо камассэро марабу... Боби-Боба".

Разумеется, очередь All other Nations* [*(англ.) Граждане всех прочих стран] оказалась самой длинной. Я топталась с ноги на ногу, поминутно поправляя сползающую с плеча сумку, перекладывала из руки в руку пакет с Russian Vodka из пулковского "Duty Free" и ноутбук в чехле, а еще перечитывала в сотый раз миграционную карточку, которую кое-как заполнила в самолете. "Кончитто энтименто..." И кто только придумал этот бред? Почему я толком не могу запомнить ни одно стихотворение целиком, не говоря уже об иностранных словах, а эта дребедень записана в мозгу не иначе как лазером?

Больше всего я боялась, что пограничный чиновник задаст мне какой-нибудь нестандартный вопрос, а я его не пойму. Или пойму, но не смогу ответить. Учитывая мой более (или менее?) чем посредственный английский, это было вполне вероятно, но обошлось. Услышав, что я еду в гости на три месяца, офицер внимательно изучил приглашение Питера, сверил данные с миграционной карточкой, уделив особое внимание адресу лорда, и, как мне показалось, посмотрел на меня то ли с подозрением, то ли наоборот – с уважением. Не говоря больше ни слова, он кивнул на сканер для проверки отпечатков пальцев и через пару минут вернул паспорт со штампом.

Бинго! Боби-Боба!

Пометавшись по зоне выдачи багажа, я с трудом нашла нужную карусель. Судя по редким ожидавшим и скудному количеству чемоданов на ленте, багаж выгрузили уже давно. Жалобно задрав к небу колесики, показались два моих чемодана. Вид у них был заброшенный и обиженный. Как у детей в садике, которых родители забрали последними. Чуть не грохнув пакет с водкой, я взгромоздила чемоданы на тележку и повезла их на таможенный контроль.

Красный, синий, голубой – выбирай себе любой. Красный – для тех, кто с декларируемыми товарами, голубой, то есть зеленый, – для всех остальных. Хорошо, хоть здесь очереди не было. С некоторой долей злорадства я подумала, что таинственный Боба наверняка уже устал меня дожидаться, а деваться некуда – служба. Ну, будем надеяться, что зарплату английские аристократы платят своим служащим соответственно претерпеваемым неудобствам.

Моржово усатый пожилой таможенник скучал за стойкой. Я уже приготовилась ставить чемоданы и сумки на ленту сканера – как в Пулково, когда возвращалась из Турции, – но мой багаж никого не заинтересовал. За символическим барьерчиком толпились встречающие. Многие – с плакатами. Я остановилась, озираясь по сторонам. "Франчиско капроменто..." Где ты, Боби-Боба?

И тут же его увидела.

Он стоял в сторонке, держа в руках два склеенных красных листа А4, на которых огромными черными буквами были напечатаны мое имя и фамилия. По-русски. Люськина работа. Сам Боба был высоченным, метр девяносто, не меньше, довольно плотным, темноволосым и темноглазым. Явно не английской внешности. Одет он был в унылую тужурку на молнии поверх белой рубашки и такого же серо-зеленого цвета брюки. Не хватало только галстука, фуражки и перчаток. Значит, все-таки шофер.

Дотащив до него тележку, я пробормотала, запинаясь:

– Good afternoon, here I am. Svetlana* [*(англ.) Добрый день, это я. Светлана.].

Черт его знает, как у них принято разговаривать с прислугой, если ты сам не аристократ, а только аристократов гость. Возможно, я с первых слов опозорилась на веки вечные, и уже этим вечером вся людская будет перемывать мне кости, глумливо усмехаясь.

Боба мгновенно скомкал красный баннер и ловко метнул его в ближайшую урну.

– Welcome, madam, – сказал он. – I'm Boban, a driver of their lordship* [*(англ.) Добро пожаловать, мадам. Я Бобан, шофер их светлостей.].

Ага, так он, значит, Бобан, а не Боба. Дурацкая песенка в моей голове тут же выключилась. Приняв мой вздох облегчения по этому поводу за недоумение, Бобан пояснил:

– I'm Serbian* [*(англ.) Я серб.].

Он покатил мою тележку к выходу, время от времени поворачиваясь ко мне, чтобы убедиться, что я не отстала и не потерялась. Обернувшись в очередной раз, он вполне отчетливо попросил прощения (это я поняла) и очень быстро сказал несколько длинных фраз. Поскольку я успела выхватить из этого потока всего пару слов, пришлось усмирить свою гордыню и попросить его говорить медленно. Очень медленно. Бобан кивнул и повторил все еще раз – так же быстро, но делая при этом большие паузы между предложениями.

Напрягая слух изо всех сил, с пятого на десятое я поняла, что Люська ("her ladyship* [*(англ.) Ее светлость]") хотела меня встретить сама, но в последний момент случились некие непредвиденные обстоятельства. Что до машины придется немного пройтись. И что ехать нам до замка примерно три часа – успеем к вечернему чаю, но если я проголодалась, мы можем где-нибудь остановиться.

Я проголодалась, как зверь, но не призналась бы в этом даже под страхом смертной казни. Я неловко себя чувствую даже в обычном продуктовом магазине, если пришла туда впервые, а уж за границей-то, с моим знанием английского! До сих пор мне довелось бывать только в Финляндии (какой же питерец не съездил в приграничную Лаппеэнранту!), в Турции и во Франции. Но в Финляндии и Турции многие понимают по-русски, а в Париже со мной был Федька. В который уже раз я мысленно упрекнула родителей, которые отдали меня в школу с французским, который к тому же преподавался через пень колоду. В результате я одинаково плохо знала и французский, и английский, который изучала два года на курсах. Читать худо-бедно научилась и даже говорить немного, а вот понимала на слух отвратительно – быстрая речь сливалась в одно бесконечное нераспознаваемое слово.

Пройтись пришлось основательно. Я плелась за Бобаном и мысленно пыталась справиться с дилеммой. С одной стороны, то, что он относился к обслуживающему персоналу, избавляло меня от необходимости поддерживать беседу. С другой, ехать три часа в напряженном молчании улыбалось еще меньше – а я чувствовала себя в его обществе именно что напряженно. Впрочем, я ведь могла бы кое-как задавать вопросы – пусть даже не понимая ответов! Все лучше, чем пытка тишиной.

Пока я решала эту задачу, мы наконец добрались до машины. Я наивно думала, что у графа обязательно должен быть лимузин или, на худой конец, нечто представительского класса, но Бобан подкатил мои чемоданы к огромному темно-зеленому джипу вполне армейского вида.

– Land Rover Defender, – гордо пояснил он, заметив мое удивление. – На таком ездит сама королева Елизавета.

Я глупо заморгала. Ей же девяносто лет! Она, конечно, еще молодцом, но не до такой же степени. Однако Бобан, важно напыжившись, подтвердил: да, до сих пор ездит. Причем без водительских прав. Монарх как никак!

Погрузив чемоданы, он открыл передо мной заднюю правую дверцу, а сам сел с той же стороны спереди. Я снова глупо заморгала, но вовремя вспомнила, что водитель в Англии сидит справа. Конечно, я об этом знала и в кино видела, но поскольку до сих пор в странах с левосторонним движением не бывала и сама на машинах с правым рулем не ездила, это был какой-никакой, а разрыв шаблона.

2. Скайворты и Скайхилл

Мы выехали с парковки и, попетляв немного по развязкам, выбрались на скоростное шоссе. Старательно подбирая слова, я спросила Бобана, как он попал в Англию, но не прошло и минуты, как мне пришлось горько об этом пожалеть. Ящик Пандоры, джинн из бутылки, разбуженное лихо, которое спало тихо, – вот что такое был Бобан, получивший законный повод говорить. Вместо ответа на вопрос я получила развернутый монолог, который вынес мне мозг минимум на половину объема.

Выдирая по крупицам знакомые слова, я разобрала, что он окончил университет в Белграде, немного поработал преподавателем английского и французского и решил податься в Англию, куда уже переехали его родственники. Подходящей работы по специальности не нашел и устроился шофером к старому графу Скайворту, от которого по наследству достался Люськиному Питеру.

Я перебралась на левую сторону, чтобы смотреть в окно на пейзаж, а не на встречный поток машин. Покосившись на меня через плечо, Бобан разглядел на моей физиономии глубокое страдание и напряженную умственную деятельность. Это заставило его поинтересоваться, не говорю ли я еще на каком-нибудь иностранном языке. Я робко призналась, что изучала французский, и тут же пожалела – по-французски Бобан трещал еще быстрее и еще менее понятно. Похоже, говорить медленно он вообще не мог. Мое скорбное ответное молчание заставило его вспомнить, что он немного знает русский. Я было обрадовалась, но в итоге оказалось, что его русский хуже, чем мои английский и французский вместе взятые. Поэтому Бобан продолжил свой монолог на английском.

Похоже, заткнуть этот фонтан можно было только грубой силой. И ведь дернуло же меня продемонстрировать хоть какое-то убогое знание английского. Надо было сделать вид, что не понимаю ни слова. Или что общаться с прислугой – ниже моего достоинства. Испугалась, что будет некомфортно в тишине? Вот и получай, фашист, гранату!

Я чуть не сказала, что хочу спать, но показалось, что это прозвучит невежливо – почти как "блин, да заткнись ты уже!". Как выразиться поизящнее, сообразить не смогла, поэтому просто закрыла глаза и сделала вид, что клюю носом. Выглядело, конечно, не очень элегантно, но прием сработал – Бобан хоть и не сразу, но замолчал.

Время от времени я осторожно приоткрывала глаза и косилась по сторонам – а вдруг проезжаем мимо чего-то интересного. Но увы, на десятки километров или миль за окнами простирался пейзаж, по унылости мало чем отличающийся от лунного. Нет, он был, конечно, поживее – поля, перелески, деревенские домики вдалеке, но такой однообразный, что вызывал почти физический дискомфорт. К тому же погода... Возможно, по английским меркам, это был вполне погожий денек – ни дождя, ни тумана, подумаешь, сплошная облачность, сыро и холодно. Но даже после не менее сырого и мрачного Петербурга мне было неуютно. А может, я просто чувствовала себя не в своей тарелке и поэтому придиралась ко всему вокруг.

Я вспомнила о припрятанном в сумке шоколадном батончике – но если "проснуться" и вытащить его, Бобан, во-первых, сразу же начнет трещать с удвоенной силой, а во-вторых, решит, что я проголодалась, и остановится в какой-нибудь придорожной едальне. Так вот, чтобы не думать о батончике, я принялась систематизировать все скудные сведения о предках Люськиного мужа, которые получила от нее или по крохам натащила из интернета.

Самое первое графство Скайворт было креацией довольно захудалой, созданной буквально на пустом месте. Ничего удивительного, что и сам титул оказался невезучим. Впервые его получил в конце XII века один из рыцарей короля Ричарда Львиное Сердце – официально за отвагу при штурме Акры* [*Акра (точнее, Акко) – город в Западной Галилее (Израиль), в XII-XIII вв. столица Иерусалимского королевства крестоносцев в Палестине под названием Сен-Жан д'Акр], а по слухам – за оказание неких конфиденциальных услуг по устранению неугодных лиц. Но уже второй граф умер бездетным, и титул остался невостребованным. На протяжении следующих трех столетий его воссоздавали дважды, оба раза для незнатных дворян за военные заслуги. И каждый раз через два-три поколения графский род иссякал. В четвертый – и последний – раз титул графа Скайворта был восстановлен при Тюдорах, его также получил незнатный рыцарь, проявивший чрезвычайную злобность и жестокость при подавлении очередного крестьянского бунта.

Как и три предыдущих, четвертая креация Скайвортов ничем особенным себя не прославила. В любом классе есть такой тихий, скромный ученик, который перебивается с тройки на четверку, никогда не безобразничает, ни в чем не участвует, ни с кем не дружит и не враждует. Учителям он удобен, одноклассники его не замечают, и уже через год после выпуска, услышав фамилию, никто не может вспомнить, кто же это такой. Именно такими были Скайворты. И хотя среди них числились парочка генералов, архиепископ и даже один министр, никому, кроме редких историков, их имена ни о чем не говорили.

Несмотря на то, что титул оставался в семье с XVI века, прямая линия наследования от отца к старшему сыну за четыре с лишним столетия прерывалась целых пять раз, переходя к младшим ветвям рода. Обычное дело для англичан, когда вчерашний нищий студент, только что поедавший с газеты рыбу с картошкой, внезапно становится пэром. Именно такая метаморфоза произошла с Люськиным мужем. Правда, рыбу с газеты он не ел, поскольку на момент смерти своего дядюшки не только успел стать вполне преуспевающим юристом, но и был избран в Палату общин от партии консерваторов. Тем не менее, ничего особо аристократического ему не светило даже в самых смелых мечтах.

Скайворты обитали рядом с одноименной деревушкой в Линкольншире, в замке Скайхилл, построенном третьими графами при Эдуарде IV. Вообще-то изначально правильным графам полагалось управлять графствами. Однако через некоторое время графств уже стало не хватать, поэтому новым пэрам титул присваивали по фамилии (но это было не всегда удобно), по месту обитания или по названию пожалованных земель. Таким вот фиктивным карликовым графством внутри настоящего большого оказались и крошечные владения Скайвортов. Это потом уже они прикупили окрестные территории и стали вполне приличными землевладельцами. Кстати, у предыдущих графов были и другие дома, поэтому в Скайворте они не жили.

Первый деревянный Скайхилл* [*Skyhill (англ.) – Небесный холм], стоявший на небольшом пригорке, который только сильно воспаленное воображение могло назвать "небесным холмом", сгорел от удара молнии в промежутке между третьими и четвертыми графами. Выморочное имущество, бесхозное и необитаемое, выгорело дотла. Четвертым Скайвортам, получившим титул и землю, пришлось строить на пепелище новое родовое гнездо.

Похоже, подавление крестьянских восстаний при Тюдорах оплачивалось щедро, потому что дворец новоиспеченный граф отгрохал всем на зависть. Впрочем, завистью, судя по всему, больше всех страдал он сам. Я не нашла в интернете изображений замка до его перестройки в конце XVII века, но в одном обзоре поздней английской готики Скайхилл упоминался как бледное подражание знаменитому Хэмптон-корту* [* Замок, построенный в начале XVI в. для кардинала Уолси, впоследствии перешедший в собственность короля Генриха VIII ]. Ну, и поменьше, разумеется.

Во время гражданских войн и Протектората Скайворты, сторонники кавалеров* [*Cavaliers (англ.) – английские роялисты, сторонники англиканской церкви и Карла I в ходе Гражданской войны], притворились, что их не существует. Как только запахло жареным, они сбежали на континент и пересидели опасные времена у французской родни. Видимо, каким-то особым чутьем поняли, что любая революция рано или поздно пожирает сама себя, и выигрывает в ней тот, кто выживает. А выживает тот, кто не отсвечивает. После Реставрации Стюартов Скайворты воспряли духом, вернулись домой и первым делом занялись восстановлением замка, серьезно пострадавшего во время смуты.

Линкольнширу вообще тогда крупно досталось. Надо думать, Скайворты обнаружили по возвращении вместо замка одни рожки да ножки, иначе зачем им понадобилось перестраивать его почти полностью. В результате получилось нечто странное, как химера. Один из фасадов сохранил большую часть черт тюдоровской готики, а все остальное было переделано в мрачноватом стиле раннего английского барокко – не того, которое веселеньких цветов и с финтифлюшками, а серенького, уныло-аскетичного, целиком в прямых углах и линиях. Мне, как человеку с архитектурным образованием (почему-то я всегда стеснялась думать о себе как об архитекторе), было очень интересно, как это удалось совместить. Все-таки сделанные с разных ракурсов фотографии не передавали картину целиком.

3. Дама в синем и графиня Люська

– Мааам?

Я вздрогнула и открыла глаза. Кажется, и в самом деле задремала. И как он меня назвал? В аэропорту это звучало у него как "мэдэм". Разве сокращенно будет не "мэм"? Тут я вспомнила, как в каком-то фильме английская королева говорила, что к ней надо обращаться "мэм", а не "мам". Надо же, какие тонкости, без пол-литры не разберешься.

– Мам, сейчас будет заправка. Мы уже скоро приедем, но, может, вы все-таки хотите поесть?

Я покачала головой. Хочу, конечно, но не буду. Потерплю. А вот кое с чем другим потерпеть вряд ли удастся.

Пока Бобан заправлялся и расплачивался, я сходила в туалет, а потом спряталась за угол и воровато съела свой несчастный батончик. Жизнь сразу обрела краски, хотя солнце по-прежнему пряталось за тучами, а вокруг на многие мили по-прежнему простирались волнистые поля, расчерченные деревянными изгородями.

Как только мы отъехали от заправки, Бобан снова начал трещать, на этот раз по своей инициативе. Я воспринимала его речь как сплошной белый шум с редкими вкраплениями знакомых слов. Удалось вычленить только то, что скоро уже Стэмфорд, а там еще немного – и замок. Все это можно было уложить в одно предложение. Потихоньку я начинала его люто ненавидеть. У меня всегда вызывают не самую белую зависть люди, которые свободно говорят на иностранных языках, тем более на нескольких. Ну, может, кроме Люськи.

Впрочем, с Люськой все не так просто. Не зря ведь говорят, что женщины могут дружить только тогда, когда у обеих чувство зависти уравновешивается чувством собственного превосходства. Да, я завидовала ее владению иностранными языками и тому, каким успехом она пользовалась у мужчин, которые моментально хотели на ней жениться. А она – моей фигуре, очень даже неплохой, волшебной способности жрать все что угодно, не толстея, и умению рисовать. А вот ее новому социальному статусу я нисколько не завидовала. Хотя бы уже потому, что никак не могла представить себя английской графиней и владелицей замка. На мой взгляд, это чистый кошмар.

В Стэмфорде мы очутились как-то внезапно. Вот только что ехали по шоссе – и вдруг неширокая улочка, застроенная старинными двух-трехэтажными домиками. Как я поняла из пояснений Бобана, это был оплот местной цивилизации – с торговым центром, библиотекой, несколькими старинными церквями, кинотеатром и даже небольшим музеем. Не говоря уже о множестве питейных заведений. Городок мне, на первый взгляд, понравился, и я подумала, что надо будет при случае добраться до него и рассмотреть повнимательнее. Но только без Бобана. Должен же здесь ходить какой-нибудь автобус.

Город закончился так же неожиданно, как и начался. Теперь мы катили по узенькой пустынной дороге, где с трудом разъехались бы две даже не очень большие машины. Впрочем, машин и не было, только один раз навстречу попался парень на велосипеде, который приветственно помахал Бобану. На горизонте промелькнул лес, с другой стороны – деревушка ("Скайворт, мам"). Дорога плавно пошла в гору, и скоро мы оказались у каменной стены, увитой какой-то зеленой ползучкой. Еще минут пять ехали вдоль нее, пока не притормозили у высоких кованых ворот.

С громким лязганьем половинки ворот разъехались в стороны, и Бобан медленно подтащил машину к сторожке, из которой вышел седой грузный мужчина в такой же серо-зеленой тужурке, наброшенной на плечи поверх камуфлированной футболки. Они с шофером перебросились парой слов, потом привратник наклонился к окну и посмотрел на меня, приложив два пальца к отсутствующему головному убору. Я в ответ то ли кивнула, то ли втянула голову в плечи, как черепаха.

Невольно вспомнилась "Ребекка"* [*"Ребекка" – роман Дафны дю Морье]. Хотя я и не была второй женой хозяина замка, а просто приехала в гости к хозяйке, чувствовала себя примерно так же, как "вторая миссис де Винтер" – смертельно испуганной и не уверенной в себе. Армия слуг – вот что пугало меня больше всего. На каждом шагу – посторонние люди, которые, между прочим, будут заправлять мою постель и готовить мне завтрак. Напрасно я пыталась убедить себя, что все то же самое происходит и в гостинице. Нет, не то же самое. Совсем не то же.

От сторожки мы поехали по аллее, обсаженной похожими на клены деревьями. Бобан тут же сообщил, что осенью листья становятся ярко-красными, и это очень красиво. Наконец аллея вынырнула из парка к дому, к тому самому южному готическому фасаду. Зубчатые башенки и высокая арка действительно напоминали Хэмптон-корт, только не красный, а мышино-серый.

Конечно, это сооружение было чем угодно, но только не замком. Все то же архитектурное образование заставляло меня довольно болезненно реагировать на подобные несоответствия. Возможно, первый, деревянный, Скайхилл и был замком со всеми атрибутами оборонительного сооружения, но уж точно не этот. Где крепостные стены с бойницами, где ров и подъемный мост, где, в конце концов, башня-донжон, в которой можно пересидеть осаду? Дворец, особняк – пожалуй. Впрочем, если хозяевам нравилось называть свое обиталище замком, в конце концов, это их дело.

Я подумала, что мы въедем во внутренний двор, но оказалось, что по странной прихоти архитектора вся эта красота скрывает служебный подъезд, а парадный вход находится сбоку.

– Остановите, пожалуйста, на минуту, – попросила я, когда мы поравнялись с аркой.

Выйдя из машины, я отошла на несколько шагов, чтобы рассмотреть все как следует. Внезапно мое внимание привлекло какое-то движение в одном из окон второго этажа. Темноволосая женщина в ярко-синем платье помахала мне рукой из-за стекла. Частый оконный переплет мешал рассмотреть ее, но я отчетливо видела, что она машет именно мне, а не кому-то еще. Я тоже махнула в ответ, женщина кивнула, обернулась в сторону комнаты и вдруг исчезла – видимо, кто-то позвал ее, и она быстро отошла.

Странно, Люська не говорила, что у нее будет гостить кто-то еще. Хотя чему удивляться, она не раз жаловалась, что какие-то незнакомые люди сваливаются, как снег на голову, даже не удосужившись предварительно позвонить. Очень-очень дальние родственники, например. Или не менее дальние знакомые ("были поблизости, решили заехать навестить"). Но с чего бы этой девице (мне показалось, что женщина довольно молодая, ну, уж точно не старуха) вдруг мне махать?

Сев в машину, я хотела спросить Бобана, есть ли в доме другие гости, но тут мы свернули за угол, и я чуть не подавилась языком.

Контраст между южным и восточным фасадами на самом деле был таким резким, что меня аж передернуло. Представьте, что к Зимнему дворцу сбоку приставили, к примеру, сталинский жилой дом с колоннами. Неужели никому в голову не пришло, что это как минимум странно? Хотя... на вкус и цвет, как говорится, все фломастеры разные. Скорее всего изначально именно тюдоровский фасад был главным, но за полтора столетия мода изменилась, и его решили убрать на задворки.

Джип остановился у высокого парадного крыльца. Я уже хотела выйти, но Бобан жестом остановил меня, выбрался из машины, неторопливо обошел ее и открыл мою дверцу. Подавая мне руку, он скорчил серьезную мину: мол, нельзя нарушать этикет. Я пожала плечами и вспомнила, что на заправке он тоже хотел мне помочь, но не успел. Бобан начал вытаскивать из багажника мои чемоданы, а я топталась у крыльца, сжимая в руках сумку, ноутбук и пакет с водкой, и не знала, что делать дальше.

Дверь распахнулась, на крыльцо с восторженным воплем выскочила Люська, а за ней с отчаянным лаем выкатились две толстые корги. Джип, как у королевы, собаки, как у королевы... Впрочем, мохнатые сардельки с лисьими мордами были очень даже симпатичными. Люська за полтора года семейной жизни не похудела ни на грамм, скорее, еще поправилась. Впрочем, возможно, все дело было в одежде.

Странно, раньше она никогда не носила такое. Ее пышные бедра туго обтягивала юбка-трапеция с бантовыми складками – мышино-серая (совсем как Скайхилл), ворсистая, чуть ниже колена. Верх не менее туго облегала бледно-голубая трикотажная двойка: кофточка с воротником под горлышко и застегнутый на одну пуговицу скучный кардиган. Довершали картину плотные бежевые колготки и серые, на низком каблуке туфли с перепонкой. Я думала, что такие надевают только на занятия бальными танцами. Неужели Питер заставляет ее одеваться в стиле "антисекс"? Или это такая провинциальная аристократическая мода? А что, вполне монтируется с замком и окружающей средой. Я покосилась на свои скинни и тренч поверх свитера – как будто из другого мира. Ну, по крайней мере, из другой эпохи.

Люська обняла меня так, что кости затрещали, и потащила в дом. Бобан сзади нес мои чемоданы. Завершали процессию корги, которые путались у него под ногами и пытались на ходу обнюхать мое имущество. Как только Бобан поставил чемоданы на ковер в огромном холле, больше похожем на бальный зал, из бокового коридора появился тощий юноша в черных брюках и жилетке поверх белой рубашки. Он подхватил мой багаж и понес вверх по лестнице. Корги пошли было за ним, но Люська свирепо крикнула: "Брысь!", и собаки со всех ног бросились в коридор.

– Они понимают по-русски? – удивилась я.

– Они понимают интонацию слова "брысь". Пошли пить чай. А девчонки пока разберут твои чемоданы. Потом покажу тебе комнаты.

Как по волшебству, из того же коридора появились две девушки лет двадцати, похожие, как близнецы, хорошенькие, одетые в одинаковые платья в черно-белую куриную лапку.

– Это Энни и Салли, горничные, – представила их Люська.

Девушки вежливо наклонили головы. Хм, а чего я, собственно, ждала – реверанса?

– Слушай, не надо ничего разбирать! – спохватилась я. – Сама как-нибудь.

– Боишься, что они будут обсуждать фасон твоих трусов? – фыркнула Люська. – Ну, как хочешь.

Она что-то сказала горничным, те синхронно вскинули тонкие бровки, снова кивнули и исчезли в коридоре. Я посмотрела им вслед. Симпатичная униформа. Значит, там, в окне, точно была не прислуга.

Озираясь по сторонам, как в музее, я плелась за Люськой в "голубую гостиную". Да, внутри замок оказался гораздо шикарнее, чем снаружи!

– Успеешь все посмотреть, пошли скорее, – торопила она.

Мы прошли через две огромные комнаты непонятного назначения и оказались в третьей, по сравнению с ними, совсем крошечной. На ум сразу пришло – бонбоньерка. Одна стена почти полностью представляла собой французское окно с выходом в сад. Голубые в белый цветочек шелковые обои, такие же диван и два кресла у круглого столика. Больше в комнате ничего не было – если не считать белого буфета в углу, морского пейзажа над ним и полки с безделушками на другой стене.

– Кухня в честь твоего приезда сегодня расстаралась, – кивнула Люська на буфет, уставленный тарелками и блюдами с всевозможными лакомствами. – Обычно у нас к чаю поскромнее.

– А Питер где? – спросила я.

– В конторе с управляющим. К обеду подойдет.

Она налила в чашки заварку и добавила кипятка из термопота (как, а где же серебряный чайник на спиртовке?!). Я подошла к буфету, положила на тарелку кусок яблочного пирога и бутерброд, то есть, прошу прощения, сэндвич с какой-то сложной начинкой. Устроившись в кресле напротив Люськи, попробовала пирог (какая вкуснотища, а вилочка-то какая!), отпила глоток чаю и спросила:

– У тебя еще кто-то гостит? Какая-то женщина махала мне из окна. В синем платье. Она не будет с нами пить чай?

– Женщина? – удивилась Люська. – Из какого окна? С парадной стороны?

– Нет, с той, где арка. Я попросила Бобана остановиться, вышла, чтобы посмотреть, и увидела ее. Среднее окно на втором этаже. Слева от башни.

Люська вытянула шею вперед и посмотрела на меня, как на чудо-юдо.

– Светик, тебя, может, укачало по дороге? Или померещилось? Во-первых, у нас нет никаких левых баб в синих платьях. Но я бы, может, еще подумала, что кто-то из слуг контрабандой привел гостей. Или что какая-нибудь сумасшедшая туристка отбилась от стада, такое уже бывало. Тем более, сегодня как раз открытый день. Но на том фасаде по обе стороны от башен только по два окна...

4. Леди Люська – флешбэк

Двумя годами раньше

Люська позвонила мне в половине первого ночи и выпалила на одном дыхании:

– Светка-я-выхожу-замуж-он-чудо-и-уезжаю-к-нему-в-Англию!

– А-а-а-а... – растерянно протянула я в ответ.

С Люськой мы дружили лет двадцать, класса так с третьего. Или с четвертого – точно не помню. Все это время я совмещала должности дежурной жилетки и отвешивателя волшебного пинка для приведения ее в чувство. Если я всегда предпочитала держать свои горести при себе и редко вдавалась в подробности личной жизни, то Люська привыкла вываливать на меня весь свой внутренний мир в мельчайших деталях. Обычно она прибегала (или звонила) в слезах и соплях, я выслушивала ее бесконечный драматический монолог и поначалу бормотала что-то участливое. От этого Люська раскисала окончательно, и тогда я начинала метать громы и молнии. Построенная в колонну по четыре, она, как ни странно, успокаивалась, и мы вместе начинали ломать голову, чтобы хоть как-то исправить ситуацию.

Главной Люськиной бедой всегда было то, что она толстая. Подумаешь, беда, скажете вы, число толстых на планете растет с угрожающей скоростью, и далеко не все они считают свое состояние несчастьем. В том-то и дело! Человек либо доволен своей внешностью независимо от наличия или отсутствия лишних килограммов, либо недоволен, опять же независимо от веса. Люська была как раз из тех, кто недоволен.

Однажды – ценой страшных лишений! – ей удалось сбросить целых пятнадцать кило, влезть в вожделенный сорок шестой размер и даже пойти на свидание в моей парижской кофточке. Кавалер отвешивал ей банальные комплименты, и целых полчаса Люська была счастлива. А потом ей показалось, что он с интересом смотрит на тощую официантку, и она натрескалась пирожных. С горя.

"Я толстая неудачница! – рыдала она, роняя на парижскую кофточку черные капли слез пополам с тушью. – Ты бы видела ее! Рядом с ней я буду выглядеть коровой, даже если похудею еще на пятнадцать кило".

"А зачем тебе как-то выглядеть рядом с ней? – пыталась достучаться до нее я. – Если ты не пойдешь больше в этот ресторан, вы больше никогда не встретитесь. Подумай лучше о том, что ты теперь выглядишь газелью рядом, к примеру, с Фимкой". Фимка, Наташка Ефимова, – наша с Люськой общая знакомая, которая, родив третьего ребенка, подросла до пятьдесят второго размера и нисколечко этим не огорчалась. Или, по крайней мере, тщательно это скрывала.

Но убедить Люську мне не удалось. "Посмотри! – вопила она, тыкая пальцем в различные места своего организма. – Вот, посмотри. Это целлюлит. А это складки. А это просто жииир!"

Не прошло и трех месяцев, как Люська вернулась на исходные позиции, поскольку утешение своим разочарованиям всегда искала в одном и том же – в еде.

Похудеть Люська мечтала лет с тринадцати и примерно с того же времени – выйти замуж. И не просто замуж, а обязательно за иностранца. Космополитизм, похоже, был их семейной чертой. Люськина старшая сестра уехала в Голландию, тетя жила в Швеции, а двоюродный брат вообще кочевал по миру, нигде подолгу не задерживаясь.

Несмотря на свои габариты (а может, и благодаря им), Люська нравилась мужчинам и никогда не была в числе тех, кто подпирает на танцах стенку. Ее огромные серые глаза, ямочки на щеках, невероятная улыбка и русая коса толщиной в руку притягивали взгляды, как магнит. К тому же после окончания университета она работала гидом, что резко повышало ее шансы найти иностранного жениха. Причем не просто гидом, а разряда вип. Безупречное знание трех языков, а также каждого камешка в Петербурге обеспечивало ей самых выгодных клиентов. Большинство мужчин мгновенно попадали под Люськино обаяние и сразу же задумывались о чем-то очень серьезном.

Но она сама себе все портила. Ей просто никак не удавалось поверить в то странное обстоятельство, что если уж мужчине захотелось раздеть женщину, ее лишние килограммы и складки на животе вряд ли его испугают. Напрасно я убеждала Люську, что по ней плачут все психиатры мира и что ни в коем случае не стоит на первом же свидании спрашивать кавалера, не слишком ли ее полнит это платье. Она не верила, грызла себя, подозревала ни в чем не повинных мужиков в каких-то мифических корыстях, а потом поражалась, что они вдруг переставали звонить и писать.

Последним известным мне экземпляром стал итальянский бизнесмен, который влюбился в Люську с первого взгляда и моментально сделал предложение. И все шло хорошо, пока Роберто не пожелал познакомить ее со своим многочисленным семейством. Будучи примерным католиком, он не хотел жениться без благословения матушки, тетушек и сестриц.

Посмотрев на групповую фотографию дюжины поджарых брюнеток с одинаковым недобрым взглядом, Люська струхнула.

"Светка, я им не понравлюсь, – скулила она, обдирая бахрому моей любимой скатерти. – Вот увидишь, они меня возненавидят. Они все такие, такие... А я... Они скажут, что я не пара их замечательному мальчику, и он... Он меня брооосииит!".

Короче, ехать во Флоренцию и знакомиться с семьей Роберто Люська отказалась наотрез. Он уехал домой и какое-то время еще пытался переубедить ее, названивая по скайпу, но Люська была непреклонна. И через некоторое время все сошло на нет.

"Эти его мамки-тетки наверняка подыскали ему какую-нибудь тощую крысу!" – рыдала Люська.

Я в тот момент переживала не самый лучший период, поэтому рявкнула на нее свирепее обычного. Люська обиделась, фыркнула в ответ, и мы поссорились.

Обычно наши ссоры длились не больше пары недель и рассасывались сами собой, но на этот раз все затянулось надолго. От общих знакомых я знала, что Люська впала в глубочайшую депрессию и даже, вроде бы, пыталась покончить с собой, но как-то глупо и неудачно. Сколько раз я уже протягивала руку к телефону, но... Так и не позвонила. И не спрашивайте, почему – не знаю.

В то время наши отношения с Федором медленно умирали естественной смертью. Мы прожили вместе четыре года, и я уже привыкла мысленно называть его мужем. Однако оказалось, что для брака нужно что-то еще – что-то такое, чего не было у нас. Это выглядело так, словно мы пришли в кино, а фильм, такой интересный в начале, становился чем дальше, тем скучнее. Но мы – то ли жалея уплаченных за билет денег, то ли потому что неловко уходить в середине сеанса, все же досидели до конца, а потом, когда зажегся свет, просто встали и пошли к выходу. Хотя бы уже потому, что других вариантов не было.

Мы даже не ссорились, нет. Шли себе параллельными курсами, а потом начали медленно расходиться в разные стороны. Пока в один унылый вечер не посмотрели друг на друга и не поняли без слов, что разошлись окончательно.

Федька деловито собрал сумки, я проверила, не забыл ли он чего-нибудь. Дежурный вялый поцелуй, такой же, каким мы обменивались утром, когда он уходил на работу, и вечером, когда возвращался, – и вот я одна... А Люська тем временем, оказывается, нашла себе англичанина! И не просто нашла, а собирается замуж!

– Светка, это Питер. Ну, Питер Даннер. Помнишь его? С которым мы в "Севере" познакомились после выпускного. Мы с ним еще открытки друг другу отправляли. Он приехал, и мы встретились, и вот...

– Ну ни фига себе! – только и могла сказать я.

Мне очень хотелось съехидничать, спрашивала ли она его о том, насколько толсто выглядит, но я сдержалась.

С Питером Даннером (такая у его семейства была настоящая фамилия) мы с Люськой действительно познакомились через пару дней после школьного выпускного. Питер только что получил диплом Оксфорда и решил отметить это событие туристической поездкой в Россию. Историческая встреча произошла в кафе "Север" на Невском. Если не ошибаюсь, они оба нацелились на одно – последнее – пирожное. Питер стоял в очереди перед нами, и Люська не смогла скрыть разочарования. Будущий граф хоть и не понимал ни слова по-русски, мессидж прочувствовал и галантно уступил пирожное даме. Люська тогда английский еще не знала, но, в отличие от меня, хорошо говорила по-французски. Питер, как выяснилось, тоже, и языковой барьер был преодолен. Люська предложила поделить пирожное пополам.

Мы сели за один столик, франкофоны мило щебетали что-то непонятное над своими половинками "птичьего молока", а я тупо молчала и чувствовала себя лишней. Чтобы не мешать им, я быстро выпила кофе и ушла, сославшись на неотложные дела.

Ничего эдакого между ними тогда не произошло, они просто погуляли по городу, а на следующий день Питер уехал в Москву. "Он милый, но слишком старый", – сказала Люська. Впрочем, кое-какие отношения они поддерживали, если можно назвать отношениями одну рождественско-новогоднюю открытку в год. За двенадцать последующих лет Питер успел жениться и развестись, а потом внезапно написал Люське длинное письмо, в конце которого мимоходом упомянул о своем намерении снова посетить город на Неве. Вот и посетил...

В тот год, когда все мы были просто неприлично молоды и полны надежд, титул графа Скайворта принадлежал старенькому дедушке Питера. Дядя Питера – как старший сын – по титулу учтивости* [*Courtesy title (англ.) – личный титул, используемый как основной способ именования наследников титулованных дворян (старших сыновей и внуков). Обычно используется титул на одну ступень ниже, бывший в семье прежде или полученный в дополнение к основному титулу] именовался виконтом Флиткортом. Двоюродному брату, племяннику, а также отцу Питера досталось лишь кислое обращение "достопочтенный", а самому Питеру – и вовсе ничего. В очереди за графским титулом он был только пятым, а поэтому с чистой совестью мог считать свои шансы нулевыми и не забивать голову аристократической ерундой.

Однако судьба зачастую распоряжается по-своему, неожиданно и жестко – если не сказать жестоко. Старому графу перевалило за девяносто, когда вместе со всей своей семьей в автокатастрофе погиб его внук Майк – кузен Питера. Не выдержав потрясения, граф Скайворт скончался от сердечного приступа, и титул перешел к его шестидесятилетнему старшему сыну. Но и это было еще не все. Через год с небольшим от рака умер отец Питера, оставив его единственным наследником графского рода.

После развода Питер задумался о том, что хотя холостяцкая жизнь состоятельного мужчины весьма хороша, в ней есть один существенный изъян. Если он не обзаведется законным наследником мужского пола, графы Скайворты исчезнут уже в четвертый раз – и, видимо, на этот раз окончательно. А прекращения рода титулованные английские мужчины боятся больше всего на свете.

Почему Питер вспомнил о Люське и решил с ней увидеться, мне было неизвестно. Точно так же, как и прочее развитие их романа. На тот момент мы с Люськой не общались, а потом она уже больше болтала о предстоящей свадьбе и переезде в Англию. На мой-то пошлый взгляд, который я не спешила обнародовать, если уж Питеру так приспичил наследник, следовало выбрать в жены кого-нибудь помоложе. Хотя... молодость тоже ничего не гарантирует. Как бы там ни было, за полтора года они не слишком продвинулись в этом предприятии.

Любопытно, что Питер – прямо как настоящий принц из сказки – ни словом не обмолвился о своем статусе графского наследника. Поэтому Люська была уверена, что выходит замуж за просто хорошего английского парня, преуспевающего юриста и даже депутата парламента. Все, как ей мечталось. И ведь она ни разу не упомянула вслух о своем лишнем весе. Вот что любовь творит с человеком!

Свадьбу сыграли в Петербурге, после чего новоиспеченный муж вернулся в Лондон. Дядюшка граф очень хотел побыстрее познакомиться с новой родственницей, но пока Люська занималась бумажной волокитой и прочими выездными делами, его здоровье серьезно пошатнулось. И так уж вышло, что в самолет в Пулково села скромная миссис Даннер, а в Хитроу прилетела уже леди Скайворт.

Для Люськи титул и все к нему прилагающееся стало настоящим шоком. Особенно убило ее поместье Скайхилл. Огромный дом, чудовищных масштабов хозяйство, десятки слуг, фермеры-арендаторы. А совершенно ей не знакомая, пугающая светская жизнь! Когда-то наследуемый титул автоматически давал его обладателю место в палате лордов, но с начала этого века все изменилось. Теперь там правят бал пожизненные пэры, получившие титул за некие заслуги перед обществом, а наследственные тихонько курят в уголке. И Питеру уж точно ничего не светило бы, но консерваторы выбрали его на замену почившему дяде. А это уже совсем другой уровень коммуникации. Люська с Питером даже удостоились представления королеве – правда, она так тряслась от страха, что абсолютно ничего не запомнила. Люська, конечно, не королева. Впрочем, думаю, королева Люську тоже не запомнила.

Но все-таки главным кошмаром были именно слуги. Выслушивая по скайпу ее стоны, я невольно вспоминала все ту же "Ребекку". Самые ужасные английские снобы – это слуги аристократов. Особенно те, которые служат в старинных поместьях из поколения в поколение. Например, предки Люськиного дворецкого трудились в Скайхилле еще при предыдущих Скайвортах, с момента постройки замка. Должность домашнего надзирателя (как бы она там ни называлась) передавалась от отца к сыну, а если вдруг сыновей не случалось, то к внуку.

Разумеется, Люську – безродную иностранку! – слуги изначально ни в грош не ставили. Это Питеру она могла сколько угодно врать, что среди ее предков были российские Великие князья и курляндские бароны. Поди проверь! Но слуги видели ее насквозь. Нет, они подчинялись беспрекословно и вели себя предельно вежливо, однако... "Светка, на их глумливых мордах написано, насколько они меня презирают!"

Впрочем, ныла Люська недолго. Первым ее подвигом стало увольнение экономки. Потом она сократила непомерно раздутый штат прислуги и, посоветовавшись с Питером, заменила вороватого управляющего имением. "Теперь, Светка, они меня не только презирают, но еще и ненавидят". Впрочем, сдаваться Люська не собиралась.

Меня она начала зазывать в гости, еще толком не уехав. Наша долгая ссора была забыта, я снова стала лучшей подругой, поэтому само собой подразумевалось, что в Англии мне будут всегда рады. Ну а когда оказалось, что Люська стала хозяйкой самого настоящего замка, она тут же выбрала для меня комнаты ("самые лучшие"). Впрочем, комнатам пришлось меня подождать – целых полтора года.

Вместо медового месяца на молодых свалились хлопоты, связанные с похоронами графа, наследством, всевозможными формальностями. Да и сам по себе их вход в новую аристократическую реальность оказался далеко не простым. Даже для Питера, который, будучи графским внуком и племянником, знал этот мир не понаслышке.

Потом, когда у них все более-менее утряслось, начала выкобениваться я. До меня наконец, с большим опозданием, добралась обратная реакция на разрыв с Федькой, я пребывала в глубокой тоске и нежелании шевелиться. К тому же начались проблемы на работе. Архитектурную мастерскую, где я добросовестно стряпала на компьютере проекты немудреных загородных домов, домиков и прочих сараев, последние несколько лет трясло и лихорадило. В конце концов она приказала долго жить. Это было одной из главных причин, почему я упорно не поддавалась на настойчивые Люськины зазывания.

Придирчивость британских властей к претендентам на визу очень хорошо известна, а я была самым беспроигрышным кандидатом на отказ: одинокая женщина детородного возраста, без постоянного места работы, с тремя копейками на банковском счете. Из плюсов – только квартира в собственности, но это довольно слабенький плюсик. Не хотелось бы заплатить немалый консульский сбор, чтобы получить в итоге от ворот поворот. А даже если бы и случилось чудо – на какие шиши ехать-то? Конечно, мне не надо было платить за гостиницу и еду, но билеты и всякие прочие расходы? Мне и на обычную жизнь дома еле-еле хватало. Постоянную работу найти не удавалось, приходилось перебиваться заказами на удаленке.

Наконец Люська начала откровенно обижаться, и мне пришлось сознаться. Она жестко обругала меня и убедила на пальцах, что сэкономленное за три месяца жизни all inclusive* [*(англ.) "все включено"] с лихвой покроет и стоимость билетов, и все остальные расходы. Заодно Люська подсказала, как обойти все возможные преграды на пути к британской визе. Правда, для этого пришлось пойти на поклон к Федьке, но, поскольку расстались мы мирно, а сам по себе он человек невредный, проблем не возникло ("С тебя "Cutty Sark"* [*Сорт шотландского виски]").

В результате нехитрых манипуляций я получила справку о том, что вот уже три года тружусь в его логистической компании менеджером по перевозкам и получаю вполне пристойную зарплату. Кроме того он написал так называемое спонсорское письмо, которым гарантировал мою финансовую поддержку на правах гражданского супруга. К письму прилагалась выписка с его банковского счета. Даже если что-то из моих данных и вызвало сомнение консульских чиновников, приглашение члена палаты лордов победило по очкам. Мне выдали многократную визу на полгода. Бинго!

[1] Courtesy title (англ.) – личный титул, используемый как основной способ именования наследников титулованных дворян (старших сыновей и внуков). Обычно используется титул на одну ступень ниже, бывший в семье прежде или полученный в дополнение к основному титулу

[2] (англ.) «все включено»

[3] Сорт шотландского виски

5. Скайхилл – инструкция к применению

– А Федька твой молодец, не ожидала, – сказала Люська, подливая себе чаю. – Я ему сама виски куплю. Получше "Катьки". Слушай, а у вас точно все? Может, еще как-нибудь... того, а? Он же не женился еще?

– Нет, Люсь, все. Давно все. Без вариантов. Он хороший, но... не мой.

– Слушай, да забей ты. Не, я не про Федьку. Про бабу в окне. Ну, бывает, показалось. Хочешь, выйдем, сама увидишь, что там два окна и никакого среднего нет.

Я посмотрела на нее внимательно.

Что-то было не так. Я же сказала: все, проехали. Показалось. Может быть, штору сквозняком качнуло. И не то еще может примерещиться.

Я как раз особо и не переживала. Это Люська явно нервничала.

– Люсь?

Она вздрогнула, расплескала чай на скатерть.

– Черт! Не знаю, как и начать. Ты меня будешь ненавидеть.

– Что случилось? – испугалась я.

Люська глубоко вздохнула и открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут открылась дверь. Плотный мужчина лет сорока в таких же брюках и жилетке, как и унесший мои чемоданы юноша, остановился на пороге.

– Миледи, – с легким поклоном сказал он, обращаясь к Люське. – Маам, – добавил, точно так же поклонившись мне.

– Мы еще не закончили, мистер Джонсон, – ответила Люська. – Я позвоню.

Пожалуй, ее английский я понимала лучше всего. Конечно, если она не говорила слишком быстро.

– Это наш дворецкий, мистер Джонсон, – отрекомендовала Люська, когда он вышел.

– По ходу парохода, я обречена быть мамой все три месяца, – вздохнула я.

– Раздражает? – усмехнулась Люська. – Понимаю. По-американски* [*Американское произношение слова mam (сокращение от madam) – "мэм", британское – "мам"] как-то привычнее звучит. Ничего, притерпишься.

– Так что ты мне хотела сказать? Почему я буду тебя ненавидеть?

Люська пожевала губу, подергала край скатерти.

– Все равно ведь придется. Ну, в общем... в общем, нам с Питером завтра утром надо уехать. Во Францию. На месяц.

– Что?! – я ушам своим не поверила. – Ты издеваешься?!

– Светка, ну прости, мы же не специально. Мы только сегодня утром узнали, когда ты уже вылетела. Питер ведь в палате в какой-то международной комиссии. Должен был ехать другой человек, но он внезапно заболел. И не отменить. А мне с ним надо, там всякие мероприятия будут протокольные, где с женами положено. Мы бы тебя с собой взяли, за свой счет, но...

– Но у меня нет шенгена.

– Да.

– И что мне прикажешь делать? Сидеть здесь и ждать вас? Целый месяц?!

– Свет, ну а что ты дома обычно делаешь? Читаешь или за компом сидишь. Что тебе мешает здесь тем же самым заниматься? К тому же тебя будут кормить, поить, обстирывать, убирать за тобой. Разве что попу не подтирать.

– Ну, знаешь, с попой я как-нибудь сама управлюсь.

– Рада за тебя. Ходи гулять, катайся на лошадях, на велосипеде, машину бери. У тебя же есть права?

– Права есть, но за пруль* [*Машина с правым расположением руля] в жизни не сяду. И лошадей боюсь.

– Тогда поезжай с Бобой – в город или еще куда-нибудь. Хоть в Лондон. Проводной интернет в библиотеке, вай-фай по всему дому. Телевизоров везде до фига. Который в моем кабинете – с русскими каналами. В подвале сауна, бассейн и спортзал. Корты за домом – теннисный и сквошный. Допила чай? Пойдем, я тебя жральню покажу.

– Что покажешь? – не поняла я.

– Сейчас увидишь.

Мы вышли в узкий коридорчик, свернули за угол и оказались перед широкими двустворчатыми дверями из темного резного дерева. Слева вниз уходила неширокая лестница. Я поняла, что одна заблужусь в этом замке, как мальчик-с-пальчик в лесу. Придется бросать за собой крошки... которые тут же сожрут птицы. Нет, которые Энни и Салли тут же ликвидируют пылесосом.

– Внизу кухня, – сказала Люська. – Туда тебе ходить категорически нельзя. Вообще в подвал – там комната отдыха для прислуги, всякие службы, кладовые. В общем, no go area* [*(англ.) запретная зона].

– А куда еще нельзя? – я не обиделась, но почувствовала себя неуютно. – Надо записать все ваши правила, не запомню ведь.

– Я тебе распечатала план замка, подписала, где что находится, и отметила, куда не надо заходить. Весь третий этаж – там комнаты слуг. Некоторые живут в деревне, в основном семейные, одинокие здесь, только на выходные уходят. Кабинет Питера. Впрочем, он закрыт. Наши с ним личные комнаты – только если с нами. Мне-то что, – поправилась Люська, – даже если и одна зайдешь. Но... сама понимаешь...

– Понимаю, – кивнула я. – Слуги не поймут. Хорошо, что предупредила. Наверно, проще сказать, куда можно, нет?

– Весь первый этаж – куда угодно. Включая мой кабинет. Второй тоже, кроме наших комнат. Но гостевые спальни закрыты. Да там особо и смотреть нечего. Мебель вся под чехлами, снимают, только когда кто-то там ночует. Правда, две большие спальни, где старинная мебель, Джонсон туристам показывает. И большую часть первого этажа. Можешь с ними походить, он хорошо экскурсию проводит. По вторникам после завтрака, по субботам после ланча. Он вообще фанат Скайхилла, Питер столько не знает, сколько Джонсон. Если что будет интересно – спрашивай у него, тогда он тебя полюбит сразу и навсегда.

– Хорошо, учту. Да, а спортзал как, он же тоже в подвале?

– В спортзал отдельная лестница из холла. Туда – сколько угодно. В гараж, в конюшню, на псарню – тоже. Велосипеды в гараже, кстати, бери любой. Боба поможет выбрать и по росту подогнать.

– У вас и псарня есть? – удивилась я. – Там тоже корги? Сколько их у тебя?

– Нет, там охотничьи, остались от дяди Роберта. Это хозяйство Питера, я даже не знаю, как их зовут. И на охоту не хожу. А у меня только эти две барышни. Фокси и Пикси.

Разговаривая, мы шли через огромную столовую, окна которой выходили на цветник. За длиннющим столом могли поместиться, наверно, человек тридцать, если не больше. Стулья с высокими спинками показались мне страшно неудобными. Вдоль украшенных гобеленами стен выстроились резные буфеты – надо думать, с посудой и фамильным серебром. Пахло немного странно – то ли пылью, то ли старым деревом. Впрочем, наверно, так и должно пахнуть в настоящем замке – откуда мне знать. Просто куда бы я ни пришла, сразу начинаю принюхиваться. Запахи – мое все. Ну, или мой кошмар, если не слишком приятные. Наверно, в прошлой жизни я была овчаркой.

– А куда мы идем? – спросила я. – Я думала, столовая – это и есть жральня.

– Нет, – фыркнула Люська. – Столовая – это и есть столовая. Вон там, – она махнула себе за спину, – большая гостиная. После всяких приемов и ужинов с гостями джентльмены уходят в библиотеку пить бренди и курить сигары, а леди в гостиной сплетничают под рюмочку хереса.

Я обернулась, и у меня закружилась голова. Архитектурно-пространственное мышление не помогало. По моим расчетам, за той стеной вместо гостиной должна была находиться подъездная аллея. Похоже, этот замок расположился как минимум в четырех измерениях. Хотя... на самом деле все гораздо проще. Планировка осталась от готического замка, где подобные странные ходы, переходы и повороты в порядке вещей – в отличие от барочных построек с их прямолинейными анфиладами покоев.

– А с этой стороны, – Люська подошла к открытой двери в противоположной стене, – жральня.

Я зашла вслед за ней в небольшую комнату с одним окном, которое тоже выходило в сад. Только это был уже какой-то другой сад. У меня снова закружилась голова. Корги брызнули с обтянутого гобеленом дивана и выскочили в столовую.

– Где же еще им быть, – проворчала Люська. – Только рядом с едой. Обжоры. Скоро в двери не будут пролезать. Как и я.

Это было ее первое упоминание о лишнем весе – так, вскользь, мимоходом. Похоже, собственные габариты графиню больше не беспокоили.

– Королевский подарок?

– Собаки-то? Как ты угадала? Королевский. Только не мне, а дедуле Скайворту. На девяностолетие. Фокси – щенок от одной из ее корги. А потом Фокси подросла и родила Пикси. Вдова дяди Роберта оставила их нам.

Перед диваном стоял небольшой стол, напротив на стене висел телевизор с плоским экраном. У окна друг против друга расположились чудовищных размеров холодильник и не менее огромный буфет, намного больше тех, которые стояли в столовой. Довершали обстановку кулер и столик, на котором красовались микроволновка, кофе-машина и еще один термопот.

– "Слушай меня внимательно!", – скорчив зверскую рожу, Люська процитировала нашу классную руководительницу Ольгу Петровну. – Еду в этом чертовом доме выдают строго по расписанию. Кстати, во сколько ты встаешь обычно?

– Ну... где-то в полвосьмого, в восемь. Но тут же еще разница во времени два часа.

– Ага. Так что первое время будешь тупо просыпаться в полшестого. И будешь хотеть жрать. Что, нет?

– Конечно, буду. И что?

– А то, что завтрак в девять ноль-ноль и ни минутой раньше. Мне, правда, приносят в постель в восемь. Но я замужняя хозяйка дома, это только моя привилегия. В столовой мне вообще не дозволяется завтракать, разве что в исключительных случаях. А тебе принесут в комнату чай. Кстати, надо будет сказать на кухне, во сколько.

– В семь – нормально? И что, только чай?

– Нормально. Да, только чай. Чайник и чашку на подносике. Горничная постучит в дверь. Кстати, задвижку можешь не закрывать, без стука все равно никто не войдет. Если ты ответишь – принесет в комнату. Не ответишь – поставит на столик у двери. Проспишь – будешь холодный пить. Да, так вот. Вот в этой комнате – запасы еды, которой можно кусочничать в любое время.

Люська открыла дверцу холодильника – он был битком набит йогуртами, нарезками сыра, колбасы и ветчины, фруктами, какими-то таинственными бутылками, банками, коробочками и пакетиками. В буфете на полках лежали всевозможные булочки и плюшки в обертках, печенье, конфеты, плитки шоколада, чипсы, орешки, стояли баночки с разноцветными джемами, коробки с чайными пакетиками и капсулами для кофе-машины.

– Советую тебе, чтобы до завтрака с голоду не помереть, с вечера запасаться каким-нибудь йогуртом и булочкой. Да и вообще – заходи в любое время, когда захочется пожевать или чаю-кофе попить. Хочешь – здесь ешь, хочешь – с собой бери. Если здесь, то посуду грязную оставляй на буфете. И да, учти. Завтрак без слуг, шведский стол, все сама-сама. Но ровно в десять они приходят убирать со стола. Конечно, кусок изо рта не вытащат, но будут стоять и смотреть, смотреть... Сама убежишь, не доев. Ланч в час дня, в столовой, со слугами.

– В смысле, со слугами? – не поняла я.

Люська посмотрела на меня, как на идиотку.

– В том смысле, что они наливают тебе суп в тарелку, а потом торчат за спиной, ожидая, не попросишь ли ты добавки. А ты что подумала? Что за столом с нами сидят? Дальше... В пять часов чай. Накроют, где попросишь, хоть в саду, если дождя нет. Обед – который на самом деле ужин – в восемь в столовой. Тоже со слугами. Кстати, ты взяла вечернее платье?

Я глупо заморгала. Нет, конечно, я знала, что в приличных домах к ужину, то есть, к обеду, переодеваются, но как-то совершенно не подумала, что и мне придется это делать.

– Ну... У меня есть одно платье... приличное. Но явно не вечернее.

– Ладно, на сегодня сойдет и приличное. Пока одна будешь – можешь вообще не переодеваться. Мы, когда вдвоем, тоже не морочимся. А вечернее я тебе из Парижа привезу. От кутюр. На тот случай, когда будет много гостей.

– Люсь...

– Никаких Люсь. Могу я любимой подруге хоть что-то приятное сделать? Считай, что это компенсация за то, что бросаем тебя здесь одну.

– Ну... спасибо, – сдалась я. – Кстати, мне вообще можно в джинсах-то по дому ходить? Не сочтут за оскорбление?

– Да ходи ты, в чем хочешь, – махнула рукой Люська. – На меня не смотри. Это такой кантри-стайл, мне, вроде как, положено. Только когда в бассейн идешь, халат надевай на купальник.

Я представила, как дефилирую по коридорам и лестницам замка в бикини, а слуги таращатся на меня из-за углов. Мда, картинка.

Мы вышли из жральни обратно в столовую. Собаки радостно бросились под ноги. Одна из них потянулась передними лапами ко мне – на ручки, на ручки!

– Вот и псинам с тобой веселее будет, – Люська отцепила от меня ухмыляющуюся корги. – Они скучают, когда мы уезжаем.

– А что мне с ними делать?

– Гулять, общаться, тискать. Они еще к тебе спать придут, вот увидишь. Знаешь, как классно спать с теплыми собаками? У нас тут нежарко, даже летом.

– Лучше, чем с теплым мужем? – подкусила я.

– Они не храпят, – засмеялась Люська. – И потом, ты же знаешь, зимой мы в Лондоне. Весной и осенью я почти все время здесь одна, Питер приезжает только на выходные.

– Так вы не скоро наследника заведете, – ляпнула я и прикусила язык, потому что Люська тут же помрачнела. – Ой, извини, я не хотела...

– Да ладно тебе, – вздохнула она. – Все нормально.

– Не похоже.

– У меня – все нормально.

Люська опустила собаку на пол и оглянулась, как будто кто-то мог нас подслушать.

– У меня действительно все нормально, мы были у врача, обследовались.

– Значит, Питер?

– Да. Его... зверюшки слишком ленивые. Много, здоровенькие, но... малоподвижные.

– Это лечится?

– Трудно сказать. Он пьет лекарства, на процедуры всякие ходит. Через три месяца надо будет повторно обследоваться. Если не поможет, попробуем ЭКО. Хотя, конечно, его это здорово подбило. Фигово быть последней надеждой рода. Говорит, что теперь понимает Генриха VIII, который готов был расплеваться с папой Римским, лишь бы развестись, снова жениться и заполучить наследника. Впрочем, Генрих жен винил в неспособности родить мальчика, а тут сам. Знаешь, люди давно уже шепчутся, что этот титул проклят – четвертый раз уже род Скайвортов может прерваться. Мол, не за добрые дела это графство получали. Все четыре раза.

– Ты в это веришь?

– Во что, в проклятье? – фыркнула Люська. – Нет, конечно. Когда я верила в такие глупости? А вот насчет ребеночка – это все грустно. Ладно, давай не будем об этом. Пойдем, я тебе хотя бы в общих чертах все покажу. Dogs, c'mon!* [*(англ.) Собаки, пошли!]

Уже через пару минут я поняла, что моя единственная надежда не пропасть в этом заколдованном царстве – обещанный Люськой план. Ну, и то, что Фокси и Пикси всегда выведут к еде. Еще одним их излюбленным занятием – кроме обжорства и сна в хозяйской постели – похоже, было путаться в ногах. Они воспринимали это как веселую игру. Надо думать, свалить кого-нибудь на пол означало у них сорвать джек-пот.

Мы обошли по кругу весь первый этаж.

Завтра, когда они уедут, пообещала я себе, после завтрака спокойно обойду все снова, с планом в руках.

– Учти, в первой половине дня, до ланча, лучше пойти прогуляться, если погода позволяет, – словно услышала мои мысли Люська. – С утра тут уборка. Кроме вторника, во вторник – после ланча, из-за туристов. Но ты не пугайся. Если увидишь, что девчонки где-то убирают, просто не ходи туда. А если уже где-то находишься и они туда пришли с пылесосом, перейди в другое место, только и всего. Энни и Салли вообще мирные, если даже что – не скажут. Раньше была еще Элизабет, старшая горничная, вот та была зараза. Все время бухтела, что я не туда пошла, не там села, не там встала. Но, как понимаешь, бухтела она недолго.

Угу, подумала я, Энни и Салли не скажут. Вслух. Только про себя. И бровки поднимут выразительно. И посмотрят друг на друга со значением. А мне-то не все ли равно? Не все ли. В том-то и дело. Света, это горничные, просто горничные. Помнишь, какая грымза была в Париже – и что? И ничего. Федька ее быстро на место поставил. Ну да, только здесь Федьки нет. Вообще никого нет. Света, замок и целая армия прислуги.

Люська шла довольно быстро, и я не успевала толком ничего рассмотреть. Как в музее, когда времени мало. Переходишь от одного к экспоната к другому, тут же забывая о том, что видела несколько секунд назад. Я все пыталась понять, нравится мне тут или нет. Без оглядки на слуг и прочее. Вот просто замок – нравится? Не было в нем какого-то очарования, которое заставило бы вздохнуть: эх, вот бы остаться тут жить. Или хотя бы пожить. Я и так здесь проживу целых три месяца, до конца лета. Но и отвращения он тоже не вызывал. Просто большой красивый дом, огромные залы, картины, гобелены, старинная мебель, зеркала, ковры.

– Слушай, а как мне к слугам обращаться? – спохватилась я, вежливо кивнув в ответ на кивок очередного юноши в жилетке, который нес с кухни в столовую решетчатый короб с посудой.

– Я тебе написала все, в твоей комнате на столике. Вообще это целая наука, я не сразу запомнила. К дворецкому и к главному повару обращаются по фамилии с мистером – мистер Джонсон, мистер Саммер. К камердинеру и личной горничной хозяйки – по одной фамилии. К старшему лакею и старшей горничной – по имени, но обязательно полному. К просто лакеям, горничным и прочей мелкой прислуге – можно и по сокращенному имени. Главную повариху и экономку зовут миссис такая-то, даже если они не замужем. Впрочем, у нас теперь нет ни главной поварихи, ни экономки. И личной горничной с камердинером. Светка, ты не представляешь, какая здесь была орава бездельников, – Люська наклонилась и подобрала с ковра какую-то пушинку. – Дядя Скайворт жил один, гостей принимал редко, а прислуги у него было, как будто человек на двадцать. Замок, конечно, большой, работы много, но не до такой же степени.

– А сколько сейчас осталось прислуги?

– Ну, давай посчитаем. Дворецкий, две горничные, лакей, повар с помощником, шофер, конюший, псарь – он же ветеринар, садовник, привратник и смотритель-ремонтник. Все. Двенадцать человек. Плюс управляющий, но он, собственно, не прислуга. На двоих – вполне достаточно.

Я хмыкнула, но Люська сделала вид, что не заметила.

– Когда бывают большие приемы или много гостей, приглашаем через агентство еще горничных, официантов, помощников повара, уборщиков. В основном из Стэмфорда. По понедельникам люди из деревни на большую уборку приходят, конюшему мальчик помогает, но они все не в штате. А вот шеф-повар у нас из Глазго. Крутейший дядька, в мишленовских ресторанах работал. Ну, успеешь оценить. До него была древняя миссис Дреф, слуги звали ее Деф* [*(англ.) Deaf – глухая или Death – смерть]. В любом смысле. Готовить умела только деревенские английские блюда, вроде йоркширского пудинга, да и то плохо. Но как она орала, когда я завела жральню! Это ж ересь и подрыв устоев. Пришлось отправить ее на пенсию. А мистеру Саммеру абсолютно все равно, когда, что и где мы едим – главное, чтобы ели. Очень огорчается, если какое-то блюдо не нравится. Стараемся не расстраивать его, всегда хвалим, даже если какую-то гадость приготовит. Но это очень редко бывает, обычно все вкусно. Да и экспериментирует, только когда мы одни. Вот, может, на тебе будет опыты ставить, будь готова.

Прелестная перспектива. Ничего, буду благодарить, хвалить и потихоньку шерстить холодильник.

Сделав круг по гостиным и прочим непонятным комнатам, мы вернулись в холл. Люська показала мне лестницу в спортзал, которую я сама вряд ли нашла бы, а потом через черный ход мы вышли во внутренний дворик.

– Здесь тебе тоже делать нечего, – пояснила Люська. – Сюда выходят всякие служебные помещения. Просто я хочу тебе показать, как Скайхилл выглядит с изнанки.

С изнанки Скайхилл выглядел так себе. Примерно как питерские дворы-колодцы. Замощенный потертыми каменными плитами широкий двор, каменные лесенки, спускающиеся к дверям подвальных помещений, глухие стены с редкими узкими окошками. В общем, действительно не на что смотреть.

– Раньше здесь все было по-другому, – сказала Люська. – Я смотрела старые планы. Это был не двор, а узкий проезд между служебными постройками. Вон там были еще одни ворота, а за ними что-то вроде площади. Сейчас там садик, вход туда из кругового коридора. Или можно спуститься по лестницам с галереи.

Мы подошли к высокой стрельчатой арке, в которую вполне мог проехать грузовик с продуктами или, к примеру, пожарная машина.

– Стой, – захныкала я, окончательно одурев. – Это как? Мы же прошли целый круг по первому этажу. А тут арка.

– Аттракцион для туристов. Все обалдевают, – довольно засмеялась Люська. – Я тоже первый раз в шоке была. Забыла, как в коридоре по лесенке спускались, а потом поднимались? Так вот мы под аркой как раз и прошли. Под землей. То есть не под самой аркой, а по бывшему рву. Вокруг замка его засыпали, а перед аркой сделали маленький тоннель. Лесенки-то не прямые, а вкось.

Пройдя под аркой, мы свернули направо, и я невольно посмотрела на окна второго этажа. Действительно, два окна. А между ними – какая-то декоративная лепнина. Но я точно видела три. Люська проследила мой взгляд.

– Свет, это просто твое подсознание пошутило. Это же такой стереотип – старинный английский замок, значит, в нем должно быть привидение. Устала с дороги, что-то промелькнуло – вот тебе и показалось. Видишь, там синие шторы, в обоих окнах.

Я кивнула – конечно, показалось. Кто спорит-то?

– Нет здесь никаких привидений, – Люська поддала носком туфли камешек, который отскочил прямо в заднюю лапу одной из корги. Та обиженно взвизгнула. – Совершенно скучная семья. Совершенно скучный замок. Никаких привидений, никаких страшных тайн и легенд. Здесь никого ни разу не убили, никто не покончил с собой. Все умирали совершенно скучно – от старости, от болезней, от родильной горячки. Только одного соседа в прошлом веке случайно подстрелили на охоте, но сразу отвезли в его собственный дом, сюда не приносили. Откуда тут взяться привидению?

Мы решили сделать еще один круг, теперь уже снаружи. Я снова жадно осмотрела неширокий готический фасад – выступающие зубчатые башни, белые резные наличники, над аркой высокое окно-эркер с лепным гербом, еще выше – часы. Красиво. Жаль только, что цвет такой унылый. Я пожалела, что не было возможности взять с собой бумагу и краски или хотя бы большой набор простых карандашей. Впрочем, наверняка, все художественные принадлежности можно купить в городе, но вот сколько это стоит? Пожалуй, придется обойтись фотографиями.

– Люсь, а почему он такой странный? – задала я вопрос, который занимал меня с самой первой минуты.

– Его построили тяп-ляп, всего за пять лет. Первый граф очень торопился. Все кое-как, на живую нитку. На стройматериалах наверняка экономили. Очень скоро все начало сыпаться. Потом два пожара, потом война... Южную и западную части сохранили, а восточную и северную разобрали и отстроили заново. Только не спрашивай, зачем сохранили. Наверно, думали, что и так сойдет. А может, как обычно, деньги кончились.

Тюдоровский фасад выходил на подъездную аллею, которую я уже успела рассмотреть, пока мы по ней ехали, поэтому мне было гораздо интереснее, что находится с других сторон замка. С тыльной стороны окна смотрели на изумрудные лужайки, разбросанные между фруктовых деревьев. Яблони и вишни уже отцвели, но лепестки кое-где еще белели в траве. За деревьями стояли несколько невысоких длинных построек.

– Гараж, конюшня и псарня, – пояснила Люська. – И еще хозяйственный домик, мастерские всякие, склады, я туда не суюсь. Над гаражом контора и квартира управляющего.

– А как к нему положено обращаться, если вдруг понадобится? – спросила я, надеясь, что обращаться к управляющему не придется – на кой он мне сдался-то?

– Да фиг знает, – Люська смешно наморщила нос. – Слуги зовут его мистер Каттнер, а мы просто Тони. Он однокурсник Питера по Оксфорду, только экономист. Прежний управляющий воровал по-черному, пришлось уволить. А Тони хороший мужик. И, кстати, холостой.

Она подмигнула, но я только плечом дернула.

– А как тебе Боба? – не унималась Люська. – Красавчик, а? Правда, ему всего двадцать семь, но это неважно. И не смотри, что шофер, он диссертацию по французской литературе пишет потихоньку.

– Во-первых, он сказал, что у него девушка есть, – фыркнула я, – а во-вторых, слишком много болтает.

– Это да, – согласилась Люська. – болтливый страшно. Я с ним стараюсь по возможности не ездить, утомляет. Причем ведь молчит, как положено приличному слуге, а задашь вопрос или скажешь что-то – и все, труба, полилось, не остановишь. К тому же ко мне он без особого пиетета относится. Все-таки братья-славяне, как ни крути. Питер даже хотел его уволить, но ты же знаешь, как они тут все перед беженцами стелятся. Хотя со времен Югославии семнадцать лет прошло.

– А как другие слуги относятся к тому, что ты из России? Может, они поэтому тебя... эээ... не воспринимают всерьез?

Люська захохотала в голос – корги вздрогнули и отскочили.

– Не воспринимают всерьез! Светка, они меня по-снобски презирают, потому что я нищебродского происхождения. И не любят, потому что разогнала их ленивую шайку. Не знаю, как они будут относиться к тебе – это уж как себя поставишь. Но жена лорда должна быть знатной дамой – так они считают. А что до России – это вызывает любопытство и опаску. Эта деревня о русских вообще ничего не знает, кроме того, что по телевизору говорят. Но на всякий случай побаивается. Прикинь, кроме шуток, Салли меня спросила, был ли у меня в Петербурге домашний медведь, а если был, с кем я его оставила. Очень хотелось сказать, что медведь был, настоящий, в ушанке, в валенках и с балалайкой, пил водку из самовара, и отдала я его в зоопарк. Но сдержалась. Разочаровала: мол, медведя не было, в городе медведя сложно держать, выгуливать негде. Вот это они понимают.

Мы заглянули в конюшню и на псарню, точнее, двери приоткрыли и посмотрели издали на лошадей и собак. Люська представила меня конюшему и ветеринару-собаководу, но я крупно сомневалась, что сама загляну туда снова. Охотничьи собаки меня не интересовали, а верхом ездить я и хотела бы научиться, но вряд ли кто-то стал бы меня учить. Да и боюсь я их, лошадей.

В гараж и мастерские мы заходить не стали, прошли через цветник, за которым виднелись корты, и снова вышли к парадному фасаду. Перед ним был разбит роскошный сад во французском стиле – с красными песчаными дорожками, фигурно подстриженными кустами, скамеечками, беседками и даже фонтаном в центре. Впрочем, фонтан не работал – Люська сказала, что его включают только во время больших приемов.

6. Взгляд в спину

Гуляли мы довольно долго. Люська пыталась впихнуть в меня невероятное количество полезных сведений касательно жизни в замке, но они влетали мне в одно ухо и тут же вылетали из другого. Наконец она посмотрела на часы и решила, что пора уже переодеваться к обеду.

Корги, хорошо знакомые с распорядком дня, направились прямиком в столовую, а мы поднялись по лестнице на второй этаж. Да, лестница была, конечно, роскошная. Красную ковровую дорожку прижимали к ступеням начищенные до блеска латунные брусья. Я потрогала искусно вырезанные балясины, погладила блестящие широкие перила. Интересно, Питер съезжал по ним в детстве, когда гостил у деда?

– Настоящий дуб, – похвасталась Люська. – Мореный. Ступеньки, конечно, меняли, а вот все остальное – еще тюдоровских времен. Тут вообще перестраивали только стены, а начинка почти вся сохранилась. Только раньше это был не холл, а парадный зал.

На середине высоты лестница раздваивалась и двумя крыльями поднималась к широченной площадке-галерее с высокими перилами. На глухой стене, ныряющей в два коридора, висели портреты – разумеется, фамильные.

– Когда здесь приемы с танцами, на площадке сидит оркестр. Пойдем, я тебе быстренько наши комнаты покажу, а потом отведу тебя в твои.

Люська потащила меня в левый коридор, где было темно.

– Черт, лампочка перегорела. Сейчас позвоню Джонсону, пусть поменяют.

Насколько позволял свет с площадки, я рассмотрела длинный широкий коридор с тремя дверьми по одну сторону. Портреты висели и здесь. Люська открыла среднюю дверь, и мы вошли в большую светлую комнату с тремя окнами. Мебели в ней было немного – кроме, конечно, огромной кровати под гобеленовым покрывалом, на которой с комфортом могли бы спать даже не трое, а четверо. Две тумбочки с маленькими лампами для чтения, неширокая мягкая скамеечка с атласной обивкой в ногах, еще одна такая же у среднего окна. Комод для белья, туалетный столик, кресло у камина с мраморной доской, большая плазменная панель напротив кровати, несколько пейзажей на стенах – вот и вся обстановка.

Пока я озиралась, Люська сняла со стены телефон-трубку, набрала две цифры, дождалась ответа и быстро отдала распоряжения – я поняла только "коридор" и "лампочка".

– Смотри, такие телефоны висят везде, – сказала она, повесив трубку. – И списки внутренних номеров. Чтобы позвонить в город, надо набрать 0. Не поверишь, у дяди Скайворта были еще настоящие звонки. Как в кино – веревки с кисточкой. Ослиные хвосты. Первое, что сделал Питер, – установил мини-АТС. Сначала, конечно, все были недовольны, но потом привыкли.

– А это куда двери? – спросила я. – Как-то, на мой пошлый взгляд, их тут многовато.

В спальне действительно было слишком много дверей – кроме входной, еще четыре. Они располагались симметрично по обе стороны от кровати и в противоположной стене. Люська открыла одну из них рядом с телевизором. Там оказалась гардеробная – шкафы, большое зеркало, мягкая банкетка в центре. За второй дверью была большая ванная. Гардеробная и ванная были проходными, через них можно было попасть еще в одну комнату – с широкой тахтой под мягким пледом. Рядом с ней стоял журнальный столик и два кресла. Зеленые обои, зеленая обивка мебели, зеленый ковер. На стенах вьющиеся растения в горшках, несколько книжных полок, еще один маленький телевизор.

– Это мой лягушатник, – сказала Люська, поправив сбившийся плед. – Он же будуар. Должна же я где-то обижаться на мужа* [*Будуар (франц. boudoir, от bouder – дуться, капризничать) – личная комната хозяйки дома]. Если Питер очень сильно храпит, и мне никак не удается его перекатить на бок, ухожу спать сюда. У него с другой стороны точно такая же гардеробная и ванная, а вот личная комната побольше. Раза в два. Там у него кабинет. Ну все, пойдем.

Мы не стали возвращаться в спальню, вышли в коридор через еще одну дверь. И как только Люська терпит такое количество дверей? Меня они всегда раздражали, особенно открытые. Точно так же, как не закрытые шкафы или не задвинутые ящики.

Я шла за Люськой через площадку к противоположному коридору, когда почувствовала легкое дуновение. Как будто сквозняк в спину, только не холодный, а теплый. А еще – взгляд. Чей-то пристальный взгляд. Он был буквально физически ощутим – как прикосновение. Я обернулась – никого. Разве что в самом конце того коридора, откуда мы вышли, в самой тени?

– Люсь, мне кажется, на меня кто-то смотрит, – прошептала я.

– Где? – остановилась она.

– Там. В том коридоре.

– Не выдумывай, никого там нет.

Она вернулась, прошла по коридору до самого конца, подергала ручку последней двери

– У Питера закрыто, в спальне мы только что были, в будуаре тоже. Светка, я тебе говорю, ты просто сегодня устала.

Разумеется, устала. Мне захотелось упасть куда-нибудь на мягкое-теплое, укрыться с головой и проспать часиков так двести. Никакого ужина-обеда со слугами, вообще никакого замка, никаких Люськи с Питером, никакой Англии. Домой хочу, вот.

Люська открыла первую от площадки дверь с другой стороны, рядом с которой стоял маленький столик (ага, для утреннего чая, вспомнила я). Моя комната была хоть и поменьше, чем спальня хозяев, но тоже большая, на два окна. Ноги утонули в пушистом ворсе ковра цвета кофе с молоком. Обои и шторы были на пару тонов темнее, с едва заметными золотистыми узорами. Если кровать Люськи и Питера была вполне современная, разве что не из "Икеа", то на моей определенно отбывало к Морфею не одно поколение гостей. Причудливо вырезанные спинки и ножки, покрашенные белой краской, а главное – столбики и балдахин навевали мысли о милых куртуазных непристойностях.

– Тут и полог был, но мы его сняли, уж больно много пыли собирал. Как тебе?

– Офигеть! – только и могла сказать я.

Мои чемоданы стояли у большого платяного шкафа. Я спохватилась, что оставила где-то сумку, ноутбук и пакет с водкой, но они оказались здесь, на комоде, над которым висел небольшой телевизор с плоским экраном. Плащ, который остался в малой гостиной, тоже принесли сюда.

Как и в хозяйской спальне, рядом с кроватью с двух сторон стояли тумбочки с лампами, в ногах – банкетка, между окон туалетный столик, а у камина – кресло. Только дверей было всего две.

– Тут ванная, – Люська открыла одну из них. – Гардеробной нет, но, думаю, тебе и шкафа хватит. А тут просто комната.

"Просто комната" была побольше Люськиного будуара, но обставлена примерно так же: тахта, журнальный столик, два кресла, очередной телевизор (Люська не соврала: телевизоров в доме хватало), книжные полки. И выхода в коридор из нее не было.

– Ну все, переодевайся и спускайся в столовую. Не заблудись!

Люська ушла, а я тяжело плюхнулась на кровать.

С ума сойти, а ведь суток не прошло с тех пор, как я была у себя дома, за тридевять земель отсюда. В какой-то совершенно альтернативной вселенной.

Может, душ принять?

Часы на каминной полке показывали без двадцати восемь. Не успею. Хорошо хоть платье не мнется, а то пришлось бы разыскивать утюг. Или горничную с утюгом. Ужас!

Я открыла чемодан, вытащила платье, колготки и черные туфли, которые затолкала в последнюю минуту – ну, если уж платье брать, так и туфли, наверно. Быстро оделась, достала дорожную косметичку, подновила макияж, причесалась, побрызгала за уши духами. Встала перед большим зеркалом в дверце шкафа, внимательно рассмотрела свое отражение.

Люська не зря завидовала моей фигуре. И не только Люська. Думаю, мне позавидовало бы большинство женщин всей планеты. Лет так с шестнадцати у меня неизменно сорок четвертый размер одежды классического силуэта Х, я никогда не изводила себя диетами и могла есть все без исключения (впрочем, справедливости ради, повышенным аппетитом я никогда не страдала, к тому же не слишком люблю сладкое), а утреннюю зарядку делала исключительно ради мышечного тонуса и не каждый день.

Более того, любая, даже самая простенькая и невзрачная одежда сидела на мне идеально. Как ехидно замечала Люська, нашему подлецу все к лицу. Черное облегающее платье до колена с атласными вставками на плечах, талии и по подолу, купленное далеко не в бутике, выглядело на мне настоящим La Petite Robe Noire* [*(франц.) Маленькое черное платье].

Но вот лицо, лицо... Тут Люська явно выигрывала по очкам. И дело даже не в том, что она красивее меня. В конце концов, я тоже далеко не дурнушка, у меня правильный овал лица, большие серо-зеленые глаза с длинными ресницами, высокие скулы, ровный нос, в меру полные губы. Но нет какой-то изюминки, которая заставляла бы мужчин изумленно вздыхать и оборачиваться вслед. Того, что всегда было у Люськи. Помню, один наш одноклассник сказал так: "Чиркова – толстуха, но уникальная, а Захоржевская – красотка, но одна из многих". И это заставляло меня чувствовать себя бледной молью рядом с полной, но яркой, как фейерверк, подругой. Так было всегда, а сейчас она еще и выглядела моложе. На ее круглой физиономии не было ни морщинки, а на моем идеальном лике отчетливо проступали все тридцать два года, как одна копеечка.

Я одернула платье, вдела в уши жемчужные серьги, заправила за ухо выбившуюся из прически короткую каштановую прядь. Хороша Маша, то есть Света, но вот только одинокая, безработная приживалка подруги-графини. И никаких перспектив. Просто тьфу.

Интересно, подумала я, продолжая разглядывать себя в зеркале, у них тут есть гонг, или надо самим следить за временем. В ту же секунду раздался странный звук, похожий на отбиваемые корабельные склянки. Я подхватила пакет с водкой, подумала, стоит ли брать с собой телефон, но не стала. Еще один беглый взгляд на свое отражение – и вот я уже спускаюсь вниз по лестнице. И снова чувствую, что на меня кто-то смотрит...

[1] Будуар (франц. boudoir, от bouder – дуться, капризничать) – личная комната хозяйки дома

[2] (франц.) Маленькое черное платье

7. Леди Маргарет

Последний раз я видела Питера на их с Люськой свадьбе почти два года назад. С тех пор он не то чтобы постарел, но несколько погрузнел, а залысины, вроде бы, только что наметившиеся, успели прогрызть в его шевелюре основательные борозды. Теперь он был похож то ли на более взрослую и располневшую версию принца Уильяма, то ли на известного английского актера, вечно играющего в сериалах рефлексирующих недотеп. Он шумно расцеловал меня в обе щеки и не менее шумно порадовался «Столичной», пообещав наделать из нее Screwdrivers[1] со льдом.

Мы сидели за длинным столом, Питер во главе, мы с Люськой рядом, друг напротив друга. На Питере был темно-серый костюм с голубой рубашкой и галстуком в тон, на Люське – вишневое платье из мягкой, слегка поблескивающей ткани. Белая скатерть покрывала только наш кусочек стола, непокрытое темное дерево уходило куда-то в бесконечный полумрак: из двух люстр горела лишь одна, над нами.

Я развернула салфетку, с сомнением посмотрела на множество загадочных ножей, вилок, ножичков и вилочек. Люська подмигнула: мол, не дрейфь, смотри на меня. Но я боялась вовсе не перепутать порядок и назначение приборов, поскольку перед отъездом старательно проштудировала книгу по этикету. Смущало другое: а вдруг мишленовский мистер Саммер изобрел что-то настолько загадочное, что я, хоть и возьму правильную вилку, не буду знать, как именно это есть. Однажды в парижском ресторане я уже пыталась намазать на хлеб запеченный камамбер...

Мистер Джонсон, надевший по случаю обеда черный пиджак, галстук и белые перчатки, наблюдал за процессом. Все тот же молодой человек, тоже в пиджаке и перчатках, предлагал нам всевозможные блюда, накладывал их на тарелки и подливал вино. Еще один мужчина, постарше, надо понимать, помощник повара, приносил блюда с кухни и уносил обратно грязную посуду. Все было потрясающе вкусно, хотя иногда я не могла понять, что именно ем, а спросить стеснялась.

Когда лакей (а если исходить из штатного расписания, это был именно лакей по имени Томми) в очередной раз предложил мне нечто запеченное, я представила, как эта троица будет стоять у меня над душой три раза в день… нет, два, потому что завтрак без слуг. Видимо, эмоции так явно отразились у меня на лице, что Люська сказала, привередливо ковыряя филе палтуса:

– Когда я здесь одна, обычно ем без слуг. Они все приносят и оставляют на буфете, а я накладываю и уношу в жральню, к телевизору. Слуги знают, но делают вид, что не знают. А я знаю, что они знают, но тоже делаю вид, что не знаю.

– I like eating in the zhralnya too[2], – шепотом поведал страшную тайну Питер, который хоть и не заговорил по-русски, но понимал если не все, то очень многое.

Мы переглянулись, как трое заговорщиков.

– А мне можно? – спросила я.

Питер со значением обернулся к дворецкому, тот подошел и почтительно наклонился. Питер что-то прошептал, мистер Джонсон посмотрел на меня и кивнул. Люська тоже повернулась к нему, и дворецкий передвинулся, чтобы выслушать ее шепот. Потом снова посмотрел на меня и снова кивнул. Я почувствовала себя лошадью на базаре – всегда неприятно, когда знаешь, что о тебе говорят, но не слышишь, что именно.

После обеда Питер в библиотеку не пошел. Сигары он не курил – и вообще не курил, а пить бренди мог и в нашем обществе. Слуги собрали посуду, подали кофе и десерт. Впрочем, для десерта у меня места уже не осталось, поэтому я ограничилась рюмкой Grand Marnier[3]. Мы долго еще болтали, Люська переводила, когда я путалась в английских словах или не понимала Питера. Они наперебой уверяли меня, что месяц пройдет быстро, я получу большое удовольствие, заодно подтяну английский, а потом они вернутся и устроят мне массу всевозможных развлечений.

Огромные напольные часы в углу пробили половину одиннадцатого, и я поняла, что сейчас усну прямо за столом.

– Пора ложиться, – сказал Питер. – Завтра вставать в пять утра.

– Свет, мы не будем тебя будить. Я позвоню из Парижа. И еще будем каждый день говорить по скайпу. А сейчас да, пора, – поддержала Люська.

Кто бы спорил! У меня так слипались глаза, что я еле соображала, куда иду. Да и выпила очень даже немало, а уж крепкий ликер с кофе и вовсе меня добил. Я из тех, кого кофе вечером не возбуждает, а наоборот усыпляет.

Мы поднялись по лестнице, на площадке Люська обняла меня, Питер снова расцеловал в обе щеки, мы пожелали друг другу спокойной ночи, я им – удачной поездки, и за ними захлопнулась дверь спальни. Я пошла было в свою сторону – и…

И снова, уже в третий раз, почувствовала все тот же пристальный взгляд. В этом не было ничего страшного, скорее, странное. Или я уже сплю на ходу?

Я обернулась. Перегоревшую лампочку поменяли. Коридор был пуст. В глаза плеснуло знакомой яркой синью. Ступая на цыпочках, я пошла обратно. С крайнего портрета, висевшего напротив двери Люськиного будуара, прямо мне в глаза смотрела молодая темноволосая женщина в синем переливчатом платье.

Днем я рассмотрела за оконным стеклом только смутный силуэт, но не сомневалась – это она. Сон мгновенно улетучился. Хмель, кажется, тоже.

Света, а ты знаешь, что это такое свойство портретов анфас – кажется, что они смотрят прямо на тебя и следят за тобой?

Света, а ты знаешь, что раньше в коридоре было темно, и ты даже не подозревала, что там есть этот портрет?

И, кстати, Света, что за несуществующий портрет ты видела в несуществующем окне, а?

Когда-то очень давно я серьезно увлекалась историей костюма и даже подумывала о том, не стать ли дизайнером одежды, но с шитьем у меня не очень ладилось, так что не срослось. И все равно мне достаточно беглого взгляда на портрет, чтобы приблизительно определить по одежде если не страну, то хотя бы время. На этом портрете явно была дама все той же тюдоровской эпохи. Точнее – примерно середины XVI века.

Избегая смотреть таинственной незнакомке в глаза, я изучала детали ее наряда. Расширяющиеся книзу съемные рукава, узкий лиф с коротким мысом и прямоугольным вырезом, под которым жесткий корсет, лютый враг женской груди. Маленький бюст он стискивал до полного визуального исчезновения, и только у пышногрудых дам что-то соблазнительно круглилось и выглядывало из-под выреза. Зато лиф без единой морщинки. Из-под разреза верхнего узорчатого платья-гауна видна матово-синяя юбка нижнего платья-котта. Такие наряды носили знатные дамы при Генрихе VIII, точнее, при его шести женах – тон при дворе задавала именно королева. Нет, последнюю, Екатерину Парр, можно исключить, при ней уже начали входить в моду двойные рукава с широченными буфами, закрытые лифы с длинным мысом и всевозможные причудливые воротники, которые при королевах Марии и Елизавете станут просто чудовищными.

Хотя первую, Екатерину Арагонскую, тоже можно отбросить. Она предпочитала строгие чепцы-турэ, домиком закрывающие волосы, и вместе с ней, разумеется, их носили все ее придворные дамы. А у женщины на портрете френчхуд – французский чепец-полумесяц с сетчатой вуалью, да еще сильно сдвинутый на затылок. Такую моду ввела вторая жена Генриха, Анна Болейн, которая много времени провела во Франции. Конечно, при дворе английское платье причудливо соседствовало с французским, венецианским и даже немецким, но, позируя для портрета, дамы обычно старались одеться не в последний писк моды, а во что-то более традиционное.

Ага, а если учесть, что в последний раз титул графа Скайворта был пожалован за подавление крестьянских бунтов… А когда у нас в Англии были крестьянские бунты? Как раз после того, как Генрих решил жениться на Анне, объявил себя главой церкви и начал разгром монастырей. А было это, было это… Если память мне не изменяет, было это в середине 30-х годов, как раз при Анне и потом, при Джейн Сеймур. Значит, женщина на портрете могла быть женой или дочерью первого графа Скайворта четвертого созыва... то есть разлива… то есть…

Я наклонилась и прочитала мелкую гравировку на металлической табличке: «Lady Margaret Dunner»[4]. Значит, не жена, а незамужняя дочь, иначе было бы написано «Margaret, Countess of Skyworth»[5].

Наконец я отважилась взглянуть леди Маргарет в глаза – ярко-синие, как ее переливчатое платье. Она смотрела на меня, как живая, – напряженно, но доброжелательно, словно хотела что-то сказать. А что, если и правда?..

Света, уймись, ты бредишь. Ты пьяная, и тебе давно пора спать.

Я пообещала себе, что завтра же поищу информацию о леди Маргарет в интернете, мысленно пожелала портрету спокойной ночи и пошла в свою комнату.

[1] (англ.) «Отвертка» – коктейль из одной части водки и двух частей апельсинового сока

[2] (англ.) Я тоже люблю есть в жральне.

[3] Французский померанцевый ликер на основе коньячного спирта

[4] (англ.) «Леди Маргарет Даннер»

[5] (англ.) «Маргарет, графиня Скайворт»

8. Кольцо с астериксом

Как ни странно, спала я совершенно мертвецким сном, похожим на черную яму. Вечером мне едва хватило сил раздеться. Я рухнула в постель, так и не приняв душ, не почистив зубы и не смыв косметику. На то, чтобы вытащить из чемодана ночную рубашку, меня тоже не хватило. Кажется, я заползла под одеяло и тут же уснула, даже не выключив лампу на тумбочке.

Разбудил меня стук в дверь.

«Какого хобота?» – спросила я мысленно, потому что тяжеленный язык отказался ворочаться. И тут до меня дошло, что я не дома, не в своей постели, а лежу себе голая и здорово похмельная в гостевой спальне английского замка, да еще и с незакрытой дверью.

Так, это же утренний чай. То есть горничная с утренним чаем. Значит, семь часов. Значит, Люська с Питером уже уехали. В окно робко царапалось серенькое линкольнширское утро.

Я решила не отзываться, за дверью послышался стук подноса и шаги по коридору. Кое-как выбравшись из-под тяжелого одеяла, я пересидела на краю кровати приступ головокружения, вытащила из чемодана халат, влезла в него и выглянула за дверь. Кроме маленького белого чайника и чашки с ложкой и блюдцем на подносе лежали пара бумажных салфеток, крошечная упаковка молока и два пакетика сахара.

Втащив поднос в комнату, я задумалась, куда его пристроить – столик был только в будуаре. Для прикроватной тумбочки он был великоват, но все-таки уместился. Черт, я же так и не взяла ничего из жральни. Хотя… и хорошо, что не взяла – вряд ли бы мне сейчас кусок в горло полез. А вот крепкий зеленый чай без сахара – в самый раз. То, что доктор прописал. Я налила чашку и забралась обратно на кровать.

Что-то такое вчера произошло, подумала я, и тут же вспомнила. Женщина в окне, которая махала мне рукой, но на самом деле не махала, потому что никакого окна там не было. Портрет синеглазой леди Маргарет Даннер, который следил за мной в коридоре, но на самом деле не следил, потому что…

Одним глотком допив чай, я потянулась за ноутбуком, чтобы забраться в интернет, – Люська ведь говорила, что вай-фай по всему дому. Но потом до меня дошло, что до завтрака не мешало бы привести себя в порядок и разобрать чемоданы. А то приду из столовой, а тут Энни-Салли с пылесосом.

В начале девятого я уже была при относительном параде и чувствовала себя заметно лучше. Даже аппетит проснулся, заставляя думать о завтраке с некоторым волнением, если не сказать, вожделением. Чтоб не возвращаться после завтрака в комнату, я сразу оделась так, чтобы можно было посидеть с ноутбуком в саду или на веранде. Хотя Люська и сказала, что можно ходить в чем угодно, я все же надела свободные черные брюки, легкий голубой свитер и черные туфли-мокасины. Вполне пристойно. Погода особого энтузиазма не вызывала, если замерзну, можно будет вернуться за ветровкой.

Разбор чемоданов занял почти все время до завтрака. Я только-только развесила и разложила вещи и забросила чемоданы на шкаф, когда раздался бой склянок. Надо бы посмотреть, какая рында[1] издает этот звук, подумала я, пудря перед зеркалом нос. Так, телефон в карман брюк, ноутбук под мышку. Заряда батареи должно было хватить часа на полтора, а может, и больше. Конечно, можно и с телефона в интернет выйти, но я, по возможности, предпочитаю большой экран.

Подойдя к лестнице, я покосилась на левый коридор и, посмотрев по сторонам, украдкой помахала в ту сторону рукой. Вроде бы как между нами какой-то контакт произошел. Какая-то между нами с леди Маргарет тайна. Или какое-то полное сумасшествие – это скорее.

В столовой уютно горел камин, буфеты поскрипывали от тяжести безумного завтрака для десятка Гаргантюа – и никого. Только Фокси и Пикси развалились, греясь у огонька. Услышав мои шаги, они резво подорвались и заскакали вокруг меня, подвизгивая и подлаивая.

– Дурочки, – сказала я, положив ноут на стол и синхронно почесывая два рыжих загривка. – Вы меня только вчера первый раз увидели, а уже готовы до смерти зализать.

Дурочки дали мне понять, что я ничем не хуже всяких прочих, особенно если угощу их чем-нибудь. Кто б сомневался!

Я обошла все буфеты, знакомясь с ассортиментом, заглянула во все металлические штуковины для сохранения еды горячей, налила стакан апельсинового сока и большую чашку кофе с молоком. Потом взяла тарелку, положила на нее треугольник румяного омлета с ветчиной, круглую теплую булочку, несколько тонких пластинок сыра, запихнула в тостер ломтик темного, остро пахнущего тмином хлеба. На блюдце красиво разложила пару ложек разноцветного джема и кусочек густо-желтого масла. Пожалуй, для начала хватит.

Корги продолжали скакать вокруг меня, и я, воровато озираясь на дверь, скормила им по куску ветчины. Добившись желаемого, они снова улеглись у камина. Одной за длиннющим столом в огромной столовой было совсем неуютно. Я с большим удовольствием отправилась бы со своими тарелками-чашками в жральню и позавтракала бы там за ноутбуком, но решила все-таки не нарушать правила хотя бы в первый день. И правильно сделала. Не успела я доесть омлет, как в столовую зашел мистер Джонсон.

– Мадам, – поклонился он.

Судя по четко прозвучавшему «мэдэм», именно об этом вчера шептала ему Люська. Мол, мисс Светлане не нравится обращение «мааам». Я улыбнулась в тридцать один присутствующий и один отсутствующий коренной зуб, мысленно скривившись при этом, как будто слопала целый лимон. Вот позорище-то! Выставила меня капризной идиоткой!

– Леди Скайворт оставила это для вас, – дворецкий положил на стол рядом мной допотопную кнопочную «Нокию» и сложенный лист бумаги.

Я подумала, что с мистером Джонсоном лучше подружиться, чем молча шарахаться от него и прятаться по углам. Продолжая улыбаться, поблагодарила, потом похвалила завтрак. Что бы еще такого сказать?

– Мистер Джонсон, я была бы вам очень признательна, если бы вы разговаривали со мной не очень быстро. Я только начала изучать английский язык и, к сожалению, еще не все понимаю.

– Да, мадам, – кивнул мистер Джонсон. – Хорошо.

Нет, это не то. А, вот!

– Мистер Джонсон, я по профессии архитектор, и мне очень нравится Скайхилл.

Его лицо как-то вдруг сразу потеплело. Люська не ошиблась, вот в каком направлении надо копать.

– Мне бы очень хотелосьа узнать побольше о замке, о его истории, – продолжала я самым сладким тоном. – Я знаю, вы проводите экскурсии для туристов, но боюсь, что пока еще не смогу все понять. Может быть, в библиотеке найдется книга или что-нибудь еще?

– Разумеется, мадам, – наконец-то улыбнулся дворецкий, и оказалось, что он вовсе не пожилой, наверно, ему еще и сорока нет. – Я найду для вас книгу и оставлю в библиотеке. Всегда рад помочь.

Он еще раз поклонился и вышел. Я закончила завтрак, позвала собак и отправилась в парк. Вернее, собиралась отправиться в парк, но постояла на крыльце и поняла, что идея не слишком удачная. В воздухе висела мелкая водяная завеса – уже не туман, но еще и не дождь. Или наоборот. Все вокруг было влажным и холодным. Даже шерсть Фокси, которая понуро сидела у моих ног на поблескивающей ступеньке. Пикси выходить из дома категорически отказалась.

– Ну и не очень-то и хотелось, – сказала я, то ли себе, то ли собаке, то ли вообще в мировое пространство. – И что теперь? Куда пойти, куда податься?

Прятаться от горничных, которые в любой момент могли прийти для уборки куда угодно, не улыбалось. Правда, было одно место, куда они вряд ли заявились бы. Но Люськин план замка, конечно, остался в спальне, возвращаться за ним было лень, а как попасть на веранду, я не знала. Помнила только, что она примыкает к фасаду, который выходит на цветник. Поэтому пришлось идти снаружи, по дорожке, огибающей замок по периметру.

Пока мы добрались до стеклянной двери веранды, мои волосы стали такими же влажными, как шерсть корги, а на ворсе свитера засеребрились крошечные водяные капельки. Вот еще не хватало промокнуть, замерзнуть и заболеть.

На веранде было не сказать, чтобы намного теплее, чем на улице. Разве что не так сыро. По правде, эта застекленная коробка была довольно уродливой, но ее разумно спрятали на задворках, к тому же она была полностью скрыта буйно разросшимися кустами сирени. В жару с открытыми окнами на веранде, должно быть, хорошо – прохладно. Если, конечно, в Англии вообще бывает жара.

В углу стояло массивное кресло с небрежно брошенным на него мохнатым пледом. Я забралась с ногами, укуталась по самые ноздри и пожалела только о том, что не прихватила с собой еще одну кружку кофе.

Люська не соврала – вай-фай действительно дотягивался до любого места и был довольно шустреньким. Пока ноут загружался, я прочитала ее письмо.

«Светик, мы уехали, не скучай, не грусти. Дж. отдаст тебе телефон – это старый Питера. Я забила туда нужные номера, если что – пригодится. Звонить буду на него. Денег на нем много. Погода – срань, но обещают, что через пару дней наладится. НИКОГО НЕ БОЙСЯ!!! Целую. Л.»

К записке скрепкой были приколоты четыре банкноты по пятьдесят фунтов. Надпись со стрелочкой гласила: «Это тебе на мелкие расходы».

Я повертела в руках телефон. Носить в карманах сразу два мне не хотелось, но оставить свой в сумке – тоже не вариант. Конечно, я не собиралась никому звонить. Да и кому, собственно? Подруг, кроме Люськи, у меня почти не было. Мама умерла шесть лет назад, папа – когда я училась во втором классе. Бабушки-дедушки – и вовсе до моего рождения. Но мне могли позвонить заказчики или соседка, которая присматривает за квартирой.

Подумав, я просто переставила симку из «Нокии» в свой телефон, благо, он у меня двухсимочный. Или двухсимный? Ну, не суть. Посмотрела записную книжку – десятка полтора номеров, в том числе Люськи и Питера, мистера Джонсона, управляющего Каттнера и еще всякие разные. Которые, как я подозревала, не пригодятся мне никогда.

Следующие два часа пролетели, как одна минута. Я даже не заметила, как Фокси заскучала и ушла в дом. Если бы ноут не замигал лампочкой разряженной батареи, я бы сидела на веранде до самого ланча.

Русскоязычный интернет, похоже, и не подозревал о существовании леди Маргарет Даннер. Англоязычный скупо насплетничал, что она была младшим ребенком лорда Хьюго Даннера, первого графа Скайворта четвертой креации, и леди Джоанны Невилл. Точная дата ее рождения была неизвестна, а умерла леди Маргарет в 1542 году. Вскользь упоминалось, что она пребывала при дворе в качестве фрейлины королев Анны Клевской и Екатерины Говард. Еще мне удалось выяснить, что сэр Хьюго, придворный Генриха VIII, будучи всего лишь рыцарем-бакалавром[2], получил графский титул и земли за участие в подавлении Линкольнширского восстания 1536 года.

Ничего себе у короля был юмор! Наградить карателя поместьем именно там, где его больше всего ненавидят. Впрочем, разоренные аббатства тоже зачастую доставались именно тем, кто их разорял.

Любопытно, что у лорда Скайворта было много общего с более удачливым Чарльзом Брэндоном, герцогом Саффолком, который приходился королю лучшим другом, а потом и зятем. Оба происходили из незнатных семей, их отцы, сторонники Ланкастеров, погибли во время битвы при Босворте, а матери скончались вскоре после этого. Примерно в одно время молодые люди оказались при дворе, сначала в свите принца Артура, а после его смерти – в числе приближенных Генриха, герцога Йоркского, и получили рыцарское звание.

Карьера Брэндона стремительно пошла в гору, когда Генрих стал королем, а вот Хьюго – мрачный, вспыльчивый и не слишком умный – по-прежнему оставался на вторых ролях. Впрочем, как следовало из одного источника, он был незаменим там, где требовалась грубая сила и безбашенность. Несмотря на близость к королю, сэр Хьюго довольно долго оставался бедным, как церковная мышь, и только брак с пятнадцатилетней леди Джоанной немного поправил дело. Она происходила из боковой ветви второго дома Невиллов – одного из самых знатных английских семейств, и без помощи Генриха Хьюго вряд ли смог бы на ней жениться.

Брак этот с самого начала был несчастливым, Хьюго постоянно изменял жене и обращался с ней настолько грубо, что леди Джоанна была вынуждена просить защиты у короля – что, впрочем, не слишком помогло. Она скончалась во время эпидемии потницы[3] 1528 года, когда ее дети – Роджер и Маргарет – были еще маленькими. Лорд Скайворт больше не женился, хотя дожил до шестидесяти пяти лет – более чем солидного по тем временам возраста. Где-то между королевами Джейн Сеймур и Анной Клевской он чем-то не угодил государственному секретарю Томасу Кромвелю и попал в опалу. Остаток жизни граф провел в своем замке, не вернувшись ко двору даже после казни Кромвеля. Титул после него перешел не к сыну, умершему за несколько лет до того, а к младшему внуку Томасу (старший, Эдвард, не дожил и до трех лет). Таким образом, прямая линия наследования прервалась уже на втором поколении.

Все это было очень интересно, но мне хотелось побольше узнать именно о леди Маргарет. А вот о ней-то как раз интернет больше ничего не знал. Судя по тому, что о ее супруге и детях нигде не упоминалось, замуж выйти она не успела. Хотя на портрете ей было никак не меньше двадцати лет, а то и все двадцать пять. Кстати, других изображений леди Маргарет я не нашла – да и вряд ли они были. Авторство единственного известного портрета, того самого, который смотрел на меня в галерее, было весьма спорным. Его приписывали придворному королевскому художнику Гансу Гольбейну-младшему, но сомнительно, что он стал бы писать большой портрет ничем не примечательной фрейлины.

Я открыла изображение, увеличила, и тут мне в глаза бросилось то, на что не обратила внимания, рассматривая оригинал. Леди Маргарет стояла, скрестив руки под грудью. На среднем пальце правой руки у нее был очень тщательно выписанный перстень с большим камнем густого сине-лилового цвета, обработанным в виде овального кабошона[4]. Вчера я лишь мельком глянула на него, но только сейчас заметила на поверхности камня шестилучевую звезду. Да это же астерикс – звездчатый сапфир, причем с примесью ванадия, дающего лиловый оттенок. Большая редкость!

Один из моих дедушек был профессором кафедры минералогии Горного института, от него осталось множество книг по специальности, которые я изучила вдоль и поперек еще в детстве. Надо сказать, я – классический человек-дайвер, который если уж заинтересовался чем-то, то перекопает предмет вдоль и поперек, почти до профессионального уровня. Но увы, во мне есть кое-что и от человека-сканера: интерес проходит быстро, и я переключаюсь на что-то другое. А поскольку память хорошая, все изученное лежит в голове мертвым грузом, практически без употребления – кроссворды не в счет.

«Астерикс, астерикс… Астерикс и Обеликс», – бормотала я, увеличивая фрагмент картины, пока он не начал расплываться.

Нет, Обеликс нам ни к чему. А вот астерикс… Мама дорогая, это каких же денег должно стоить такое колечко! Я погуглила стоимость лиловых сапфиров со звездой. Ничего так, до пяти тысяч долларов за карат – это если премиум-класса, большой и без изъянов. А сколько карат может быть в камне леди Маргарет?

Конечно, картина – это не фотография. Но художник – Гольбейн или нет, неважно – был настоящим мастером мельчайших деталей. Я не поленилась сходить на галерею, где сделала телефоном несколько снимков отдельных фрагментов в самом большом разрешении. Вернувшись обратно, скинула фотографии в ноутбук и снова увеличила.

Слабое освещение в галерее не позволяло увидеть, что необычная переливчатость платья создавалась мельчайшим серебристым узором. Так же тщательно прорисованы были и другие детали. Поэтому и камень – я была уверена в этом если не на сто процентов, то на девяносто девять точно – не мог быть просто каким-то непонятным лиловым самоцветом. И размер его по соотношению с оправой и пропорциями руки можно было определить довольно точно.

Рассматривая фотографии всевозможных колец с кабошонами, надетых на пальцы, и сравнивая их с перстнем на портрете, я прикинула, что в астериксе могло быть от сорока до пятидесяти карат. Перстень вместе с оправой целиком закрывал нижнюю фалангу. Сейчас такое кольцо смотрелось бы довольно вульгарно, но по тем временам это было нормально.

Странным образом перстень отодвинул леди Маргарет на второй план, хотя что-то подсказывало мне: он связан с нею очень крепко. Вообще-то, я более чем равнодушно отношусь к драгоценностям. От мамы мне достались достаточно дорогие и оригинальные украшения, да и Федька дарил регулярно, но я почти ничего не носила – только если ситуация категорически настаивала. Камни мне были интересны чисто теоретически, а не в прикладном смысле. Но это кольцо мгновенно заполнило все мои мысли. Нет, я ни в коем случае не хотела бы его себе. Просто с ним была связана какая-то тайна – я в этом не сомневалась.

Интересно, сохранилось ли оно? Такое дорогое украшение должно было быть частью фамильных драгоценностей, которые переходят от матери к жене старшего сына после свадьбы. Хотя… леди Маргарет была всего лишь дочерью графа и своими личными украшениями могла распорядиться по собственному усмотрению – подарить, завещать. Надо будет спросить у Люськи, когда позвонит. Она говорила, что сокровища Скайвортов, которые попроще, хранятся у Питера в сейфе, а самые дорогие – в Лондоне, в банковской ячейке.

Я закрыла разрядившийся ноутбук и посмотрела на часы. До ланча оставалось чуть больше часа. Пожалуй, стоит вернуться в свою комнату – надо думать, ее уже убрали. Поставлю ноут заряжаться, а потом еще раз внимательно рассмотрю портрет леди Маргарет. Ну, и другие заодно. А после ланча надену дождевик и ботинки и все-таки немного погуляю.

Утром я по привычке застелила постель покрывалом, но теперь она была заправлена уже по-другому. Так, как, видимо, считала правильным Энни или Салли. Ну и ладно. Больше не буду сама убирать.

В комнате было просто до отвращения чисто и аккуратно. Ни пылинки, ни соринки. Даже косметику, которую я побросала кое-как, разложили на туалетном столике в идеальном порядке. На полотенцесушителе висели три чистых полотенца – большое, маленькое и еще меньше. Ванна, раковина и унитаз сверкали – почти как зеркало. В воздухе висел какой-то сложный, но приятный запах.

Я поставила ноутбук на зарядку и вышла на галерею – эдакий аналог современных семейных фотоальбомов. С моей стороны на стене тоже были портреты, но, судя по одежде, более поздних времен, чем те, которые интересовали меня. Бросив лишь беглый взгляд на леди Маргарет, я прошла в самый конец левого коридора. В торце, рядом с дверью в кабинет Питера, висел всего один портрет. Разумеется, это был лорд Хьюго, кто же еще. На портрете ему было около шестидесяти лет, стало быть, написали его приблизительно в то же время, что и портрет дочери.

Надо сказать, это был довольно неприятный субъект. Похоже, рисовал его все тот же художник с фотографическим вниманием к деталям, который не ставил себе задачу польстить оригиналу. Набрякшие мешки под маленькими, близко посаженными глазами, тяжелые носогубные складки, придающие лицу сварливое, если не сказать, злобное, выражение, оплывший овал, едва прикрытый редкой пегой бородкой. Мне показалось, что граф непременно должен был быть лысым, но убедиться в этом мешал плоский черный берет с пером, расшитый золотом.

Любопытно, что одежда лорда, который уже давно не появлялся в свете, была нарочито парадно-придворной. Нечто похожее я видела на одном из портретов Генриха VIII: расшитый камнями и жемчугом парчовый джеркин[5] с высоким воротом и складчатой баской, широченный гаун[6] на меховой подкладке, массивная цепь с огромным медальоном. Похоже, предок Питера действительно был изрядным завистником и пытался – в меру возможностей, конечно, копировать все роскошное. Хэмптон-корт, например. Или, хм, новое платье короля. Но получалось как-то жидковато.

Портрета леди Джоанны рядом с графом не наблюдалось. Впрочем, ничего удивительного. Она умерла еще до того, как сэр Хьюго стал пэром Хьюго. Несмотря на то, что ее семья была знатной и богатой и наверняка дала за невестой хорошее приданое, парадные портреты при ее замужней жизни были непозволительной роскошью.

Зато я смогла полюбоваться на портрет лорда Роджера, виконта Флиткорта. В возрасте около тридцати он был недозрелой копией своего папаши – такой же обрюзгший и всем не довольный. Казалось, он ненавидит и презирает весь окружающий мир. Особенно неприятное впечатление производил круглый мягкий подбородок и жидкие сальные пряди волос, свисающие из-под бесформенной бархатной шапочки. В общем, виконт выглядел совершенным неудачником, безвольным и озлобленным. По всей видимости, он и на самом деле был лузером – являться наследником и умереть, так и не став графом… Ну что тут скажешь?

На ком был женат виконт, я не знала, потому что эту информацию не искала. На портрете, обозначенном табличкой «Myrtle, Viscountess Fleatcourt[7]», была изображена довольно милая молодая женщина с пухлощеким младенцем на руках, одетым в чепчик и белое платьице. И угораздило ведь ее выйти замуж за такого персонажа. Одна надежда, что потом ей повезло больше – если, конечно, она не осталась вдовствующей виконтессой. Но молодые аристократки, особенно красивые и состоятельные, в те времена редко засиживались во вдовах.

Наряд леди Флиткорт меня не особо заинтересовал, к тому же художник – явно уже другой, совсем не та манера письма – уделил ему не слишком много внимания. Единственное, что я рассмотрела внимательно, – это руки. На ее пальцах было несколько едва намеченных кистью колец, а вдруг невестка оставила свои украшения ей? Но кольца были самые обычные, небольшие, и ни одного с синим или лиловым камнем.

Интересно, кого из сыновей виконтесса держит на руках – Эдварда или Томаса? Видимо, придется расспрашивать дворецкого. Хотя, если подумать, – оно мне надо? А с другой стороны – почему бы и нет? Чем тут заниматься? Смотреть многочисленные телевизоры? Как знать, может, к возвращению графьев с континента я буду знать историю Скайвортов лучше их самих.

Второй граф Скайворт был представлен в галерее в двух видах – подростковом (нескладный, как жеребенок, с испуганным выражением лица – или запуганным?) и вполне взрослом. Взрослый граф выглядел более уверенным в себе и даже улыбался. К счастью, лицом он пошел в мать. Далее следовал портрет его жены, ничем не примечательной графини Джейн (без кольца!), и групповое изображение детей – виконта Эдвина, леди Сары и достопочтенного Генри. Последним в ряду был портрет леди Маргарет, и я удивилась подобному расположению. Если следовать хронологии, он должен был висеть рядом с портретом Роджера. Я сделала себе еще одну мысленную пометку – если уж наберусь наглости доставать расспросами мистера Джонсона, то выясню все сразу.

У портрета леди Маргарет я застряла надолго. Он притягивал меня, как магнит. Глядя ей в глаза, я уже не думала о перстне с астериксом – точнее, отодвинула эти мысли на потом. На ее губах не было улыбки, но глаза улыбались – мягко и немного печально. И, кстати, она нисколько не была похожа на отца и брата. Я подумала, что живи она сейчас (или я – тогда), мы вполне могли бы подружиться.

Бред какой-то, с чего я это взяла?

Потому что мы уже подружились.

Мысль была легкая, как ветерок. Да-да, подружились. Почти через пять столетий. Через портрет.

Нет, все-таки бред.

Я встряхнула головой, отгоняя это сумасшествие, и в это время откуда-то из глубины дома донеслись склянки. Где же этот чертов колокол? Ни в холле, ни в столовой его точно не было, я проверила. Вот еще одна загадка.

[1] Корабельный колокол

[2] Knight Bachelor (англ.) – в средневековой Англии рыцарь низшего разряда, не имевший права на собственное знамя

[3] Потница (английский пот, английская потливая горячка) – инфекционная болезнь неясной этиологии с очень высоким уровнем смертности, несколько раз посещавшая Европу (прежде всего Англию) в 1485-1551 гг.

[4] (от франц. caboche – голова) – способ обработки драгоценного или полудрагоценного камня, при котором он приобретает гладкую выпуклую отполированную поверхность без граней

[5] Предмет мужской одежды XVI в. – короткая приталенная куртка без рукавов

[6] Здесь – мужская парадная накидка на меховой подкладке с широкими откидными рукавами или без рукавов.

[7] (англ.) «Миртл, виконтесса Флиткорт»

9. Большая проблема и три окна

В столовой меня ждали мистер Джонсон и помощник повара, который в Люськином списке значился как Энди. Похоже, вчерашнее распоряжение Питера не сработало. Как будто в ответ на мои мысли, Энди поклонился, сказал «мадам» и пошел к двери.

– Спасибо, Энди, – сказала я.

Даже если они все меня презирают и считают дворняжкой, пусть я лучше буду милой и вежливой дворняжкой, чем хмурой, неприветливой и испуганной.

Энди обернулся и с несколько озадаченным видом поклонился снова.

«Все правильно», – сказал – в моей голове! – по-английски приятный женский голос.

Приехали... Я выбрала себе в подруги фамильный портрет и разговариваю сама с собой от ее имени. По-английски. Чума на лыжах…

Мистер Джонсон, медленно и отчетливо выговаривая каждое слово, поинтересовался, куда мне подать чай, какое вино я предпочитаю к обеду и нет ли у меня каких-нибудь пищевых ограничений. Я ответила, что ограничений нет, чай попросила в библиотеку, а насчет вина сказала, – поскольку именно он, а не повар заведовал винными запасами, – что полагаюсь на его вкус. Пожелав приятного аппетита, дворецкий вышел, закрыв за собою дверь.

Похрустев для затравки зеленым салатом, я налила себе из супницы загадочного ярко-желтого супа-пюре, приправленного мелко нарезанным, остро пахнущим укропом. Определить на вкус его ингредиенты не удалось. Хорошо быть всеядной. Ну, может, за исключением сырого мяса и живых насекомых, это я вряд ли стала бы есть без серьезной угрозы голодной смерти.

На второе было запеченное в горшочке мясо с овощами и паровая рыба. Я попробовала того и другого и поняла, что десерт – заварной крем с фруктами и печеньем – в меня уже не влезет. Но… нельзя расстраивать повара. Пришлось положить немного в розетку.

Я как раз сражалась с последними ложками, когда позвонила Люська. Она доложилась, что все в порядке, они уже в Париже, в отеле, погода хорошая, и спросила, как мои дела. Я бодро ответила, что у меня тоже все в порядке, погода ужасная, сижу за ланчем, а до этого бродила по дому и рассматривала портреты.

– Кстати, – поинтересовалась я, словно между прочим, – на одном портрете очень интересное кольцо с большим синим камнем, оно случайно не сохранилось?

– С большим синим камнем? – задумчиво переспросила Люська. – Нет, кажется, нет. Ты же знаешь, я не люблю большие перстни. Есть в сейфе два или три, старинные. Но, если не ошибаюсь, не синие.

Мы поговорили еще пару минут, договорились вечером пообщаться в скайпе, и Люська отключилась.

Так, значит, кольца нет. Я была немного разочарована, но, по правде, особо и не надеялась, что смогу подержать его в руках.

Домучив крем, я вышла в холл. Одна из горничных, сидя на банкетке, вычесывала одну из корги. Энни и Салли были абсолютно похожи, а собак я различала, только когда видела их вместе. Мама Фокси все-таки была покрупнее и повальяжнее своей непоседливой дочки.

– Можно мне? – робко проблеяла я, подойдя поближе.

– Конечно, мадам, – горничная протянула мне щетку и резво вскочила с банкетки. Похоже, вычесывать собак было ее нелюбимой обязанностью.

Я села на ее место, наклонилась к псине, которая лениво потянулась, подставляя мохнатое пузо. Периодически снимая со щетки пух, я складывая его в кучку. Хотя поза была и неудобная, размеренность движений и полный желудок навевали дрему. Мне показалось, что я слышу легкие, заглушаемые ковром шаги по лестнице, шуршание парчовой юбки…

Я распрямилась так резко, что закружилась голова. Ни на лестнице, ни на галерее, ни в холле никого не было. Корги подняла голову и недовольно посмотрела на меня: ну ты чего, чеши давай. Я положила щетку и комок пуха на столик: вдруг кто-то вяжет из него носки. Определенно надо пойти проветриться.

Приоткрыв дверь, я выглянула на крыльцо. В воздухе по-прежнему висела водяная пыль. Быстренько сбегав наверх за ботинками (а ведь сомневалась, брать или нет!), я выбрала дождевик с капюшоном в маленькой гардеробной у входа, где на крючках висело несколько плащей, а в ведре-подставке стояли большие зонты.

Корги осталась в холле, а я вышла и побрела по дорожке вокруг дома, радуясь своим не накрашенным глазам – лицо моментально стало влажным.

Обойдя «Хэмптон-корт», я зачем-то свернула с дорожки и пошла по траве к хозяйственным постройкам. Хотя лужайки были аккуратно подстрижены, низ брючин промок моментально. Я задумалась: вернуться в дом или все-таки идти дальше, и тут увидела, что Бобан машет мне, стоя у гаража. Испугавшись, что он опять заболтает меня до полусмерти, я помахала в ответ и юркнула в полуоткрытую дверь конюшни.

Внутри царил полумрак, пахло сеном, навозом и лошадьми – интересно, а чем еще там могло пахнуть? Конюший Джерри материализовался ниоткуда.

– Мадам? Желаете прокатиться?

А ведь я в школе в драмкружок ходила. И даже один раз играла подругу главной героини. Миленький Станиславский, помоги, а? Миленький конюший Джерри, я, конечно, маленькая дурочка, но ведь ты – такой большой, умный, сильный, смелый, красивый!..

– Мне бы хотелось, – вздохнула я, путаясь в пассиве и сослагательном наклонении. – Но я не умею… и… немного боюсь…

– Не страшно, мисс, – ура, Станиславский сработал! Теперь я мисс, что уже не так официально. – Я вас научу. Только нужна одежда. И обувь.

Я попыталась пойти на попятный, но конюший настоял, чтобы я немедленно позвонила Люське и получила добро на заказ амуниции. Люська посмеялась и добро дала («Норм, Джерри с тебя не слезет, пока через барьеры не будешь прыгать»). Конюший записал мои размеры и пообещал, что через пару-тройку дней можно будет приступать.

Огромный черный конь насмешливо заржал прямо у меня за спиной – я дернулась, как укушенная, и с ужасом уставилась для него.

– Нет, мисс, этот не для вас, – успокоил Джерри. – Это конь управляющего. А вот Полли – хорошая девочка, спокойная. Познакомьтесь.

Он дал мне морковку и подвел к небольшой рыжей лошадке с неожиданно черной гривой и хвостом. Умирая от страха, я протянула ей морковку. Полли покосилась на меня синим – совсем как у леди Маргарет – глазом, будто говоря: «Дурында, не бойся, не укушу», и осторожно взяла морковку с моей ладони. Губы у нее были мягкие и теплые. Я осторожно погладила ее по шее. Полли кивнула.

– Хорошо, – одобрил Джерри. – Вы ей нравитесь.

Попрощавшись, я выглянула наружу. Бобана нигде не было видно, и я быстро вернулась обратно на дорожку. Внутри у меня все дрожало, то ли от страха, то ли от внезапного счастья, и я все время вспоминала мягкие губы Полли на своей ладони. Может, ничего? Может, научусь? На машине вот тоже безумно боялась ездить сначала, но ведь научилась же. Правда, немного смущало, что я ввела Люську в расходы, – наверняка эта амуниция недешевая. Посовещавшись со своей совестью, я решила добавить верховое снаряжение к вечернему платью – как компенсацию за то, что бросили меня на месяц одну.

Обойдя дом кругом, я окончательно продрогла. Было не холодно, но промозгло. А я не взяла почти ничего теплого. Кроме этих черных брюк – только джинсы и два свитера. А в этом средневековом склепе, похоже, даже в самую жару не особо жарко.

До чая был еще вагон времени. У себя в комнате я сменила промокшие брюки на джинсы и решила, что вполне могу выпить кофе в жральне, а потом устроиться в библиотеке. Может, мистер Джонсон уже нашел мне книгу о замке.

Книга действительно лежала на журнальном столике – в компании со свежими газетами, номерами «Tatler» и «Esquire»[1], справочниками английской аристократии «Debrett's People of Today» и «Debrett’s Peerage & Baronetage». Был там еще потертый альбом с рисунками и фотографиями, который я поначалу проигнорировала – а зря.

В библиотеке топился камин, было тепло и уютно. Рядом с камином стояли два больших кожаных кресла, журнальный столик – между ними. Наверно, предполагалось, что хозяева (или хозяин и его гость) будут сидеть в креслах, смотреть на огонь, пить бренди и беседовать. А может, читать книги или газеты. Или таращиться в свои смартфоны – хотя, нет, это вряд ли было предусмотрено.

Книжные полки уходили до самого потолка, некоторые были застеклены – видимо, там хранились самые ценные фолианты. В промежутках между шкафами стояли складные лесенки. На стенах висели семейные фотографии в рамках – такие же пафосные, как и портреты в галерее. Еще в библиотеке было несколько диванчиков, компьютерный стол с новеньким моноблоком и еще какая-то непонятная конструкция у окна.

Я устроилась в кресле с ногами и взяла книгу – довольно толстенькую и красиво изданную. Называлась она без особой фантазии – «Skyhill & Skyworths». В качестве автора значился Robert Dunner, 17th Earl of Skyworth[2]. Год издания – 2013, количество экземпляров – 50. Стало быть, книгу написал дядя Питера и издал за свой счет для личных нужд. А сам Питер – восемнадцатый граф. А вот я знаю своих предков всего на четыре поколения назад, не считая себя. Грустно.

Заглянув в оглавление, я чуть не завизжала от радости. О замке была только первая часть книги. Вторая – обо всех членах рода Скайвортов, от лорда Хьюго до самого Роберта. То, что доктор прописал! Но, как говорится, добро без худа – чудо, потому что читать без словаря я не могла, а искать в библиотеке англо-русский словарь можно было до посинения. И совершенно еще не факт, что я бы его нашла. Пришлось вылезать из мягкого кресла и включать компьютер.

Разумеется, первым делом я открыла главу о леди Маргарет. Каково же было мое разочарование, когда я обнаружила, что сведения о ней занимают меньше страницы и все они мне уже известны. За исключением того, что она трижды была помолвлена, но так и не вышла замуж, умерла в замке и похоронена в фамильном склепе деревенской церкви. Я еще раз полюбовалась ее портретом на глянцевой вклейке и стала просматривать главы о других предках Питера.

О ком-то было написано больше, о ком-то меньше, но, несомненно, лорд Роберт отнесся к делу более чем добросовестно. Интересно, помогал ли ему мистер Джонсон, а если помогал, то в какой мере?

Бегло просмотрев всю иллюстрированную родословную графов Скайвортов, я сделала любопытный вывод. С деторождением в этой семье определенно наблюдались проблемы. Совсем уж бездетных графов, правда, было всего двое. В первом случае титул перешел к младшему брату, во втором – к племяннику. Но с детьми явно было что-то не то. В каждом поколении вопрос наследования стоял крайне остро.

У одних графов долгожданный сын появлялся, когда они уже были довольно пожилыми, а то еще и от второй или даже третьей жены. У других сыновья рождались, как котята, чуть ли не каждый год, но умирали либо сразу после рождения, либо не доживали до десяти лет. Третьим жены дарили выводок крепких девчонок и одного-единственного мальчика-заморыша, который мог умереть в любую минуту и только чудом дотягивал до момента метаморфозы из виконта в графа. Поколений, в которых целых два сына дожили до старости, было меньше, чем пальцев на одной руке.

Если второй граф получил титул от своего деда из-за ранней смерти отца, то с третьим случилась еще более запутанная история. Он стал пэром с первых минут жизни, после того, как титул несколько лет «проспал». Из двоих сыновей второго графа лорда Томаса не выжил ни один. В таких случаях, если нет других родственников мужского пола, титул обычно возвращается в собственность Короны до следующей креации. Однако изредка старшая дочь умершего пэра становится как бы хранительницей титула для передачи его своему сыну. При этом сама она пэрессой не является.

Чтобы было еще интереснее, вдовствующая графиня и прочая родня, не желавшие отдавать титул фактически на сторону, решили выдать леди Сару замуж непременно за Даннера. Найти холостого дальнего родственника, который согласился бы взять в жены непривлекательную (в дедушку и прадедушку!) и уже не слишком молодую леди Сару, удалось с большим трудом. Она долго не могла забеременеть и только через три года после смерти отца родила хилого мальчика. Третий Скайворт переболел всеми болезнями на свете, но все же кое-как умудрился дожить до тридцати лет, успев жениться и произвести на свет наследника – такого же задохлика.

А еще я заметила вот какую странность. Практически обо всех Скайвортах и просто Даннерах было написано, какими хворями они страдали и что именно свело их в могилу. Обо всех – кроме леди Маргарет, которая просто «скончалась в 1542 году». Вот так – взяла и скончалась. Молодая женщина, которой и тридцати еще не исполнилось. Конечно, в средние века в этом ничего удивительного не было, особенно если учесть бесконечные эпидемии и прочую антисанитарию. Но должна же была быть какая-то причина, неужели в семейных архивах не осталось никаких записей? Ведь о других же они были.

Я и не заметила, как пролетело время. Вроде, только открыла книгу, а часы уже начали отбивать пять. С последним ударом дверь открылась, и в библиотеку вошла процессия, возглавляемая мистером Джонсоном с термопотом в руках. За ним следовал лакей Томми с огромным подносом, на котором красовались всевозможные чайные принадлежности, масло, джем и мед. Последним шел помощник повара Энди с блюдом сэндвичей, тостов и лепешек. Поставив блюдо на подоконник, он вышел, а Томми, пристроив поднос туда же, начал устанавливать перед диваном загадочную фиговину, которая оказалась раскладным столом. К тому моменту, когда стол был полностью сервирован, Энди принес еще одно блюдо – с нарезанным пирогом и какими-то плюшками. Попробуй я даже по крохотному кусочку всего – наверняка бы лопнула.

Наверно, мой священный трепет перед великолепием вот этого «попить чайку» был настолько явным, что все трое с трудом сдержали ухмылку. Поклонившись, они направились к двери в обратном порядке.

– Мистер Джонсон! – окликнула я.

– Мадам? – обернулся он в дверях.

– Мистер Джонсон, вы не знаете, от чего умерла леди Маргарет? Дочь первого графа Скайворта?

Он посмотрел на меня крайне сложным взглядом, в котором мешалось недоверие, недоумение и еще что-то нечитаемое.

– К сожалению, не знаю, мадам, – ответил он. – И никто не знает.

– Но…

– Вскоре после ее смерти в замке был пожар. Если какие-то документы и были, они, вероятно, сгорели.

Дворецкий смотрел на меня, видимо, ожидая еще каких-то вопросов, но я молчала, и он вышел, пожелав мне приятного аппетита.

Запивая чаем кусок черничного пирога, я размышляла, будет ли обидой повару, если попросить его немного сузить ассортимент. Ведь я даже попробовать всего не могу. А может, его вовсе и не обижает, если что-то остается нетронутым? Может, хочет, чтобы я выбрала самое для себя вкусное?

Отрезав половинку горячей лепешки, я намазала ее маслом и с горечью призналась себе: да, я самый настоящий нищеброд, который постоянно переживает, что скажут о нем слуги. И даже если каким-то невероятным образом разбогатею, заведу дворец, яхту и личный самолет, все равно при этом останусь в душе нищебродом.

«Cook won’t be outraged[3]», – сказал голос в моей голове.

«What’s outraged[4]?» – машинально поинтересовалась я.

«Insulted, offended[5]».

Простите, если я не знаю, что значит слово, как я могу сама себе его объяснить?! Шалости подсознания, которое потихоньку запомнило значение, а теперь надо мной издевается – да еще и по-английски? А что, если кошка, как говорится, – это всего лишь кошка, и со мной действительно разговаривает леди Маргарет?

Покончив с чаем, я села в кресло у камина. Хотела взять журнал со столика, а рука наткнулась на альбом. Ну, пусть будет альбом.

Гравюры, рисунки, репродукции, фотографии – Скайхилл во все времена и во всех ракурсах. Общим планом и в деталях, снаружи и внутри. Это было очень интересно, но что-то не было у меня настроения рассматривать его подробно. Как-нибудь потом. Может, завтра.

Я закрыла альбом и хотела положить на столик, но что-то буквально заставило меня открыть его снова. Как будто под руку толкнуло.

На первой странице была приклеена большая черно-белая гравюра – копия, конечно, распечатанная на принтере. Тюдоровский главный фасад – «Хэмптон-корт». В уголке год – 1541. Да, нечего сказать, оперативно сработано. Если Хьюго Даннер получил титул и поместье в 1536-ом, за пять лет отгрохать такую махину – это надо было очень сильно постараться. Впрочем, тогда замок был гораздо меньше, чем сейчас.

Что-то было не так с этой гравюрой. В голове у меня словно сигнальная лампочка мигала и сирена вопила. Я всмотрелась как следует.

С обеих сторон от башен арки на втором этаже было по три окна!

[1] Глянцевые журналы

[2] (англ.) Роберт Даннер, 17-ый граф Скайворт

[3] (англ.) Повар не будет оскорблен

[4] (англ.) Что значит «outraged»?

[5] (англ.) Обижен, оскорблен

10. На пять веков назад

Убирать чайную посуду пришла все та же команда. Как будто кинопленку прокрутили в обратном направлении. Энди унес плюшки и сэндвичи, Томми поставил поднос с посудой и термопот на подоконник, сложил стол и понес поднос на кухню. Мистер Джонсон потянулся за термопотом, но не успел.

– Здесь три окна! – я сунула ему под нос альбом, постаравшись вложить в это утверждение как можно больше вопроса.

– Да, мадам, – кивнул он. – Сначала было три. Но после пожара одно заложили. Было с каждой стороны по три маленькие комнаты, сделали по две большие.

– А в средней слева жила леди Маргарет?

На лице дворецкого метровыми буквами замигало: «Далась тебе эта леди Маргарет?!»

– Не могу сказать, мадам, – очень вежливо ответил он. – Почти пятьсот лет прошло.

«Угу, – проворчала я про себя. – Зато я могу. Именно там она и жила. Ни капли не сомневаюсь». А вслух спросила:

– А почему ее портрет висит не рядом с братом?

– Его повесили не так давно, мадам. При лорде Колине, дедушке лорда Питера. Там было свободное место. Не стали передвигать все остальные портреты.

– А где он висел раньше?

– Нигде, мадам. Его нашли в кладовой. Могу я спросить, почему вас интересует именно леди Маргарет?

Ага, так я тебе и сказала.

– Не знаю, мистер Джонсон. Она такая… красивая. И печальная. И умерла совсем молодой.

– Да, мадам… Понимаю.

Он подхватил термопот, поклонился и вышел. А я отправилась прямиком туда, откуда мне вчера махала леди Маргарет. Для этого пришлось подняться на второй этаж и обойти почти весь дом кругом – иначе из центральной части туда было не попасть.

Кроме той стороны коридора, где находились хозяйские комнаты, и кусочка с моей стороны, со вторым этажом познакомиться я еще не успела. По правую руку от меня были двери, двери, двери – гостевые спальни. Может быть, потом я попрошу Люську показать их, просто так, из любопытства. Но сейчас мне было совсем не до того. Я даже не пробовала – открыты они или нет. По левую руку висели портреты.

Конечно, за два часа до чая я смогла лишь очень бегло ознакомиться с генеалогией Скайвортов, но некоторые имена и лица все же запомнила. Это было довольно странное ощущение – видеть большие портреты, которые только что рассматривала в книге. Вот, например, жена четвертого графа Фелиция, которая пережила супруга на целых шестьдесят лет, умудрившись выйти замуж еще четыре раза. А вот генерал времен войны за австрийское наследство – восьмой граф лорд Мэтью. Как он только на лошадь садился, в нем же не меньше полутора центнеров весу, судя по портрету!

Или вот десятый граф лорд Майкл. Родился с горбом на спине и вырос всего до полутора метров. Сквернослов, пьяница и большой любитель женского пола. Эдакий крошка Цахес. Хотя и прожил больше семидесяти лет, но так и не женился. По слухам у него было человек пять бастардов от служанок и деревенских девок, но ни одного он так и не признал. А титул после его смерти достался сыну младшего брата.

А эта невероятная красавица в голубом платье – леди Клэр, первая жена шестнадцатого графа, того самого дедули Скайворта. Они поженились по безумной любви семнадцатилетними, а через год юная графиня умерла, рожая дочь. Только через полтора десятка лет граф решился жениться снова.

Рассматривая портреты и заглядывая на ходу в комнаты с открытыми дверями, я наконец добралась до готической части. Коридор сделал очередной поворот и исчез, нырнув в большую, светлую и совершенно пустую комнату. Она анфиладой переходила в следующую и дальше в некое подобие длинного холла с двумя окнами. Его середина поднималась плавной дугой, через которую была переброшена лесенка с резными перилами. Посмотрев на план замка, я поняла, что нахожусь в самом центре, над аркой. Стена здесь немного выступала вперед, но окна в этой нише не было, вместо него – мозаичное панно с невнятным сюжетом.

По противоположной стене шла узкая лестница на третий этаж – там, если верить плану, между двумя башнями находился большой зал. За холлом такой же анфиладой располагались еще две комнаты, но уже красиво обставленные старинной мебелью. Надо сказать, сначала меня удивляло это обилие комнат без определенного назначения – не спальни, не гостиные, даже не бильярдные или курительные. Просто комнаты. Но потом я сообразила, что несколько столетий назад и семьи были побольше, и армия слуг, плюс всевозможные приживалы и гости, которым надо было не только где-то ночь переночевать, но и просто посидеть на мягком диване.

Я вернулась обратно в пустую комнату по соседству с холлом и остановилась в углу между внешней стеной и межкомнатной. Снаружи в этом месте на стене красовалось лепное украшение, а раньше было окно. То самое.

– Маргарет, – позвала я. Да, именно так. Пусть для кого угодно она будет леди Маргарет, но не для меня. – Ты здесь? – и повторила по-английски: – Are you here?

Она не ответила, но в проеме анфилады я увидела смутный силуэт. Он словно наливался изнутри светом, становясь яснее, отчетливее – существеннее? Я хотела подойти ближе, но ноги не слушались, колени подгибались. Испытывая какую-то звенящую, космическую слабость, я села на пол, спиною в угол.

Призрак тем временем обретал все большую телесность. Если сначала сквозь него было видно, как через мутное стекло, то теперь это была реальная женщина. Красивая, молодая, цветущая. В синем переливчатом платье. И да – с большим перстнем на пальце, отливающим синим и лиловым.

– Не бойся, – сказала Маргарет. – Твоя слабость – это пройдет. Это не опасно. Мне надо немного твоей силы, чтобы ты видела меня.

– Что с тобой случилось? – спросила я почему-то по-русски.

– Я не понимаю твой язык, – ответила она. – Но могу сделать так, чтобы ты хорошо понимала меня. И чтобы могла говорить со мной.

Она подошла ко мне вплотную и коснулась моей руки. Это не было прикосновение человеческой плоти, я почувствовала странное покалывающее тепло. И вдруг произошло что-то необыкновенное.

Призрак слился со мной, и я превратилась в Маргарет. Самую настоящую, живую Маргарет. С ее мыслями, чувствами и воспоминаниями. И в то же время мое сознание как будто спряталось в уголке ее сознания – оно никуда не делось. Это трудно объяснить, но я была одновременно двумя разными личностями в одном теле. Не попеременно, как шизофреник, а именно одновременно.

– Ничего не бойся! Сейчас ты узнаешь обо всем, что со мной произошло – сказала я-Маргарет (или Маргарет-я?).

Она говорила по-английски, но теперь я понимала все, абсолютно не напрягаясь, так же свободно, как и на родном языке.

Это не была какая-то статичная картинка или что-то вроде видеоролика. Я вдруг окунулась в чужую жизнь – жизнь женщины, которая умерла почти пять веков назад. Я стала этой женщиной и вновь проживала ее жизнь. Время в настоящем остановилось, теперь оно шло только в прошлом – минуты, часы, дни, годы.

Это я – маленькая синеглазая девочка в некрасивом платье. Ведь мой отец всего лишь бедный рыцарь, а ему столько всего надо, чтобы жить при дворе, участвовать в турнирах. Так говорит няня, когда я жалуюсь на то, что грубый воротник платья натер шею. Поэтому у нас редко бывает новая одежда или вдоволь вкусной еды.

Мама держит меня на коленях и частым гребнем расчесывает мои волосы – «чтобы никто в них не бегал». Мама – такая красивая, и от нее так хорошо пахнет (я-Света морщит нос: пахнет от мамы несвежим бельем, потом и еще чем-то неприятным, и руки у нее шершавые).

Мы живем с мамой и братом Роджером в небольшом каменном доме у реки. Он называется Риверхауз[1]. В нем всегда темно, холодно и сыро, а летом много кусачих комаров. А еще – мыши и крысы с противными голыми хвостами. Няня принесла из деревни рыжего кота, но он убежал, потому что Роджер кидал в него камнями.

Отец приезжает к нам редко. Я знаю, он совсем нас не любит. Он кричит на маму, на Роджера, на меня. Даже если мы не сделали ничего плохого. Мы с Роджером прячемся, чтобы не попадаться ему на глаза. Мама говорит, что если бы ее родители нам не помогали, мы – она и мы с Роджером – уже давно умерли бы с голоду. Даже наш дом – подарок бабушки и дедушки. Отец говорит, что мы ему не нужны, и больше он не приедет. Мы с Роджером радуемся – но он приезжает снова. Ночью я слышу, как в соседней комнате отец рычит и тяжело дышит, а мама стонет. Потом отец громко храпит, а мама плачет. Мне страшно.

Старенький священник учит меня молиться: «Pater noster[2]…». Мама часто ходит в церковь, иногда берет с собой и нас. Когда мама жила с бабушкой и дедушкой, у них в замке была своя церковь и свой священник. Она ходила на мессы каждый день, а не только по воскресеньям. Роджеру не нравится в церкви, а я люблю, когда поют. И еще мне нравится статуя Богородицы в золотой короне.

Роджер всего на два года старше меня, но он никогда не хочет со мной играть. Он говорит, что все женщины и девочки – глупые. Он говорит другое слово, но мама запретила его повторять. Однажды он специально порвал мою красивую куклу, которую сшила мама и подарила мне на Рождество. Няня говорит, что я должна любить Роджера, но у меня никак не получается.

Отец говорит, что я расту слишком быстро. У меня торчат руки из рукавов, и давно нужны новые ботинки – старые стали такими маленькими, что больно ходить. Бабушка Невилл прислала денег, но отец отобрал их у мамы. Няня говорит, ему нужна новая лошадь. Он говорит, что выдаст меня замуж, как только мне исполнится двенадцать лет. Но мне еще только семь. И я не хочу замуж. Вдруг у меня будет такой муж, как отец? Нет, лучше я стану монахиней. Роджер смеется и говорит, что никто не отпустит меня в монастырь.

У нас гость, он приехал с отцом. Его зовут лорд Уилтхэм, он виконт. Он старый, даже старше отца, у него грязные сапоги, из носа и из ушей растут волосы, а еще от него ужасно воняет. Няня говорит, что он хочет на мне жениться. Они с отцом уже обо всем договорились и подписали договор о помолвке. Мы с Роджером слушаем их разговор, прячась за драпировками. Лорд Уилтхэм говорит, что готов ждать со свадьбой, пока у меня не начнется женское, но после нее консуммация[3] будет сразу же. Я спрашиваю Роджера, что такое консуммация. Он отвечает, что это… он говорит еще одно грубое слово, которое нельзя говорить. Но я знаю, что оно значит. Это то, от чего могут быть дети. А еще Роджер говорит, что теперь я невеста и не могу выйти замуж ни за кого другого. Только если лорд Уилтхэм сам от меня откажется. Или умрет. Я знаю, что нельзя просить Бога, чтобы кто-то умер, но ведь лорд Уилтхэм уже совсем старик, может, он и правда умрет – и тогда мне не надо будет становиться его женой.

Отец забирает Роджера с собой в Лондон. Ему десять – самое время стать пажом при королевском дворе. Его будут учить семи рыцарским премудростям: верховой езде, фехтованию, владению копьем, плаванию, соколиной охоте, сложению стихов в честь дамы сердца и игре в шахматы, а еще придворному этикету. Потом он станет оруженосцем, а потом – рыцарем. Няня говорит, что Роджера еще три года назад надо было отдать на воспитание кому-то из братьев матери, как положено, но мама ни за что не хотела с ним расставаться.

В деревне потница, и многие уже умерли. Мама запретила мне выходить из дома. Это нехорошо, но я, наверно, не стала бы плакать, если бы умер Роджер. Или отец – говорят, в Лондоне тоже болеют. Ну почему, почему Богу было угодно, чтобы потница пришла к маме? Я знаю, что не все умирают. Что надо только продержаться один день. И что больному нельзя давать спать. Я бы не дала ей уснуть – но меня к ней не пускают. Мамочка, только не спи, не умирай!

Меня забирает к себе бабушка Невилл. Мне хорошо у нее, и я уже меньше горюю по маме: бабушка говорит, что она на небе с ангелами, и когда-нибудь мы с ней обязательно увидимся. Но приезжает отец и говорит, что меня выдадут замуж немедленно. До совершения брака я буду жить у лорда Уилтхэма. Отец продал Риверхауз, этих денег хватит для них с Роджером, а кормить бесполезную девчонку он не намерен. Пусть о ней заботится муж. Бабушка возражает – она готова содержать меня столько, сколько потребуется, но отец не согласен. Я – его дочь, и он сам будет решать, как со мной поступить.

У меня огромная радость. Бог спас меня в последнюю минуту, как Исаака, которого собирался принести в жертву Авраам. Через неделю я должна была обвенчаться с лордом Уилтхэмом, но он действительно умер – как я и мечтала, стыдясь и прося у Бога прощения за эти мечты. Я остаюсь у бабушки Невилл, а когда стану постарше, она сама найдет мне подходящего жениха. А пока меня будут учить тому, что должна знать настоящая леди. Я ведь даже писать толком не умею и читаю плохо…

Откуда-то издалека, через столетия, я услышала шаги. Так бывает, когда видишь сон – яркий, объемный, похожий на реальность, и вдруг в соседней комнате уронят что-то тяжелое. И вот сон уже тускнеет, его ткань разлезается клочьями, но ты еще в нем, цепляешься за обрывки, пока не обнаружишь себя в постели, в своей комнате. Да, я еще была Маргарет Даннер, нескладной, неуклюжей девочкой, которая только-только начинала превращаться в девушку. Я еще была там – в средневековом замке семьи Невилл. Но уже сквозь зубчатые башни и высокие каменные стены проступали золотистые обои пустой комнаты.

Что-то с силой вырвалось из моего тела, вспарывая кожу, раздирая мышцы, ломая кости. Боли не было – лишь ощущение, что я превращаюсь в лохмотья. От меня должны были остаться лужа крови и обрывки плоти, но… на самом деле со мной ничего не произошло. Только сильно тошнило, звенело в ушах, кружилась голова.

Шаги были уже совсем рядом, в соседней комнате. Я с трудом встала на ноги, держась за стену. В проеме анфилады, на том же месте, где я увидела Маргарет, стояла одна из горничных и с удивлением смотрела на меня.

[1] (англ.) Riverhouse – Речной дом

[2] (лат.) Отче наш

[3] (лат. consummatio, «довершение») – первое осуществление брачных отношений (половой акт). В средние века в случае заключения брака между несовершеннолетними либо с лицом, не достигшим половой зрелости, консуммация брака откладывалась.

11. Мистер Энтони Каттнер, управляющий

– Я осматривала дом и, кажется, немного заблудилась.

Боже мой, я говорила совершенно свободно, не задумываясь, не подбирая мучительно слова, не переводя в уме с русского на английский! Вот что имела в виду Маргарет, когда говорила, что поможет мне говорить с ней.

– Вам нужно вернуться через ту комнату в коридор, мадам. И идти по нему, пока не увидите лестницу. Здесь нет другого выхода. А мне нужно проверить, закрыты ли окна в зале, и полить цветы.

Она сделала какое-то странное движение, которое должно было изображать то ли поклон, то ли недоразвитый книксен, вышла в холл и начала подниматься по лестнице. Я представила, как она рассказывает другим слугам, приподняв бровки и выпятив нижнюю губу: эта русская дура умудрилась заблудиться на втором этаже.

Стоя у окна, я смотрела на подъездную аллею, где Бобан разговаривал о чем-то с пожилым мужчиной, видимо, садовником или смотрителем. Странное дело, они стояли на том самом месте, где я вчера впервые увидела Маргарет. Словно почувствовав мой взгляд, они повернулись, подняли головы. Бобан помахал рукой. Я вяло махнула в ответ.

Прошла целая вечность, пока за спиной снова не послышались шаги – горничная возвращалась. С большим трудом мне удалось заставить себя не оборачиваться. Она чуть помедлила, но ничего не сказала.

Как только шаги стихли в отдалении коридора, я позвала вполголоса:

– Маргарет!

Тишина. Как говорит Люська, только тараканы в голове шебуршат.

– Маргарет, она ушла, – сказала я громче, понимая, насколько это глупо. Как будто призрак мог не расслышать.

Ее не было здесь. Или она не хотела мне отвечать. Или не могла.

Я подождала немного, позвала ее снова и снова. Ничего.

Не имело смысла сидеть на полу в пустой комнате и ждать ее возвращения. Достав из кармана мобильник, я с изумлением поняла, что после чая прошло больше двух часов. Хорошо, что мне не надо было переодеваться к обедоужину. До склянок оставалось всего десять минут.

От мысли о еде меня замутило еще сильнее, но стоило выйти из комнаты, как головокружение прекратилось, а вместе с ним – звон в ушах и тошнота. С каждым шагом слабость становилось все меньше, пока я не почувствовала себя вполне бодрой – и вместе с тем совершенно разочарованной и раздосадованной.

Перед тем как спуститься в столовую, я еще раз подошла к портрету Маргарет. Она не смотрела на меня. Это был просто портрет.

Я съела салат и что-то из курицы, выпила бокал белого вина, для приличия поковыряла десерт. Захватила из жральни пару стаканчиков йогурта, пачку печенья и вернулась к себе в комнату. Днем у меня были планы сделать кучу фотографий замка и загрузить их в соцсети. Но теперь не хотелось даже включать ноутбук. Вместо этого я легла на тахту во второй комнате, завернулась в плед и уставилась в потолок.

Пискнул телефон – Люська возмущалась смской, что я не выхожу на связь. Точно, мы же договорились поболтать в скайпе.

«Люсь, – ответила я, – очень болит голова. Давай завтра».

«ОК, – ответила она. – Ложись спать. Если что – звони Джонсону».

Прислушавшись к Люськиному совету, я приняла душ и забралась в постель, хотя еще не было и десяти. Сон не шел. Часы на тюдоровском фасаде отбивали час за часом, а я ворочалась с боку на бок, снова и снова вспоминая все, что увидела… Нет, не так. Все, что прочувствовала, прожила в теле Маргарет. Ее воспоминания. Ее детство.

Сэр Хьюго действительно был омерзителен. На портрете в галерее старый граф выглядел просто очень неприятным стариком. Но молодой рыцарь Хьюго был отвратительным, грубым животным. Возможно, при дворе он был галантным кавалером, изящно танцевал, сражался на турнирах, пряча под доспехами ленточку прекрасной дамы, но с собственной женой обращался, как с собакой. Да нет, хуже. Хорошая охотничья собака была ценностью, ее надо было беречь. Про детей вообще молчу. Сын рос его подобием, а дочь он считал просто вещью, которую можно было выгодно продать богатому извращенцу.

Из-за двери послышался скулеж и царапанье. Три часа ночи! Вы бы еще попозже пришли, голубушки. Или это уже можно назвать «пораньше»?

Голубушка, впрочем, была одна. Какая именно, я не поняла – да и не все ли равно. Одним словом, корги. Интересно, есть ли хоть один хозяин, который не пустил бы эту лису в свою постель? А королева? Надо будет погуглить, спят ли королевские любимицы вместе с хозяйкой.

Псина запрыгнула на кровать с видом бывшей владелицы ледяной избушки, когда заяц-лох еще только раздумывал, стоит ли пускать незваную гостью в свой дом. Через мгновение она уже лежала поперек, вытянувшись во всю длину. Я пробовала подвинуть ее, но она тут же оказывалась в прежней позиции. Пришлось мне спать на самом краешке. Спасибо, что не на коврике. Впрочем, ее присутствие меня успокоило, и я быстро уснула. Во сне я снова звала Маргарет – и как будто услышала ее тихий голос: «Не могу… Энни…»

Разбудил меня все тот же мессидж – скулеж и царапанье в дверь. На этот раз корги требовала ее выпустить. Я распахнула дверь и едва не сбила с ног горничную с подносом.

Семь часов. Утренний чай.

– Доброе утро, – сказала я и взяла у нее из рук поднос. – Большое спасибо. Простите, вы Энни или Салли?

– Энни, мадам.

В этот момент со стороны лестницы для прислуги появилась Салли. Она остановилась рядом с нами и изобразила такой же намек на книксен, который я наблюдала вчера вечером. Видимо, горничные считали меня слишком ничтожной персоной для полноценного реверанса.

– Доброе утро, мадам! – сказала она.

Я переводила взгляд с одной на другую. И как мне только могло показаться, что они на одно лицо? Ну да, обе блондинки с невыразительными серо-голубыми глазами и тонкими бровями. Одного роста, одного размера. Но Энни явно лет на пять постарше, лицо грубее, тонкий нос напоминает птичий клюв. Да, это она была вчера в «Хэмптон-корте».

«Не могу… Энни…»

Что бы это могло значить?

Я кивнула им и ушла в комнату. Пить чай с печеньем.

Английский язык – вот еще одна загадка. Конечно, по сравнению со всем остальным она была совершенно ничтожной, но имела намного большее практическое значение. В XVI веке в ходу был совсем другой английский. В том, что я понимала его и говорила на нем, находясь в теле Маргарет, как раз ничего странного не было. Но каким образом потом я стала свободно говорить на современном английском? Единственное, что приходило в голову, – Маргарет каким-то неведомым образом освободила те мои знания, которые после курсов лежали глубоко в мозгу мертвым грузом. Ну, или это просто волшебство. Если есть призрак – почему бы не быть еще и магии?

За завтраком я листала утащенный из библиотеки «Татлер», без аппетита ковыряясь ложкой в миске с хлопьями. Даже возможность совершенно свободно читать по-английски не слишком радовала. За окном лило, как из ведра. Или, как говорят, англичане, лило кошками и собаками[1]. Собаки, кстати, снова валялись у камина. Видимо, это был их ежедневный утренний ритуал. К которому, боюсь, добавится по куску ветчины от меня. Люська меня не поблагодарит. Хотя… она все равно завтракает в постели.

Чем бы себя занять?

Я побродила по дому, сделала почти сотню фотографий. Постояла перед портретом на галерее. Снова вернулась в ту комнату, где разговаривала с Маргарет. Где была ею. Маргарет не отзывалась. Портрет по-прежнему был просто портретом.

Тогда я отправилась в спортзал и зависла там на два часа. Опробовала все тренажеры, погрелась в сауне, поплавала в бассейне. Ощущение чудовищной пустоты внутри не уходило. Как будто Маргарет, покинув мое тело, захватила с собой и часть меня.

После ланча дождь прекратился, выглянуло солнце. Я нашла в гардеробной ярко-желтые резиновые сапоги почти моего размера, накинула ветровку и пошла прогуляться по парку. Собаки брели за мной по дорожке, старательно обходя лужи. Морды их отнюдь не выражали энтузиазма, но Люська просила гулять с ними побольше («Светка, они слишком жирные!»), да и мне в их компании было веселее.

Из-за дерева высунулась рука с букетиком невзрачных диких цветов, моя мама называла такие люнцетиками. Я опознала Бобана по серо-зеленому рукаву. На этот раз спрятаться было некуда.

– Благодарю, – не очень вежливо буркнула я.

Теперь, когда мне было бы понятно, даже говори он втрое быстрее (еще раз спасибо, Маргарет!), Бобан все равно не стал для меня симпатичнее. Во-первых, терпеть не могу болтливых и развязно-фамильярных мужчин. Во-вторых, как говорится, не мой размерчик и не мой фасончик. Ничего не могу с собой поделать, но южные люди не в моем вкусе. К тому же я ему едва-едва по плечо, а такие пары, на мой взгляд, выглядят несколько комично.

– Мадам, мисс Светлана, поздравляю вас с хорошей погодой, – по-сорочьи затрещал Бобан. – Наконец-то солнце! Обещают всю следующую неделю без дождей… почти. Не хотите по такому случаю прокатиться в Стэмфорд? Или еще куда-нибудь?

– У меня прав с собой нет, – легко соврала я, прикинувшись дурочкой. Права у меня как раз с собой были, в качестве дополнительного удостоверения личности, но использовать их в Англии я точно не собиралась.

– Я буду вашим персональным шофером, если позволите.

Мне очень хотелось ответить что-то вроде «не позволю», но это могло означать только две вещи: либо грубость, либо бессовестное кокетство. Ни грубить, ни флиртовать я не собиралась. Поэтому пробормотала что-то про другой раз, «не сегодня». Бобан намека не понял – или не захотел понять – и потащился за мной по аллее. Пока я напряженно думала, как бы повежливее от него отделаться, зазвонил его телефон, и он отстал. Я поспешно ретировалась.

Мда, похоже, Бобан становится проблемой. А ведь попробуй я его отшить, стопроцентно решит, что дело исключительно в его невысоком социальном статусе – мигранта и прислуги. Похоже, заговорив с ним в машине о личном (а то, как он попал в Англию, было именно личным), я неосторожно уничтожила дистанцию между нами – подругой хозяйки дома и служащим. И тем самым дала повод думать, что все возможно.

Свернув на другую дорожку, я чуть не столкнулась с тем пожилым мужчиной, с которым Бобан разговаривал вчера. Садовник – как же его зовут-то, надо посмотреть в Люськином списке – поприветствовал меня приложив два пальца к кепке. Посмотрев на люнцетики в моей руке, он презрительно усмехнулся:

– Простите меня, мадам, но разве это цветы для такой красивой девушки? Пожалуйста, подождите одну минутку.

Он ушел куда-то за фигурно подстриженные кусты и скоро вернулся с темно-красной розой на длинном стебле.

– Прошу вас, возьмите!

С трудом переведя дыхание от восхищения, я взяла розу и прошептала «спасибо».

– А эти… цветы – они вам дороги? – я покачала головой. – Тогда я могу отнести их на компостную кучу? – он подмигнул мне, и я засмеялась. Хотя, скорее всего, с его стороны это тоже было непростительной фамильярностью.

Вернувшись в дом, я поднялась в свою спальню, выбросила в мусорную корзину начавший осыпаться букет пионов на каминной полке, налила в вазу свежей воды и поставила туда розу. Этот подарок был таким неожиданным и таким приятным. На прикроватную тумбочку упало несколько капель воды, и я превратила их в смайлик – два глаза и улыбка.

Чай я снова пила в библиотеке, читая, уже внимательно и с самого начала, книгу о Скайхилле и Скайвортах.

– Мадам? – в библиотеку, держа в руках трубку внутреннего телефона, заглянул дворецкий. – Вас хочет видеть мистер Каттнер, управляющий. Вы позволите?

Я не могла ответить, потому что рот у меня был набит заварным пирожным, и только кивнула.

– Я его предупредил, он будет говорить медленно, – дворецкий со значением посмотрел на меня, как будто у нас была общая тайна.

А ведь он тоже не женат, подумала я, спешно запивая пирожное чаем. И у него тоже династические проблемы. Кто будет дворецким, когда он умрет? Может, выйти за него замуж? А что, у мужской части местной прислуги – в отличие от женской – я определенно пользуюсь успехом. У моей подруги муж граф, а я буду женой его дворецкого. Почти как фильм[2]. Миссис Светлана Джонсон. Боже, ну и бред! О чем я только думаю?! И вообще, вряд ли я когда-нибудь выйду замуж.

Мистер Каттнер – как же его зовут-то? Тони, вот как! – вошел в библиотеку. Я инстинктивно втянула живот и незаметно стряхнула крошки с брюк. Нет, это не был какой-то сказочный принц всей Ойкумены[3], просто есть такие мужчины, в присутствии которых женщины резко вспоминают о том, что они женщины. Возможно, потом, когда мужчины эти становятся родными и привычными, при них можно ходить в растянутых трениках и в бигуди, но при первой встрече хочется произвести самое лучшее впечатление. Даже если эта встреча будет и последней.

– Мисс Светлана, добрый день!

Мама дорогая, какой у него голос! Таким только Казанову в кино озвучивать. И он тоже не женат?! Так не бывает. У него, значит, сотня подруг с плотным графиком. Или?.. Да нет, Люська бы точно знала и обязательно сказала – мол, смотри, не запади на управляющего, он того, не по нашей части.

– Хотите чаю? – спросила я, поздоровавшись.

Интересно, что ему от меня нужно. А что, собственно, гадать – сам скажет. Для этого и пришел

– Спасибо, я только что пил, – он присел на подлокотник кресла у камина. – Хочу вам предложить небольшую экскурсию в Стэмфорд, пока погода хорошая. Ведь вы там еще не были?

– Нет. Правда, сегодня мне уже предлагали, – усмехнулась я.

Это что происходит-то, а? Бобан дарит цветы и приглашает на свидание. Старый садовник называет красивой девушкой и тоже дарит цветы. Дворецкий разве что не подмигивает. Управляющий… А может, это тоже от Маргарет? Откуда я знаю, может, в ее время мужчины складывались перед ней в штабеля, и после нашего вчерашнего слияния я тоже стала приманкой для мух?

– Наверно, Бобан предлагал, да? – мистер Каттнер (Тони!) усмехнулся в ответ. – Вы ему сразу приглянулись.

– Вот радость-то! – буркнула я, чувствуя, как загорелись уши.

– Он хороший парень, – понимающе кивнул Тони. – Только…

– Только его a bit too much[4]!

– Да, пожалуй. Ну так что, едем?

– На чем? – решилась я. А почему бы, собственно, и нет?

– На машине, конечно. Автобус два раза в день ходит, да еще и до деревни надо дойти. Погуляем, поедим где-нибудь. Только Джонсона надо предупредить, чтобы для вас обед не готовили.

– Хорошо, я пойду сумку возьму, а вы позвоните ему, ладно?

– Договорились, – он моментально вскочил, как только я встала. С ума сойти, неужели еще есть мужчины, которые органически не могут сидеть, если женщина стоит?! – Встретимся внизу. Или нет. Может, не стоит вас компрометировать? За теннисными кортами есть калитка, подходите туда.

Не стоит меня компрометировать – во как! Я почти бежала вверх по лестнице, а уши горели все сильнее.

Так, голова чистая, ноги бритые (Света, какие еще ноги?!), душ после бассейна принимала. Быстренько подкраситься. А что надеть? Джинсы– толстовку-кроссовки? Все-таки по городу ходить. А ужинать если пойдем? Может, брюки-блузку-туфли? Или вообще платье? И, кстати, интересно, он за меня собирается платить? Я-то женщина в этом плане без комплексов, если мужчина хочет платить, пусть платит, но исключительно за удовольствие поглощать еду в моей компании. А если что – скажу открытым текстом: так и так, я женщина небогатая, но на кружку пива наскребу.

[1] (англ.) It rains cats and dogs

[2] «Сестра его дворецкого» (англ. His Butler's Sister) – американский комедийный мюзикл с Диной Дурбин в главной роли, вышедший на экран в 1943 г.

[3] (др.-греч.) ?????????, от ????? «населяю, обитаю» – освоенная человечеством часть мира

[4] (англ.) многовато

12. Вечерний Стэмфорд

Всего через двадцать минут (мировой рекорд для закрытых помещений!) я вышла из дома и направилась, озираясь по сторонам, в сторону теннисных кортов. Вот интересно, а к чему эта конспирация? Ведь дворецкий знает, что я не буду обедать, потому что отправляюсь в город с Каттнером. Значит, и все остальные будут знать об этом максимум в течение часа. Да и вообще, в чем тут удар по моей репутации – я не замужем, он тоже не женат?

Все это я высказала Тони, усаживаясь в его отмытую до блеска синюю машину не известной мне породы, – он уже ждал у калитки по ту сторону ограды.

– Вам не кажется, что было бы не очень… эээ… гуманно ехать в город со мной сразу же после того, как отказали Бобану?

– Но он же все равно узнает. Может, даже уже знает, – пожала плечами я.

– Разумеется. Но одно дело, если просто узнает, а другое – уехать прямо у него на глазах. Конечно, вы не его девушка и ничего ему не обещали, но самолюбие-то? Вы не находите?

Я вообще легко краснею. А уши – в первую очередь. Наверно, с Тони они у меня скоро сгорят совсем и отвалятся.

– Мда… – буркнула я. – Пожалуй.

Мы ехали по какой-то другой дороге, не той, по которой меня вез Бобан. Справа были все те же разгороженные поля, а слева – вполне так густой лес. Почему-то показалось, что оттуда вот-вот выскочит Робин Гуд с друзьями-разбойниками. Хотя Шервудский лес вообще находится в другом графстве.

Тони вел машину аккуратно, можно сказать, красиво. Я рассматривала его руки на руле. Вообще-то, мужские руки всегда обращают на себя мое внимание. А вовсе не то, что пониже спины, чем, по утверждению дамских журналов, интересуются все женщины. Нет, конечно, мне нравятся красивые мужские ягодицы, но я уж точно не буду намеренно обходить мужчину по периметру, чтобы посмотреть, как у него обстоят дела с задницей.

Так вот, пока задница Тони сидела на сиденье, я любовалась его руками – большими, но при этом хорошо слепленными. Чего греха таить, грубые, обветренные волосатые лапищи с обломанными когтями у меня восторга не вызывают. И дело вовсе не в том, что я предпочитаю конторскую плесень людям благородного труда – как выразилась одна моя знакомая. Можно работать плотником и содержать руки в порядке. А неухоженные – из той же оперы, что и несвежее белье, дырявые носки и куст шерсти в носу. Мы, мол, типа, люди простые, гимназиев не кончали.

Изучив руки, я начала искоса поглядывать на его профиль – ну не пялиться же в открытую. Большинству людей этот ракурс не очень идет. Или совсем не идет. И мне в том числе. А вот Тони в профиль был очень даже хорош. Прямо образец для медали или монеты. Нос, губы, подбородок – все было четким и правильным. Анфас его лицо было помягче, без излишней брутальности, но все равно достаточно мужественным.

На ярком солнце темно-русые волосы Тони выглядели почти светлыми, а глаза наоборот темнели и приобретали ореховый оттенок. Когда мы въезжали в тень, они становились почти зелеными. И каждый раз его лицо неуловимо менялось. Мне все время чудилось в нем что-то знакомое, как будто я видела его очень-очень давно. Но, скорее всего, он просто был на кого-то похож. На кого-то, увиденного мельком и давно забытого. Я плохо запоминаю лица, но – как любой человек, более-менее прилично рисующий, – цепко схватываю детали. Наверно, более романтичная – или безмозглая? – барышня вообразила бы, что это ее вечная любовь из прошлых жизней или принц из снов, но только не я.

Тони повернулся, чтобы посмотреть налево перед выездом на шоссе, и я подумала, что ему пошла бы аккуратная, недлинная бородка. Но он был гладко выбрит и тщательно подстрижен – не слишком коротко, но вполне элегантно. И от него пахло хорошим парфюмом – свежим и легким.

Света, Света, включи уже голову. С какой стати ему вообще тебя куда-то приглашать? Что ему, собственно, Гекуба[1]? Просто Люська и Питер сказали: слушай, наша несчастная подруженция Светка будет сидеть в замке одна-одинешенька, как сыч. Будь другом, свози ее куда-нибудь проветриться.

– Что это за машина? – спросила я, чтобы отвлечь себя от ненужных мыслей.

– MG6 Magnette.

– Английская? Даже не слышала о такой.

– Да как сказать. Изначально марка была английская, но потом ее продали китайцам. Эту, правда, собирали здесь. Не слишком популярный автомобиль. То ли реклама плохая, то ли традиционно не доверяют китайскому. Но меня устраивает. Недорогая и вполне рабочая. Третий год езжу без особых проблем. А вы водите машину?

– Вожу, но своей нет. И вообще уже больше двух лет за рулем не сидела.

Это была чистая правда. Я с удовольствием рассекала на Федькином танке, но с тех пор, как мы разошлись, у меня ни разу не было возможности сесть за руль.

– А на чем ездили?

– На Лексусе. LX[2], – почему-то отчаянно стесняясь, ответила я.

– Неплохо, – присвистнул Тони. – А хотите прокатиться? Права с собой?

Права были у меня в сумке, но я категорически не собиралась их использовать. Тони мой панический страх праворульности не убедил.

– Да ничего тут страшного нет, надо только попробовать. Потихонечку поедем. Дорога ровная, движения почти нет. А то потом вернетесь домой и будете жалеть, что не захотели рискнуть.

– Ладно, – сдалась я. – Только потом не жалуйтесь, если ваш Магнит окажется в канаве. Кстати, у нас есть сеть супермаркетов «Магнит». У водителей такая примета – если рядом «Магнит», неважно, магазин, указатель или грузовик с логотипом, значит, жди аварию, примагнитит.

– Серьезно? – не поверил Тони.

– Да нет, конечно. Есть в соцсетях одно сообщество, посвященное происшествиям на дорогах. Там это дежурная шутка. Если в ролике аварии мелькнет «Магнит» – все сразу торопятся написать на эту тему комментарий.

Мы поменялись местами, я подогнала кресло и зеркала по росту: Тони тоже был высоким, по сравнению с моими 162 сантиметрами, конечно, но пониже Бобана. Педали, к счастью, оказались на своих местах, а вот дальше…

Выжав тормоз, я машинально дернула правой рукой, чтобы переключиться с парковки на драйв, но коробка-то была слева! Тони сделал вид, что не заметил. Как тактично! Федька вот всегда вопил, что мне надо на руки и ноги привязывать сено-солому, как солдатам в петровской армии. Я поначалу запросто могла включить левый поворотник и повернуть направо. Ну а что делать, если у большинства людей ложка в правой руке (если, конечно, они не левши), а у остальных правая рука там, где ложка.

Наконец мне удалось отчалить от обочины, сообразив, что смотреть при этом надо в правое зеркало. Я ползла тихонько, со скоростью 25 миль в час (это сколько же километров-то?), а подсознание уверяло, что мы на встречке и что вот прямо сейчас нам въедет в лоб какая-нибудь фура или автобус. Дорога шла ровно, никого не было по обе стороны, я осмелела и увеличила скорость аж до 30 миль[3]. Но тут навстречу действительно показался автобус. И хотя ехал он по правой стороне дороги, нисколько мне не мешая, я с ужасом прижалась к обочине и сказала, что, пожалуй, для начала хватит.

Когда мы снова поменялись местами и тронулись с места, Тони с улыбкой похлопал меня по руке и сказал, что ничего страшного. Что если бы он сейчас сел за левый руль и поехал по правосторонней дороге, было бы все то же самое. Потому что он с детства право и лево путает, это не лечится.

– Как, и вы? – весело изумилась я.

Да мы с тобой одной крови, Маугли, – ты и я!

Стэмфорд снова показался внезапно. Наверно, это его коренное свойство – вот только что было чистое поле, и вдруг уже город. Тони припарковал машину на тихой улочке, и я сразу похвалила себя за то, что не надела платье и туфли. Хотя тротуары были ровными, мощеными плиткой, но вот мостовые – вполне так булыжные. И улицы довольно круто поднимались вверх и сбегали вниз. По такому рельефу кроссовки были бы в самый раз, но и мокасины – тоже неплохо.

Уже потихоньку смеркалось, однако было душно. Я сняла шерстяную кофту и осталась в шелковой блузке и брюках. Тони тоже снял джемпер, под которым оказалась светлая рубашка с короткими рукавами.

– Центр можно обойти где-то за час, – сказал он. – Но лучше, конечно, сюда приехать с утра и ходить целый день. Сегодня будет только короткая экскурсия. В следующий раз можно будет съездить еще и в Бергли, очень красивый особняк времен Елизаветы I. До него отсюда где-то мили полторы. Вам наверняка понравится. И в церкви зайдем тоже в другой раз. Там есть что посмотреть, но нужно время.

В следующий раз? Серьезно? Ты хочешь поехать со мной сюда еще раз?

Мы шли по узким извилистым улочкам, то спускаясь, то поднимаясь, сворачивая в еще более узкие переулки. Иногда останавливались у расчерченных балками фахверка старинных маленьких домов с выступающим вторым этажом. Тони рассказывал мне про каждый интересный дом, про церкви, построенные еще при первых Генрихах в XII веке и потом много раз менявшие свой облик.

– А сколько ему вообще лет? – спросила я, рассматривая кружевные фиалы церкви святого Мартина.

– Городу-то? – переспросил Тони. – Ну, точной даты нет ни в одной энциклопедии. Когда-то римляне перешли вброд реку и построили здесь форт. Было это примерно в I веке нашей эры. А потом датчане использовали его в качестве своего, так сказать, регионального центра. Стэмфорд входил в Область пяти бургов[4] вместе с Линкольном, Ноттингемом, Лестером и Дерби.

Мы как раз шли через каменный мост над неширокой ленивой речушкой Уэлленд.

– Света, видишь вон там луг? – Тони показал туда, где река раздваивалась на два рукава. Мое имя в его исполнении звучало почти как «Свьета», но это было забавно, и мне даже нравилось.

Кстати, да, мы перешли на ты. То есть, разумеется, не буквально на ты, английский язык, в отличие от русского или, к примеру, французского, в этом плане большой либерал, поскольку в современном варианте не различает по числам второе лицо. На курсах нам говорили, что обращение по имени, тем более сокращенному, разумеется, без всяких там мистеров или мисс-миссис-мадам, примерно соответствует нашему переходу на ты.

– Это остров? – спросила я, остановившись у парапета и вглядываясь вдаль.

– Да. И довольно большой. Раньше он назывался Бычьи луга, а сейчас просто Луга. Ну, или Городские луга[5]. Слышала про бычьи бега в Памплоне?

– Конечно.

– Так вот, здесь тоже были такие. Шестьсот с лишним лет, представляешь? Называлось это безобразие булл-раннинг. В начале XIII века один граф катался верхом по своим собственным лугам и увидел, что там дерутся два быка. Какие-то мясники с собаками попытались привести их в чувство, но только выгнали на большую дорогу. Быки пробежали через весь город, за ними собаки, за собаками мясники, за мясниками – граф на лошади. Город стоял на ушах, быков вернули в загоны, а графу так понравились эти гонки, что он подарил городу свой луг с условием: каждый год 13 ноября, в день Святого Брайса, проводить вот этот самый булл-раннинг. В качестве городского праздника.

– И что, действительно каждый год проводили?

– Еще как! Это было главное городское событие, к нему целый год готовились. Зеваки съезжались со всей Англии. Бульдогов заранее натаскивали. Быка ночь держали в сарае, а утром, по сигналу колокола, выпускали. Если он был не очень свирепый, по-всякому его бесили. В результате бык бежал через весь город за идиотами и собаками. А на этом самом мосту на него набрасывались толпой и скидывали в реку. Ну а потом вылавливали, если надо – добивали и тащили на остров, где жарили на костре и коллективно пожирали. Потом еще два города тоже такой праздник организовали, но там все было не так пафосно.

– А почему прекратили? – спросила я. Мне нравилось слушать Тони, нравилось смотреть на него, когда он говорит. И я прекрасно отдавала себе отчет, что если бы не Маргарет, ничего этого не было бы. Я мучительно пыталась бы его понять, по двадцать раз переспрашивая, а он думал бы только о том, скорей бы эта каторга закончилась.

– Видимо, решили, что это слишком жестоко. Правда, в последние годы осенью стали проводить Георгианский фестиваль.

– Георгианский? В честь святого Георгия, что ли?

– И в честь него, и в честь королей Георгов. Святой Георгий – покровитель Англии. Да, так вот, по улицам на платформе с колесиками везут чучело быка из картона. Потом его торжественно сжигают на Лугах. Сумасшедший дом. Но весело. А вообще тут постоянно какие-то праздники, ярмарки, фестивали. Ты любишь ярмарки?

– Люблю, – смущенно призналась я. – Карусели, мороженое, шарики.

– Тогда приедем сюда на Иоаннов день. Я куплю тебе шарик, круглый кислый леденец на палочке, и мы будем кататься на каруселях. На лошадках. Хочешь?

Он издевается? Хочу ли я? Я даже отвечать не стала, только фыркнула и кивнула.

– Я тоже люблю. Нас с братом бабушка водила на все ярмарки. Родители вечно заняты были. Сейчас ей уже девяносто, представляешь?

– Так ты отсюда? – наконец догадалась я. – Вот почему ты так хорошо здесь все знаешь?

– Да. Наш дом был на другом краю города, но его уже нет. Сгорел, когда я еще в школу ходил. А мы переехали поближе к маминой родне, в Бостон. – Тони посмотрел на часы. – Кажется, уже пора найти место для ужина. Что бы ты хотела?

Вот он – тот самый щекотливый момент. Нет уж, давай-ка ты сам.

– В смысле?

– Ну, мы можем пойти в нормальный ресторан с нормальной едой. А можем пить пиво и есть рыбу с картошкой.

– Это зависит от… – я умышленно сделала паузу, ожидая, чем заполнит ее он. И он меня понял!

– Света, я думал, что в России женщины не так сильно больны всякими феминистическими глупостями. Если я приглашаю даму в ресторан, я ее угощаю. Не волнуйся, это тебя ни к чему не обязывает. А если переживаешь за мой кошелек, то в этом городе нет таких ресторанов, которые меня разорили бы.

– Тогда пиво, – я вздохнула с облегчением и где-то с грустью. Он делался все лучше и лучше, а я все больше понимала, что… «нет, ты не для меня…». – Только я хочу в такой бар, чтобы…

– Понятно, аутентичный. Идем.

[1] (англ.) «What's Hecuba to him, or he to Hecuba…» – крылатая фраза из трагедии У.Шекспира «Гамлет».

[2] Полноразмерный внедорожник

[3] 48 км/ч

[4] Область Пяти бургов (или Союз Пяти городов) – один из четырех крупных регионов Данелага (др.-англ. Dena lagu; дат. Danelagen), территории в северо-восточной части Англии, отличавшейся особыми правовой и социальной системами, унаследованными от норвежских и датских викингов, которые завоевали эти земли в IX в.

[5] (англ.) Bull Meadows – Бычьи луга, Town Meadows – Городские луга

13. Что не надо делать на первом свидании

Мы подошли к чистенькому беленькому домику, внутри которого неожиданно притаился настоящий ад. Ну, или, по крайней мере, то, что отвечало моим представлениям о средневековом притоне. Свечи, закопченный потолок с низкими балками, деревянные столы и скамьи, оловянная посуда. Кружки с пивом разносили официантки, одетые в костюмы барочных проституток.

Мы сели за стол в углу, сделали заказ.

– Все хочу спросить, – Тони наклонился ко мне. – Питер предупреждал, что у тебя плохо с английским. И Джонсон просил говорить медленнее, чтобы ты лучше понимала. Но у тебя великолепный английский, даже совсем без акцента. Разве что жаргон почти не знаешь.

Упс… Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу!

– Я давно уже учу английский. – В конце концов, в темноте не видно, что у меня опять горят уши. – Читаю почти свободно. И говорю. Только понимала до сих пор действительно не очень хорошо. Смотрела фильмы – не помогало. Наверно, надо было полностью погрузиться в среду. В первый день было просто ужасно, а потом как будто щелкнуло что-то. Слушаю – и понимаю. Практически все. Ну, может, кроме отдельных слов.

Последнее было враньем, понимала я абсолютно все, но звучало правдоподобно.

Нам принесли жареную рыбу с картошкой, но не пиво, а эль – как оказалось, здорово крепкий. Какое-то время мы молча ели, украдкой посматривая друг на друга. С каждым глотком мне становилось все грустнее. Ну почему, Дорогое Мироздание, у тебя такое странное чувство юмора? Почему ты подбрасываешь мне мужчину, который до безумия нравится мне с первого взгляда, и при этом я точно знаю, что моим он никогда не будет? Чтобы я в очередной раз прониклась своей ущербностью?

– Расскажи мне о себе, Света, – Тони отложил вилку, вытер губы салфеткой и осторожно коснулся моих пальцев. Я вздрогнула. – Я знаю только, что ты живешь в Петербурге, с детства дружишь с Люси и что ты не замужем.

Люси? Ну а почему бы, собственно, и нет? Люси так Люси. Ей это вполне подходит.

– А что ты хочешь знать?

Отблески свечи мерцали в его глазах, как звезды дальнего космоса. У меня закружилась голова.

– Все, что ты захочешь рассказать.

– Ну, хорошо, – я пожала плечами и допила эль. Не успела я поставить кружку, официантка уже стояла рядом со следующей. Я кивнула в ответ на ее немой вопрос, и здоровенная кружка тут же оказалась передо мной на столе. – Мне тридцать два. Я архитектор. Но сейчас у меня нет постоянной работы, только частные заказы. Живу одна. Да, не замужем, детей нет. Родители умерли.

– А раньше не была замужем?

– Нет. То есть… был гражданский брак. Четыре года.

– Гражданский брак? Ты имеешь в виду брак без регистрации или без венчания в церкви?

– Без регистрации. Венчают у нас только тех, кто уже состоит в официальном браке. Хотя, конечно, можно договориться и так, но это уже нарушение правил. Церковный брак без регистрации государство вообще браком не считает.

– Понятно. У меня тоже был такой гражданский брак. Пять лет жил с девушкой. Хотел на ней жениться по-настоящему, завести детей. Но она не хотела. Ей и так было хорошо. Она чувствовала себя свободной. Потом еще один раз почти уже совсем женился. На другой. Но… тоже не сложилось.

– Почему? Если не секрет, конечно.

– Не секрет. Она была из знатной семьи. Не очень богатой, но древнее Вильгельма Завоевателя[1]. А мои предки – самые простые крестьяне. Поэтому она очень сильно задирала нос и считала своим долгом учить меня жизни. Хотя была на десять лет младше. Мне, кстати, как Питеру – тридцать семь.

Хотя я и знала, что они учились вместе с Питером, все равно удивилась. Он выглядел моим ровесником, если даже не младше. У некоторых в этом возрасте уже внуки есть.

– Так что вот… Последние четыре года я один. Ну, не буду врать, не абсолютно один, есть знакомые, но все это несерьезно.

Мне как будто кулаком под ребра врезали. Да. Несерьезно. И мы с ним еще поедем на ярмарку. И еще куда-то он предлагал. И это тоже будет несерьезно. Хотя бы уже потому, что 31 августа в 14.00 ты, Света, сядешь в самолет и… Так что просто лови момент. Пусть для тебя это тоже будет несерьезно.

– Ну, а ты? – спросил Тони. – Почему ты рассталась со своим другом?

– Просто он был не мой человек. Сначала казалось, что очень сильно его люблю. Да, наверно, так и было. Но потом поняла, что мы просто живем в одном доме, каждый сам по себе. На самом деле он очень хороший, мы вообще не ссорились. И я о нем только самое лучшее вспоминаю, но…

– Но это ведь здорово – когда можешь вспоминать без боли, правда? – Тони накрыл мою ладонь своею. – Хотя все равно грустно, конечно.

– Да, это здорово, – согласилась я, радуясь, что он меня понимает. – Кстати, если бы не он, я бы сюда не приехала. У меня же нет постоянной работы, постоянного дохода, и он согласился быть моим спонсором. Фиктивно, конечно, но иначе мне, наверно, не дали бы визу.

– Так, значит, я должен быть ему благодарен.

Тони, Тони, зачем ты это делаешь? Зачем ты так ведешь себя со мной?

– И что, сейчас у тебя никого нет?

– Никого. Уже третий год.

Наверно, мне не стоило этого говорить. Наверно, я поставила себя в заведомо зависимое положение, но играть в какие-то глупые игры не хотелось.

– А можно спросить – почему? Не поверю, что тобою никто не интересуется.

– Скорее, я никем не интересуюсь.

– До сих пор переживаешь?

– Нет. Просто… никто не нравится, наверно. А может, боюсь опять сильно влюбиться и через какое-то время понять, что снова ошиблась. После этого не обида, не разочарование, а ужасная пустота.

– Ты странная женщина, Света. Обычно люди не хотят любить, потому что боятся быть брошенными, отвергнутыми. А ты – наоборот, боишься разлюбить сама.

– Да, наверно, странная. Что делать?

Он не ответил, потому что снова подошла официантка с кружками. А когда она исчезла, мы заговорили уже о другом. О чем попало – о религии и истории Англии, о футболе и любимых блюдах, о соцсетях и о котиках (как же без котиков-то!).

– Слушай, а как мы обратно поедем? – спохватилась я, слизывая с губ пенные усы.

– На такси.

– А машина?

– А что ей сделается? Завтра приеду на автобусе и заберу. Мне все равно сюда по делам надо.

– Вот любопытно, а почему ты ничего не спрашиваешь о России? – поинтересовалась я. – Не интересно, или это какая-то… непристойная тема?

– А что я должен спрашивать? – усмехнулся Тони. – Как поживает мистер Путин? Так вряд ли ты с ним лично знакома. Что еще? Про медведей, как Салли? Про санкции? Про Крым и Украину? Наверно, мне было бы интереснее спросить у австралийца про утконосов и кенгуру. Нет, конечно, сначала мы спрашивали что-то у Люси, но вряд ли ты сейчас расскажешь что-то такое, чего я еще не знаю и о чем очень хотел бы знать. Понимаешь, Света, во всем мире есть только две страны, граждане которой свято верят: весь мир, просыпаясь утром, первым делом думает: «а что там у русских или у американцев?». Но ты не переживай, когда-то и англичане думали, что весь мир заботят только их дела.

– Тогда скажи вот что, Тони, – эль сделал меня не слишком деликатной. – Тебя не смущает, что ты работаешь на своего друга?

– Это работа ничем не хуже любой другой. Просто работа. Когда пьем в баре, едем на рыбалку или сидим за парадным столом в Скайхилле, мы с Питером друзья. А когда в конторе обсуждаем доходы и расходы – он мой босс, а я его служащий. Не вижу ничего обидного. Финансово мы после университета были на одном уровне – никаком. Он добился многого, я – меньшего, значит, не так сильно старался. Переживать, что он более высокого происхождения – глупо.

– А где ты работал раньше?

– В большой страховой компании. Но Питер платит больше. И работа интереснее. К тому же я все-таки не прислуга. Вот ты знаешь, что предки Джонсона служили в Скайхилле еще при предыдущих графах?

– Да, Люська… Люси говорила.

– Лорд Роберт отправил его в академию дворецких за свой счет. Ему тогда было уже тридцать восемь. Джонсону, я имею в виду. И он там был далеко не самым старым. Это, между прочим, очень престижное образование, спрос на таких специалистов огромный. И, тем не менее, Питер никогда не посадит Джонсона за свой стол. Просто это не принято. Хотя Джонсон, ко всему прочему, – магистр философии, историк, специалист по средневековой Англии. Или тот же Бобан – пишет диссертацию по литературе. А у нас с Питером – только дипломы бакалавров и дополнительные программы MBA. Кстати, у тебя телефон пищит.

Я достала мобильник и обнаружила три смски от Люськи, отправленные с промежутком в полчаса.

«Эй, ты где?»

«Где ты опять?»

«Черт тебя подери, где тебя носит?»

Я ответила: «Я в баре с Тони».

В ответ графиня прислала непечатное слово и мерзко ухмыляющийся смайлик.

Эль настоятельно просился на волю, я встала, и меня качнуло.

– Тебе плохо? – вскочил Тони.

– Нормально, – пробормотала я. – Выйду на минутку.

– Тебя проводить?

– Не надо.

Я добрела до туалета, стараясь идти строго по прямой. Туалет был довольно чистенький, приятно пахнущий освежителем, поэтому просидела я там долго – пока кто-то не начал ломиться в дверь. Зато стало получше.

Тони уже начал нервничать.

– Света, кажется, нам пора. Это светлый эль, он довольно крепкий с непривычки. А ты три кружки выпила.

– А сколько в кружке?

– Пинта. Пол-литра и еще немножко.

Ничего себе! Вот ведь идиотка – нажраться на первом свидании!

Пока Тони расплачивался и вызывал по телефону такси, я сидела, старательно фокусируя взгляд на затылке блондинки за соседним столиком. Кто-то когда-то рассказал мне, что так можно уменьшить опьянение. Прием не сработал, но пока мы ждали на улице машину, ночная прохлада более-менее привела меня в чувство. По крайней мере, голова кружилась уже меньше.

В такси Тони взял меня за руку. Я закрыла глаза и прислонилась виском к его плечу. Поцелуй был таким легким, как будто моих губ коснулось крыло мотылька. Я улыбалась и чувствовала, что таю, как сливочный пломбир в жаркий день. Всю дорогу я не открывала глаза и хотела только одного – ехать вот так бесконечно.

– Приехали, – прошептал Тони мне на ухо. Такси стояло все у той же калитки. Мы шли через цветники к дому, по-прежнему держась за руки. Было темно, как никогда не бывает в городе. На небе ни звездочки, только смутные очертания месяца сквозь дымку тумана и фонарь у парадного входа.

– Кстати, Джонсон закрывает дверь в девять часов вечера. И открывает в семь утра. Комендантский час.

– Почему ты мне не сказал? – испугалась я. – И что теперь?

– Если бы сказал, ты бы уже в восемь начала страдать, что не успеем. Теперь у нас два варианта. Позвонить ему или…

– Или?.. – я знала, что он скажет, но все равно спросила.

– Или пойти ко мне.

Я представила, как заспанный и недовольный дворецкий в халате на пижаму после пятидесяти звонков открывает нам дверь, смотрит на меня, поджав губы… Ну уж нет!

За яблоневым садом видна была тусклая лампочка, горевшая под козырьком гаража. Мы остановились у прилепившейся к торцевой стене лестницы на второй этаж, которая вела к конторе и квартире Тони.

Внезапно он подхватил меня за талию и поставил на первую ступеньку – теперь мне не надо было задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

Когда-то давным-давно, мне было лет пять, наверно, я спросила маму: как люди узнают, что им уже надо поцеловаться. Никак, засмеялась, мама. Они просто знают, что пора. Потом я поняла, что мама выбрала не совсем правильное слово. Ничего такого люди не знают. Они просто целуются. Потому что необходимо. Потому что иначе – никак. Тот поцелуй в такси был не таким – он был как сон, как пушинка одуванчика, как дуновение ветерка. Это была спокойная нежность, затишье перед бурей. Но сейчас…

Его губы, язык, руки – все, что существовало в этом мире. Каждая моя клеточка тянулась навстречу, отзывалась на его прикосновения – как струны пальцам музыканта. Но этого было мало, мало, чудовищно мало… В горле пересохло – в отличие от, прошу прощения, другой части тела. Сердце бешено стучало везде – в висках, в ступнях, в пальцах, в губах. В животе… да какие там бабочки, в животе плясали огненные саламандры. Время сбилось в тугой комок.

– Пойдем, моя милая, – прошептал Тони.

Я поднялась впереди него на несколько ступенек и вдруг остановилась. Так резко, что он чуть не сшиб меня.

– Что? – спросил он хрипло.

Я обернулась, посмотрела на него и молча покачала головой.

– Нет? – в его голосе было не разочарование, не обида, а изумление. – Почему? Ты… не хочешь?

– Хочу. Но…

– Тогда что? Это слишком быстро для тебя? В первый же день, сразу после знакомства?

Господи! Я чуть не застонала. Что притворяться-то, я хотела этого уже через пять минут после того, как села в его машину. И первый день тоже не при чем. Может, я такая безнравственная кошка, но с Федькой мы оказались в постели как раз через несколько часов после знакомства – к большому взаимному удовольствию.

– Не в этом дело, – я впилась ногтями в ладони так, что почувствовала выступившую кровь. – Я не хочу утром проснуться и думать: это было потому, что мы действительно хотели, или просто потому, что слишком много выпили?

– Для тебя это имеет значение? – помолчав, спросил Тони.

– Имеет.

Он стоял, крепко ухватившись рукой за перила, и смотрел себе под ноги. Потом поднял голову и сказал:

– Наверно, ты права. Для меня это тоже имеет значение. Может быть, не всегда, но сейчас – имеет. Но скажи… Как ты думаешь, мы займемся этим потом? А вдруг ты завтра пожалеешь, что мы вообще встретились?

– Не думаю, – у меня снова закружилась голова. – Не думаю, что пожалею. И да, наверно, займемся.

Тони засмеялся и поцеловал меня в лоб.

– Боюсь, мне понадобится холодный душ. Очень холодный душ. А что тогда с тобой? Ты можешь просто переночевать у меня. А для себя надую матрас.

– Не очень хорошая идея.

– Не уверена в себе или во мне? – усмехнулся Тони.

– В обоих.

– Резонно. Тогда… Есть еще один вариант. Правда, если нас вдруг застукают, будет не очень приятно.

– Что? – испугалась я.

– Ладно, рискнем.

Тони поднялся в контору и вернулся со связкой ключей.

– У тебя есть ключи от входной двери? – удивилась я. – Но тогда зачем?..

– Женщина, не смей сомневаться во мне – изображая праведный гнев, перебил Тони. – Ты уже решила, что я обманом хотел затащить тебя в постель, так? У меня нет ключей от парадного входа. И вообще никаких ключей от дома. По внутреннему распорядку этого монастыря мне не положено там находиться в отсутствие хозяев. Тем более ночью. Я управляющий поместьем, а не замком.

Мы подошли к двери сбоку от большого въезда в гараж, закрытого подъемной металлической шторой.

– Заходи, – сказал Тони, открыв замок. – Только тихо и осторожно.

Он включил свет и повел меня через гараж к противоположной стене. Машины стояли в отдельных боксах – как лошади в стойлах. Кроме лендровера там была красная «Ауди», два небольших кроссовера – черный и серебристый, и совсем маленькая белая машинка. Еще один бокс оставался свободным.

– Ничего себе автопарк! – присвистнула я. – Только роллс-ройса не хватает.

– Черный – Джонсона, mini – Бобана. А пустое место – мое.

– Понятно. А если гости приезжают?

– Там дальше площадка под парковку есть. Все, теперь тихо, – Тони открыл неприметную дверцу в стене, за которой в темноту спускалась узкая лестница. – На лестнице осторожно, держись за стену. Будем идти по коридору, если вдруг услышишь шаги – сразу прячься куда-нибудь за угол и молчи.

– А ты?

– А я скажу, что иду к Энни. Может, скомпрометирую ее, и мы наконец от нее избавимся. Да шучу, не волнуйся. Скажу, что оставил ключи в квартире и захлопнул дверь. Хочу переночевать в холле на диване.

Тони шел впереди, подсвечивая ступеньки экраном мобильника. Я тоже достала свой, но даже два телефона не могли справиться с угольной темнотой. Мне казалось, что мы уже должны были спуститься в преисподнюю, когда я все-таки оступилась и полетела головой вниз. Тони попытался меня подхватить, но не успел, и мы покатились вниз оба.

Я довольно ощутимо ударилась головой о ступеньку и на какой-то момент отключилась. Придя в себя, обнаружила, что лежу в довольно двусмысленной (а может, наоборот, в абсолютно недвусмысленной) позе: сверху на Тони, уткнувшись носом в ремень его брюк. Губу саднило – видимо, ободрала о пряжку. Мобильники погасли, и вокруг было темно, как в могиле.

– Хорошо, что ты шел впереди, – пробормотала я, проверяя языком, на месте ли зубы. – Иначе представляешь заголовки в газетах? «Пьяная русская сломала шею, упав с лестницы в подвале графа Скайворта».

Я услышала тихий смех Тони и тут же пожалела, что поддалась голосу разума и не осталась у него. Судя по конфигурации того, что упиралось мне в подбородок, он – тоже.

– Если ты цела, то вставай, – сказал Тони. – Иначе я за себя не отвечаю.

Можно подумать, я отвечаю!

Мы кое-как поднялись на ноги, оценили масштабы повреждений (кроме шишки на затылке, я действительно поцарапала губу и ушибла локоть, а Тони ударился коленом) и нашарили на полу телефоны – к счастью, они не пострадали. Потом еще довольно долго шли по низкому тоннелю с бетонным полом и стенами. Наконец впереди показался тусклый свет.

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице и оказались в длинном коридоре, освещенном редкими лампочками под белыми колпаками. Тони посмотрел по сторонам, что-то прикинул, сориентировался и повел меня в нужном направлении. В коридор выходили совершенно одинаковые закрытые двери, выкрашенные белой краской. Ковровая дорожка заглушала шаги, но мы все равно старались ступать как можно осторожнее. Однажды откуда-то донесся шорох, и мы остановились, притаившись.

– Кошка, – прошептал Тони.

Сделав три поворота, коридор вывел нас к узкой лестнице с каменными ступенями. Как только мы подошли, на площадке зажглась такая же тусклая лампочка. Мы поднялись на четыре лестничных марша, и я увидела за открытой дверью знакомый коридор.

Тони прижал меня к себе, провел рукой по моему лицу, легко поцеловал.

– До завтра, милая. У тебя ведь есть мой телефон? Позвони, когда проснешься, ладно?

Я кивнула. Он попросил позвонить меня, а не пообещал позвонить сам. Это давало больше надежды – и одновременно означало больше боли в будущем.

Тони легонько оттолкнул меня от себя, но тут же снова притянул, поцеловал в шею и в вырез блузки. Я задохнулась, вырвалась и пошла по коридору, к своей комнате, на ходу пытаясь хоть как-то выровнять сбившееся дыхание. Действие гормонального наркоза, похоже, закончилось, меня снова штормило, к горлу подступала тошнота: то ли от эля, то ли от ушиба. У двери я оглянулась – Тони стоял на площадке и смотрел на меня. Я махнула рукой и вошла в спальню.

На кровати дрыхли уже обе корги, развалившись так, что я не смогла бы лечь, не спихнув как минимум одну из них. Интересно, кто их впустил? Хотя… я вспомнила, что закрыла дверь неплотно, а Люська меня предупреждала: эти толстухи пролезут в любую щель. Посмотрев на спящих собак, я со всех ног бросилась в ванную и упала на колени перед фаянсовым идолом. Минут через сорок вышла, держась за стенку, и, не раздеваясь, упала на тахту во второй комнате.

[1] герцог Нормандии, король Англии с 1066 г.

14. Теория и практика личной жизни

Разбудил меня не стук в дверь, а склянки. Собак на кровати уже не было. Ну ладно, зайти-то они смогли, а вот вышли как? Я точно помнила, что хорошо закрыла дверь. Или Энни услышала визг и выпустила их? Интересно, что она подумала, увидев неразобранную постель?

Я быстро почистила зубы, причесалась, сменила измятую блузку на легкую кофточку. Брюки, к счастью, из немнучей ткани, немного испачкались при падении с лестницы, но мне удалось их отряхнуть.

Во рту, как говорится, замполит нагадил, голова тупо болела, особенно затылок, в желудке плескалась ядовитая кислота. Класс. Третья ночь в замке – и второе hangover[1]. Не спиться бы. Есть не хотелось, но все-таки пропускать завтрак не стоило.

Выйдя из комнаты, я чуть не столкнулась с Энни, которая, видимо, шла забирать чайный поднос, так и стоявший сиротливо на столике. Увидев меня, она вытаращила глаза, забыв присесть даже номинально.

– Доброе утро, Энни, – я сладко улыбнулась. – Представляете, уснула вчера вечером на тахте. Вот только сейчас проснулась. Даже чай не пила. А собак вы выпустили?

– Да, мадам, – она наконец пришла в себя и изобразила книксен.

Интересно, почему Тони вчера сказал, что соврет, будто идет к Энни, если попадется. Почему к Энни, а не к Салли? «Может, мы наконец от нее избавимся»… Что вообще с ней не так? Я снова вспомнила ее появление в «Хэмптон-корте» и слова Маргарет во сне.

Впрочем, эти мысли мгновенно отступили куда-то на двадцать второй план, вытесненные воспоминаниями о наших с Тони ночных похождениях.

«До завтра, милая… позвони, когда проснешься».

Саламандры в животе встали на хвосты и принялись плясать «Бамболео». Вот ведь дьявол!

Тони отозвался после первого же гудка – действительно ждал моего звонка?

– Как ты, милая? – спросил он.

Я понимала, что это обычная формула, которая значит не больше, чем наше «как дела?», и надо ответить «отлично, а ты?», но вместо этого зачем-то начала рассказывать, что ем сосиски в томате, не хватает только водки и маринованных белых грибов. Мой отсыл к Булгакову Тони, конечно, не понял, но я его простила.

– Голова болит? – посочувствовал он. – После эля всегда тяжелое похмелье. Извини, что не остановил тебя вовремя.

Помолчав немного, Тони сказал, что сейчас он в Стэмфорде, занят делами поместья, потом заберет машину и к вечеру вернется.

– Как ты думаешь, – спросил он, снова сделав паузу, и мне показалось, что он здорово волнуется, – ты к вечеру уже будешь в порядке? Если я у себя что-нибудь приготовлю, ты придешь ко мне на ужин?

Я уронила с вилки половинку сосиски, которую моментально подхватила Пикси, явно считавшая, что пожертвованный мною кусок ветчины – просто курам на смех.

– Ты ведь хотел спросить, не передумала ли я заняться с тобой… любовью, правда?

Мне всегда непросто давались подобные формулировки, да и вообще, наверно, не стоило так говорить, но я словно в холодную воду нырнула. Как говорил один мой знакомый, давайте сразу расставим все точки над Ё.

– Прямолинейно, но верно, – согласился Тони. – Именно это я и хотел спросить. Но, по правде, боялся. Наверно, я трус.

– Нет, – прошептала я.

– Нет – что? – не понял Тони. – «Нет, не трус», «нет, не передумала» или «нет, отвали»?

– Не трус. И не передумала, – ответила я и нажала на кнопку отбоя, мысленно умоляя Тони не перезванивать сразу же, дать мне прийти в себя.

Дорогое Мироздание, у меня два вопроса. Как мне дожить до вечера и как я буду жить после этого вечера?

Поскольку Дорогое Мироздание не отвечало, я ответила за него сама: будем решать проблемы по мере их поступления.

Я допивала кофе, когда позвонила Люська.

– Ну, и где ты сегодня ночевала? – даже не поздоровавшись, ехидно поинтересовалась она.

– На тахте, – честно ответила я.

– Почему? – обалдело спросила Люська.

– На кровати спали твои охреневшие псины. Развалились во всю ширь и меня не пустили. Надо было стартануть их с ноги на Марс, но в последнюю секунду пожалела.

– А… Тони?

– Что Тони? – разозлилась я. – Где Тони ночевал? Не знаю, спроси у него.

– Но вы же?..

– Мы же гуляли по городу и ужинали в баре. Приехали на такси обратно. Все.

– Он тебе не понравился?

– Слушай, а чего ты, собственно, хотела? – я уже почти орала, пряча за воплями свою беспомощность и страх перед будущим. – Это же вы с Питером его попросили меня пригласить, нет? А оно ему надо?

– Ну… да, – виновато согласилась Люська. – Но мы хотели как лучше. Думали, что… Свет, он что, тебя обидел как-нибудь?

– Нет, не обидел, – я постаралась взять себя в руки. – Извини, мне просто хреново. И не из-за Тони. Я вчера выжрала три пинты… как его? Светлого эля, вот.

– Алкашиха, – ласково промурчала Люська. – Ладно, давай, до вечера. Или у тебя планы?

Черт, черт, черт!!! Ладно, придумаю что-нибудь.

– Никаких планов, Люсь. До вечера.

На улице снова светило солнце, поэтому я быстренько, не дожидаясь горничных с пылесосом, переоделась в легкое платье и босоножки. Корги ждали меня в холле. Интересно, они читают мои мысли или просто тусуются там на всякий пожарный случай? Хотя нет, Люська ведь говорила, что обычно гуляет после завтрака или верхом катается. Вот они и привыкли к такому распорядку. Представляю, как им скучно зимой, когда хозяева приезжают только по выходным, да и то не каждый раз.

Мне хотелось побыть одной (собаки не в счет), поэтому я пошла не в парк, а во внутренний садик, где еще не была. Словно в насмешку за ближайшим кустом оказался Бобан, который любезничал с Салли. Он что-то рассказывал, наклонившись к ней, а она тоненько хихикала, жеманно прикрыв рот ладошкой. Увидев меня, Бобан демонстративно отвернулся, а Салли наоборот уставилась в упор. Потом спохватилась, криво присела, продолжая коситься с любопытством, и нехотя поплелась в дом. Бобан пошел за ней.

Похоже, из-за чертовых собак вся наша ночная конспирация пошла прахом. Мы чуть не убились на этой проклятой лестнице, а весь дом обсуждает, вернулась ли я домой перед завтраком или все-таки ночевала у себя. Откуда я могла вернуться, тут наверняка ни у кого сомнений не было. Или у меня уже паранойя? Кстати, а чего это Салли болтается во дворе с Бобаном, когда ей положено ходить по дому в обнимку с пылесосом? Или, может, она и есть его таинственная девушка?

За следующим кустом садовник встретил меня комплиментом, что я прекрасно выгляжу и вообще похожа прекрасный цветок. Странное дело, мне всегда было не по себе, когда кто-то говорил, что я красивая или просто меня хвалил. Чудилась то ли лесть, то ли пустая вежливость, то ли преувеличение. Я и сейчас чувствовала себя немного странно, но все же с удивлением поняла, что такое внимание вдруг стало мне даже приятно. И кого же мне за это благодарить – Маргарет или Тони?

Я села на скамейку, подставив лицо солнцу. Припекало уже с утра, одуряюще пахла мокрая от росы трава. В небе, подернутом белесой дымкой, носились, истерично голося, юркие птицы – стрижи или ласточки. Я словно затаилась в ожидании.

Будь что будет! Будь что будет. Будь что будет…

В конце концов, может, я придаю всему слишком много значения? Может быть, для взрослых, самодостаточных людей секс – это просто секс? Или все дело в том, что у меня не слишком богатый опыт?

Что в моем активе? Робкий школьный роман в десятом классе – кино, мороженое, неловкие поцелуи в парадном. После летних каникул мы с Лешкой встретились – и все само собой закончилось. Как будто и не было ничего. На втором курсе Вадим – тут уже все было по-взрослому, но интим меня тяготил. Слишком уж грубо, слишком все отличалось от того, чего я ожидала. «От некоторых женщин сильно пахнет лесом», – сказал Вадим, намекая, что в постели я бревно бревном. И отчалил к более живой однокурснице. Я записала себя во фригидные неудачницы и решила, что личная жизнь – не для меня.

Довольно долго я играла роль скромной «подруги героини», пока на пятом курсе не познакомилась с Альберто. Он приехал из Барселоны по программе обмена студентами. Люська, у которой вторым языком был испанский, познакомилась с ним на каком-то университетском вечере. На тот момент ее страдания были отданы другому персонажу, поэтому Альберто достался мне. Несколько месяцев языковой барьер нам нисколько не мешал, так как все свободное время мы проводили в постели. Бешеный темперамент классического мачо растопил мою мифическую фригидность, и я наконец-то поняла, почему люди считают «это» приятным времяпрепровождением. Увы, через какое-то время всплыло сакральное «а поговорить?». Я не знала английского, Альберто французского, а скудного набора русских (у него) и испанских (у меня) фраз уже не хватало. К тому же подоспели госы, защита дипломного проекта, и когда Альберто вернулся в Испанию, я даже не очень переживала – не до того было.

Следующие три года мой образ жизни был вполне монашеским. Нет, какие-то мужчины появлялись, но большей частью без взаимности с той или другой стороны. Или же все заканчивалось, толком не начавшись, после одного-двух платонических свиданий. Пока не появился Федька. Это было какое-то торнадо – подхватило, закрутило и унесло. А началось все с того, что он меня чуть не убил.

Я переходила дорогу, хоть и по зебре, но замечтавшись-зазевавшись. Федька, видимо, тоже зазевался и затормозил в последний момент. Обнаружив в паре сантиметров от себя здоровенное механическое чудовище, я дернулась, каблук туфли с треском сломался, и я шлепнулась на задницу. Из чудовища выскочил вполне приличный мужчина начальственного вида, донельзя испуганный. Он помог мне подняться, многажды просил прощения, спрашивал, не ушиблась ли я и чем он может загладить свою вину.

Я попросила отвезти меня туда, где можно срочно починить каблук. Идти с разницей пятковысоты в десять сантиметров было просто невозможно – легче уж босиком. Федор – так он представился – усадил меня в машину и куда-то повез. Не успела я пожалеть и обдумать перспективу быть изнасилованной, убитой и съеденной (или в иной последовательности), как мы остановились у торгового центра. Федор оставил меня в машине, а сам ушел с моей туфлей. Минут через двадцать он вернулся и сказал, что мастерскую не нашел и поэтому купил новые туфли.

Туфли даже на самый беглый взгляд стоили как минимум половину моей зарплаты. Я пыталась протестовать – впрочем, довольно вяло, но, как говорится, бунт был подавлен в зародыше. Далее последовало предложение (более похожее на приказание) обмыть покупку – чтобы «хорошо носилось». Тут уж я уперлась, отказалась от ресторана и согласилась только на кафе в фудкорте. Мы просидели там, болтая обо всем на свете, несколько часов, а потом… ну да, поехали к нему.

Оказалось, что Альберто был никаким не мачо, а просто неопытным подростком. Сначала это был только бешеный секс, а потом я поняла, что влюбилась. Какую роль играл в этом меркантильный интерес – трудно сказать. Какую-то определенно играл. Но далеко не главную.

Федька был на семь лет старше меня, у него была своя довольно крупная логистическая фирма. За год до нашего знакомства он развелся и платил приличные алименты пятилетней дочери. О бывшей жене никогда не говорил – ни плохо, ни как-либо вообще, с ребенком общался часто. Ко мне он относился просто сказочно, торопясь исполнить любой мой каприз. Впрочем, я была не избалована и особо не наглела.

Далеко не сразу, но я все-таки поверила, что наконец сорвала джек-пот. Мой принц был красив, умен, добр, щедр, великолепен в постели, состоятелен, и прочая, и прочая. Люська завидовала – хотя Федька и не был иностранцем. Счастье мое было безграничным, и единственное, что его омрачало, – это болезнь мамы. С Федькой они очень подружились, и она говорила, что оставит меня с ним со спокойной совестью.

Мы встречались уже год, когда мама умерла, и тогда Федька предложил жить вместе. По правде, я ждала совсем другого предложения, но убедила себя, что ему нужно время после первой неудачи. Моя квартира была лучше расположена, и мы поселились у меня. Нет, мы говорили о браке, о детях, но это были такие теоретические разговоры – мол, когда-нибудь, не сейчас. Впрочем, меня это не слишком беспокоило – нам и так было очень хорошо вместе. Первые два года нашей совместной жизни были одним большим праздником – особенно если учесть, что у нас не было никаких бытовых и финансовых проблем.

Когда началось охлаждение – я даже не могу точно вспомнить. Если в сети повышенное напряжение, лампочка быстро перегорает. Кажется, был осенний дождливый вечер, я шла домой с работы и вдруг поняла, что хочу задержаться на улице – в сырости, на холодном ветру, просто чтобы немного побыть одной.

Потом мне стало казаться, что Федька слишком правильный. Слишком педант. Что в нем нет какой-то чертовщинки, сумасшедшинки. Я уверяла себя, что бешусь с жиру. Делала вид (про себя, конечно), будто обижаюсь на то, что он не торопится на мне жениться. Мы стали реже ходить куда-то вместе, проводить вечера за бутылкой вина и разговорами, смотреть фильмы, обнявшись под пледом. Потом стали реже заниматься любовью.

Я уверяла себя, что это нормально и неизбежно. Что ни у одной пары страсти-мордасти не длятся вечно. Что ипостась любовников, которая до сих пор была ведущей, должна стать в строй с другими нашими ролями – лучших друзей, единомышленников, соратников, возможно, родителей. Федька тоже понимал, что мы идем куда-то не туда. Не один раз мы пытались как-то выбраться из этого болота, обсудить проблему, встряхнуть наши отношения, но эффект был минимальным.

К началу четвертого года стало очевидным: даже если мы поженимся, ничего не изменится. И все же я еще надеялась. Быть может, ребенок?.. Я перестала принимать таблетки, но мой организм месяц за месяцем провожал эндометрий с завидной регулярностью. Как будто знал, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Агония длилась долго. Сначала мы сопротивлялись, потом сдались. Жили в одной квартире, но каждый сам по себе. Рано или поздно это должно было закончиться…

Глядя в бледное линкольнширское небо, я подумала, что с Тони все получается пугающе похоже – быстро и бурно. Может, поэтому мне и не по себе? И дело не в отсутствии перспектив – с Федькой в тот самый первый вечер они тоже выглядели нулевыми. Что, если в любви я точно такая же, как и во всех своих интересах и увлечениях: либо с фанатизмом, либо никак? А фанатизма надолго не хватает – выгораешь.

Проклятье, зачем я расставила эти самые точки над Ё? Сейчас вполне могла бы притворяться, что просто пойду выпить чаю… на ночь глядя…

Света, ты элементарно психуешь, потому что для здоровой женщины твоего возраста, привыкшей к регулярному и качественному интиму, два с лишним года воздержания – это многовато. Саламандры хотят, а мозги боятся. Только и всего.

Ох, если б все было так просто…

[1] (англ.) похмелье

15. Morghi kosha и все остальное

Чай я попросила подать на веранду. Солнце за день сильно прогрело воздух, было довольно душно. Но расположенная с северной стороны, да еще полускрытая зарослями сирени веранда с распахнутыми настежь окнами казалась по-волшебному прохладной. А ведь всего каких-то двое суток прошло с тех пор, как я сидела здесь, закутавшись в плед по самые ноздри.

Снова позвонил Тони и сказал, что будет ждать меня в девять.

– Постарайся не столкнуться в дверях с Джонсоном. И вот что, на всякий случай обойди гараж сзади. Если вдруг Бобан будет там крутиться, он тебя не увидит. Хотя обычно в это время он еще обедает, слугам подают в половине девятого.

Я представила, как буду возвращаться обратно, и тут мне в голову пришла отличная мысль.

– Тони, я могу выйти через веранду. Здесь нет замка, только щеколда. Сейчас все открыто – окна-двери. Горничные закрывают перед ужином. Я выйду чуть пораньше, где-то без десяти девять. И потом смогу так же вернуться. Если наткнусь на кого-нибудь, скажу, что не спалось, ходила в жральню за едой.

– В?.. А, да, foodroom[1]. Отлично!

Время между чаем и обедом прошло в какой-то лихорадке. Я бродила по цветнику, потом вернулась в свою комнату, пыталась смотреть телевизор, лихорадочно перебирала одежду и белье, сожалея, что не взяла с собой самое красивое. Время тянулось, как изжеванный комок жвачки – липко и бесконечно. Меня знобило. В конце концов я набрала ванну с пеной и больше часа пролежала в ней, как бегемот, – погрузившись по самые ноздри.

На обед я пошла почти при полном параде, хотя все в том же летнем платье, оставив «приличное» лежать на кровати, – чтобы можно было быстро переодеться. Проблему, как не наесться и не обидеть повара, с блеском решили корги. Они с готовностью расправились с двумя кусками филе, а салат, пасту и яблочный пудинг я завернула в салфетку, чтобы у себя спустить в унитаз. Страшно не люблю выбрасывать еду – видимо, это в крови у всех, чьи предки пережили блокаду. Но другого выхода не было, есть пудинг собаки категорически не желали.

Без пятнадцати девять я вышла из своей комнаты, закрыв дверь так плотно, чтобы и комар клюв не просунул. Днем в библиотеке эти лисицы уже продемонстрировали мне, как именно просачиваются сквозь закрытые двери. Сначала подцепить дверь когтями и поддеть, расширяя щель. Потом просунуть морду – и вуаля. Нет уж, этой ночью, девочки, вам придется искать другое место для ночлега.

На площадке лестницы я остановилась, прислушиваясь. Откуда-то снизу, издали раздавались приглушенные голоса – слуги сидели за обедом. Я подошла к портрету Маргарет.

– Ну же, отзовись, – шептала я, глядя ей в глаза. – Мне сейчас так нужна твоя поддержка.

Но искусно нарисованная женщина, кусочек жизни которой я смогла прожить, не отвечала. Только холст, только краски…

Я осторожно спустилась вниз и пошла по коридору, ступая на цыпочки. Поверх платья на мне был надет халат – ну а что, вернулась к себе после ужина, разделась, а потом вспомнила, что забыла прихватить булочку и йогурт на ночной дожор!

Когда я проходила мимо лестницы, ведущей в подвал к кухне, оттуда уже раздавался звон собираемой посуды – не мешало бы поторопиться. Свет на веранде был потушен, окна и дверь закрыты. Интересно, что будет, если Джонсон, заперев парадную дверь, решит проверить веранду? Да ничего не будет. Вернусь к Тони. Вернусь… Сначала туда надо еще дойти!

Я выскользнула в цветник и пошла вдоль северного фасада. Солнце уже село, но было еще довольно светло, и меня могли увидеть из окон. И хотя я не делала ничего преступного-запретного, эта вот конспиративность настолько будоражила, что подгибались колени. Я вспомнила, как ночью мы шли через цветник вдвоем, и по спине пробежала холодная волна, сменившаяся лихорадочным жаром.

Как-то очень некстати (а может, наоборот – очень даже кстати) в голову пришло, что у меня уже тысячу лет не было необходимости думать о предохранении. А вдруг Тони, как и многие другие мужчины, свято верит в то, что это женская забота? Таким, к примеру, был Альберто – наверно, он счел бы себя крайне униженным и оскорбленным, если бы ему пришлось купить пачку презервативов.

А что, если я забеременею?

Мысль обожгла холодом, но тут же пришло какое-то космическое спокойствие: если так, значит, в этом и есть смысл нашей встречи. Мне уже тридцать два… Нет, я никогда не считала, что женщина, которая не вышла замуж до определенного возраста, должна родить «для себя». Эта причина вообще казалась мне крайне эгоистичной – ребенок ведь не вещь, которую приобретают, чтобы себя побаловать. Но что плохого, если на свет придет еще один человечек – чтобы радоваться жизни, любить и быть любимым? И уж конечно, я не стала бы врать ребенку, что его отец – героически погибший летчик.

В окнах над гаражом горел свет. Я прошмыгнула за угол и оказалась на парковочной площадке, где поместилось бы, наверно, десятка два машин. Озираясь, как шпион в плохом фильме, поднялась по лестнице и тихонько постучала в дверь.

– Заходи, – отозвался Тони.

В первой комнате горел свет, но она была пуста. Самый обыкновенный маленький офис – письменный стол с компьютером, стеллажи с папками и справочниками, псевдокожаный диванчик. На стенах фотографии в рамках и небольшие акварельные пейзажи. На подоконнике большой кактус и еще какой-то невнятный цветок в горшке.

Я открыла вторую дверь и зашла в квартиру – большую комнату-студию с тремя окнами. Почему-то мне казалось, что помещение над гаражом должно быть какой-то убогой каморкой, но здесь было просторно и вместе с тем уютно. И, я бы сказала, стильно. Комната была поделена на гостиную и спальную зоны. Кухонный уголок от гостиной отделяла барная стойка, а в углу, за дверью, надо думать, притаился крошечный санузел.

Тони накрывал на стол. На нем были джинсы и ярко-синяя шелковая рубашка, цвет которой заставил меня вздрогнуть. Увидев мой халат, он удивленно приподнял брови, но я сняла его с таким видом, как будто это была соболиная шуба. Он рассмеялся, зажег две белые свечи в высоких подсвечниках, погасил свет и подошел ко мне.

Мы стояли, обнявшись. Я уткнулась носом в ямочку у него над ключицами, вдыхала совершенно невероятный запах чистого мужского тела, смешанный с одеколоном и лосьоном для бритья, и слушала стук сердца – то ли его, то ли моего.

– Сначала я хотел сварить королевских креветок с укропом, – сказал Тони. – Но потом представил, как мы потрошим пучеглазых морских тараканов, во все стороны летит чешуя – или что там у них? Руки пахнут рыбой… В общем, никакой романтики. И приготовил карри по-бенгальски. Они называют его Morghi kosha. Любишь карри? – я кивнула. – Вина? Совсем немного – чтобы потом не сомневаться?

– Я не буду сомневаться.

Тони отпустил меня, отошел к столу и налил белое вино в два бокала. Сделав пару глотков, я поставила бокал на стол и медленно подошла к кровати, застеленной зеленым атласным покрывалом.

– А что, если мы поужинаем… попозже? Холодное карри – это тоже очень вкусно…

Тони посмотрел на меня долгим взглядом, поставил свой бокал… Не знаю, чего я ждала – что он одним движением смахнет все со стола и уложит меня на него? Или сгребет борцовским захватом и разорвет платье в лоскуты? Но Тони осторожно задул свечи. Я напряглась – вот, сейчас… И тут вспыхнул свет. Я заморгала, как застигнутая врасплох сова, – от неожиданности и от недоумения.

– Так будет лучше, – стоя у двери, Тони улыбнулся фирменной улыбкой голливудского маньяка.

«О, мсье знает толк в извращениях», – хотела сказать я, но подумала, что вряд ли он поймает смысл анекдота, а объяснять не было никакого желания. Желание было совсем другое.

Он медленно – невыносимо медленно! – подошел ко мне и так же медленно расстегнул молнию на платье. Я потянулась было к пуговицам его рубашки, но Тони остановил мою руку.

– Не торопись, – прошептал он, прикусив мочку моего уха.

Он снял с меня платье, нежно касаясь груди, живота, бедер, и от каждого его прикосновения по телу разбегались жгучие волны. Сбросив туфли, я села на кровать. Тони, наклонившись, целовал мои колени и пальцы ног. Все так же медленно он избавил меня от остатков одежды, мимолетно лаская каждый уголок моего тела, которое, казалось, вопило от нетерпения.

– Ты садист? – прошептала я?

– Да, моя милая, – усмехнулся Тони и вдруг резким рывком выдернул из-под меня скользкое покрывало. Не удержавшись, я упала на спину, и он накрыл меня прохладной тканью, которая на мгновение остудила мою горящую кожу, но при этом раздразнила еще сильнее. Я стиснула зубы и впилась ногтями в ладони, попав на ссадины, оставшиеся с прошлой ночи. Но и боль не смогла унять возбуждение.

Тони стоял передо мной и по-прежнему неторопливо снимал с себя одежду, позволяя мне видеть каждое его движение. Он смотрел мне прямо в глаза, не отрываясь, и мне казалось, что я тону. Эта пытка была такой сладкой, такой мучительной…

Наконец на нем не осталось ничего. Далеко не каждый мужчина в раздетом виде выглядит лучше, чем в одетом. На Тони я, наверно, смогла бы смотреть бесконечно, если бы… В конце концов, как долго может голодный рассматривать роскошный стол, роняя слюни на скатерть?

Я отодвинулась от края, дав Тони место рядом с собой. Он сидел передо мной на коленях, продолжая эту невероятную муку. Подняв мои руки на спинку кровати, он начинал долгое дразнящее движение – от кончиков пальцев, по тыльной стороне предплечий, легко касаясь подмышек и груди. Путешествие продолжалось по животу и внутренним сторонам разведенных бедер, с короткими, будто случайными ласками самых потайных мест, а заканчивалось на кончиках пальцев ног. Потом этот маршрут повторяли его губы и язык – и все начиналось сначала. Только с каждый разом прикосновения, такие легкие, невесомые в начале, становились все тяжелее, они давили, словно его пальцы и губы проникали вглубь моего тела через кожу.

Я тысячу раз поблагодарила его мысленно за включенный свет – мне хотелось видеть все, и я вдруг поняла тех, кто увешивает спальню зеркалами. Я кусала губы, с трудом сдерживая стон, и тянулась ему навстречу, не в силах больше терпеть. Когда Тони наконец резким внезапным толчком вошел в меня, вселенная вдруг оказалась не снаружи, а внутри. Она взорвалась ослепительной вспышкой, разрывая тело на молекулы и атомы…

К восторгу примешалась тонкая струйка досады: мне хотелось разделить этот ядерный взрыв с ним. Но Тони продолжал двигаться, все ускоряя темп, и я поняла, что это было только начало, первая ступень восторга, а впереди ждал новый неведомый уровень, куда я еще никогда не поднималась.

Когда мы одновременно достигли последней вершины, наслаждение было настолько острым, что молнией промелькнула странная мысль: прекраснее может быть только смерть…

Все, что было дальше, я помнила какими-то обрывочными кадрами. Кое-как отдышавшись, мы долго исследовали друг друга, проверяя, что кому нравится, а что нет. Ленивые, пресыщенные ласки сменялись жадными и разнузданными. Потом мы ели холодное карри, в постели, прямо из кастрюли, руками – потому что Тони забыл взять вилки, а я его не отпустила. Мы выковыривали из риса кусочки курицы и кормили друг друга. Потом пили вино, по очереди отхлебывая из горлышка.

Кажется, я сказала, что устала и хочу спать. Тони на руках понес меня в душ. Он намыливал мою кожу лимонным гелем, я снимала пену с себя и намыливала его, и это было таким возбуждающим, что, разумеется, все закончилось еще одним сеансом опасного секса. Опасным он был, впрочем, только потому, что мы рисковали поскользнуться на мокром поддоне и что-нибудь себе сломать, – к моему то ли облегчению, то ли разочарованию.

Потом мы все-таки уснули, тесно прижавшись друг к другу. В пять часов он разбудил меня. Только-только рассвело, в окно заглядывало серенькое туманное утро.

– Пора, моя хорошая.

– Какого черта? – спросила я по-русски и пояснила по-английски: – Мы никому ничем не обязаны. Мы взрослые люди. Зачем нам прятаться? Почему я не могу остаться здесь?

– Потому что нам придется соблюдать элементарные приличия. То есть притворяться, что в стенах этого дома между нами сугубо платонические отношения. Что у нас и мест-то таких нет, которыми можно сделать что-то неприличное.

Я рассмеялась и начала одеваться.

– Позвони мне днем, – шепнул Тони, целуя меня на прощанье.

[1] (англ.) комната для еды

16. Мысли наступившего дня

Пройдя через веранду, я почувствовала, что ночной фитнес разбудил во мне просто зверский аппетит и что до завтрака мне просто не дожить. Пришлось зайти в жральню и – в полном соответствии с легендой – затовариться едой.

Никого не встретив, я поднялась в свою комнату, разделась и легла в постель – наконец-то свободную от собак. Роняя крошки на простыню, сжевала сэндвич, – привет здоровому образу жизни! – поставила будильник на 6.55 – еще полтора часа можно спать! – и только закрыла глаза, как почувствовала знакомое прикосновение, похоже на слабый разряд электрического тока.

– Маргарет! – прошептала я.

Она сидела на краю постели и улыбалась. Ее невероятные синие глаза сияли. Мне захотелось обнять ее, но я вовремя вспомнила, что она всего лишь призрак.

– Куда ты пропала? Почему молчала? Ты так была мне нужна! – тараторила я.

– Тише, тише! – продолжала улыбаться Маргарет. – Я тебе все расскажу. Но не сейчас. Нам нужно больше времени, чтобы ты узнала все. А сейчас тебе надо поспать.

– Но почему ты не приходила? Почему не отзывалась, когда я тебя звала? И твой портрет…

– Я не могла. Чтобы ты увидела или услышала меня, мне нужно было столько твоей силы, что это убило бы тебя.

– А сейчас? – испугалась я.

– Сейчас все в порядке, не волнуйся. Я приду к тебе ночью – не следующей, а на понедельник.

– Ночью? – переспросила я, не представляя, как смогу провести хотя бы одну ближайшую ночь без Тони.

– Да, – кивнула Маргарет. – Завтра вечером у тебя начнется женское, поэтому…

– Откуда ты знаешь? – перебила я. – К тому же еще рано.

– После того как мы стали одним целым, для меня в твоем теле нет секретов. И в это время мне будет легче снова соединиться с тобой. Все, а теперь спи.

Не успела я ответить, как Маргарет растворилась в воздухе. Мои глаза закрылись, и я провалилась в сон – чтобы через секунду проснуться от мерзкого писка будильника.

Все тело ломило, как будто накануне я отпахала несколько часов в тренажерном зале. Ну да, за все хорошее приходится платить. Нет худа без добра, но и добро, как водится, без худа – чудо.

Шаги по коридору, стук в дверь. Извольте радоваться – Энни.

– Войдите, – крикнула я, поклявшись, что не встану с постели раньше половины девятого.

Горничная вошла с кислым видом, пожелала мне доброго утра и поставила поднос на тумбочку у кровати, отодвинув мои запасы на самый край. Может, она проиграла недельный заработок, поставив на то, что меня в спальне не окажется?

Выпив весь чай до последней капли и подъев все принесенное из жральни, я почувствовала, что, вероятно, смогу дожить до завтрака. Устроившись поудобнее, я нежилась под одеялом, то уплывая в легкую дрему, то возвращаясь мысленно к самым ярким эпизодам ночи.

Все было прекрасно. И все же где-то в дальнем уголке притаилось легкое облачко, нет, дымка недоумения. Как вышло, что нас буквально с первого взгляда, с первых минут потянуло друг к другу? Не просто потянуло, а словно ураганом понесло? С Федькой было так же? Да нет… совсем не так. Я не могла объяснить разницу, но очень хорошо ее чувствовала. Пресловутая химия? Или… магия?

А еще Маргарет… Приснилась она мне – или на самом деле приходила? И как я смогу ей помочь? Почему именно я, а не кто-то другой? Неужели за пять столетий не нашлось никого подходящего? И что значит – мы теперь с ней одно целое? Вопросы, вопросы…

За завтраком я мела все подряд, трижды пройдя с тарелкой вдоль буфетов. А потом, допивая вторую чашку кофе, поняла, что еще меня смутно беспокоило со вчерашнего дня. Люська – вот что! Наша договоренность насчет скайпа опять вылетела у меня из головы. Но никаких возмущенных смсок в телефоне не наблюдалось. Похоже, обиделась.

Я набрала номер, Люська отозвалась только после восьмого гудка, когда я хотела уже дать отбой.

– И?.. – поинтересовалась она сварливо.

– Люсь, прости, а? – заскулила я.

– И?.. – повторила она, и я поняла, что пора все-таки выходить из тени. Приличия приличиями, но при чем здесь Люська?

– Я была у Тони. Всю ночь.

– Ну и какого художника ты мне врала вчера?

– Люсь, прости? – повторила я.

– Да что ты заладила – прости, прости? Ладно, хрен с тобой… ничего каламбурчик получился, да? Ну и как он тебе? Понравилось?

Я буркнула что-то невнятное.

– Ну, еще бы не понравилось, – хмыкнула Люська. – Но ты смотри, поаккуратнее.

– В каком смысле? – насторожилась я.

– Да в любом. Впрочем, если залетишь – не велика проблема, родишь, а мы с Питером усыновим. Главное – не влюбись.

– Почему?

– Ну… – Люська задумалась. – Не знаю. Но я бы не стала ставить на эту лошадь. Тем более он здесь, ты – там. Хотя в качестве временного удовольствия он должен быть очень хорош. Мне так кажется. Так что наслаждайся. Освобождаю тебя от скайпа. Только звонить не забывай. И на звонки отвечай. Пока-пока!

Не дожидаясь моего ответа, Люська отключилась. Меня замутило.

«Еще бы не понравилось».

«Родишь, а мы с Питером усыновим».

«Главное – не влюбись… я бы не стала ставить на эту лошадь».

Так, Света, забей. Это же Люська. Она просто дуется, что ты пыталась от нее что-то скрыть. И разве ты сама не говорила себе все то же самое? Ну, может, немного другими словами. А что до родить – усыновить, так это просто не слишком умная шутка. Переживает, что у них не получается наследник. Впрочем… в каждой шутке, как известно, есть доля… шутки. И если бы я действительно забеременела, а обследование показало, что лечение Питеру не помогло, они всерьез могли бы задуматься, не привязать ли Люське под платье подушку, чтобы потом тайно усыновить моего ребенка. Если это будет мальчик, разумеется. И если бы я согласилась. А я бы согласилась? Да вот фиг! А зная, что мой сын будет английским графом?..

Настроение испортилось. Я позвала собак и вышла на крыльцо, думая: позвонить Тони сейчас или немного подождать, пока не осядет муть от разговора с Люськой. Но он позвонил сам.

– Света, хочешь поехать со мной в деревню? – спросил он, даже не поинтересовавшись, «как я». – Мне надо там кое с кем встретиться, а потом еще на одну ферму заехать к арендатору.

– А когда вернемся?

– А мы не вернемся.

– То есть? – не поняла я.

– Закончу с делами, съедим где-нибудь ланч, и поедем куда глаза глядят. Переночуем в какой-нибудь гостинице. Вернемся завтра к вечеру. Ну как?

– Поехали! – от моего дурного настроения мгновенно не осталось и следа. Я разве что в ладоши не захлопала, как маленькая девочка, которую неожиданно позвали на прогулку.

– Тогда предупреди Джонсона. Боюсь, все-таки придется нам себя рассекретить.

– Я уже рассказала Люси. Не могла ей врать.

– Ну, тогда тем более. Но все равно. Помнишь? Где угодно, только не в доме. Это приличный замок, а не бордель, – сказал он, явно передразнивая кого-то, мне не известного.

Я засмеялась и вспомнила, что у меня нет ни дорожной сумки, ни рюкзака, чтобы взять с собой необходимый минимум вещей. Тони пообещал принести мне рюкзак, а заодно поставить в известность дворецкого о нашей поездке. Я вздохнула с облегчением, что мне не придется делать это самой, и пошла собираться.

Переодевшись в джинсы, футболку и кроссовки, я выложила на кровать теплую кофту, смену белья, тапочки, косметичку, туалетные принадлежности, кошелек, документы, солнечные очки и еще кое-какие мелочи. Задумалась, брать ли ночную рубашку, и с негодованием ее отвергла.

В дверь постучали. Джонсон протянул мне небольшой черный рюкзак и сказал, что мистер Каттнер ждет в машине у парадного входа. Я пыталась обнаружить на его лице хоть какие-то эмоции: возмущение, осуждение, презрение или элементарное любопытство, но оно было бесстрастно, как гипсовая лепнина над камином.

Корги сидели на крыльце, повесив носы, уши и хвосты. В глазах стояла такая мировая тоска, что хотелось разрыдаться за компанию. Машина у крыльца означала для собак две вещи: отъезд или приезд. А раз никто не приехал (управляющий – не в счет), значит, кто-то уедет. Хозяева уже уехали, теперь моя очередь. Я потрепала два рыжих загривка и пошла к машине. Тони вполне пристойно поцеловал меня (наверняка прислуга толпилась у окон) и открыл передо мной дверцу.

– Как Джонсон воспринял новость? – спросила я, когда мы отъехали от дома.

– Как истинный дворецкий, – улыбнулся Тони. – Невозмутимость у него в крови. Но дом, не сомневаюсь, бурлит, как суп на плите.

– Ну какое всем дело-то? – в очередной раз удивилась я. – Мы здесь вообще не пришей… – английского эквивалента для русской неприличной поговорки не нашлось, и я сказала просто: – вообще никто. Я гостья, ты служащий. Не все ли равно-то?

– Ты ошибаешься, милая. Это такой замкнутый мир малых величин. Своего рода микрокосм. Каждый, кто попал сюда, зависит от других. Каждый – на виду. Независимо от той роли, которую играет.

– Но мне нет дела до личной жизни садовника или повара, – возмутилась я. – Почему им есть дело до моей?

– Ты не прожила здесь и недели. Посмотрим, что будет интересовать тебя ближе к концу лета.

Его рука легла на мое колено, и это стало интересовать меня гораздо больше, чем что бы то ни было.

17. Мильон терзаний

Пока Тони занимался делами, я гуляла по деревне. При всем моем желании, назвать ее живописной или даже просто симпатичной было крайне сложно. Извилистая центральная улица, совершенно одинаковые скучные дома-амбары с хилыми палисадниками под окнами. Если бы внутри не бушевала эйфория бурно пошедшего в рост чувства, а на небе не светило яркое солнце, Скайворт показался бы мне не просто унылым, а угнетающе унылым.

Пройдя главную улицу (разумеется, она называлась Main Street[1]) туда и обратно два раза, я купила в маленьком универсальном магазинчике крем для загара и спрей от комаров, а потом устроилась там же за одним из трех столиков «кафе». Оно представляло собой прилавок с кофе-машиной, вездесущим термопотом и несколькими тарелками пирогов и пирожных под стеклом.

Деревушка была явно не туристической, и каждое новое лицо вызывало всеобщий интерес. Редкие встречные смотрели на меня с любопытством и непременно здоровались. Я улыбалась и отвечала на приветствие. Хозяин магазина, продав мне крем и налив кофе, спросил, к кому я приехала в гости. Я ответила, что гощу в Скайхилле, а в деревню приехала с управляющим.

– Рад вас видеть, мадам, – сказал хозяин и предложил рюмку ликера к кофе, «за наш счет».

Кофе был крепким и ароматным, ликер сладким, слоеное пирожное свежим и рассыпчатым. Старичок с добрым усталым лицом и смешными усами улыбался мне из-за стойки. Я провела сумасшедшую ночь с замечательным мужчиной, и впереди нас ждала, без сомнения, еще одна, наверняка не хуже. Я – молодая, здоровая, красивая. Впереди целое лето беззаботного, безоблачного счастья. Что-то похожее я испытывала, наверно, только в детстве, когда ездила на каникулы в деревню к бабушкиной сестре, бабе Клаве.

Таракан по имени Тридцать первое августа высунул было ус из-под плинтуса, но я топнула ногой, и он спрятался. Как жаль, что нельзя раздавить его, размазать по щелястому деревянному полу, выкрашенному вишневой масляной краской.

Тони забрал меня из кафе, и мы поехали на ферму. Он зашел в дом, а жена арендатора, совсем молоденькая женщина, повела меня в свинарник показать крошечных поросят. Она вытащила из загона одного из них, с нежно-розовым пятачком, белыми ресничками и трогательным хвостиком. Я взяла его на руки и почувствовала себя Алисой в стране чудес.

Нас пригласили остаться на ланч. Мы сидели за столом впятером: фермер, его жена, двухлетний сын в высоком стульчике и мы с Тони. Гостиная была маленькой, светлой и очень чистой. Недорогая мебель с потертой обивкой, на окнах – тюлевые занавески, на полу – тканые полосатые коврики. Самая простая еда – овощной суп, мясной пирог, кофе с печеньем, но все показалось мне необыкновенно вкусным.

Фермер с женой переглядывались через стол, и мы с Тони понимали, что они ждут – без нетерпения, спокойно, но все же ждут, когда ланч закончится, и мы уедем. Тогда они уложат малыша спать и сами, наверно, прилягут в соседней комнате. Их желание передалось нам, и мы тоже переглядывались и ждали, когда уже можно будет распрощаться.

Когда ферма скрылась из виду, Тони свернул к лесу. Проехав немного по грунтовой дороге, мы выбрались к небольшой речушке и нашли укромное место, со всех сторон скрытое густыми кустами. Тони вытащил из багажника плед, и мы провели на нем несколько часов, занимаясь любовью, болтая или просто молча греясь на солнце, наслаждаясь близостью друг друга.

Наконец солнце стало клониться к закату, а комары озверели настолько, что перестали пугаться спрея. Одевшись, мы вернулись обратно на дорогу. Тони отключил навигатор. Тихо играло радио, мимо проносились поля, леса, деревни, а мне – как позапрошлой ночью в такси – хотелось ехать так долго-долго.

– Ты хоть знаешь, где мы? – спросила я.

– Нет, – беззаботно ответил Тони. – Да и какая разница? Дальше, чем позволит бензобак, не уедем. По правде, я даже не знаю, в какую сторону мы направляемся. Может, к морю, может, на север.

– А может, уже где-нибудь причалим? – я посмотрела на стрелку указателя топлива. – Не хотелось бы застрять ночью посреди леса.

– Страшно? – усмехнулся Тони.

– Нет, есть хочется. Мы даже сэндвичей каких-нибудь дохлых с собой не взяли.

– Хорошо, остановимся в первом же городишке, где есть гостиница и ресторан.

Словно в ответ на эти слова, из сумерек выпрыгнул дорожный указатель.

– Horncastle, – прочитала я. – Знаешь это место?

– Не очень. Только название. Никогда не был. У тебя есть интернет в телефоне?

– Нет.

– Возьми мой, поищи гостиницу.

Гостиница нашлась, и даже, судя по отзывам, вполне приличная, с рестораном. Я тут же забронировала номер на двоих, ужин и завтрак. Тони включил навигатор, и тот быстро вывел нас на цель. Кстати, навигатор говорил очень приятным баритоном, не то что Федькин – в нем жила занудная и с противным голосом баба по имени Оксана.

Проехав по улице, застроенной двухэтажными кирпичными домами, мы остановились у гостиницы – тоже из красного кирпича, со стеклянными дверями. Тони поехал поставить машину на стоянку, а я решила позвонить Люське.

В подробности вдаваться не хотелось, поэтому кратко отчиталась: ездили с Тони в деревню и на ферму, загорали на речке, а сейчас в гостинице в городе Хорнкасл.

– Ни фига себе вас носит! – присвистнула Люська. – Ну ладно, развлекайтесь.

– Люсь, а что вообще происходит? – спросила я, задетая ее сухим тоном. – Ты все еще сердишься, что я тебе не сказала сразу про Тони? Или тебе вообще не нравится, что мы с ним?..

– Свет, не говори глупости! Ты взрослая девочка, твоя личная жизнь – это твоя личная жизнь. Я тебе не мама.

– Ну а что тогда?

– Что тогда, что тогда… – вздохнула она. – То, что я ненавижу Париж, вот что. Питер целыми днями на своих встречах-заседаниях, а я одна, как дура. Выходишь на улицу – кругом негры и арабы. Не знаешь, куда можно идти, а куда нет. Так и ждешь, что где-нибудь что-нибудь взорвется или кто-нибудь стрельбу начнет.

– Неужели все так плохо? – я вспомнила Париж пять лет назад, тогда он показался мне прекрасным.

– Не знаю. Может, у меня просто ПМС.

– Ты же говорила, что тебе надо быть с Питером на всяких мероприятиях.

– Ага, на целых двух уже была. Пожимать ручки и улыбаться фотографу. А завтра с утра мы едем в какую-то рыбачью деревню. На целый день. Так что не звони, там наверняка связи нет. Я тебе сама позвоню. Ладно, давай. Питер зовет – галстук завязать.

Я стояла у двери гостиницы и ждала Тони. К вечеру похолодало, и даже теплая кофта не спасала, но мне почему-то не хотелось заходить внутрь без него.

Все-таки что-то было не так.

Я слишком хорошо знала Люськин тон, когда она жалуется. Голос у нее становился немного гнусавым, как будто в нос уже натекли слезы. А сейчас она говорила четко, отрывисто – раздраженно. Может, с Питером поругалась? Нет, тогда бы тоже жаловалась. Остается одно – она злится на меня. Но почему? Неужели правда из-за Тони?

Глупость какая-то. Когда они с Питером просили его развлечь меня, неужели им в голову не пришло, что все может зайти несколько дальше, чем прогулка по городу и пиво в пабе? Да и что в этом такого ужасного?

А вот что, Света. Все очень просто объясняется, если у Люськи что-то есть – или было – с Тони. Или, допустим, он ей нравится, но без взаимности. И вдруг Питер говорит: а давай-ка мы попросим Тони со Светой по округе поездить, ей веселее будет. Да, дорогой, отвечает Люська, скрипя зубами, отличная идея. А что она еще могла сказать?

И что мне теперь делать? Пристать к Тони с ножом к горлу? Дождаться Люськиного возвращения и допросить с пристрастием? Или сделать вид, что ни о чем не догадываюсь, ничего не замечаю? Как бы я хотела быть сладкой идиоткой, страусом с головой в песке, женщиной, которая видит и слышит только то, что хочет. Блаженны невидящие и неслышащие, ибо тии счастливы будут! Впрочем, нет людей счастливых, есть люди, которые умеют быть счастливыми, а я явно не из их числа.

Еще не хватало только выбирать между двадцатилетней дружбой и чувствами к мужчине, у которых вообще нет никакого будущего. Что, если у них с Люськой действительно… отношения, в которые я так беспардонно влезла? Но пока… пока меня никто не просит делать этот выбор, правда?

Я вспомнила наш с ней разговор в день моего приезда. Ее обмолвки о том, как она провела в Скайхилле весну одна. О том, как приятно спать с теплыми собаками. О проблемах с зачатием. И потом – ее слова о Тони, о том, что она не стала бы «ставить на эту лошадь»…

Дьявол, ну почему со мной всегда так?

На глаза набежали слезы, защипали веки. Я задрала голову, чтобы не пустить их наружу.

– Что ты там увидела? – Тони подошел неслышно. – Ммм, не опускай голову, так тебя удобнее целовать.

Он легонько коснулся моих губ и взял у меня рюкзак и свою сумку.

– В глаз что-то попало, – пробормотала я и пошла за ним в холл гостиницы.

[1] (англ.) Главная улица

18. Синий дракон Джереми

Нам достался номер на втором этаже. Вполне приятный, с окнами во дворик. Впрочем, немного напрягало обилие красного цвета в оформлении. Мы наскоро привели себя в порядок и спустились в ресторан, где красный цвет тоже был в приоритете. Наш столик, достаточно уединенный, оказался в дальнем углу зала. Заказ долго не приносили, и мы принялись грызть хлебные палочки из корзины, запивая их вином.

Как ни гнала я из головы мысли о Люське, они сопротивлялись и не уходили. Так и тянуло за язык спросить Тони о ней, но я не знала, как сформулировать вопрос. И каково же было мое удивление, когда он сам завел разговор на эту тему.

– Странно, – сказал он задумчиво, разглядывая полосатую салфетку, – вы с Люси такие разные, но дружите столько лет. Что вас связывает?

– На самом деле мы похожи в главном, – покачала головой я. – Мы обе страшно не уверены в себе.

– Вы?! Не уверены в себе?! – не поверил Тони. – Вы обе такие красивые, необычные – и не уверены в себе?!

– Согласись, Люська… Люси несколько отличается от модельных стандартов, и она всегда из-за этого переживала. Ну а я… я всегда была в ее тени. Мальчики, парни, мужчины всегда обращали внимание на нее, и только потом на меня – если, конечно, вообще обращали. Но она сама себе все портила, страдая из-за лишнего веса. И в результате мы оказывались в одной лодке – ни с чем. Кстати, вы с Питером тоже дружите много лет, хотя совсем не похожи.

– Ты просто плохо знаешь Питера, Света.

А тебя я не знаю вообще, подумала я.

Тут нам принесли большое блюдо запеченного мясного ассорти, одно на двоих, и я поспешила перевести разговор на другую тему. Нет, не готова я была обсуждать Люську, а тем более – Люську и Тони. Не сейчас. Не сегодня. Положив на тарелку колбаску-гриль и полив ее острым соусом, я спросила:

– Скажи, а ты веришь в привидения?

Это была тоже довольно скользкая тема, но все же меньшее зло.

– В привидения? – нисколько не удивился Тони. – Верю.

– Серьезно?

– Вполне. Я же мальчик из английской провинции, моя бабушка родом из Скайворта, как я могу не верить во всю эту ерунду?

– Твоя бабушка из Скайворта? – удивилась я. – Та самая, которой девяносто лет?

– Да. Она вышла замуж за городского парня. Возможно, кто-то из моих предков даже служил в замке. Слуги всегда в основном были деревенскими. Почему я тебе говорил про микрокосм – в деревне почти все друг другу близкая или дальняя родня, а значит, и в замке тоже. Кстати, хозяин магазина, где ты кофе пила, – бабушкин троюродный племянник. Даже не представляю, кем он мне приходится, но все-таки родственник.

– Так вот почему он так обрадовался, когда я сказала, что приехала с управляющим из замка. Ликером угостил.

– Да, он очень добрый старичок. Так вот сейчас в замке из чужих только Бобан и Саммер. Все остальные друг друга знают всю жизнь. Это такая большая семья. Поэтому всем до всего есть дело. А насчет привидений… Хочешь расскажу одну историю?

– Конечно, – я готова была слушать что угодно, лишь бы отвлечься от неприятных мыслей.

Тони аккуратно отрезал кусочек бифштекса, прожевал, отложил вилку, немного подумал, вспоминая.

– Не совсем про привидения, но где-то близко. Было это в наш с Питером последний год в Оксфорде. Мы жили в кампусе в одной комнате.

– Подожди, – перебила я. – Вы были уже до университета знакомы?

– Нет, я жил в Бостоне, Питер – в Лондоне. Познакомились на собеседовании перед поступлением. Так вот, в тот год я записался на дополнительный семинар по организации химического производства. Вел его постдок[1] из России, ваш, кстати, с Люси земляк. Звали его Пол – Павел. Совсем еще молодой парень. И он был без ума от Англии, от нашей истории, архитектуры. Потом женился на шотландке, сейчас в Эдинбурге живет. В общем, как-то мы с ним подружились, я его познакомил с Питером. Питер свозил его к деду в Скайхилл. Стали мы втроем в выходные ездить по всяким маленьким старинным городкам. И вот однажды Полу захотелось поехать в Шервудский лес. Дело было в конце октября, погода стояла холодная, сырая. Мы его пытались убедить, что в это время года там делать нечего, но Пол уперся. Кстати, ты хочешь в Шервуд?

– Хочу, конечно, – промычала я с набитым ртом.

– Значит, съездим. Сейчас там как раз хорошо. Хотя и полно туристов. Ну вот, поехали мы с Полом вдвоем – Питер не смог почему-то. Приехали в Ноттингем, сходили в музей, потом добрались до Шервуда. Разумеется, Пол был разочарован – просто грязный мокрый лес, как мы его и предупреждали. И вот на обратном пути мы заблудились. Свернули с развязки не там. Навигаторов тогда еще не было. Пытались по карте выбраться – еще хуже запутались. Забрались куда-то вглубь Лестершира. Темно, дождь. Решили остановиться на ночлег. Искали дешевый мотель, а наткнулись на вполне приличную гостиницу. Причем прямо в чистом поле, милях в трех от ближайшей деревни. Сняли самый дешевый номер на двоих, легли спать. Пол уснул, а мне не спалось. От нечего делать стал листать рекламную брошюрку. Гостиница, кстати, называлась «Рэтборо»[2] – отличное название, да?

– Да уж, неплохое, – согласилась я. – Может, когда-то город назывался Редборо[3]?

– Да там и города никакого не было. Рядом деревушка Рэтби, только и всего. Впрочем, неважно. Короче, листаю брошюру, там всякие исторические сведения – дом раньше был фамильным гнездом какого-то баронета, потомки которого перебрались в Канаду. И список достопримечательностей поблизости. Мельница, пивзавод, рыбное хозяйство. И дракон. Вот так просто – дракон. Входной билет пять фунтов.

Утром собираемся уезжать, и я зачем-то Полу показал брошюру. Он загорелся – давай поедем на дракона посмотрим. Я ему доказывал, что там наверняка какая-то глупость – статуя или, может, ящерица живая здоровенная, вроде варана. Жаль пять фунтов на это тратить, не лишние. Но если уж Пол что-то вбил в голову, его было не переубедить. Поехали смотреть дракона.

Миль пять, наверно, проехали. Ни одной машины, ни одного человека. Смотрим – домик, стрелка с надписью «Дракон». Пошли пешком по стрелке, к холму. Перед холмом ограда, дед какой-то на стуле спит. Проснулся, взял с нас пять фунтов. Правда, за двоих. Впустил за ограду, там грот в холме, в гроте кто-то сопит. Джереми, говорит дед, выходи. И что ты думаешь?

– Там был дракон? Настоящий?

– А ты веришь, что там мог быть дракон? – лукаво улыбнулся Тони.

– Не знаю, – честно ответила я. – Но скорее да, чем нет.

– Так вот, Света, там действительно был дракон. Сначала из грота показалась морда, почти как у крокодила, только с огромными печальными глазами. Потом он вылез весь. Примерно с аллигатора размером, ярко-синий, вдоль спины гребень, хвост с кисточкой, а по бокам два крыла. Два радужных перепончатых крыла. Я чуть в корыто с кашей не сел. Нам разрешили его погладить, и тут дракон заплакал. По-настоящему – слезы потекли. Мы, конечно, стали спрашивать, что с Джереми, не болен ли он. Хозяин ответил, что он скучает по принцессе – это он так звал свою дочку Присциллу, которая дракона нашла, еще маленького, отбила у собак и вырастила. А потом уехала учиться в колледж.

– И что дальше? – это было так похоже на волшебную сказку, но после общения с Маргарет я готова была поверить во что угодно.

– Пол хотел сфотографировать дракона, но у него села батарейка в фотоаппарате. У меня тогда уже был мобильник, даже с камерой, я сделал несколько снимков. Мы спрашивали у хозяина, почему о Джереми никто не знает. Он ответил, что многие удивляются, обещают сообщить в газеты, на телевидение, но никто больше не приезжает.

– Кажется, я знаю, что было дальше, – сказала я. – Когда вы приехали домой, в телефоне фотографий не оказалось. Да?

– Да. Ни одной. Мы рассказали Питеру и соседу Пола по квартире, Барту. Они, конечно, не поверили. В следующее воскресенье мы поехали туда вчетвером.

– И никакого дракона?

– И никакого дракона. Ни дома, ни холма, ни даже дороги.

– А крысиная гостиница?

– Гостиница была. Мы туда заехали. Я сказал, что мы останавливались у них недавно, попросил брошюру для друзей. Нам дали брошюру. Разумеется, никакого упоминания о драконе. Только мельница, пивзавод и рыбное хозяйство.

– Как грустно, – вздохнула я.

– Да, – согласился Тони. – Но знаешь, что интересно? Когда мы вышли из гостиницы, прямо мне в руки упал кленовый лист. Большой красный кленовый лист. Хотя кленов рядом не было. И прожилки на этом листе были похожи на драконью голову и крылья. И еще там была закорючка – как буква J. Он у меня долго хранился, пока не высох и не рассыпался. Питер нам так и не поверил, решил, что мы их с Бартом разыгрываем. А вот Барт… кстати, он занимался фундаментальной физикой. Так вот Барт сказал, что дракон вполне мог быть. Что он верит в параллельные миры. А осень – такое время, грустное, потертое, изношенное. Его ткань рвется, и люди не замечают, как переходят из одного мира в другой и обратно.

Я представила хмурый осенний день, грот в холме, плачущего дракона… Даже в носу защипало.

– И вот еще что… – Тони остановился на полуслове, выискивая на блюде маленькие запеченные морковки. – В Скайхилле… Ты ничего не замечала?

У меня перехватило дыхание. Неужели он тоже?..

– В Скайхилле? – переспросила я, надеясь, что он продолжит, и мне не придется отвечать.

– Да. Там никто никогда ничего не видел и не слышал. Уникальный английский замок без привидений.

– А ты видел?

– Нет. Не видел и не слышал. Но определенно что-то чувствовал. Что-то такое странное. Даже не могу передать словами. Не страшное – именно странное. Как будто что-то должно вот-вот произойти. Не плохое, не хорошее – просто какое-то очень важное событие. Или оно уже произошло – и это его эхо? Не знаю. А иногда мне казалось, что на меня кто-то смотрит.

Я застыла с непрожеванным куском мяса во рту. Судорожно проглотила, запила вином.

– Где именно? В каком месте?

Тони внимательно посмотрел на меня.

– На галерее. Ты что-то знаешь? У тебя тоже такое было, да?

– Да, – призналась я. – На галерее. Такое же чувство – что кто-то на меня смотрит. В самый первый день. Я еще сказала Люси, но она ответила, что мне кажется.

– Я тоже говорил Питеру. И он тоже надо мной посмеялся. И его дедушка. Сказали, что у меня слишком богатое воображение. Или что надо меньше пить.

Интересно, а Маргарет знает об этом? Наверняка должна знать. Я спрошу у нее завтра, обязательно. И спрошу, могу ли рассказать Тони о ней. Да, мне очень многое надо будет у нее узнать. А вдруг ей известно что-то о нем и о Люське?

Мы с трудом одолели блюдо мяса, выпили кофе и пошли в номер. Поскольку две предыдущие ночи спать нам почти не пришлось, да и день получился насыщенным, бурной оргии не получилось.

– Это старость, – вздохнул Тони. – Хочешь прекрасную женщину – и не можешь. Всего-то один раз – просто стыд.

– Зато этот всего один раз был очень хорош, – я лениво и расслабленно провела рукой по его спине. – Мы устали и объелись. И потом, не забывай, я тоже не слишком молоденькая. Давай спать.

Тони выключил свет, мы обнялись и тут же уснули. Мне приснилась Маргарет верхом на драконе Джереми. Он посмотрел на меня загадочно, взмахнул радужными крыльями и взлетел. Маргарет помахала рукой, и они исчезли за облаками…

[1] Post-doctoral, то есть получивший докторскую степень (PhD) – соответствует российскому кандидату наук. Так же называется система стажировки и научной работы, чаще всего в зарубежных университетах.

[2] «Ratborough» (англ.) – «Крысиный город»

[3] Redborough (англ.) – Красный город

19. Один бесконечный день

Утром нас разбудил гостиничный телефон: Тони побоялся, что мы проспим завтрак, и заказал звонок-будильник.

– Знаешь, Люси всегда завидовала мне, что я могу есть сколько угодно и не толстеть, – я разглядывала гору еды, которую накидала на тарелку со шведского стола. – Но кажется, за эту неделю, даже меньше недели, мне стали тесны джинсы.

Черт, похоже, я начала копировать Люську. Еще немного – и спрошу Тони, не слишком ли у меня в этих джинсах толстая задница.

– Мы это исправим, – пообещал Тони со значением. – Спорт, спорт и еще раз спорт.

– В понедельник привезут мою одежду для верховой езды, и Джерри будет меня учить, – я сделала вид, что не поняла его намека.

– А еще можно поиграть в теннис. Ты играешь? – Тони сделал вид, будто ни на что и не намекал.

– Нет.

– Я тебя научу.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Наверно, вот так чувствуют себя женщины во время курортного романа. Волшебная сказка – и кажется, что она будет длиться вечно. Хотя точно знаешь – не будет. Именно поэтому-то она и сказка.

Обратный путь занял у нас часов семь. День был похуже предыдущего – не такой теплый, солнце то и дело пряталось за тучи. Но мы все равно часто останавливались, фотографировали всякие интересные места. Выпили кофе в маленькой придорожной гостинице, на ланч заехали в крохотный городок, похожий на декорации к историческому фильму – неправдоподобно чистенький и малолюдный.

Мы были уже недалеко от Стэмфорда, когда я спросила:

– Ты сказал вчера, что дедушка Питера над тобой посмеялся. Ты часто бывал в замке, когда он был жив?

– Да, очень часто, – кивнул Тони. – Особенно когда учились, потом-то уже реже. Он любил, когда собиралось много молодежи. Родители Питера и его кузена как раз редко приезжали, какие-то у них были семейные сложности. Лорд Колин вообще был немного странный. Его первая жена умерла, когда ему было всего восемнадцать.

– Да, я знаю, – кивнула я. – Во время родов.

– А вторую он пережил на двадцать с лишним лет. Ему было скучно. Выращивал в оранжерее какие-то редкие цветы и фрукты, клеил воздушных змеев, играл на флейте. Даже научился вязать крючком. У меня был шарф, который он связал к Рождеству. Представляешь, здесь иногда собиралось человек двадцать, а то и тридцать гостей, в основном наши ровесники. Мы занимались всякой ерундой, а он приходил, садился в уголок. Никому не мешал – на него и внимания не обращали. Ему нравилось.

– И что вы делали?

– А что обычно делает молодежь? Пили, танцевали, слушали музыку, просто сходили с ума. Летом – пикники, охота, теннис, прогулки верхом. Старшая дочь лорда Колина рано вышла замуж, ее четыре внучки были примерно нашего возраста. К тому же у Питера и Майка – это его двоюродный брат – было безумное количество всяких кузин и прочих дальних родственниц. Да еще они привозили с собой подруг. Так что здесь собирались большей частью девчонки. Правда, Питер и Майк тоже привозили друзей. Пол приезжал со своей шотландской подругой. Я со своей девушкой.

– С той, с которой жил вместе?

– Да, с Терри. Питер – со своей бывшей.

– Ты имеешь в виду, с бывшей женой? – удивилась я.

– Да, они учились вместе.

– То есть, выходит, когда мы с Люси познакомились с Питером, у него была девушка?

– На тот момент она уже была его невестой, – усмехнулся Тони. – Они были помолвлены.

– Интересно, а Люси знала об этом?

– Не имею представления.

Я смутно припоминала, что Питер написал Люське о своей свадьбе в одной из новогодних открыток. Было это, если не ошибаюсь, когда мы учились на втором курсе. А по кому тогда сходила с ума Люська? Вот уж точно не помню. Но кто-то определенно был, потому что новость о женитьбе Питера не произвела на нее абсолютно никакого впечатления. Ну, женился и женился, велика важность.

– А почему они развелись?

Известие о разводе тоже упоминалось в одной из открыток и произвело не большее впечатление. А потом Люська об этом вообще не упоминала.

Тони поморщился, мне показалось, что говорить о бывшей жене Питера ему не очень приятно, и вообще он жалеет, что вспомнил о ней.

– Света, там была не очень красивая история, Питер не любит об этом вспоминать. И вообще…

– Я поняла, об этом не говорят, так?

– Ну… Да. Пожалуй. Кстати, мы уже опоздали к чаю. Не хочешь зайти ко мне? У меня есть данди.

– Что есть, извини?

– Фруктовый кекс в коробке.

– Чай для англичанина – это святое? – засмеялась я.

– А ты как думала? Как футбол и королева. Хотя на самом деле англичане по потреблению чая находятся только на пятом месте.

Мы подъехали сразу к гаражу, где Бобан наводил блеск на свой мини. И как только он помещается в такой божьей коровке? Посмотрев на нас, он кивнул и отвернулся. Тони поставил машину в бокс, и мы поднялись к нему.

– Устала? – спросил он, наливая воду в чайник.

Я молча кивнула, скинула кроссовки и растянулась на кровати. Странное дело, я провела в этой комнате всего одну ночь, а чувствовала себя здесь как дома. Тони поставил чайник на плиту, достал из шкафа чашки, коробку чайных пакетиков, сахар и кекс. Пока чайник закипал, он сидел рядом со мной и нежно массировал мои ступни. Я мурлыкала и потягивалась, как кошка.

Идиллия закончилась ровно в тот момент, когда я откусила первый кусочек кекса и отпила глоток чая. Зазвонил телефон. Диалог шел в основном с противоположной стороны, на долю Тони пришлось несколько «да» и несколько «хорошо». При этом он мрачно смотрел на меня и покусывал губу.

– Что-то случилось? – робко спросила я, когда он закончил разговор.

– Да нет, ничего особенного. Это Питер. Просто мне придется поехать в Лондон. Уладить кое-какие банковские дела. Хочешь со мной? Можем остановиться в квартире Питера, у меня есть ключи.

Я уже открыла рот, чтобы согласиться, но тут вспомнила о Маргарет. Вот ведь паскудство!

– А когда? – спросила я осторожно.

– По-хорошему надо бы сегодня. Не позже восьми, чтобы к ночи быть в Лондоне, а завтра прямо с утра в банк. Но я сегодня весь день за рулем. Не с Бобаном же ехать. Поэтому придется лечь пораньше и выехать где-то в пять утра. Как ты? Сможешь проснуться?

Так… Маргарет сказала, что нам понадобится вся ночь. Не могу же я сказать ей: прости, давай отложим, я уезжаю с Тони. И Тони не могу сказать: прости, мне тут надо с призраком пообщаться. Хотя… может быть, он и понял бы. Но все равно – не могу я ему ничего такого сказать, без ее разрешения.

И тут живот поперек будто ножом вспороло. Я глубоко вздохнула и зажмурилась покрепче, чтобы перетерпеть боль. А ведь Маргарет предупреждала. А я не поверила. Вот и решение проблемы – вполне уважительная причина, чтобы остаться дома. На самом-то деле вот этот удар кинжалом был просто сигналом: боевая готовность номер раз. В течение часа после этого организм вывешивал на башни революционные флаги, боль стихала, и я жила дальше как ни в чем не бывало – на зависть несчастным теткам, страдающим от болей и спазмов все пять дней подряд. Но Тони об этом знать было совершенно не обязательно.

– Что с тобой? – испугался он.

– Это самое, – прошипела я, складываясь вдвое, – сам-знаешь-что. На четыре дня раньше. Боюсь, никуда я не смогу поехать.

– А, месячные, – сказал он так просто и естественно, что я почувствовала себя жеманной викторианской барышней, которая драпирует ножки рояля, чтобы те не выглядели слишком голыми. – Жаль, что не сможешь. Так сильно болит?

– Дааа, очень сильно, – продолжала шипеть я. – И сейчас я поползу прямо в постель. Прости, мне тоже очень жаль.

– Ну что ты, не за что просить прощения. Бедная ты моя. Тебя проводить?

– Не надо, Тони, дойду потихоньку.

Мы поцеловались на пороге, он сказал, что вернется в среду, и пообещал звонить при любой возможности. Я подхватила рюкзак и поплелась к дому. Джонсону, который попался навстречу в холле, сказала, что ужасно себя чувствую и обедать не буду, отвергла предложения вызвать врача или принести аптечку и из последних сил вскарабкалась по лестнице на второй этаж.

В моих комнатах хоть и убрали, но проветрить забыли. Я открыла окно и рухнула на кровать, тихонько скуля и подвывая. Через час, когда боль улеглась, я здорово пожалела о том, что отказалась от обеда, но было уже поздно. Оставалось только ждать, когда слуги сядут за стол, чтобы пробраться в Люськин рай для кусочников.

В определенные дни месяца у меня просыпается аппетит молодой пираньи, поэтому я от души порезвилась в жральне и прихватила с собой столько, сколько смогла унести. В десять часов позвонила Тони, порадовала, что мне немного лучше, пожелала счастливого пути и скорейшего возвращения. Потом приняла душ и забралась под одеяло – читать графскую книгу и ждать Маргарет. Дверь на всякий случай закрыла на щеколду.

Она появилась через час – не знаю, как. То ли просочилась сквозь стену, то ли просто материализовалась из воздуха. Когда я оторвала глаза от страницы, она сидела рядом со мной на краю кровати.

– Ты готова? – спросила Маргарет.

– Да, – ответила я. – Но сначала я хотела тебя кое о чем спросить – можно?

– Конечно, спрашивай.

– Что случилось тогда? Ну, когда ты исчезла? У меня было такое чувство, что я умираю, когда ты из меня вышла.

– Прости, такого не должно было быть. Но ты же видела – пришла Энни.

– Да, – кивнула я. – И потом я слышала твой голос во сне: «Не могу. Энни». Но почему? Что в ней такого?

– Понимаешь, за пятьсот лет никто не мог видеть и слышать меня. Ни один человек. Я как будто пыталась дотронуться до каждого, кто входил в этот дом, и не могла. Словно была за стеклянной стеной. И вдруг появилась ты. Ты еще не вошла, была рядом с замком, а я уже невидимо держала тебя за руку. Ты этого не чувствовала, но я взяла немного твоей силы – и ты увидела меня в окне, да еще в окне, которого уже не было. Тогда я поняла, что только ты можешь меня спасти. Ты не представляешь, какая это мука – оставаться здесь, бестелесной, бессловесной, с призрачной надеждой, что когда-нибудь появится человек, который услышит меня и сможет помочь. Такой же призрачной, как я сама… – Маргарет глубоко вздохнула.

– А портрет? – спросила я. – Ты живешь в нем?

– Я везде, – грустно улыбнулась Маргарет. – Но в портрете есть часть моей жизненной силы. Ведь его написал человек, который меня любил и которого любила я. Поэтому тебе и казалось, что портрет смотрит на тебя.

– Это был Гольбейн? – удивилась я.

– Нет, что ты. Гольбейн не писал простых фрейлин. Ну, может, только тех, которые стали королевами. Это был его ученик, Мартин Кнауф. Тебе его имя ничего не скажет. Он был очень талантлив, но умер совсем молодым. Эти три портрета: мой, отца и брата – единственное, что осталось после него.

– Маргарет… Я должна тебе сказать… Я думала, что ты знаешь, но выходит, что нет. Я не единственная, кому кажется, что твой портрет смотрит. Точнее, не так. Есть еще один человек, которому кажется, что в галерее кто-то на него смотрит.

– Кто? – она вскочила с кровати, страшно взволнованная.

– Тони Каттнер.

– А, Каттнер… – Маргарет вздохнула с облегчением и снова села рядом со мной. – Когда он появился здесь впервые, приехал с Питером, совсем еще мальчик… Я пыталась – и мне даже показалось, что получится установить с ним связь, но что-то мешало. Есть в нем нечто такое, что закрывает его от меня. Видимо, дело в том, что он, как и Энни, в родстве с тем, кто убил меня.

– Маргарет! – я села так резко, что закружилась голова, и она легким прикосновением уложила меня обратно.

– Пожалуйста, лежи! Да, меня убил человек, который служил в этом доме. Если Энни его потомок по прямой линии, в ней есть то темное, что может лишить меня всякой надежды на упокоение. Если бы она пришла в тот момент, когда мы с тобой были единым целым, ты уже не смогла бы вернуться обратно.

– И что со мной было бы? – от ужаса у меня по спине побежали не мурашки, а твари размером с крысу.

– Ты проживала бы мою жизнь в моем времени, снова и снова. А в этом мире тебя бы просто не было. Не было бы твоего разума. Только тело. Которому, наверно, до самой смерти пришлось бы жить в лечебнице для безумных. А мой призрак так и бродил бы здесь, слабый и беспомощный. И уже никто никогда не смог бы мне помочь.

– О господи, – я с трудом перевела дыхание. – А что, если Энни снова придет? Если мы не успеем до утра? Она утром приносит мой чай.

– Мы успеем. И даже если придет… Ты ведь закрыла дверь? Она не сможет войти. А значит, не окажется рядом со мной.

– Но ведь она не знает о тебе, да?

– Не знает – к счастью. И о том, какая сила в ней, – тоже не знает.

– Но почему потом ты не могла ни прийти снова, ни разговаривать со мной? Ведь ее же не было рядом с тобой? То есть с нами?

Все, что рассказывала Маргарет, с трудом укладывалось у меня в голове. Ответ на каждый вопрос порождал другие вопросы, а время бежало неумолимо.

– Я вышла из твоего тела так быстро, что стала уязвимой для нее. Даже на расстоянии. И слишком слабой. Я могла бы убить тебя, просто показавшись тебе или поговорив с тобой. Это забрало бы у тебя слишком много силы. Не знаю, смогла бы я вернуться, если бы ты не… – она улыбнулась лукаво. – Что произошло с тобой позапрошлой ночью?

Я покраснела.

– Разве ты не знаешь?

– Я не знаю ни о чем из того, что произошло и происходит за стенами этого дома после моей смерти. Зато мне открыты чувства тех, кто приходит сюда. А иногда еще и твои мысли. Поэтому я могу предположить, что вы были близки. Это правда?

– Да, – вздохнула я. – Правда.

– И это очень хорошо. В нем есть то же самое, что связывает тебя со мной. Но твоя душа для меня открыта, а его – нет. Ваша близость передала часть его силы тебе, и теперь я снова могу быть с тобой. Милая моя, наверно, у тебя еще много вопросов, а потом будет еще больше. Но давай ты задашь их потом, а сейчас тебе надо узнать все, что ты не успела. И я снова тебя спрошу: ты готова?

– Да, Маргарет, – я положила голову на подушку и закрыла глаза. – Я готова…

20. Вторая помолвка Маргарет

1531 год

Я просыпаюсь рано утром от укуса какой-то мелкой подлой твари. Клоп или блоха. Бабушкины слуги пропаривают наши постели кипятком, льют горячий щелок во все щели, развешивают вязанки полыни, но ничего не помогает. Укусы чешутся, и я вечно хожу с распухшими от волдырей ногами.

Солнце еще не встало, но слуги уже возятся во дворе. Громко заржала на конюшне лошадь. Что-то упало и разбилось, послышалась сочная ругань. Я вскакиваю с постели и осторожно выглядываю из окна. Бабушка – моя благородная бабушка леди Теодора Невилл – отчитывает конюха так, что, наверно, уши свернулись бы даже у моего брата Роджера.

– Маргарет! – бабушка поднимает голову и смотрит прямо на меня. – Что ты там прячешься и подслушиваешь?

Я ныряю обратно в комнату. Интересно, зачем бабушка поднялась так рано? В замке в последние дни все суетятся, к чему-то готовятся, но никто толком не может сказать мне, что должно произойти.

– Не спите, мистрис Даннер? – из-за ковра, который разделяет комнату на дневную и ночную половины, заглядывает узкая хитрая мордочка моей служанки Элис.

Если кто и разбирается в аристократической иерархии, так это слуги. Назвать «мистрис» Дайну Олтэм, дочь барона, которая тоже живет в замке, или обратиться ко мне, дочери рыцаря, «миледи» – непростительный грех.

– Вынеси горшок и приготовь мне лохань, – приказываю я.

– Леди Невилл будет меня ругать, – ноет Элис. – Она говорит, что вы слишком часто моетесь и можете заболеть.

– Делай, что сказано!

После помолвки с лордом Уилтхэмом я больше не могу выносить дурные запахи. Иногда мне кажется, что воняет всё и все. От конюшен несет навозом – но это еще не самый противный запах, я люблю лошадей. От людей пахнет грязным телом, мочой и испражнениями, женской нечистотой. Бабушка запретила слугам выливать помои во двор, только в ров. Это хорошо, но когда я прохожу или проезжаю по мосту, тошнота подступает к горлу. На заднем дворе у кухни разделывают туши животных – оттуда пахнет кровью, гниющим мясом. И мухи, огромные мясные мухи! А как ужасно, когда ветер дует с той стороны, где по стене замка лепятся отхожие места!

Если я не принимаю ванну несколько дней, мне кажется, что воняет и от меня. Бабушка не разрешает мыться каждый день: нечего лишний раз жечь дрова, говорит она. Причина нелепая, но разве могу я с ней спорить? Приходится обтирать тело мокрым полотенцем – на кухне для меня делают ароматные настои трав.

Элис выкатывает из чулана круглую лохань, в которой я с трудом помещаюсь, приносит несколько ведер воды, мыльный раствор, простыни и свежую нижнюю рубашку. Какое же это удовольствие – быть чистой! Летом мы с другими девушками, живущими в замке, купаемся в реке, но редко и всегда в рубашках.

Закутавшись в простыню, я вылезаю из лохани, расплескивая воду на пол. Подстилка из камыша – вот еще один источник дурного запаха. Его меняют редко, но я сама хожу на реку и срезаю камыш для своей комнаты. Подхожу к зеркалу, рассматриваю себя. Как жаль, что оно такое маленькое и мутное. За последний год мое тело изменилось, я уже не девочка. Хотя и на взрослую девушку еще не очень похожа. Бедра совсем узкие, грудь маленькая. Под жестким корсетом и узким лифом платья кажется, что ее нет вообще. Уж лучше прикрывать рубашкой или партлетом[1], чем демонстрировать пустой вырез.

Девушки – мои родственницы и бабушкины воспитанницы – как-то шептались про леди Анну Болейн, любовницу короля Генриха, ради которой он хочет развестись с королевой Екатериной. Говорили, что у нее есть рубашки, к которым пришиты мешочки с пухом, – они делают грудь больше. И что она носит мужские брэ[2], когда ездит верхом и еще в некоторые дни месяца. Наверно, это очень удобно, я бы тоже хотела, но бабушка ни за что не разрешит – это неприлично.

Иногда мне хочется стать очень богатой старой вдовой – им можно делать все, что угодно. Нет, конечно, не все, но не сравнить с молодой девушкой или замужней женщиной. А чтобы стать богатой вдовой, нужно, чтобы на тебе женился богатый старик, который очень быстро умрет. Но тут я вспоминаю лорда Уилтхэма, и мне делается дурно. Да и потом у богатого старика могут оказаться дети от первого брака, и тогда вдове мало что достанется.

Ох, об этом вообще лучше не думать. Если вдруг умрут бабушка и отец, я останусь нищей. Бабушкины сыновья, мои дяди, выгонят меня из замка, приданое матери – земли и Риверхауз, которые должны были достаться мне, отец продал. Мне некуда будет пойти. Бабушка хочет поскорее найти мне жениха – как она говорит, до того как умрет. В моем возрасте многие девушки уже замужем и даже рожают детей. Как бы я хотела выйти замуж по любви! Но, боюсь, это счастье не для меня.

Элис приносит завтрак – вчерашние лепешки с салом и кружку воды. Утром у нас не принято много есть. Да и днем тоже: главная еда – это ужин. Теперь можно и одеваться – корсет не затянуть без посторонней помощи.

– Рассказать вам секрет, мистрис Даннер? – таинственно спрашивает Элис, шнуруя тесемки. – Леди Невилл никому не хотела говорить, пока не станет точно известно, но все равно все уже знают.

– Все, кроме меня, – ворчу я, с трудом переводя дыхание. – Говори.

– Может быть, к нам приедет король со всем двором.

– Король?! – я не верю своим ушам. – К нам, в замок?!

– Да. Остановится на одну ночь во время летнего путешествия.

Теперь понятно, почему такая суета. К бабушке часто приезжают люди из королевского окружения – ведь она сама была придворной дамой. Кто-то привез весть, и теперь ждут официального подтверждения. А если правда – не представляю, что тут будет твориться!

Королеву уже отправили со двора, леди Анна заняла ее покои. Король ждет разрешения папы Римского на развод и новый брак. А может, уже и не ждет. Я слышала разговор бабушки и герцога Саффолка, который приезжал ее навестить. «Простите, ваша милость, но миром правит женская дырка, – вздохнула бабушка. Да, она еще и не то может сказать! – Ради этой французской потаскухи король готов рассориться с Римом и с императором и даже объявить себя наместником Бога на земле. Вот увидите, папа ему откажет, но Генрих все равно на ней женится. И обнаружит, что она не девственница. Все болтают и про Гарри Перси, и про того несчастного поэта, как его, Уайетта. Впрочем…». Тут бабушка заметила меня и выгнала из комнаты.

По правде, мне жаль герцога. Он друг короля, женат на его сестре Марии, а Мария – лучшая подруга королевы Екатерины и ненавидит леди Анну. Вот так находиться между двух огней – незавидная участь. Хотя герцог и сам не без греха. Когда-то давно он женился на нашей родственнице леди Маргарет Невилл, хотя уже жил, не заключая брака, с другой женщиной и даже имел от нее детей. Его брак с леди Маргарет был аннулирован, но бабушка все равно любит герцога и часто приглашает погостить.

Спустя несколько дней все подтверждается – король и его свита будут у нас через неделю. Замок моментально превратился в разворошенный муравейник. Из деревень свозят припасы, готовят постели, чистят уборные. Наверняка приедут и отец с Роджером, который уже два года как оруженосец. Не думаю, что буду рада их видеть. Главное – лишь бы отец не настаивал на том, чтобы определить во дворец еще и меня. Для кого-то это счастье, а я не хочу. И маме когда-то там не слишком хорошо жилось.

Неделя тянется бесконечно – но вот уже мост опущен, по нему в замок въезжает торжественная процессия. Король – на белом коне, в роскошных одеждах. Я разочарована. О нем всегда говорили как о прекраснейшем правителе всего западного мира, но, может, он и был им, когда женился на Екатерине Арагонской, вдове своего старшего брата. Coeur Loyal – Верное Сердце, таким тогда был его рыцарский девиз. А сейчас это сорокалетний мужчина, начавший увядать, грузнеть. Редкая рыжая борода, светлые ресницы и брови, слишком белая кожа – наверно, вся покрывается красными пятнами, когда он в гневе.

Шум, переполох. Бабушка в лучшем платье у парадного входа приветствует короля и леди Анну. Меня представляют им. Делаю глубокий реверанс. Генрих взглядом ищет среди свиты отца.

– Сэр Хьюго, – говорит он. – У вас красивая дочь. Надеюсь когда-нибудь увидеть ее при дворе.

Отец молча кланяется. Леди Анна смотрит сквозь меня. Господи Боже мой милостивый, не дай мне стать ее фрейлиной! Она похожа на ядовитую змею. Маленькая голова на длинной тонкой шее, черные гладкие волосы под чепцом, немигающий взгляд черных глаз на выкате. Чем таким она приворожила короля?

Роджер сквозь толпу пробирается ко мне, пытается ущипнуть за грудь – не получается. Сплевывает презрительно, отворачивается, подзывает высокого юношу в одежде придворного. Светлые волосы под беретом, неожиданно темные глаза, чуть грубоватые, но привлекательные черты лица. Ровесник Роджера или чуть постарше.

– Мастер Джон Брэкстон, сын барона Эллерби, – Роджер представляет его мне. – Моя сестра, мистрис Маргарет Даннер…

1534 год

– Мистрис Даннер, ваш брат приехал!

Я откладываю книгу, стараясь не показывать волнения.

– Один?

– Нет, с ним мастер Брэкстон, – Элис хитро улыбается, мое показное равнодушие ее нисколько не обманывает.

Она права. Брат противен мне настолько, что я не огорчилась бы, узнав, что никогда больше его не увижу. Три года назад, в тот день, когда в замке останавливался король со свитой, Роджер ночью пришел ко мне в комнату и пытался силой овладеть мною, но был настолько пьян, что ничего не смог. Утром я пригрозила рассказать обо всем отцу и главное – бабушке, если только он еще раз посмеет ко мне прикоснуться. Бабушку Роджер боится, как огня. С тех пор он ненавидит меня не меньше, чем я его. Но только косится злобно.

Тем не менее, Роджер приезжает в замок раз в два месяца – будто бы навестить нас с бабушкой. На самом деле – чтобы привезти с собой Джона Брэкстона, который всерьез увлечен мною. Нет, они с Роджером не друзья. Но отцу необходимо, как он говорит, сбыть меня с рук, а женихи в очередь что-то не выстраиваются. Бабушка тоже поощряет ухаживания Джона – впрочем, до последнего времени они были довольно робкими. Да нам и не давали побыть наедине. Куда бы мы ни шли, с нами непременно были либо другие девушки, либо Роджер, либо Элис. Конечно, с Элис я могла бы договориться, но она, как и все, боится бабушку и наверняка обо всем ей доложит.

Только в последний приезд Джона мы все-таки смогли уединиться во время танцев. Он признался, что влюблен в меня и будет просить согласия на наш брак. Мне он нравится, даже очень, но, по правде, пугает то, что должно происходить между мужем и женой. Девушки говорят, это самое прекрасное, что бывает между людьми, которые любят друг друга, но люблю ли я Джона? Иногда мне кажется, что да, иногда – нет.

– Мистрис Даннер, с ними приехали ваш отец и лорд Эллерби, – продолжает хитро улыбаться Элис, и я понимаю, что это значит. Они приехали, чтобы заключить договор о помолвке. Уже второй в моей жизни. Но на этот раз все должно быть по-другому.

Элис спешно помогает мне переодеться в новое платье, укладывает волосы под чепец, и я спускаюсь в зал, где меня уже ждут. При моем появлении мужчины: отец, Роджер, Джон и его отец, барон Эллерби, – встают, а бабушка остается сидеть. Она хозяйка и мой опекун, поэтому главная здесь – тоже она.

– Мистрис Маргарет, – бабушка обращается ко мне официально, – лорд Эллерби желает знать, согласны ли вы стать женой его сына, мастера Джона Брэкстона.

С лордом Уилтхэмом моего согласия никто не спрашивал. Я смотрю на Джона – он улыбается мне. Бабушка выглядит серьезной, но я вижу, что и она довольна. У Роджера лицо капризное и скучающее («А я-то вам зачем здесь понадобился?»). Отец хочет поскорее со всем покончить, лорд Эллерби тоже особой радости не выказывает, но какое мне до этого дело?

– Да, миледи, я согласна, – отвечаю я.

Меня просят подождать в соседней комнате – я знаю, дальше разговор пойдет о приданом, времени свадьбы, о том, где мы будем жить, и о прочих вещах, в обсуждении которых мне нет места. Я выхожу и пытаюсь хоть что-то услышать через дверь. Наука подсматривать и подслушивать мною усвоена отлично, без этого трудно жить в замке, но тяжелые двери и плотные драпировки не позволяют узнать то, что имеет ко мне самое непосредственное отношение.

Наконец договор подписан. К моему великому разочарованию, свадьба состоится, только когда Джону исполнится двадцать один год и он будет посвящен в рыцари, таково условие его отца. Ждать еще больше двух лет! Но теперь мы жених и невеста и можем свободно проводить время вдвоем. Мы обмениваемся брачными клятвами, родственницы, подруги, служанки – все поздравляют нас.

Вечером за ужином мы узнаем последние новости. Главная – королева Анна снова беременна. Как смеялась бабушка, когда в прошлом году у короля родилась дочь, принцесса Елизавета. Столько лет воевать за свой развод, выставить дела свой опочивальни на всеобщее обозрение, добиться отлучения от церкви – и в результате получить еще одну, как говорит отец, бесполезную девчонку! И что теперь? Генрих объявил себя главой английской церкви, затеял – по словам бабушки – безумные реформы и расколол страну на два непримиримых лагеря. А дальше будет только хуже! Но мне не хочется об этом думать. Конечно, мой будущий муж – придворный короля, но сама я надеюсь остаться в стороне от дворцовых дел.

Джон теперь часто пишет мне и приезжает уже один. Бабушка предупредила: если мы позволим себе лишнее и у нас до свадьбы родится сын, он будет бастардом и не сможет наследовать титул. Я не знаю, правда ли это, но на всякий случай верю. Наше времяпрепровождение в замке – вполне пристойно. Мы с Джоном разговариваем, по очереди читаем вслух, музицируем, играем в карты и в шахматы, лишь украдкой обмениваясь скромным поцелуем или прикосновением.

Но стоит нам выйти за ворота замка, и все меняется. Мы гуляем в лесу и у реки, катаемся верхом, а потом находим укромные места и долго лежим на траве, обнявшись. Подруги рассказали мне подробно, как можно доставить удовольствие мужчине, оставаясь при этом девственной. Некоторые из них уже на своем опыте познали все тайны отношений между мужчиной и женщиной. Джон с пониманием относится к моему намерению сохранить девственность до свадьбы, однако не хочет довольствоваться редкими поцелуями. Меня это по-прежнему смущает, многое, о чем рассказывают, кажется крайне неприличным. И все же желание Джона передается мне, и некоторые его ласки очень приятны.

Во время одной из прогулок мне хочется попробовать прокатиться верхом в мужском седле. Не представляю, как раньше женщины ездили, сидя боком, свесив ноги на подставку. Управлять конем было невозможно, мужчина должен был идти рядом и вести его. Но и нынешнее дамское седло кажется мне не очень удобным. Как помогла бы еще одна лука, поддерживающая левую ногу[3]!

Джон помогает мне сесть на свою лошадь, но оказывается, что не слишком пристойно ездить по-мужски в женской одежде. Теперь я понимаю, почему королева Анна надевает брэ – наверняка она ездит в мужском седле. Моя нижняя рубашка и юбки задрались, обнажая ноги, и я как никогда чувствую, что под рубашкой ничего нет. Джон смотрит на меня пристально и вдруг хриплым голосом требует пересесть обратно на свою лошадь. Он помогает мне слезть, его руки скользят по моим ногам, все выше…

Ничего особенного не произошло, но теперь нам труднее оставаться наедине, и мы больше времени проводим в замке, там, где нас все видят.

– Почему твой отец не разрешает нам пожениться прямо сейчас? – спрашиваю я.

– Мэг, он считает, что мужчина должен быть хозяином в своем доме, – отвечает Джон. – Когда мне исполнится двадцать один, он выделит мне часть наших земель в счет наследства. Он хочет, чтобы я оставил двор. Это место становится опасным для верных католиков.

– Бабушка Невилл тоже так считает.

– Мы будем жить в поместье, растить детей. Надеюсь, у нас будет много детей.

– Больше всего я боюсь, что бабушка умрет раньше нашей свадьбы. Она очень больна. Что я буду делать тогда? Мне даже жить будет негде, – вздыхаю я. – И не на что.

– Почему? – удивляется Джон. – Твои земли приносят хороший доход.

– Мои земли? – теперь пришла моя очередь удивляться. – О чем ты?

– О том, что досталось тебе от матери.

– Но мне ничего не досталось, – качаю головой я. – Отец все продал после ее смерти – и деревни, и дом. Все ее приданое.

– Мэг, боюсь, тебя обманули, – Джон смотрит мне прямо в глаза, и у меня, как обычно, начинает кружиться голова. – Сэр Хьюго не мог продать то, что принадлежит тебе. То, что досталось твоей матери от родителей, – это твое наследство, он не имеет на него никакого права. А дом продала твоя бабушка, с разрешения короля. Насколько я знаю, так она откупилась от твоего отца – он не хотел уступать ей тебя.

– Так значит, бабушка распоряжается наследством моей матери?

– Нет, только доходом с него. Многие знатные люди так делают – берут на воспитание сирот или родственников и пользуются их доходом. Причем не просто так, а тоже по разрешению короля. Сколько у твоей бабушки воспитанниц?

– Кроме меня – три наших дальних родственницы и еще две девушки, у которых умерли родители.

Я и не подозревала, что все мы живем у бабушки не только из милости, но и к ее выгоде.

– А ты знаешь, что ваш любимый Саффолк подписал брачный контракт о женитьбе в будущем на своей воспитаннице Элизабет Грей, виконтессе Лайл, когда той было восемь лет? – Джон не выносит герцога и никогда не упускает случая напомнить об этом. – Правда, потом она наотрез отказалась от этого замужества. А в прошлом году герцог женился на другой своей воспитаннице – Кэтрин Уиллоуби. Всего через несколько месяцев после смерти леди Марии. А Кэтрин, между прочим, была помолвлена с его сыном Генри.

Но семейные дела герцога Саффолка меня не слишком интересуют. Гораздо больше занимает другое.

– Выходит, если бабушка умрет до нашей свадьбы, то, что принадлежало моей матери, достанется мне? – спрашиваю я.

– Не все так просто, – вздыхает Джон. – Пока ты не замужем, доход с твоих владений будет получать отец. Поэтому он и воевал с леди Невилл за опеку над тобой.

– Я ничего не понимаю, – мне кажется, что моя голова вот-вот лопнет. – Тогда зачем он хотел выдать меня замуж за лорда Уилтхэма? И почему согласился на наш с тобой брак?

– Я не знаю условий того брачного контракта, но думаю, что твой отец просто хотел тебя выгодно продать. Ведь тогда твоя мать была еще жива, он получал доход от ее имущества.

– А мы жили, как нищие, – я вспоминаю сырой дом, крыс в кухне, обтрепанную одежду, скудную еду.

– Что касается нашего брака… – Джон задумчиво смотрит в окно, у которого мы сидим, – думаю, все дело в леди Невилл. Хотя твой отец и приближенный короля, но твоя бабушка имеет серьезные связи и пользуется большим влиянием. Он не посмеет идти против нее. Да и какой смысл? Может быть, она проживет еще долго. К тому же моя мать из Говардов, а это значит, что я – хоть и дальний, но родственник королевы Анны.

– А если он решит отравить меня? – я хочу улыбнуться, но улыбка получается не слишком веселой.

Джон молча смотрит на меня – ему тоже не смешно.

– Мэг, если ты умрешь или сойдешь с ума, все достанется ему. Но будем надеяться, что этого не случится. Очень скоро ты станешь моей женой. Я когда-нибудь получу наследство от отца, оно потом перейдет нашему старшему сыну. А дочерям останется твое приданое. Кстати, ты знаешь, что леди Невилл и твой отец увеличили его, добавив кое-что к наследству твоей матери?

– Отец? – не поверила я. – Но у него же ничего нет!

– Мэг… Он камергер Ближней палаты[4]. К тому же король столько ему всего пожаловал… Я слышал, как он обсуждал свои доходы с другим камергером, Уильямом Бреретоном. Они сошлись на том, что получают примерно одинаково, а я примерно знаю, каков доход Бреретона – около тысячи фунтов в год. Так что ты богатая невеста, двести фунтов в год – таким приданым похвастается далеко не каждая дочь лорда.

Вот так я узнаю, что мой отец вовсе не бедный рыцарь, злой и грубый от своей бедности, каким я представляла его себе с раннего детства. Он вел блестящую жизнь при дворе, а его жена и дети пребывали в нищете. Наверняка многие простолюдины жили богаче, чем мы. Разумеется, это открытие не прибавляет мне любви к отцу…

[1] Съемная вставка из ткани, закрывающая плечи и грудь

[2] Braies (франц.) – разновидность мужских кальсон в средние века

[3] Вторая верхняя лука у дамского седла появилась в конце XVI века

[4] Privy Chamber (англ.) – личные рабочие покои короля

21. Разбитые мечты

1536 год

Когда бабушка Невилл говорила, что дальше в Англии все будет идти только хуже, она не ошибалась. Здесь, в замке, мы в безопасности, но новости, которые доходят до нас, по-настоящему пугают. Объявив себя главой англиканской церкви, Генрих VIII начал закрывать монастыри – сначала небольшие, потом дошла очередь и до крупных. Мощи святых выбрасывают на свалки, статуи разбивают. На дорогах толпы бродяг – бывших монахов. Имущество монастырей получают те, кто больше всего усердствуют в их разорении.

В прошлом году король казнил епископа Джона Фишера и бывшего лорда-канцлера Томаса Мора, отказавшихся принять Акт о верховенстве[1]. Затем решил избавиться от надоевшей Анны Болейн, которая после двух неудачных беременностей так и не смогла родить наследника престола. Королеву обвинили в супружеской неверности сразу с пятью мужчинами, в том числе и с родным братом. Даже бабушка, которая терпеть ее не могла, сказала, что это уж слишком. Сразу же после казни Генрих женился на фрейлине Анны – Джейн Сеймур, которой оказывал внимание еще во время последней беременности королевы.

До нашей с Джоном свадьбы остается всего несколько месяцев – и я никак не могу дождаться. Но может выйти так, что ее придется отложить. Бабушка уже не встает с постели, и лекари говорят, что жить ей осталось совсем недолго. Не хочу даже думать об этом, но зачастую случается именно то, чего больше всего боишься.

Джон как раз гостит в замке, когда это происходит. Я никак не могу поверить – моя шумная, грубоватая, острая на язык, такая живая бабушка неподвижно лежит на кровати в белой рубашке, голова обвязана платком, глаза закрыты. Джон утешает меня, но слезы сами катятся из глаз.

Похороны. На них съезжаются родственники, которых я даже никогда не видела. Мои дяди – грузные, седые, в богато расшитых джеркинах и дублетах – обсуждают, что делать с нами, девушками, живущими в замке. Тем, кому некуда ехать, пока разрешают остаться. Отец соглашается на предложение барона Эллерби: месяцы до свадьбы я проведу в его поместье.

Элис помогает мне собрать вещи, и спустя несколько дней после похорон я прощаюсь с подругами, чтобы в сопровождении Джона и нескольких слуг отправиться в свой новый дом. Мы едем верхом, а сзади тащится воз с моими пожитками в нескольких сундуках. Путь недолгий – уже к вечеру мы на месте.

Жилище Брэкстонов не замок, а просто большой дом, построенный совсем недавно, светлый и уютный. Особенно нравятся мне большие эркеры в башнях – с высокими окнами, мягкими скамьями и столиками, за которыми так удобно сидеть с книгой или рукодельем. Окна моей комнаты выходят в сад, где цветут розы. Я знакомлюсь с двумя младшими сестрами Джона. Все рады мне, и я даже немного жалею, что не останусь здесь надолго – после свадьбы мы уедем в Лестершир, где находятся земли, выделенные отцом Джону.

Наше венчание должно состояться сразу после двенадцати Рождественских дней, и в декабре уже начнется церковное оглашение. Сундуки с моим приданым – бельем, тканями, утварью – ждут своего часа в кладовых. Скоро мне начнут шить свадебное платье. Джон все еще при дворе, но сразу после венчания он оставит службу. Я скучаю по нему так сильно, что по ночам с трудом могу уснуть.

Тем временем в стране неспокойно. Монастыри продолжают разорять, и многие этим недовольны. Поговаривают, что на севере, куда король направил специальные комиссии по монастырским делам, собираются закрывать и приходские церкви. В начале октября приходит известие, что в деревне Лоут, где было закрыто аббатство, священник Томас Кенделл призвал народ к волнению. Через несколько дней тысячи крестьян захватывают Линкольн. Они обращаются к королю с петицией, требуя восстановить монастыри и изгнать из Тайного совета врагов церкви.

Я получаю письмо от Джона. Король отправляет герцога Саффолка и моего отца с войском для усмирения бутовщиков. Джон тоже вынужден отправиться на север. Я не нахожу себе места от тревоги и ужасных предчувствий.

Саффолк вступает с мятежниками в переговоры, от имени короля обещая исполнить их требования и приказывая разойтись по домам. Большинство поддаются на уговоры, остальных усмиряют силой, зачинщиков подвергают мучительной казни. Однако уже через две недели восстание вспыхивает в Йоркшире, затем в Камберленде и Вестморленде.

Отец, легко раненный в руку, возвращается в Лондон сразу же после казни Кенделла. Джон остается в войсках. В начале ноября мы получаем письмо с известием о его гибели.

Спустя несколько дней тело Джона привозят в Эллерби. Я даже не могу с ним попрощаться, потому что лежу без сознания в лихорадке. Никто не сомневается в моей скорой смерти, но через три недели я начинаю медленно поправляться. Мне никак не поверить в то, что Джона больше нет. Каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что он вот-вот приедет, и совсем уже скоро мы с ним поженимся. Но потом вспоминаю – и горько жалею о том, что не умерла. Возможно, мы были бы уже вместе – там, по ту сторону земной жизни.

Лорд Эллерби сдержанно предлагает мне остаться в его доме до тех пор, пока я окончательно не поправлюсь. Отец не дает о себе знать – он словно забыл о моем существовании. Неожиданно приезжает Роджер.

– К вам виконт Флиткорт, миледи, – объявляет растерянная Элис.

Миледи? Виконт Флиткорт? Я не могу ничего понять, пока брат не входит в гостиную.

Я не видела его с похорон бабушки. Ему всего двадцать два, но он выглядит немолодым, обрюзгшим, еще больше похожим на отца. На нем новая одежда – дорогая, яркая, безвкусно расшитая, на груди тяжелая цепь. Он рассказывает, что отец получил титул графа Скайворта, земли в Линкольншире и большое количество монастырского имущества. Сейчас он занят постройкой замка на месте, где стоял дом прежних владельцев титула.

– А что будет со мной? – спрашиваю я.

– С тобой? – насмешливо переспрашивает Роджер. – Лично я выгнал бы тебя на улицу, но кто же мне позволит. Поэтому, как только поправишься, переедешь в дом моей невесты, леди Миртл Уолден. Будешь жить с ней, пока строится замок. Там для тебя найдется комната. Если, конечно, еще какой-нибудь дурак не захочет на тебе жениться. Хотя я сомневаюсь – после того как уже второй твой жених умер перед самой свадьбой.

– А мне жаль ту дурочку, которая согласилась выйти за тебя, – отвечаю я. – Хотя, может, вы из одного теста.

Пощечина обжигает мою щеку.

– Запомни! – шипит Роджер, брызги слюны летят мне в лицо, – теперь у тебя больше нет защитников. Твоя единственная ценность в том, что ты можешь сохранить титул, если вдруг у меня не будет сыновей. Король дал вечное разрешение на его передачу по женской линии. Но я надеюсь, это не понадобится.

Он встает и идет к двери, но вдруг возвращается.

– Совсем забыл, – он достает что-то из кармана и кидает на стол передо мной. По гладкой поверхности катится тяжелое кольцо с большим сине-лиловым камнем, на поверхности которого лучится белая звезда. – Отец просил передать тебе. Подарок к несостоявшейся свадьбе.

Я рассматриваю кольцо. В нем есть что-то необыкновенно притягательное и вместе с тем отталкивающее, грубое. Это старинная работа, оно наверняка сделано несколько столетий назад. Почему отец отдал его мне?

– Он получил его от короля вместе с графской грамотой и короной пэра, – отвечает Роджер на мой незаданный вопрос. – Кажется, оно принадлежало предыдущим Скайвортам. Но ему не понравилось. Сказал, что оно женское. Мне тоже. Поэтому – забирай.

– Почему ты не отдал его своей невесте? – спрашиваю я, надевая кольцо на палец.

– Потому что ей тоже не понравилось, – презрительно отвечает Роджер.

1539 год

Я давно уже совершеннолетняя, но распоряжаться собой и своим имуществом мне не дозволяется. Будь я вдовой или сиротой, меня бы внесли в особый список[2] персон, которые обязаны появляться при дворе и могут выйти замуж лишь с одобрения короля. К тому же я могла бы заплатить за право не выходить замуж вообще – хотя, говорят, это очень дорого стоит. Но у меня есть отец, который имеет власть и над моими доходами, и над моей судьбой.

Замок Скайхилл все еще не достроен, и я по-прежнему живу в доме брата и его жены леди Миртл. Дом этот – часть ее приданого. Она – как раз та самая богатая сирота из списка, причем баронесса по своему праву[3]. При этом чудовищно глупа и необразованна, едва умеет читать и писать. Зато отличная рукодельница. Миртл недавно исполнилось девятнадцать, она довольно милая и незлая. А точнее – никакая. Целыми днями молча сидит в уголке и вышивает. За все то время, которое я живу в ее доме, мы не перекинулись и десятком слов – если, конечно, не считать обычный набор учтивостей.

Они с Роджером женаты уже скоро три года, ровно через девять месяцев после свадьбы Миртл родила сына Эдварда, хилого и болезненного, с непомерно большой головой и кривыми тоненькими ножками, на которые он до сих пор даже не пытается встать. Нет никакой уверенности, что он проживет долго. Роды были тяжелыми, и повитуха, принимавшая ребенка, сказала, что вряд ли Миртл сможет забеременеть еще раз. С тех пор прошло больше двух лет, а женское у нее так и не возобновилось. Наверно, Роджер надеется, что Миртл умрет и он сможет жениться снова, но, за исключением, дамских недугов, она просто неприлично здорова.

Отец забирает себе большую часть моего дохода, но ему приходится делиться с Роджером, поскольку я живу у него. Своих денег у меня нет, и на каждую мелочь приходится униженно выпрашивать. Роджер невероятно скуп и жаден, к тому же у него нет ничего своего, кроме придворного жалованья, весьма невеликого, и доходов от приданого жены. К счастью, он редко приезжает домой.

Хотя отцу и не хотелось бы терять мои деньги, он все же надеется выдать меня замуж. Ведь если Эдвард умрет и у Роджера не будет других наследников, графский титул должен будет перейти к моему сыну. Но Роджер был прав: желающие рискнуть стать моим мужем вовсе не выстраиваются в очередь у нашего дома. Хотя я, по всеобщему мнению, хороша собой, и за мной можно получить недурное приданое. Пока кандидатов было всего двое, и мне – пусть и с большим трудом – удалось от них отказаться. Первый – такой же страшный вонючий старик, как лорд Уилтхэм, причем дважды вдовец с целой стаей взрослых детей, а второй – напротив, семнадцатилетний мальчишка с наглыми повадками и прыщавым лицом, единственное достоинство которого заключается в том, что он из Сеймуров.

Я по-прежнему тоскую по Джону. Наверно, нет ни одного дня, когда бы я не вспоминала его. Наши прогулки, разговоры, танцы, ласки и поцелуи. Но иногда его лицо как будто ускользает из моей памяти. Я вижу перед собой его светлые волосы, темные глаза, слегка вздернутый нос, резко очерченные губы, тяжеловатый подбородок – но все это никак не складывается в общую картину. И тогда я с грустью понимаю, что еще нисколько лет – и его образ утратит для меня свой телесный облик, станет лишь тенью, тусклым отблеском счастливых дней.

Бывает, я просыпаюсь ночью в слезах и никак не могу вспомнить свой сон, но точно знаю, что во сне ко мне приходил Джон. Тогда я начинаю мечтать увидеть его наяву – хотя бы призраком. Ведь призраки часто навещают тех, кого любили при жизни, почему бы и Джону не навестить меня? И тут же понимаю, что это была бы еще большая пытка – видеть, но не иметь возможности прикоснуться, обнять, поговорить…

Мне так одиноко в доме Роджера и Миртл, что я бы даже согласилась на придворную должность – если бы кто-то мне ее предложил. Но что мне делать при дворе, если там нет королевы? Генрих еще грустит по Джейн Сеймур – и тут наконец я могу его понять, ведь он тоже потерял любимого человека. Но это не значит, что мне жаль его. Я никому не признаюсь, что именно короля виню в смерти Джона. Ведь если бы он смирился со своей долей и жил бы до самой смерти с королевой Екатериной, если бы признал наследницей леди Марию или даже – вопреки обычаю – своего незаконного сына Генри Фицроя, то, может, не возжелал бы леди Анну, не рассорился бы с папой, не пошел бы против монахов. Но с таким же успехом я могу винить и самого папу – за то, что не согласился признать брак Генриха и королевы незаконным и вынудил его к безумным шагам.

В последние годы я редко бываю на мессах. Это совсем не та церковь, которая была в моем детстве. Я знаю, леди Мария – верная католичка, но вряд ли когда-нибудь она станет королевой, ведь у Генриха теперь есть наследник – сын Джейн Сеймур. А может быть, будет и еще один. Говорят, королю подыскивают новую жену. Видимо, это будет политический брак – ведь Генриху нужны союзники в его вечном соперничестве с французским королем. А поскольку с католическими правителями он не в лучших отношениях, наверняка его новая супруга будет из протестантов. Но боюсь, найти ее будет непросто – наверняка, по всей Европе о Генрихе распространилась дурная слава как о короле, который с легкостью избавляется от своих жен.

В начале ноября неожиданно приезжает отец, которого я не видела уже три года. Не так давно он что-то не поделил с Томасом Кромвелем, главным советником короля, и вынужден был оставить двор. Теперь все свое время и силы он отдает строительству замка, которое вот-вот будет закончено. Роджер говорит, что это будет второй Хэмптон-корт, только чуть поменьше.

Отец передает мне распоряжение короля, полученное через герцога Саффолка. Я должна немедленно явиться ко двору, чтобы присоединиться к придворным, которые отправятся в Дувр встречать невесту Генриха – принцессу Анну Клевскую.

Мы задерживаемся в Дувре надолго: шторм не позволяет кораблям выйти из Кале, где принцесса в сопровождении своей свиты и встречающих уже две недели ждет подходящей погоды. Я знакомлюсь с Кэтрин Уиллоуби, молодой женой Саффолка, о которой когда-то рассказывал Джон. Кэтрин умна, решительна, но не слишком дружелюбна. Однако гораздо более неприятна Джейн Болейн, виконтесса Рочфорд, такая же, как и я, будущая фрейлина Анны Клевской. Все знают, какую роль сыграла она в обвинении Анны Болейн и собственного мужа, а сейчас Джейн пытается изображать святую мученицу. Наверняка будет за всеми шпионить для герцога Норфолка.

Трудно описать мое удивление, когда я наконец вижу принцессу. О ней говорили как о редкой красавице, в которую король заочно влюбился, всего лишь раз взглянув на портрет работы Ганса Гольбейна. Это уже потом мы узнаем, что Гольбейн рисовал Анну не с натуры, а по другому портрету, поскольку позировать ей не разрешил брат, князь Вильгельм.

Когда принцесса сходит на берег, я вижу высокую, плотного сложения девушку, бледную, измученную долгим путешествием и плаванием по бурному морю. Она укутана в странные бесформенные одежды, которые изуродовали бы даже самую красивую женщину. Анна почти не говорит по-английски и не знакома с придворными манерами. И все же она кажется мне очень милой.

Как ни устала принцесса и ее сопровождающие, решено без промедления отправляться в Кентербери, а оттуда в Рочестер. Мы и так слишком задержались. Погода сырая, ветреная, но Анна не жалуется, не капризничает, и мне это нравится. Наконец мы в Рочестере, во дворце архиепископа. У Анны невообразимое количество немецких служанок, поэтому нам с Джейн не приходится ей помогать, мы просто находимся рядом. Я вслушиваюсь в немецкую речь, пытаясь понять хотя бы те слова, которые похожи на латынь.

Под уродливой верхней одеждой на принцессе не менее уродливое платье, похожее на сверток грубых тканей, и закрытый чепец, делающий ее лицо одутловатым, похожим на сырое тесто. Кроме того, Анну лихорадит, и это тоже не добавляет ей прелести.

Во дворе для развлечения принцессы затеяли медвежью травлю, все с интересом наблюдают из окон, и никто не замечает, что происходит нечто странное. Какой-то шум в коридорах, дверь распахивается, в покои вваливаются несколько одетых по-простонародному мужчин. Один из них, довольно пожилой, очень грузный, сильно прихрамывая, направляется прямо к Анне, обнимает ее и целует в щеку. Принцесса вырывается, что-то кричит по-немецки. Надвинутая на глаза шляпа падает с головы старика – всеобщий вздох, «Ваше величество…»

Как мы могли забыть о неистребимой любви короля к розыгрышам, маскарадам, неожиданным появлениям! Он всегда любил переодеваться, полагая, что его никто не узнает. Рассказывают, что когда-то он покорил сердце Екатерины Арагонской, изображая пылкого рыцаря, готового пойти за своей дамой на край света. Наверно, и сейчас решил продемонстрировать то же самое – не дожидаться невесту в Лондоне, а выехать ей навстречу. Только он забыл, что ему уже не восемнадцать, а почти пятьдесят.

Анна с ужасом смотрит на короля, а король с не меньшим ужасом смотрит на Анну. Не сказав ни слова, он выходит. Все – кроме самой принцессы и, может быть, ее немецкой свиты – понимают, в чем дело. Невеста разочаровала его. А уж как он разочаровал Анну! Однако это вряд ли кого-то интересует.

Я вспоминаю, как ужаснул меня его вид девять лет назад, но сейчас король выглядит просто чудовищно. Помню, Роджер рассказывал Миртл, что давняя рана, полученная Генрихом во время падения с лошади на турнире, в последние годы постоянно открывается и причиняет страшные мучения. Король очень мало двигается, а иногда даже не может встать с постели. Зато ест все больше и больше, и его платье постоянно приходится перешивать.

Вездесущая Джейн Болейн приносит новости: король уехал в Гринвич, где должна состояться его официальная встреча с Анной Клевской. Он устроил выволочку всем, кто видел принцессу, но не сообщил ему, что она настоящая уродина, обозвал невесту фламандской кобылой и грозился повесить Гольбейна. Кажется, Генрих будет искать какой-нибудь повод, чтобы отказаться от свадьбы.

И все же король женится на Анне. Наверняка изворотливый Кромвель, на чьей совести этот брак, убедил Генриха, что отказ повлечет за собой политические осложнения. После официальной встречи, во время которой король и его приближенные делали вид, что ничего не произошло и все идет как предполагалось, происходит венчание, а затем рыцарский турнир и пышные празднества.

Я чувствую некое сродство с новой королевой – ведь мы обе чужие при этом дворе, и нам обеим предстоит привыкать к новой жизни…

[1] Акт о Супрематии (англ. Acts of Supremacy) – парламентский акт (1534), закрепивший разрыв англиканской церкви с католической в ходе Реформации и передавший монарху верховные церковные полномочия

[2] Register of Rich Widows and Orphaned Heiresses (англ.) – реестр богатых вдов и наследниц-сирот

[3] «in her own right» (англ.) – титул, который женщина получила самостоятельно, а не как жена пэра

22. Видение

1540 год

Со дня свадьбы прошло более месяца. Королева теперь одевается по последней моде, усердно изучает английский язык и придворный этикет. Она расцвела и кажется мне еще более милой. Конечно, красавицей ее никто не назовет, но и сказать, что она уродлива, язык не повернется. Анна очень спокойная, улыбчивая, доброжелательная, она умна и держится с большим достоинством.

Дни наши проходят однообразно. Почти вся немецкая свита королевы вернулась в Клеве, но она уже неплохо понимает по-английски, а я и еще несколько фрейлин – по-немецки. Иногда мы сопровождаем Анну в прогулках по саду, но из-за непогоды чаще сидим в ее покоях, вышиваем, читаем вслух, рассказываем всякие истории, играем в карты – оказалось, что королева прекрасный игрок, и это, пожалуй, единственное, что нравится в ней королю.

Каждый вечер мы провожаем королеву в спальню и помогаем приготовиться ко сну. Через некоторое время к ней присоединяется Генрих. Мы оставляем их одних, и за дверями спальни воцаряется тишина.

– Ваше величество, король каждую ночь приходит в вашу опочивальню, – елейно спрашивает отвратительная Джейн, – смеем ли мы надеяться, что скоро вы обрадуете его и всех нас появлением герцога Йоркского[1]?

– Нет, леди Рочфорд, – спокойно отвечает Анна, – я не беременна.

– Неужели, Ваше величество, вы все еще девственны? – Джейн хлопает ресницами, изображая великое удивление.

– Ну что вы, леди Рочфорд, – тонко улыбается королева. – Как же я могу быть девственной, когда король каждый вечер целует меня и желает спокойной ночи, а утром снова целует и говорит: «Доброе утро, милая!»?

Джейн смотрит на меня с недоумением, а я понимаю, что Анна не так проста, как кажется. Она насмехается над Джейн, а та не в состоянии этого понять.

– Знаете, леди Даннер, что король сказал Кромвелю утром после первой брачной ночи? – злорадно спрашивает Джейн, когда мы с ней остаемся одни. – Что у королевы обвислая грудь и дряблый живот. И что от нее отвратительно пахнет. Поэтому он не смог заставить себя исполнить свой долг. А на самом деле, – тут Джейн перешла на шепот, оглянувшись, не подслушивает ли нас кто-нибудь, – со своей язвой на ноге и огромным животом он просто ничего не может. Наверняка ждал, что эта немецкая корова возбудит его, а потом сама заберется сверху и все сделает. А она наивно ждала того же от него. Так что поверьте, королевой ей оставаться недолго. Не для того Его величество женился, чтобы невинно спать на ложе.

Я молчу, от одного вида Джейн меня начинает мутить. Но и ссориться с ней не хочу – она такая же опасная ядовитая змея, какой была ее золовка Анна Болейн. Удивляет одно: как только она не боится злословить о короле и королеве. Почему так уверена, что я не донесу на нее? Конечно, герцог Норфолк, дядя ее покойного мужа, покровительствует ей, но ведь и он не всесилен. К тому же, по-стариковски сражаясь за влияние с Саффолком, Норфолк забывает, что у них за спинами уже стоят молодые и зубастые братья Сеймуры, которые в родстве с наследником престола.

Что до королевы, я поражаюсь ее выдержке и терпению. Она как-то сказала, что с первых минут полюбила Англию и ни за что не вернулась бы в Клеве. Возможно, надеется, что король со временем привыкнет к ней, и она сможет родить сына, чтобы потом жить спокойно в свое удовольствие.

На мгновение я пытаюсь представить, что должна делить ложе с Генрихом, и к горлу подступает тошнота. Мало того, что он стар, уродлив и безобразно толст. Его незаживающая язва на ноге издает запах гниющего мяса. К тому же ни для кого не секрет, что Его величество страдает запорами. Да и как это может быть секретом, когда он беспрерывно испускает зловонные газы, даже за парадным столом. Шлейф ужасных запахов тянется за ним, куда бы он ни шел, – и после этого он говорит, что дурно пахнет от королевы!

Но в одном Джейн не ошибается. Генрих действительно ищет возможность аннулировать брак с Анной. Когда-то, еще маленькой девочкой, она была помолвлена с герцогом Лотарингским, но никаких письменных документов о разрыве помолвки не сохранилось. Это может быть веским основанием для аннулирования брака. Впрочем, в качестве причины вполне хватило бы и отсутствия консуммации. Но это означало бы выставить себя на посмешище. Ведь для всех очевидно: королева вовсе не безобразна, и если Генрих не может осуществить брак, это не ее вина.

Спустя некоторое время мне кажется, что король примирился со своим браком – и с королевой. Анна делает большие успехи в английском, и Генрих с удовольствием беседует с ней. Каждый вечер они играют в карты, улыбаются, шутят, а потом отправляются в спальню – где, впрочем, по-прежнему ничего не происходит.

Но Джейн смеется над моими предположениями:

– Как вы наивны, леди Маргарет. Вот увидите, не пройдет и нескольких месяцев, как с этим браком будет покончено. Для развода уже все приготовлено. Как только нашей немецкой фрау подыщут замену, она тут же отправится восвояси. А пока почему бы королю не поиграть с ней в карты? Кстати, откуда у вас этот перстень?

– Подарок короля моему отцу, – отвечаю я, и Джейн умолкает, хмуря лоб.

Кольцо с лиловым сапфиром я ношу теперь постоянно, не снимая даже на ночь. Не могу сказать, что оно мне нравится, да и не ко всякому наряду подходит этот странный цвет с переливами от ярко-синего до темно-фиалкового. Но почему-то я чувствовала себя словно неодетой, если вдруг оставляла его в шкатулке. Белая звезда, скользящая по выпуклой поверхности камня, завораживает меня, затягивает в неведомые глубины, где я могу грезить наяву. Иногда мне кажется, что я вот-вот увижу в них прошлое или будущее.

– Ваше кольцо, леди Маргарет, – однажды его замечает и Генрих, – это не его я подарил вашему отцу?

– Да, Ваше величество, – я приседаю в реверансе, стараясь не вдыхать отравленный воздух вокруг него. – Но ему оно тесно, и он отдал мне.

– Я рад, что оно у вас, – король смотрит на меня пристально, и мне становится не по себе.

Я замечаю, как переглядываются Джейн и герцог Норфолк, – и это не сулит мне ничего хорошего.

В начале апреля внимания короля ко мне становится таким явным, что об этом начинают шептаться. Он постоянно заговаривает со мной, прикасается, делает комплименты, то и дело я чувствую на себе его тяжелый, изучающий взгляд. Подарив королеве большого говорящего попугая, Генрих спрашивает, не хотела бы и я иметь такого же. Я отвечаю, что не имею возможности ухаживать за птицей, и тогда король присылает мне золотую подвеску в виде попугая. Роджер, подкараулив меня в темном коридоре, шепчет насмешливо:

– Не теряйся, сестричка. Может быть, станешь новой Анной… Болейн. Если, конечно, раньше тебя не отравят Говарды.

Мне стыдно смотреть в глаза королеве, но она делает вид, что ничего не замечает. Более того, мне кажется, она была бы даже рада, если бы кто-то заменил ее. Предупреждение Роджера пугает, но гораздо сильнее пугает интерес короля. Я пишу отцу – прошу разрешения оставить двор и жить с ним в замке, но его, похоже, уже известили о происходящем. Он отвечает, что оставить службу я могу только с позволения короля. Я прошу королеву отпустить меня, она смотрит понимающе и с грустью, но отвечает то же самое: если позволит король.

А король, разумеется, не разрешает.

– Я хотел бы и впредь видеть вас при дворе, леди Маргарет, – говорит он таким тоном, что я понимаю: не сегодня-завтра ночью придет кто-то из особо приближенных, чтобы отвести меня в королевскую спальню.

Я в отчаянье. Генрих отвратителен мне как мужчина и не менее отвратителен как возможный муж. Всем хорошо известно, что происходит с его женами. Если у него еще и осталось желание обладать женщиной, то оно далеко не главное. В первую очередь ему нужен запасной наследник, а может, и не один. Дети – дело такое, ненадежное, сегодня они есть, а завтра умерли. Я вспоминаю слова Джейн о том, что Генрих ничего не может в постели сам, значит, мне, пока не забеременею, придется делать то, что я не могла представить себе даже с Джоном. Тогда король на мне женится, но если родится девочка, сразу же начнет искать очередную несчастную. А поскольку оба моих жениха благополучно скончались и повода для развода не будет, он обвинит меня в вымышленной измене и казнит. И тогда, как сказал Роджер, я стану новой Анной Болейн.

Ночь. Я сижу у окна, закутавшись в одеяло. Мне хочется открыть его и спрыгнуть вниз, туда, где влажно поблескивают каменные плиты. Но самоубийцы попадают в ад. Не знаю, что меня пугает больше – адские муки или то, что я никогда больше не встречусь с мамой, бабушкой и Джоном. Слезы капают на руки, на кольцо, отблеск свечи играет на камне…

И вдруг я оказываюсь в странном месте, где вокруг только голая земля, выжженная солнцем, небо пылает яростной синью, а на горизонте виднеются каменные руины. Очень жарко, хочется пить, и я не могу двинуться с места. Нежный голос раздается откуда-то с неба, язык мне не знаком, но я понимаю каждое слово:

– Выбирай: долгая жизнь, в которой не будет ни одного радостного дня, или большое, но короткое счастье в любви.

– Счастье, – отвечаю я и в то же мгновенье оказываюсь снова в своей комнате.

Все это кажется сном, но на следующий день король не обращает на меня никакого внимания. Он смотрит на Кэтрин Говард, еще одну родственницу Норфолка и Джейн. Смотрит так, как будто увидел впервые, хотя она появилась при дворе одновременно со мной. Сначала я не могу поверить, но с каждым разом его взгляды на Кэтрин становятся все более жадными, наполненными желанием. Королева понимающе улыбается мне, и я вздыхаю с облегчением.

Кэтрин семнадцать, но она выглядит четырнадцатилетней девочкой – маленькой, худенькой. Она очаровательна – и глупа настолько, что даже моя невестка Миртл по сравнению с ней умна, как Кромвель. Кроме танцев, нарядов и кавалеров Кэтрин не интересует больше ничего. Точнее, так: кроме кавалеров, нарядов и танцев. Отец Кэтрин был бедным младшим сыном, и она, как и я, воспитывалась в доме бабушки, точнее, мачехи отца. Надо признать, что дом бабушки Невилл не отличался строгостью нравов, но в доме леди Норфолк царила такая распущенность, что мужчины свободно приходили к девушкам по ночам. Взгляд Кэтрин на любого мужчину от шестнадцати до шестидесяти ясно говорит: я охотно задеру для вас юбки, прямо здесь и сейчас.

Апрель, май… Генрих чрезвычайно любезен и предупредителен с королевой. Мне кажется, они уже обо всем договорились. Анна признает, что ее помолвка с герцогом Лотарингским была расторгнута без надлежащих документов, разводу ничего не мешает. Королева без конца улыбается, напевает и втайне признается мне и еще двум фрейлинам, что, хотя ей и жаль покидать дворец, она весьма довольна тем, как все устраивается. Зато судьба Кромвеля, который устроил этот брак, висит на волоске.

Начинается лето, и всем становится ясно, кто будет следующей королевой. Анна переезжает во дворец в Ричмонде под благовидным предлогом: опасаясь чумы, которой еще и в помине нет. Кромвель арестован по обвинению в государственной измене и вскоре казнен. Король везде появляется вместе с Кэтрин, он сияет от счастья и даже как будто помолодел. Зато личный слуга короля Томас Калпепер, кузен Кэтрин, которому до сих пор доставалось больше всего ее внимания, кусает губы от досады.

Томас мне откровенно не нравится. Он хитрый, трусливый и наглый. Зато красив, как девочка или херувим с церковной фрески: светлые волосы, голубые глаза, румяные щеки и пухлые губы. Когда смотришь на него, кажется, что пьешь приторный сироп, от которого язык липнет к гортани. Ходят слухи, что он изнасиловал женщину и убил ее мужа-лесничего, и все сошло ему с рук за отсутствием веских доказательств. Я вполне могу этому поверить.

Июль – Саффолк и епископ Гардинер приезжают к королеве спросить, согласна ли она с признанием брака недействительным. Довольная Анна соглашается. Довольный Генрих объявляет ее своей любимой сестрой, назначает щедрое содержание, дарит два замка, а потом берет в привычку приезжать к ней, чтобы побеседовать и поиграть в карты. Сразу же после развода он женится на Кэтрин, впрочем, с коронацией молодой супруги не спешит – ждет ее беременности.

Я снова прошу разрешения оставить службу. Мне совсем не хочется быть фрейлиной распутной девчонки, которая всего пару месяцев назад выносила ночной горшок прежней королевы. Но теперь меня не отпускает сама Кэтрин – королева Екатерина. Зачем я ей нужна – загадка, ведь мы никогда не дружили, да и сейчас я не принадлежу к ее ближайшему окружению. Ее подругой и наперсницей становится, разумеется, Джейн Болейн, леди Рочфорд, которая по возрасту годится Кэтрин в матери. Ничего удивительного, должен же кто-то присматривать за этой дурочкой, чтобы та не сорвала Говардам всю игру. Уж в этот раз они должны взять реванш за неудачу с Анной Болейн.

Я скучаю по Анне Клевской, но все же рада за нее. Кажется, теперь она по-настоящему счастлива. Но где же мое счастье, обещанное в том странном ночном видении? Да, я избавлена от любви короля, и это уже счастье, но, помимо этого, в моей жизни нет ничего, что доставляло бы мне радость. Напротив – вместо приветливой, мягкой королевы Анны я прислуживаю теперь сумасбродной, капризной Екатерине.

Обычное женское у нее приходит нерегулярно, и каждый месяц она спешит обрадовать короля известием о своей беременности. Но через несколько дней радость сменяется слезами, обидой на весь свет, раздражительностью и придирками. Джейн, которая никак не может держать язык за зубами, – видимо, так же глупа, как и ее царственная подруга, – шепчет мне на ухо: как ни старается Кэтрин, расшевелить вялый мужской орган Генриха ей удается не чаще раза или двух в месяц, поэтому вряд ли стоит ждать зачатия. Я теряю терпение и прошу Джейн избавить меня от подобной откровенности. Как бы я хотела набраться смелости и сказать ей, что она отвратительна мне, как скользкая холодная гадина.

Мне всего двадцать три, но иногда я чувствую себя старой вдовой. Не об этом ли я мечтала когда-то? Нет, конечно, не об этом. Мне кажется, что я никогда не выйду замуж. Иногда за мной кто-то пытается ухаживать, но ни один из придворных кавалеров не может вызвать у меня хотя бы слабого ответного интереса. Меньше года я провела при дворе, но повидала столько грязного и отвратительного, что отбило всякое желание иметь отношения с мужчиной. Порой приходят мысли: мне повезло, что я так и не вышла замуж за Джона. Наши чувства в моей памяти навсегда останутся светлыми, нежными и пылкими. Я буду помнить его молодым и прекрасным и никогда не увижу старым, больным и сварливым.

[1] Второй сын короля по традиции носит титул герцога Йоркского (старший – принца Уэльского)

23. Ученик художника

1541 год

Двенадцать рождественских дней кажутся мне волшебным сном. Точнее, последними мгновениями волшебного сна, когда уже понимаешь, что просыпаешься, но все еще остаешься в сказочном мире. Кругом царит радость, мир и любовь. Генрих пригласил на праздник Анну Клевскую, дочерей Марию и Елизавету. Улыбки, подарки, музыка, танцы. Но я чувствую: что-то должно произойти…

Роджера уже нет при дворе – он вернулся домой перед Новым годом, когда умер маленький Эдвард. Миртл так и не оправилась окончательно после его рождения, поэтому о наследнике им остается только мечтать. Теперь брат ненавидит меня еще сильнее, а отец снова занялся поиском жениха. Я испытываю странное ощущение – как будто затянуло в водоворот, откуда уже не выбраться.

Екатерина с каждым бесплодным месяцем становится все раздражительнее и капризнее. Генрих по-прежнему влюблен в нее и не замечает, как жадно смотрит эта маленькая потаскушка на всех более-менее интересных мужчин, а больше всех – на Томаса Калпепера. У Джейн Болейн горят глаза, но со мной она больше своими тайнами не делится. Зато постоянно шепчется с Норфолком и с Екатериной. Не надо иметь слишком много ума, чтобы понять, на что они рассчитывают: скоро Калпепер окажется в постели королевы, и через какое-то время Генрих будет безумно счастлив, получив долгожданного герцога Йоркского. А больше всех будет довольно семейство Говардов, заимев пусть не главный, но все равно очень важный козырь в своей игре.

Первый день марта. Генрих снова страдает от вскрывшейся язвы и не выходит из своих покоев. Екатерина утром встает с постели с выражением кошки, которая украла и съела большой кусок мяса. В галерее я встречаю Калпепера, и по его лицу, такому же воровато-сытому, понимаю: этой ночью все произошло. У меня нет сомнений: безрассудная королева окончит свои дни так же, как и ее кузина, – на плахе. Когда? Как только король узнает – а он непременно узнает. Уж слишком много у Говардов врагов.

Королева зовет фрейлин составить ей компанию – Гольбейн пришел писать ее портрет. Хотя Генрих и грозился повесить придворного художника после истории с портретом Анны Клевской, но все же простил, узнав, что в произошедшем не было его вины.

Гольбейн хмурится: Екатерина никак не желает сидеть смирно. После бурно проведенной ночи она переполнена чувствами. Похоже, ее так и распирает желание рассказать о случившемся всему свету, но она сдерживается из последних сил, понимая, что погубит себя. Джейн вышивает в углу, смирно потупив глаза, в которых прячется хитрая лиса.

Странно, но возбуждение Екатерины передается мне. В комнате словно не хватает воздуха. Я безотчетно кручу на пальце кольцо, и мне кажется, что звезда мерцает, становясь то ярче, то бледнее. Кружится голова, в ушах звенит. Я встаю, иду к двери и в коридоре сталкиваюсь с мужчиной в немецком платье. Взглянув на его лицо, я шепчу: «Джон…» и сползаю по стене, теряя сознание.

Когда я открываю глаза, он рядом, стоя на коленях, поддерживает мою голову. Не призрак, нет. Живой мужчина, очень похожий на Джона, только лет на пять старше. Такой, каким Джон, наверно, был бы сейчас.

– Кто вы? – шепчу я.

– Ученик мастера Гольбейна, Мартин Кнауф.

– Что-то вы слишком стары для ученика, – бормочу я, пока он помогает мне подняться на ноги.

– Проводить вас в ваши покои, миледи? – спрашивает Кнауф, не обращая внимания на мои слова.

Я прошу Джейн, выглянувшую на шум, передать Екатерине, что мне стало дурно. Мы с Кнауфом идем по коридорам, он поддерживает меня под руку, по которой от его прикосновения разливается жгучее тепло. У своей комнаты я останавливаюсь.

– Позвольте узнать ваше имя, миледи?

– Леди Маргарет Даннер, – отвечаю я и закрываю за собой дверь.

День я провожу в постели – лихорадит, по-прежнему кружится голова. Кольцо давит на палец, но я не могу его снять – таким тесным оно стало. К счастью, мое положение дочери графа позволяет иметь отдельную комнату, вряд ли бы я сейчас вытерпела болтливую соседку.

Я стараюсь не думать ни о Джоне, ни о Мартине Кнауфе, но это невозможно. Боль, которая, как мне казалось, давно улеглась, стала лишь легкой грустью и светлым воспоминанием, проснулась вновь. Я не могу сдержать слезы и справиться с неожиданной ненавистью к человеку, который виноват только в том, что невольно разбудил ее.

Поздно вечером, когда Элис помогла мне умыться и отправилась спать в свой закуток, кто-то тихо стучит в дверь. Закутавшись в накидку поверх рубашки, я открываю дверь, уверенная, что это Джейн или еще кто-то из фрейлин. Но за дверью стоит Мартин Кнауф.

– Простите, миледи, я только хотел узнать, как ваше здоровье, – шепотом говорит он.

– Все хорошо, – отвечаю я, оглядывая темный коридор.

– Не беспокойтесь, меня никто не видел.

– Но, возможно, слышал. Или слышит – прямо сейчас.

– Могу я войти? – спрашивает Кнауф.

– Зачем?

– Хочу узнать кое-что, если позволите.

Меня снова заливает волна ненависти, хочется закричать, позвать стражу, но… почему-то я молча отступаю, позволяя ему зайти в комнату. Сажусь на скамью у окна, где на столике горит свеча, он остается стоять у двери.

– Скажите, миледи, что произошло сегодня утром? Вы посмотрели на меня, сказали «Джон» и потеряли сознание. Я напомнил вам кого-то?

– К несчастью, вы похожи на моего покойного жениха, мастер[1] Кнауф – если, конечно, вас можно называть мастером, – я стараюсь держать себя в руках, но мои слова так и сочатся ядом.

– Понимаю, – кивает он, делая вид, что не замечает ни моего тона, ни насмешки над его положением. – Такое может очень сильно расстроить. Простите, что невольно огорчил вас, миледи.

Он поворачивается к двери, но я – неожиданно для себя – прошу его присесть на низкий табурет у двери.

– Вас не смущает беседа с простым ремесленником, миледи? – с усмешкой спрашивает он, пытаясь поудобнее устроиться на жестком сиденье, а я благодарю Бога за то, что в комнате полумрак, и не видно, как сильно я покраснела.

– Вы сказали, что я слишком стар для ученика, – продолжает он, не дождавшись моего ответа. – Возможно, вы правы, мне двадцать четыре года, в этом возрасте уже стыдно мыть для мастера кисти и растирать краски, это работа для мальчика. Но я не связан условностями и могу себе позволить делать то, что мне интересно. А мне интересно учиться у великого Гольбейна. Хотя мой отец это, разумеется, не одобряет.

– А кто ваш отец? – мне не удается сдержать любопытство. – Откуда вы? На вас немецкое платье, вы хорошо говорите по-английски, как образованный человек, но с тем же акцентом, что и бывшая королева Анна.

– Если я расскажу, миледи, вы будете первой в этой стране, кто узнает обо мне правду. Но ведь вы не собираетесь поддерживать со мной какие-то отношения, не так ли? Поэтому будет лучше, если я останусь для вас ремесленником Кнауфом, который и мастером-то никогда не станет.

– Пожалуй, вы правы, – отвечаю я, безуспешно пытаясь снять с пальца кольцо, которое по-прежнему грызет мой палец.

– В таком случае, спокойной ночи, миледи.

Кнауф встает, кланяется мне и выходит из комнаты.

Гольбейн продолжает писать портрет Екатерины, и я часто вижу его ученика. Вид Кнауфа уже не вызывает у меня той острой боли, которую я испытала при первой встрече. Теперь эта боль тягучая, мучительная – но сладко мучительная, и я ловлю себя на том, что хочу увидеть его снова. Так же неодолимо хочется прикасаться языком к прикушенной губе, одновременно увеличивая и – странным образом – уменьшая боль. Но Кнауф лишь вежливо кланяется и не говорит ни слова. Никакого ночного разговора в моей комнате словно не было.

Не удержавшись, я спрашиваю Гольбейна о его ученике, когда застаю художника одного: он поправляет что-то в уже законченном портрете.

– Кнауф? – рассеянно переспрашивает Гольбейн. – Он откуда-то из Германии. То ли из Бадена, то ли из Вюртемберга, не знаю точно. Одно могу сказать: деньги ему не нужны. Похоже, из богатой семьи. Не уверен, что Кнауф – его настоящее имя. Но мне это безразлично. Он, конечно, никогда раньше не учился, но у него большие способности. Могу сказать, что он и сейчас уже художник. Хотите, напишет ваш портрет? В подарок вашему жениху?

– У меня нет жениха, – голос дрожит, меня как будто холодным ветром обдуло.

– Разве? – удивляется Гольбейн. – Вы же леди Маргарет Даннер, дочь графа Скайворта, не так ли? Я слышал, что отец уже нашел вам мужа. Но, возможно, я ошибаюсь, миледи, простите, если так.

Я выхожу из зала и без сил присаживаюсь на сундук в нише. Неужели действительно отец нашел мне жениха, и все об этом знают – кроме меня?

Но в неведении я остаюсь недолго. О предстоящем браке мне объявляет сам король – по всей видимости, он-то и подыскал жениха, а вовсе не отец. Мой будущий муж вдвое старше, бездетный вдовец, происхождения незнатного. Его отец был богатым торговцем, а сам сэр Грегори Форестер, пожалованный рыцарством, – посол Его величества в Португалии. Поскольку мы не можем познакомиться лично, ему отправят мой портрет.

Судя по всему, жениха я увижу только на свадьбе – обычное дело при заочной помолвке. Конечно, моего согласия спросят, но лучше даже не пытаться ответить отказом. Остается только молить Бога, чтобы со мной не произошло того же, что и с Анной Клевской, ей ведь тоже никто не показал портрет будущего мужа, даже сильно приукрашенный. Ночью я плачу в подушку, к утру смиряюсь. В конце концов, единственный человек, за которого я хотела выйти замуж, мертв, так не все ли равно? Может, этот самый сэр Грегори тоже умрет перед свадьбой. Или после – и я наконец-то стану пресловутой богатой вдовой.

Следующим утром я начинаю позировать Кнауфу для миниатюры, которую отправят в Лиссабон (мысленно я прошу рисовать так плохо, чтобы жених сам от меня отказался). На ярком свету я вижу, что он не так уж сильно похож на Джона, как мне показалось сначала. Светлые волосы, темные глаза, общее в чертах лица, но это совсем другой человек. И я больше не испытываю к нему никакой ненависти, напротив – сходство вдруг стало вызывать симпатию. Пожалуй, только в эти минуты, когда я сижу перед ним, на душе не так тяжело.

В тот день, когда портрет закончен, мне становится по-настоящему грустно. Я больше не буду встречаться с Кнауфом взглядом, рассматривать его лицо, следить за точными, аккуратными движениями его красивых рук. Да, похоже, Гольбейн был прав, это не руки ремесленника. О чем я думаю? Какая разница, кто он, если я его больше не увижу?

Словно в ответ на мои мысли Кнауф говорит:

– Миледи, если не возражаете, я хотел бы написать ваш большой портрет. Это будет мой подарок к свадьбе. Разумеется, после того, как будет подписан брачный договор.

Разумеется, я согласна – ведь это означает еще немало таких же спокойных, почти радостных дней в его обществе. Миниатюра, одобренная королем, отправляется в Лиссабон, а мне остается только ждать, чем все закончится. Точнее, начнется.

Тем временем Роза без шипов[2] совершенно утратила осторожность. Ее переглядывания и перешептывания с Калпепером не замечает, наверно, только слепой – и, конечно, король. Мне кажется, они проводят вместе все ночи, когда Генрих остается у себя. Она принимает любовника в своем отхожем месте. Мне видится в этом глубокий смысл, хотя на самом деле все просто: в нужник можно попасть не только из спальни, но и из заднего коридора, по которому проходит служанка, выносящая горшок.

Кроме того, во дворце появляются новые придворные дамы: Екатерина уговорила короля взять на службу ее подруг, с которыми росла в Ламбете. Затем на редкость неприятный Фрэнсис Дерем становится личным секретарем королевы. Личным секретарем! Да она в жизни, наверно, ни одного письма не написала. На мое недоумение Джейн Болейн отвечает с кислой миной: его рекомендовала вдовствующая герцогиня Норфолк. Однако уже через две недели по дворцу разнесся шепот: Дерем напился и утверждал, что не только когда-то спал с Екатериной, но и обручился с ней. Теперь оставалось только ждать, когда этот шепот достигнет ушей короля.

Начало лета. Теплые дожди, дурманящий запах травы. По утрам я просыпаюсь от птичьего пения. Элис приносит букет лилий. Она не говорит ни слова, а я ни о чем не спрашиваю – к чему слова? В тот же день я получаю письмо от отца. Поверенный сэра Грегори Форестера приезжал в Скайхилл для подписания договора о помолвке. Свадьба назначена на начало следующего года, когда он закончит все дела в Португалии и вернется в Англию. Король со свитой готовится к обычному летнему путешествию, но мне позволено отправиться к отцу – у Екатерины и без меня хватает фрейлин, которым она доверяет гораздо больше.

Роджер, которому пришлось приехать за мной, страшно недоволен. Но еще больше он недоволен тем, что с нами едет Мартин Кнауф: я пригласила его в замок – написать обещанный портрет.

– Вот увидишь, тебе достанется за это от отца, – брюзжит Роджер. – Когда выйдешь замуж, тогда и будешь заказывать свои портреты.

Я с ужасом смотрю на него. Роджер всего на два года старше меня, но он похож на сварливого старика. Одутловатое бледное лицо, глаза, обведенные красной каймой, редкие ресницы, жидкие сальные волосы, дрожащие руки. С тех пор как он оставил двор, с ним определенно что-то произошло.

– Ты не болен? – спрашиваю я осторожно, но в ответ получаю только злобную ругань.

Телега, на которой едут, присматривая за поклажей, Элис и слуга Роджера, отстала. Дожидаясь их, мы втроем останавливаемся на ночлег в бывшем аббатстве. Большое здание пусто и разграблено, только на постоялом дворе какие-то предприимчивые люди предлагают проезжающим комнаты и горячую еду. Не притронувшись к ужину, Роджер отправляется спать, а мы с Кнауфом сидим за столом в углу общего зала и разговариваем. Время за полночь, а мы все никак не можем расстаться. И вот уже он называет меня леди Маргарет, а я его – просто Мартином. И в какое-то мгновение мне кажется, что я снова рядом с Джоном, но тут же приходит другая мысль: Джон навсегда останется со мной, но что, если возможно иное счастье, то, которое обещал мне странный голос в ночном видении?

– Значит, ты все-таки не скажешь мне свое настоящее имя? – спрашиваю я.

– Я бы сказал, – с грустной улыбкой отвечает Мартин, – но вдруг вы проболтаетесь своему мужу?

И меня снова захлестывает водоворот отчаяния. В тот миг, когда ко мне пришла мысль о возможности нового счастья, я словно забыла о том, что помолвлена.

– Какое все-таки странное у вас кольцо, – Мартин, заметив, как помертвело мое лицо, старается отвлечь меня другой темой. – Иногда оно кажется мне сказочно красивым, а иногда просто безобразным. Вы не знаете, откуда оно?

– Нет. Кажется, оно принадлежало прежним графам Скайвортам, их род прервался в конце прошлого столетия. Как оно попало в королевскую сокровищницу – не знаю. И ты прав, мне тоже иногда оно кажется безобразным. Но почему-то я ношу его постоянно.

– Узор мне кажется знакомым, – Мартин касается ажурной оправы, случайно – или намеренно? – задев мои пальцы. – Это восточный орнамент, я видел его на украшениях, которые когда-то крестоносцы привезли из Палестины.

Я вспоминаю пустынную равнину своего видения, ослепительное солнце и развалины крепости на горизонте.

– Может быть, прежние Скайворты участвовали в крестовых походах, – я пожимаю плечами. – Мы ничего не знаем о них, к сожалению. Как странно. Если у Роджера больше не будет детей, а я не рожу сына, наш род тоже прервется. Пройдет какое-то время, может быть, новый король отдаст это кольцо новому графу Скайворту, и он тоже ничего не будет знать о нас.

– Зато ему останется ваш портрет, леди Маргарет. Он будет смотреть на вас и думать: какая красивая женщина, и почему только таких нет в наше время. Может быть, он даже влюбится в этот портрет и будет мечтать, чтобы ваш туманный призрак явился ему в ночной тишине. Вы явитесь и расскажете, что при жизни боялись лягушек и обнюхивали все вокруг, как охотничья собака.

Я смеюсь так, что на нас оглядываются те редкие постояльцы, которые еще остаются в зале.

– Пора спать.

Мартин берет меня за руку и крепко сжимает ее, пока мы идем по лестнице на второй этаж. И так не хочется отпускать его пальцы, когда мы останавливаемся перед дверью нашей комнаты. Лежа на узкой скамье у окна, на которую брошен тонкий тюфяк, я не могу уснуть. На единственной кровати храпит Роджер. Мне кажется, что Мартин, устроившийся на таком же тюфяке на полу, тоже не спит и думает обо мне.

На следующий день мы приезжаем в Скайхилл, который я, как и Мартин, вижу впервые. Это действительно уменьшенная копия Хэмптон-корта, но копия бледная и унылая, похожая на серый дождливый день. Замок еще не достроен, полностью отделаны лишь главный фасад и одно боковое крыло.

Отец выходит навстречу. Он пугает меня своим видом не меньше, чем Роджер. Что с ними обоими стало? Этот сгорбленный старик – неужели он когда-то сражался на турнирах, танцевал на балах, ухаживал за дамами?

Разумеется, отец недоволен тем, что я пригласила Мартина, но когда узнает, что он писал миниатюру для сэра Грегори, смягчается. Ему в голову приходит, что галерея Скайхилла – самое подходящее место для фамильных портретов, поэтому он предлагает Мартину написать заодно и всех остальных – его, Роджера и Миртл.

Моя невестка выходит только к ужину. Худая, бледная, в желтовато-сером платье и старомодном чепце, похожая на ночного мотылька. Молча кивает – как будто мы расстались несколько часов назад. Молча ест, глядя в тарелку.

– Она вообще разговаривает? – шепотом спрашиваю Роджера.

– Нет. И слава Создателю. Было бы лучше, если б женщины рождались немыми.

После ужина все расходятся по своим покоям. Мартина поместили внизу с прислугой. Я перехожу из одной комнаты в другую, иду длинными коридорами. Огромный холодный дом, совсем пустой. Интересно, отец надеялся, что здесь будет жить большая гостеприимная семья с множеством детей, или просто хотел, чтобы замок графа был не хуже, чем у других?

Ночью мне не спится. В саду тоскливо хохочет сова. Душно – собирается гроза, где-то далеко ворчит гром. Я ворочаюсь с боку на бок. Что-то не дает мне покоя – такое непонятное, такое горькое и такое сладкое.

Вспышка молнии – и я вижу у окна неясный силуэт. Сердце замирает, чтобы тут же пуститься вскачь.

– Здравствуй, Мэг! – этот голос, мучительно знакомый и любимый…

– Джон! – шепчу я. – Прости меня!

– Тебе не за что просить прощения, дорогая! Я был с тобой рядом все эти годы – чтобы ты не оставалась одна. Но теперь я могу уйти.

– Я не видела тебя мертвым, Джон! – по моим щекам текут слезы. – Наверно, я никак не могла до конца поверить, что тебя нет.

– И поэтому ты боялась полюбить снова. Поверь, Мэг, для небесной любви еще будет время, бесконечное время, но на земле этой любви надо учиться. Надо любить земной любовью. И она у тебя будет. Она уже у тебя есть.

– Я всегда буду помнить тебя, Джон! – мне так хочется коснуться его, обнять, но я не могу даже шевельнуть рукой.

– Да, милая, будешь. Но это не будет больше мучить тебя. Прощай, Мэг. Я верю, мы еще встретимся…

Еще одна вспышка молнии, раскат грома, шум дождя – у окна никого нет. Слезы все так же катятся по щекам на подушку, но теперь они смывают с моей души все темное, скверное… Я снова как ребенок, который засыпает с улыбкой на губах и просыпается с ожиданием счастья.

На следующий день Мартин начинает писать мой портрет. У меня в ушах снова и снова звучат слова Джона: «Надо любить земной любовью... Она уже у тебя есть». Я смотрю Мартину прямо в глаза и вижу, как вздрагивает его рука, в которой зажат кусочек угля.

«Да?» – спрашивает его взгляд, в котором огромное желание поверить и страх ошибиться.

«Да!» – отвечает мой ликующий взгляд, и я понимаю, что обратного пути уже нет.

Теперь дни сменяют друг друга с безумной скоростью. До обеда я позирую Мартину, мы обмениваемся ничего не значащими фразами, но наши глаза говорят совсем о другом. О нас. Только мы вдвоем – только наш мир, такой крошечный и хрупкий, но внутри – огромный, бесконечный. Словно случайно встречаемся в коридорах и на лестницах, украдкой касаясь друг друга, вздрагивая от малейшего шороха.

После обеда мы с Элис идем на прогулку в лес, который еще только начали превращать в парк. Мартин уже ждет нас. Элис остается на опушке, а мы углубляемся в чащу – там наше королевство, наш дворец, наше брачное ложе. У нас слишком мало времени, и мы не говорим о том, что будет с нами дальше. То, что казалось мне отвратительным по отношению к королю и непристойным по отношению к Джону, оказывается прекрасным с Мартином. Каждая моя мельчайшая частичка вопит от наслаждения и восторга – от неописуемого счастья.

На смену июльской жаре приходят проливные дожди. Мои комнаты далеко от всех, и к ним из холла первого этажа ведет лестница в башне. Ночью Элис приводит Мартина ко мне. Милая моя Элис, столько лет уже она мне служит верою и правдой. Что я буду делать, когда она захочет выйти замуж и оставит меня?

Замок по ночам живет своей таинственной жизнью. Обнявшись крепко, мы лежим и вслушиваемся в шорохи за дверью.

– Наверно, Екатерина вот так же лежит сейчас – не с королем, конечно, – и думает о том же: как бы ее не поймали с поличным.

– Мне кажется, она не думает ни о чем, кроме своих удовольствий, – Мартин нежно проводит рукой по моим волосам. – И потом, она изменяет мужу, а ты…

– А я помолвлена. И мы в доме моего отца, – наконец-то я решаюсь высказать свои мысли, которые до сих пор старательно гнала прочь. – Мне страшно, Мартин! Что будет с нами? Что будет, когда все откроется? Если я вдруг забеременею? Перед тем как мы встретились, у меня было видение – что я буду счастлива, но недолго. И вот я счастлива, очень счастлива – но это счастье может оборваться в любой момент.

Мартин долго молчит, потом приподнимается на локте, смотрит на меня.

– Послушай, Маргарет… Я очень хочу жениться на тебе и прожить с тобой всю жизнь. Но чтобы сделать это, возможно, мне придется порвать с семьей. Наверно, ты давно поняла, что я не простой ремесленник?

– Да, у тебя не очень хорошо получалось выдавать себя за горожанина, – усмехаюсь я. – Твоя семья знатная и богатая, ведь так?

– Так. Настолько, что брак с дочерью английского графа, да еще без согласия с обеих сторон, сочтут преступлением и не признают законным.

– Ты из королевской семьи? – я не верю своим ушам.

– Маргарет, Германия – союз крошечных государств размером с ваши графства. Мой отец – маркграф, правитель одного из них. Хотя я и не старший сын, мне нашли невесту еще в колыбели.

И снова знакомое отчаяние заливает меня душной волной. Видимо, я на всю жизнь обречена терять тех, кого люблю.

– Послушай, любовь моя, – Мартин крепко обнимает меня. – Я закончу портрет твоего брата и уеду домой. Мы с отцом не в ладах, именно поэтому я и уехал. Но я помирюсь с ним. Постараюсь убедить его расторгнуть мою помолвку и дать разрешение на брак с тобой. Если он не согласится, я все равно вернусь и буду просить твоего отца принять меня в качестве зятя. А если и он будет против – мы просто уедем. Поселимся там, где нас никто не знает и не найдет. Я получил кое-что в наследство от матери. Будет трудно – но мы будем вместе. Я готов ради тебя отказаться от всего. В конце концов, у меня есть младший сводный брат – на тот случай, если со старшим что-то случится. Скажи, ты согласна?

– Как ты можешь спрашивать? – отвечаю я, но предчувствие беды не оставляет меня.

В начале сентября портреты готовы. Как ни странно, отец остается доволен, хотя Мартин ни единым мазком кисти не польстил ни ему, ни Роджеру. Впрочем, ему достаточно того, что он изображен в парадном платье (я-то знаю, что это наряд Генриха, тот самый, в котором его писал Гольбейн). В замке мне ни к чему придворная одежда, сказал он Мартину, а на портрете я должен выглядеть внушительно. Пообещав вернуться к зиме и написать Миртл, Мартин уезжает, а мне снова остается только ждать.

Я пишу письмо в Лондон с просьбой разрешить мне остаться в замке, ссылаясь на нездоровье, и получаю одобрение. Отец смотрит на меня с подозрением, но я объясняю свое нежелание возвращаться ко двору тем, что хочу подготовиться к свадьбе. Служанки перебирают мое приданое, более пяти лет пролежавшее в сундуках, заменяя пришедшее в негодность.

Вскоре мои слова о нездоровье становятся пугающей правдой. Неделя, вторая – и я окончательно убеждаюсь в том, что жду ребенка. Снова происходит то, чего я больше всего боялась. Я пребываю даже не в отчаянье – в каком-то странном сонном оцепенении.

Октябрь тянется бесконечно. В ноябре мы узнаем о том, что королева и Джейн Болейн арестованы и обвиняются в государственной измене. То есть, разумеется, Екатерина уличена в измене королю, а Джейн заключили под стражу за помощь в этом грязном деле. Как именно правда вышла наружу, никто не знает, но я подозреваю, что враги Норфолка взялись за Дерема, а тот под пытками выдал Калпепера. А может, это была работа Джейн – ей не впервой доносить на свою родственницу-королеву. Хотя в этот раз все по-другому, и она вряд ли сможет выйти сухой из воды.

Если кто-то подскажет Екатерине признать свою помолвку с Деремом, ей не грозит ничего, кроме развода. Но, боюсь, никто не станет этого делать, а сама она слишком глупа, чтобы сообразить, и поэтому будет все отрицать. А потом ей не останется ничего другого, как сознаться в связи с Калпепером, и она закончит свои дни на плахе. Судьба насмешлива, особенно по отношению к тем, кто сам вершит судьбы других людей. По сравнению с Кэтрин Говард я счастливица, меня не казнят, но все равно от одной мысли о будущем у меня темнеет в глазах.

В декабре в Скайхилл приезжает мой жених – сэр Грегори Форестер, немолодой спокойный мужчина с печальными добрыми глазами. Нас оставляют наедине – для знакомства. Мы беседуем, и я понимаю, что испытываю к нему необыкновенное доверие. Что не будь Мартина, я смогла бы прожить с ним тихую жизнь, без тревог и волнений. И даже, наверно, смогла бы полюбить, без страсти, но с мягкой нежностью и заботой. А еще я понимаю, что не могу его обманывать.

Я рассказываю все, надеясь на его снисхождение. Сэр Грегори долго молчит, глядя в окно, потом спрашивает, как долго я уже не имела известий от Мартина.

– Три месяца, – отвечаю я. – Три месяца, как он уехал.

– Как думаете, леди Маргарет, он вернется?

– Не знаю…

Помолчав еще, он пересаживается со стула на скамью рядом со мной, берет за руку и смотрит мне в глаза.

– Детка, вы беременны четвертый месяц, так? – я киваю. – И он не знает об этом? – я снова киваю. – Понимаете, если бы я приехал раньше, на два месяца, даже на месяц, мы с вами могли бы сделать вид, что поддались внезапно нахлынувшей страсти. А потом наш ребенок как будто родился бы недоношенным, такое бывает. Конечно, многие бы не поверили, но это было бы не страшно – поговорят и забудут. Однако все знают, что я вернулся из Португалии только что, даже в своем имении еще не был.

– Я понимаю, что вы не можете на мне жениться…

– Дело не во мне, леди Маргарет, – он смотрит на меня с такой болью и с таким сочувствием, что мне хочется уткнуться ему в плечо и долго-долго плакать. – Я бы пережил этот позор. Но ваш ребенок – ведь он должен наследовать титул. Или передать своему сыну, если будет девочка. Даже если я признаю его своим, на нем все равно будет лежать клеймо незаконнорожденного. Вы это понимаете?

– Мой первый жених умер перед самой свадьбой. Второй, которого я очень сильно любила, погиб. Третий – отказался от меня, тоже перед свадьбой. Кто еще захочет на мне жениться? – горько усмехаюсь я. – Видимо, счастье мне судьбой не отпущено.

– Милая, не поверите, но вы – счастливая женщина. Вы дважды любили и были любимы, а сейчас носите ребенка от любимого мужчины. А в моей жизни не было взаимной любви, не было радости отцовства. Кто из нас двоих более несчастлив? Я бы мог полюбить вас и прожить с вами остаток дней в тихой радости, но… не судьба. Не волнуйтесь, я все улажу с вашим отцом.

– Но что делать мне, сэр Грегори? – шепчу я, вытирая слезы.

– Признаться отцу и надеяться, что отец вашего ребенка все же вернется и женится на вас. Я буду молиться за вас, моя дорогая…

[1] Полноправный член цеха в средние века, а также обращение к мужчинам благородного происхождения в средневековой Англии

[2] «Rose without a thorn» (англ.) – так Генрих VIII называл Екатерину Говард

24. Королевская охота

1542 год

Теперь я сижу взаперти в своих комнатах. Элис больше нет в замке, ко мне приставили молчаливую суровую старуху из деревни, которая приносит еду и выносит ночной горшок. Принимать ванну мне запрещено. Бесси – так зовут служанку – через день приходит с ведром воды и полотенцем, чтобы я могла обтереть тело. Изредка удается уговорить ее, чтобы она помогла мне вымыть волосы. Я хожу в одном и том же платье, а рубашку мне разрешают менять один раз в неделю. Собственный запах, запах грязной одежды, грязных простыней преследует меня с утра до ночи.

Сэр Грегори сдержал свое слово. Он объяснил отцу, что, к великому сожалению, не может жениться на мне, поскольку испытывает сложности со здоровьем и мужской силой. Подписав официальную бумагу о расторжении помолвки, он уехал, а отец, не поверив ни единому слову, пришел ко мне за объяснениями.

Выслушав, он надавал мне пощечин, оттаскал за волосы, объяснил, насколько грязной и отвратительной шлюхой я являюсь – причем в крайне крепких выражениях, большую часть которых я услышала впервые. Затем он запер меня на ключ, заявив, что выйду я из комнат только после родов. Что он с радостью отправил бы меня в монастырь, но монастыри, увы, все позакрывали. К тому же, черт подери, я – леди-хранительница, а значит, он все равно выдаст меня замуж. Хоть за конюшего[1] – но только не за того мерзавца, который меня обрюхатил.

Слугам сказали, что я тяжело больна, а Бесси будет держать язык за зубами – уж не знаю, чем ее припугнули или купили. Ребенка, если родится живым, отдадут на воспитание. И после этого отец не спустит с меня глаз, если надо – посадит на цепь в подвале.

Три недели я живу только надеждами на то, что Мартин все же вернется, и я как-нибудь смогу убежать с ним. Куда угодно. Я готова жить с ним в лесной хижине, питаясь кроликами и ягодами.

Вечереет, я сижу у окна и смотрю на мокрые деревья, когда приходит Роджер.

– Одевайся! – он бросает мне плащ. – Выведу тебя в сад, пока не разучилась ходить.

Мы спускаемся по лестнице в башне, переходим мост через ров и углубляемся в сад.

– Постой, Мардж, я хочу тебе кое-что сказать, – в его голосе я слышу злорадную насмешку.

Я останавливаюсь, смотрю на него. Внутри холодеет от ужасного предчувствия. Нет, только не Мартин…

– Твой художничек… Можешь больше о нем не мечтать.

– Что?.. Что с ним?

У меня подгибаются колени, Роджер подхватывает меня, держит за плечи.

– Он был в Стэмфорде. Ввязался в пьяную драку в таверне. Его убили. Извини, не могу сказать, что мне жаль. И при нем было письмо. К тебе.

– Оно у тебя? Отдай его мне! – кричу я.

– Потише! Оно у отца. Хочешь попросить у него? Попробуй, – Роджер гнусно смеется. – Но я могу тебе пересказать. Он пишет, что ты можешь его не ждать, потому что он женится на той, с кем был помолвлен. Ну, то есть уже, конечно, не женится, сама понимаешь. Ни на ком не женится.

Роджер зажимает мне рот рукой, чтобы никто не услышал мой звериный крик. Я кусаю его ладонь, он бьет меня по лицу наотмашь. Дальше я ничего не помню, пока не оказываюсь в своей комнате, лежащей на кровати. Всю ночь я хожу по комнате из угла в угол. У меня не осталось надежды. Не осталось ничего – кроме маленького существа, которое уже начало шевелиться в моем чреве. Но и оно будет со мной так недолго. Я не смогу отстоять его, не смогу оставить у себя. Я ничего не могу против них.

Дни тянутся бесконечно. У меня нет ни книг, ни рукоделия. Я могу только сидеть у окна, глядя в сад, или лежать на кровати. Наверно, даже у Екатерины в заточении было больше удобств. Впрочем, думаю, она согласилась бы со мной поменяться. Хотя бы уже потому, что я жива, а она – нет. Их с Джейн казнили в середине февраля. Дерема и Калпепера – еще раньше.

Об этом мне рассказывает Роджер. Уже третий раз он выводит меня на прогулку в дальний угол сада. В сумерки, когда кругом никого нет. Как заключенную. Неужели они с отцом думают, что я убегу? Хотя нет, скорее, боятся, что кому-то что-то расскажу или кто-то увидит мой уже заметный живот.

С каждым днем я ненавижу Роджера все сильнее. Ведь если он не обманул меня насчет письма – как оно могло попасть к нему? Только если он сам был в Стэмфорде и участвовал в той драке. В убийстве! Но зачем Мартину было ехать сюда самому, если он не собирался возвращаться ко мне? А если все же приехал, зачем было писать письмо? Как бы там ни было, я уже никогда не узнаю правды. Кроме той, что Мартин мертв. А я ведь даже его настоящего имени не знаю, чтобы молиться об упокоении души. Что ж, Бог знает…

Я разговариваю с маленьким человечком, который толкается изнутри. Иногда под туго натянутой кожей живота прорисовывается небольшая выпуклость. Мне нравится думать, что это маленькая ручка или ножка. Я прижимаю ее – и чувствую ответный толчок. И тогда я молюсь, чтобы мой малыш попал к добрым людям, которые будут любить его так же, как я люблю уже сейчас, ни разу не видев его.

В последнюю ночь мая я просыпаюсь от резкой боли и зову Бесси, которая спит в соседней комнате. Она зажигает свечу, быстро меняет подо мной мокрую простыню и исчезает. Боль словно раздирает меня на лоскуты, и я изо всех стараюсь сдержать крик, время от времени проваливаясь в ямы беспамятства.

Бесси возвращается с пожилой повитухой, они о чем-то шепчутся. Бесси кивает, уходит и снова приходит – с каким-то свертком в руках. В камине, прямо на поленьях греется котел с водой. Повитуха ощупывает мой живот, запускает руку между ног, как будто хочет прямо так, руками, вытащить из меня ребенка.

Светает. Новая волна боли – захлестывает с головой, я захлебываюсь, тону в черной воде. Выныриваю из последних сил, хватаю воздух пересохшим горлом и слышу:

– Хорошо, миледи, еще немного, выталкивайте его!

Я тужусь так, что перед глазами вспыхивают огненные круги, и вдруг чувствую, как что-то скользкое, большое стремительно вырывается из меня. Громкий крик ребенка, и вот он на руках у повитухи – крупный, красивый мальчик! Я судорожно вздыхаю и окончательно проваливаюсь в темноту.

Когда я открываю глаза, в окно заглядывает усталое вечернее солнце, рисуя багровые пятна на стенах.

– Где он? – шепчу я.

– Миледи, – ко мне подходит Бесси со стаканом воды, – выпейте это.

Я делаю несколько глотков и снова спрашиваю:

– Где мой ребенок?

– Мне очень жаль, миледи, – вздыхает Бесси, – но у вас родилась мертвая девочка.

– Какая девочка? – хочу крикнуть я, но голос звучит тихо, хрипло. – Я видела, это был мальчик, живой, он кричал.

– Вам показалось, миледи. Это была девочка, и она не дышала.

– Где она? Покажите мне ее!

– Миледи… – Бесси качает головой и не смотрит мне в глаза. – Милорд приказал вынести ее еще рано утром, пока никто не узнал. Вы были без сознания.

Я знаю – они врут. Они все врут. Тот сверток, который принесла Бесси. Это был мертвый ребенок. Какая-то женщина родила этой ночью мертвую дочь, и ее обменяли на моего живого сына. Знает ли она об этой подмене, или ее обманывают так же, как и меня? Я молю Бога только об одном – чтобы она воспитала моего ребенка в любви и заботе.

Все сорок очистительных дней после родов я лежу в постели. Мне очень плохо, и я надеюсь, что родильная горячка заберет меня туда, где я встречусь со всеми, кого любила и кто любил меня. Но болезнь медленно отступает. Приходит старенький священник, читает положенные материнские молитвы, спрашивает, не хочу ли я исповедаться. Я перечисляю все содеянное – но каюсь ли? Только Бог знает.

Я начинаю выходить в сад, обедать и ужинать со всеми, и слуги приветствуют меня, поздравляя с тем, что моя длительная болезнь наконец отступила. Мне кажется, что все происходящее – дурной сон, что вот-вот я проснусь – может, в своей комнате в королевском дворце, а может, в замке у бабушки. Главное – не думать. Ни о Мартине, ни о малыше. Только так можно перебираться из одного мучительного дня в другой.

В конце июля Миртл, о существовании которой я вспоминаю, только когда вижу в общем зале за едой, вдруг врывается в мою комнату рано утром – босая, в одной рубашке, с перепачканной простыней в руках.

– Маргарет! – кричит она. – Смотри!

– Поздравляю, Миртл, – отвечаю я с усмешкой. – Ты снова стала женщиной. Давно пора. Расскажи Роджеру. А лучше нарисуй карту, как найти в замке твою спальню.

Боже мой милостивый, – молю я, – сделай так, чтобы она забеременела и родила сына, и тогда мне не придется выходить замуж.

Бог слышит мои молитвы, и уже в сентябре Роджер важно сообщает всем, что Миртл ждет ребенка. Но отец не оставляет своего намерения найти мне мужа. Он объявляет, что в конце октября мы все приглашены на королевскую охоту в Лестершир, и, возможно, там он познакомит меня с предполагаемым женихом.

Мне хочется плакать и смеяться одновременно. Лестершир! Там, где мы должны были после свадьбы жить с Джоном… Как долго еще судьба будет потешаться надо мной? Наверно, всю оставшуюся жизнь, сколько бы она ни продлилась.

Конец октября, сыро, грязно, холодно. Все вокруг кажется изношенным, как старая одежда, готовым расползтись в клочья. Мы подъезжаем к месту сбора у деревни Рэтби. Генрих – еще безобразнее, еще толще, его одежды еще шире. И как его только лошадь выдерживает? Знакомые придворные дамы, кавалеры – все в роскошных охотничьих костюмах. Псари с трудом сдерживают собак, которые от возбуждения взлаивают дурными голосами. Загонщики уже выследили оленя и ждут только знака – начинать.

Сигнал – мужчины бросаются вперед, дамы неторопливо едут следом.

– Обратите внимание на леди Латимер[2], – тихо говорит мне старая знакомая Грейс Тилни. – На что угодно могу спорить, это следующая королева.

– Но она же замужем, – удивляюсь я. – Ее муж мой дальний родственник.

– Лорд Латимер безнадежно болен. Вот увидите, как только он умрет, король сразу же женится на ней.

Грейс расспрашивает меня о жизни в Скайхилле, интересуется, не собираюсь ли я вернуться ко двору, рассказывает последние новости и сплетни. За разговором мы не замечаем, что отстали от остальных и давно уже не слышим ни рожков, ни собачьего лая.

Внезапно с дерева слетает птица, лошадь Грейс пугается и несется через чащу, не разбирая дороги. Я хочу догнать ее, еду за ней, но вдруг слышу за густым кустарником знакомые голоса. Отец, Роджер и еще кто-то третий. Разговор идет на повышенных тонах. Я осторожно слезаю с лошади, подкрадываюсь ближе, выглядываю из-за веток.

Высокий мужчина в костюме придворного кажется мне знакомым. Определенно – он живет недалеко от нас, по другую сторону от Стэмфорда, и прошлым летом приезжал с визитом, по-соседски. Спрашивал, не согласится ли Мартин написать портрет его жены. Мартин… Нет, не думать об этом!

О Боже! Сосед обвиняет моего брата в изнасиловании! Утверждает, что пока он был при дворе, Роджер приезжал в его дом и силой овладел женой. И теперь она беременна. Рассказала мужу, и слуги подтвердили. Роджер, разумеется, все отрицает, но я вполне могу поверить. Он такой же трусливый мерзавец, каким был покойный Калпепер. Вот только жена придворного – не какая-то лесничиха, это так просто с рук не сойдет. А может, у Роджера с этой леди была любовная связь, и теперь она просто выгораживает себя. Хотя мне трудно представить ту дуру, которая захотела бы стать его любовницей.

Похоже, Роджер понимает, что отвертеться не удастся, пытается уладить дело миром. Отец предлагает деньги, но сэр Генри Грайтон – наконец-то вспомнила, как его зовут – с возмущением отказывается. Он собирается обратиться в суд и к королю, а это значит, что Роджеру, если его признают виновным, грозит смертная казнь. Насилие над знатной женщиной – никак не мисдиминор[3], тем более, слуги выступят свидетелями.

Между Грайтоном и Роджером начинается потасовка, отец безуспешно пытается их разнять. Я вижу, как Роджер отталкивает Грайтона, тот падает головой на камень… Сладкий, душный запах крови – его чувствую не только я, но и моя лошадь. Полли испуганно всхрапывает, трясет головой, бьет копытом.

– Там кто-то есть! – кричит Роджер.

Я вскакиваю в седло и мчусь прочь.

– Это Мардж! – слышу я голос отца.

Лошадь выбирается на широкую тропу, которая выводит нас из леса. Только тут я перехожу на шаг, задумавшись, что же делать дальше. Они знают, что я все слышала и видела. Что теперь будет со мной? Бежать? Но куда? У меня нет денег, нет ничего, кроме Полли и той одежды, которая на мне. Вернуться, первой обратиться к королю, пойти против отца и брата? Я бы с радостью сделала это – после всего, что они сотворили со мной. Сэр Генри, скорее всего, мертв. Но поверят ли мне? Их двое, я одна, тем более, женщина. Они наверняка выставят все так, словно он случайно упал с лошади. А леди Грайтон – подтвердит ли она мои слова о насилии, если ее мужа больше нет? Осмелится ли в одиночку выступить против Роджера? Сомневаюсь.

Я останавливаюсь, смотрю по сторонам. Куда ведет эта тропа? За спиной у меня лес, впереди поле, а за ним – холм и покосившаяся хижина у подножья. Наверно, стоит узнать у ее обитателей, далеко ли до ближайшего города. Я могу добраться туда, продать лошадь, украшения, найти укрытие и подумать, если ли в мире хоть один человек, к которому можно обратиться за помощью. Может быть, сэр Грегори? Но где его искать?

Накрапывает мелкий дождь, меховая оторочка моего плаща намокла. Холодный ветер пробирает до костей. Ощущение даже не сна, а лихорадочного бреда становится все сильнее. Я подъезжаю к хижине, навстречу мне выходит старуха в странном черном одеянии, похожем на рыцарскую мантию с белым остроконечным крестом. Я точно видела его в книге о крестовых походах! Это же знак иоаннитов – госпитальеров[4]!

Я расспрашиваю ее о дороге в город и узнаю, что другого пути, кроме как через Рэтби, нет. Тропа, по которой я ехала, выведет меня туда, но не слишком ли я рискую?

– Вы продрогли, леди, – говорит старуха, – зайдите, согрейтесь у очага, выпейте горячего вина.

Я привязываю лошадь у крыльца, снимаю перчатки и вдруг слышу за спиной удивленный вздох. Оборачиваюсь и вижу на левой руке старухи такое же кольцо с сине-лиловым звездчатым сапфиром.

Мы сидим в ее убогом домишке и пьем горячее вино из оловянных кружек. Мой промокший плащ сушится у очага. Меня сильно знобит, и я не знаю – от того ли, что замерзла, или от того, что рассказывает сестра Констанс.

– Это женские кольца, милая, – говорит она, задумчиво глядя в огонь. – Никто не знает, сколько их было. Мне точно известно еще об одном. Твое третье. Но, возможно, были еще и другие. Они намного древнее, чем кажется.

– Я думала, ему лет двести-триста.

– Ну что ты! – она смеется скрипучим старческим смехом. – Тысяча лет, а может, и больше. Ты знаешь что-нибудь о крестовых походах, о Палестине? Девятьсот лет назад, при халифе Муавийи[5] в Акко переселились персы, которые жили в Сирии. И принесли эти кольца с собой. Когда-то они принадлежали жрицам матери богов Анахиты[6]. Они дают женщине либо безрадостную, долгую и одинокую жизнь, либо короткую, но с большим счастьем в любви и рождением ребенка. И женщина, которая носит это кольцо, сама может выбрать свою судьбу.

– Я выбрала любовь, – вздыхаю я. – Мы были вместе всего три месяца. Мой возлюбленный погиб, а ребенка у меня забрали, и я не знаю, что с ним. А что выбрали вы?

– Мне девяносто два года. Как ты думаешь, что я выбрала? Жалела ли об этом? Да, и очень часто. Но уже ничего не исправишь. И ты тоже не можешь ничего изменить.

– Значит, я скоро умру? – странно, но эта мысль не вызывает у меня ужаса, только холодное чувство определенности.

– Да, милая. Не знаю, как скоро, но ты умрешь молодой.

Я молчу, грею руки об кружку, делаю большой глоток, озноб бьет меня все сильнее.

– Как мое кольцо оказалось в Англии – не знаю, – говорю я. – Наверно, кто-то из предков прежних графов Скайвортов привез его из Святой земли. Когда их род прервался, оно попало в королевскую сокровищницу. Король Генрих пожаловал его моему отцу вместе с грамотой пэра. А отец отдал мне. А как вы получили ваше кольцо?

Сестра Констанс подходит к очагу, наливает себе еще вина из котелка.

– Ты видишь на мне эту мантию? Я принадлежу к Странноприимному ордену рыцарей-иоаннитов[7].

– Я и не знала, что женщины могут быть рыцарями, – удивляюсь я.

– Не совсем рыцарями, конечно. Они называли нас cons?urs hospitalieres – даже не сестры, а что-то вроде сестер. Вообще орден был основан еще до крестовых походов. Сначала это была просто христианская община выходцев из Амальфи[8], которые организовали в Иерусалиме госпиталь для пилигримов. Разумеется, там были и женщины, которые ухаживали за больными, готовили еду, стирали белье. Уже после первого крестового похода госпитальеры стали военным орденом, со своим религиозным уставом. Но при этом все равно у них были больницы, странноприимные дома, где никак не обойтись без женщин. А поскольку орден был военным, им приходилось учиться ратному делу наравне с мужчинами. Акко стал столицей Иерусалимского королевства крестоносцев, но там всегда было неспокойно. Рыцари разных орденов враждовали между собой. Не раз генуэзские и венецианские торговцы втягивали их в свои стычки. Однажды все закончилось настоящей резней[9], когда госпитальеры выступали на стороне Генуи против венецианцев, провансальцев и тамплиеров. И женщинам тоже приходилось сражаться.

– Но ведь госпитальеры – монахи, – удивляюсь я. – Как же им разрешалось жить вместе с женщинами?

– Сначала все действительно жили вместе, – улыбается сестра Констанс. – К тому же в орден принимали женатых, вместе с женами. Но, конечно, такое совместное проживание создавало определенные проблемы, понимаешь какие. И поэтому через какое-то время орден оставил для женщин только отдельные монастыри. В Англии – всего два, я была аббатисой того, что в Баклэнде, в Девоншире. Два года назад наше аббатство закрыли, как и все остальные. Одна из наших сестер была родом из Рэтби, и мы с ней поселились здесь. Но в прошлом году она умерла, а я – даже и не знаю, сколько еще проживу. Сестра Агнес была на двадцать лет моложе меня.

– А кольцо? – напоминаю я.

– Кольца были у двух аббатис – в Англии и во Франции. Умирая, старая аббатиса передавала свое кольцо новой. Или когда переставала быть аббатисой – не все выбирали долгую жизнь. По преданию, если женщину похоронить с этим кольцом, она не обретет упокоения, пока кольцо не будет уничтожено. Но никто не знает точно, так ли это, ведь ни с кем никогда этого не случалось. А еще считается, что мужчина, хотя бы раз надевший это кольцо на палец, будет проклят. Если он бездетен – у него не будет сыновей. Если у него уже есть сыновья, его род все равно угаснет через несколько поколений. Но и это проклятье можно снять, уничтожив кольцо. Оправу нужно расплавить, а камень раздробить. Правда, сама женщина, которая его носит, не сможет это сделать: ей дозволено лишь передать его кому-то перед смертью. Другой женщине.

Я рассказываю обо всем, что со мной произошло, – до сегодняшнего дня. Наверно, она могла бы дать совет, но вряд ли он мне нужен. Что бы я ни сделала, моя жизнь подходит к концу – я вдруг чувствую это с невероятной ледяной ясностью. Снова вспоминаю ночное видение – понимала ли я тогда, что вместе с коротким мгновением счастья выбираю такую же короткую жизнь? Вряд ли. А если б понимала – выбрала бы?

– Что ты будешь делать, милая?

– Вернусь в Рэтби, потом домой. Если уж мне суждено скоро умереть, пусть лучше это случится там, чем в незнакомом месте, среди чужих людей, сестра Констанс – или вас нужно называть «мать аббатиса»?

– Какая разница? – грустно улыбается она. – Аббатства уже нет. Лучше просто «сестра Констанс». Да помилует тебя Господь! Твой плащ высох, пойдем, я провожу тебя и покажу кое-что. Ты и так знаешь уже столько тайн – одной больше, одной меньше, неважно.

Мы выходим из дома, и сестра Констанс ведет меня к склону холма, где за кустами прячется вход в небольшую пещеру. В ее руке горящий факел. Отодвинув рукой ветки, она освещает то, что находится внутри, – два больших голубых яйца, которые лежат на подстилке из соломы.

– Это яйца дракона, – отвечает сестра Констанс на мой немой вопрос. – Через четыреста с небольшим лет из них должны вылупиться самец и самка. Когда они станут взрослыми и спарятся, самка снесет два новых яйца, а после этого оба дракона умрут. После того как турки захватили Акко[10], сестры-госпитальерки увезли два яйца в Англию. Не эти – другие. Драконы, которые вылупились, жили в нашем аббатстве в Баклэнде. Небольшие, но очень красивые. С ярко-синим гребнем вдоль спины и радужными крыльями. Самка снесла вот эти два, когда я была еще совсем молодой и только пришла в монастырь. Мы с сестрой Агнес привезли их сюда. Кто будет хранить их, когда меня не станет? Мир идет к концу, моя дорогая…

Я выезжаю на тропу, ведущую в Рэтби, и оборачиваюсь, чтобы помахать сестре Констанс на прощание, но с изумлением вижу, что хижина исчезла. Там, где она была, осталась лишь пожухлая трава. Налетает порыв ветра, и на гриву Полли падает ярко-красный лист клена. Нигде поблизости кленов нет – откуда его принесло? Я беру лист в руки. Прожилки складываются в причудливый узор, напоминающий крест святого Иоанна…

Начинает смеркаться, когда я возвращаюсь в Рэтби. Слуг уже отправили в лес на мои поиски. Среди охотников царит уныние: сэр Генри Грайтон, один из старших герольдов Гербовой коллегии[11], упал с лошади и разбился насмерть. Роджер подходит ко мне, крепко, до боли, стискивает руку и злобно шипит: «Ты ничего не видела и не слышала, поняла? Не дай Бог тебе открыть рот!». Я молча киваю, глотая слезы. Весь вечер он не отходит от меня ни на шаг, сидит рядом за ужином, наблюдая за каждым моим движениям, прислушиваясь к каждому слову. Они многозначительно переглядываются с отцом. На мгновение я жалею, что вернулась, не попыталась убежать, спастись, но тут же понимаю: все напрасно. Даже если сестра Констанс была просто еще одним видением, моя судьба предрешена.

На следующий день мы возвращаемся в Скайхилл. Я снова пленница, запертая в своих комнатах. Наверно, слугам сказали, что моя болезнь вернулась. Меня не выпускают даже в сад, все та же старая Бесси приносит мне еду. Я пытаюсь снять с пальца кольцо, но оно словно приросло. Его можно только передать другой женщине перед смертью, сказала аббатиса. Но кому я могу его передать? Миртл? Она уже его отвергла когда-то. Бесси?

Сколько прошло времени? Не знаю. Я теряю счет дням и даже начинаю думать, что отец и Роджер ничего со мной не сделают – только будут держать взаперти. Но что-то подсказывает: надеяться не на что. Просто слуги видели меня вполне здоровой, и если я снова «больна», должно пройти какое-то время, чтобы моя смерть выглядела более правдоподобной: ведь ни потницы, ни чумы, убивающих за одни сутки, сейчас нет.

Однажды вечером я подхожу к окну. Уже стемнело, только на западе, за деревьями видны последние отблески багрового зарева. Меня мучает нестерпимая тоска, словно ледяная рука сдавила сердце. Завтрашний день – его уже не будет, я это знаю. Как это произойдет? Увижусь ли я снова с теми, кого любила – с мамой, бабушкой, Джоном… с Мартином?

За спиной открывается дверь – служанка принесла ужин: мясо косули с пряными травами.

– Бесси! – кричу я, пытаясь сдернуть с пальца кольцо, но она уже вышла и запирает замок.

В конце концов, они найдут способ, как снять его. Роджер скорее отрубит мне палец, чем похоронит меня с чем-то, за что можно выручить деньги.

Я беру с блюда кусок мяса, источающего острый аромат. Розмарин, базилик, мята – и слабый, но отчетливый запах горечи. Так вот как пахнет моя смерть! Бесси, а не твой ли сын на кухне помогает повару?

Я могу не есть. Могу открыть окно и выбросить мясо в ров. Но это значит, что завтра будет что-то другое. Просто еще один день томительного ожидания. Стоит ли ждать?

Мясо пахнет так соблазнительно. Я впиваюсь в него зубами, сок течет на платье – какая мне, собственно, разница? Съедаю второй кусок, третий, подбираю соус с блюда куском хлеба. Сажусь у окна и жду, глядя в темное, беззвездное и безлунное небо.

Острая боль заставляет меня согнуться. Я молюсь, прося Бога простить все мои грехи и закончить эту пытку как можно быстрее. Слезы градом льются на руки, пламя свечи отражается в капле, упавшей на камень кольца. Звезда ослепительно вспыхивает, и я погружаюсь в темноту…

[1] Намек на Уильяма Стаффорда, за которого Мария, сестра Анны Болейн, вышла замуж тайно. По некоторым сведениям, он был королевским конюшим.

[2] Екатерина Парр, во втором браке Екатерина Невилл, леди Латимер, – шестая жена Генриха VIII

[3] В английском средневековом праве мисдиминор (misdimeanour) – нетяжкое преступление, не влекущее в качестве наказания смертную казнь, в отличие от измены (treason) и фелонии (felony) – тяжкого преступления против личности и имущества

[4] Госпитальеры (иоанниты) – христианская организация, основанная в 1080 г. в Иерусалиме для заботы о неимущих, больных или раненых пилигримах. После захвата Иерусалима в 1099 г. в ходе Первого крестового похода организация превратилась в религиозно-военный орден

[5] Муавийа ибн Абу Суфьян (603, Мекка – 680, Дамаск) – основатель и первый халиф династии Омейядов

[6] Ардвисура Анахита – богиня воды и плодородия в иранской мифологии

[7] Название «орден госпитальеров» считается жаргонным или фамильярным. Официально он называется Странноприимный орден (l’Ordre hospitalier), а не «Орден госпитальеров» (l’Ordre des hospitaliers).

[8] город на берегу Салернского залива в итальянской провинции Салерно, столица средневекового Амальфитанского герцогства

[9] Война святого Саввы (1256—1270) – вооруженный конфликт в государствах крестоносцев в Палестине между генуэзцами (при содействии владетеля Тира Филиппа де Монфора и рыцарей-госпитальеров) с одной стороны и венецианцами (в союзе с Пизой, провансальцами, тамплиерами и большинством палестинских баронов) – с другой. Будучи частью длительного конфликта между средиземноморскими республиками Венеции и Генуи, война являлась одним из актов противостояния гибеллинов и гвельфов. Формальным поводом для начала войны был спор из-за монастыря святого Саввы в Акре, находившегося между венецианским и генуэзским кварталами.

[10] 1291 год

[11] Геральдическая коллегия, созданная в 1484 г. королем Ричардом III для контроля за гербами на территории Англии и Уэльса.

25. Эхо недобрых желаний

– А потом я обнаружила себя в замке – бестелесным призраком, – сказала Маргарет. – Они все-таки похоронили меня с кольцом. Наверно, так и не смогли снять. И вот с тех пор я здесь. Ждала того, кто сможет услышать меня.

Я судорожно всхлипнула, с трудом переводя дыхание.

– Мартин сказал: «Может быть, он даже влюбится в этот портрет и будет мечтать, чтобы ваш туманный призрак явился ему в ночной тишине. Вы явитесь и расскажете, что при жизни боялись лягушек и обнюхивали все вокруг, как охотничья собака». Я не боюсь лягушек, Маргарет, но тоже обнюхиваю все, как овчарка.

– Не плачь! – Маргарет ласково коснулась моих волос. – Все случилось так давно. И не с тобой.

– Но я прожила твою жизнь! За несколько часов – целую жизнь. Все, что тогда чувствовала ты, я тоже пережила. Ты не можешь этого понять – как это: делать что-то и наблюдать за этим со стороны. Любить, желать и одновременно думать: ой, нет, этот мужчина совсем не в моем вкусе. Интересно, была еще хотя бы одна женщина, которая испытала родовые муки, никогда не будучи беременной? Да я даже словами не могу объяснить, как это: быть двумя женщинами в одном теле, в одно и то же время. Никто не может! Даже у сумасшедших не может быть двух сознаний одновременно.

– Прости меня, милая! – Маргарет не смотрела на меня. – Прости! Но как еще я могла сделать так, чтобы ты узнала все? Просто рассказать? Но ты ведь почти не знала наш язык и не поняла бы меня.

– Это ты прости меня! – я с трудом сдерживала уже не слезы, а рыдания. – Я дура. Мне столько надо у тебя спросить, а я даже не знаю, с чего начать. Давай с главного. Я правильно понимаю, что надо как-то попасть в склеп, вскрыть твой гроб, найти кольцо и уничтожить его? Господи, звучит, как самый настоящий бред!

– Да, – кивнула Маргарет, – все правильно.

– Но как я это сделаю? Вот чисто практически – просто не представляю. Склеп – он ведь в церкви под полом?

– Да.

– Пробраться в церковь – надо думать, ночью. Вскрыть каменные плиты. Найти твой гроб – а их там сколько вообще? Вас ведь там, как я понимаю, пять столетий хоронят?

– Нет, – Маргарет наморщила лоб, задумавшись. – Всего-то человек двадцать, не больше. Сколько поместилось. Остальные все на кладбище. Церковь небольшая, склеп тоже небольшой. Гробы стоят на скамьях вдоль стен. И на каждом табличка с надписью – кто там.

– Ну ладно, давай дальше. Найти твой гроб, вскрыть его. Ты вообще представляешь, что там твой скелет лежит? Порыться в твоих костях. Найти кольцо. Вернуть все на свои места. Разломать кольцо. Расплавить оправу. Раздробить камень. Мать моя женщина, как его раздробить, чем? Это же не бриллиант, по которому достаточно молоточком стукнуть. Маргарет, может быть, рассказать Питеру и Люси? Они помогут хотя бы в склеп пробраться.

– А ты думаешь, они хотя бы одному слову поверят? – Маргарет покачала головой. – Сомневаюсь. Люси поверила тебе, когда ты сказала, что видела меня в окне? А что кто-то смотрит на тебя в галерее?

– А если Тони? Он-то ведь точно поверит. Да, кстати, он ведь видел дракона в Рэтби. Наверно, того самого, который был в яйце.

Я рассказала Маргарет обо всем, что узнала от него. И о Джереми, и о брошюре в гостинице, и о кленовом листе со странным узором.

– Да, пожалуй, ему ты можешь рассказать, – выслушав меня, задумчиво сказала она. – И Тони, наверно, сможет тебе помочь.

– А ты уверена, что он в родстве с Энни и с тем, кто убил тебя? С той служанкой, Бесси, с ее сыном? Откуда ты это знаешь? Ты ведь сказала, что тебе неизвестно ничего о том, что произошло за пределами замка после твоей смерти.

– Я ничего не могу сказать наверняка. Кроме того, что потомки моего убийцы опасны для меня. Я чувствую темную силу Энни. И знаю, что Тони был бы открыт, как и ты, но то же темное не дает ему увидеть и услышать меня. И все же он не опасен. Это может значить только то, что Тони в родстве с убийцей, но не прямой потомок, как она.

– Послушай, Маргарет… – мне было стыдно задавать ей этот вопрос, но я должна была знать. – Мне показалось, что Люси недовольна тем, что я… что мы с Тони… ну, ты понимаешь? Я подумала, а вдруг у них что-то было или даже есть. Не буду же я у них спрашивать. Может быть, ты знаешь? Ты же говорила, что тебе известны чувства тех, кто находится в этом доме.

– Тони и Люси? Нет, – Маргарет нахмурилась, ее глаза потемнели. – Я уверена, что нет. Между ними ничего. Никаких чувств, никаких отношений. Но есть что-то другое, странное... Мне кажется, это как-то связано с Питером. Что-то когда-то произошло – давно и не здесь. Об этом не думают и не говорят, но оно никуда не делось.

– Может быть, это жена Питера? Бывшая жена? Ты знаешь, из-за чего они развелись? Я спрашивала Тони, но он не ответил.

– Нет, не знаю. Питер не жил здесь с нею, только приезжал иногда. Могу сказать одно определенно – она его не любила. Да и он ее не слишком.

В саду вовсю пели птицы, солнце потихоньку начало заглядывать в окна. Я посмотрела на часы – начало седьмого, времени оставалось немного. Странно, сна не было ни в одном глазу, как будто я всю ночь крепко проспала – а может, так и было?

– И вот что еще… – Маргарет задумчиво крутила кольцо на пальце. – Я не уверена, но, возможно, кто-то еще знает о кольцах. О мужском проклятье.

– Почему ты так думаешь?

– Кто-то хочет, чтобы род Скайвортов наконец прервался. Зачем, почему – не спрашивай, не знаю. Я просто почувствовала это желание у кого-то из тех, кто был или есть в этом доме. Понимаешь, иногда я могу распознать какое-то чувство, но не могу понять, кто его испытывает. Особенно если в доме много людей. В конце весны здесь был большой прием, после таких собраний в воздухе надолго остается какое-то эхо, только не звуков, а мыслей, желаний, чувств. И это было не просто желание, а намерение сделать так, чтобы Скайворты исчезли.

– Когда я читала книгу о Скайвортах, как раз думала о том, что в каждом поколении были какие-то сложности с появлением наследника, – я подумала, что наконец-то концы начали сходиться с концами. – И прямая линия несколько раз прерывалась. Но все-таки двадцать поколений – если считать тех, кто не наследовал титул. По идее, род должен был закончиться намного раньше, как ты думаешь?

– Согласна, – кивнула Маргарет. – Отец надел это кольцо один раз, когда Роджер был уже взрослым. И все закончилось бы уже на Томасе, если б Сара не передала титул своему сыну. Но потом все тянулось, тянулось…

– Возможно, у Питера не будет детей, – выдала я Люськину тайну. – Сейчас он бесплоден. Люси сказала, что его лечат, но…

– Но если тот человек, о котором я говорила, найдет кольцо первым и сохранит его, детей не будет, – подхватила Маргарет. – Как бы он ни лечился.

– И ты совсем-совсем не знаешь, кто это может быть? Ну хотя бы мужчина или женщина?

– Нет.

– Подожди, я вот что еще хотела спросить. Как ты думаешь, почему тебя все-таки решили отравить? Если бы я читала об этом в книге, мне такой поворот показался бы не очень правдоподобным. Ты же сама об этом думала – что тебе никто не поверит. Так зачем же им было так рисковать? Насилие, убийство, еще одно убийство…

– Как знать?.. – Маргарет встала. – Могли и поверить. Мне пора. Скоро придет Энни с чаем. Когда Тони вернется, расскажи ему все. Если я буду тебе нужна – просто позови.

Она легонько коснулась моей руки и исчезла.

Я подтянула подушку повыше, устроилась поудобнее. Голова шла кругом. Какая-то часть меня все еще была там – в жизни Маргарет. Нет, не так. Какая-то часть меня еще была ею. Я вспоминала не ее жизнь, а свою. Другую свою жизнь. И эти воспоминания рождали столько разных мыслей, что мой внутренний компьютер не справлялся с их обработкой и озадаченно зависал.

Все практические раскладки о том, как добраться до кольца, я вообще пока отложила в сторону, поскольку абсолютно не представляла, как за это браться. Недоумение, связанное с некоторыми историческими фактами, – тоже. В конце концов, историю я знала постольку поскольку. То, что мне интересно, раскапывала, как терьер. А что не интересно – не знала вообще. Но два момента меня здорово беспокоили.

Во-первых, кто в этом доме настолько ненавидит Питера и Люську, что хотел бы для них не просто каких-то абстрактных или конкретных неприятностей, а прекращения рода. Во-вторых, что за история произошла между Тони, Питером, его бывшей женой и Люськой. Хотя нет, Люська в этом участвовать никак не могла, но ей определенно что-то известно. И, может быть, именно поэтому ей не понравилось, что между мной и Тони завязались какие-то отношения.

По первому вопросу предположений у меня не было никаких. Это мог быть кто угодно из слуг или гостей, бывших на приеме. О жизни Питера, его окружении, отношениях мне практически ничего не известно – тут Тони был совершенно прав. А вот что касается экс-миссис Даннер и Тони…

Ну, первое, что приходит на ум, – банальное. Нечто романтическое между ними, повлекшее развод. Да-да, Света, вот только такие гадости тебе в голову и могут приходить. В первую очередь. Мужчина, которого… который тебе нравится, в твоих мыслях упорно спит с женой лучшего друга. Если не с настоящей, то с бывшей. Хорошего же ты о нем мнения. Или обо всех мужчинах оптом?

Ладно, ладно. Никто ни с кем не спит и не спал. Узнай Питер о таком – точно не стал бы продолжать с Тони отношения и уж тем более не доверил бы ему управление своим имуществом. Тогда, может быть, она пыталась на него вешаться, а Тони доложил обо всем Питеру? Так, еще лучше… Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Нет, пожалуй, и об этом думать не стоит, пока не насочиняла чего-нибудь совсем отвратного.

Тут мне в голову пришла довольно интересная мысль. Генрих VIII пожаловал титул сэру Хьюго в конце 1536 года. И кольцо подарил тогда же. А что, если король надевал его? Ну, вот просто так, посмотреть, как оно на пальце выглядит – а то, может, еще и не отдавать, себе оставить. Джейн Сеймур уже была беременна. Мальчиком, которого потом благополучно родила. То есть, совсем не благополучно, но мальчик-то родился вполне здоровенький. А вот дальше все пошло наперекосяк.

Третья жена Генриха умерла, четвертая оказалась страшилой (вот и вранье, никакая она была не страшила!), пятая никого не родила, да еще и изменяла, с шестой дети тоже не получились. А затем и вовсе начался цирк с конями. Эдуард, единственный сын Генриха, умер шестнадцатилетним. После него на целых девять дней королевой стала некая Джейн Грей, дальняя родственница, о которой до этого никто и не вспоминал. Мария, дочь от Екатерины Арагонской, хоть и вышла замуж, но умерла бездетной от непонятной хвори.

Дочь от Анны Болейн, Елизавета, прожила семьдесят лет, замуж выходить принципиально отказалась, за что получила прозвище Королева-девственница. Хотя я-то уж знаю, какие они там все были девственницы. К тому же слухи о ее многолетней нежной дружбе с Робертом Дадли, графом Лестером, ходили весьма упорные. И эта ее загадочная «водянка» в области живота, странным образом совпавшая по времени с рождением еще одного таинственного персонажа, позднее выдававшего себя за Артура Дадли, сына королевы. Но как бы там ни было, со смертью Елизаветы Тюдоры закончились. Хотя Джеймс I и являлся их потомком, все же Стюартом он был больше.

Пока я размышляла о династических судьбах Англии, в коридоре раздались шаги, затем стук в дверь, глухой звук, с которым поднос приземлился на столик, и снова шаги – в обратную сторону. Я встала, открыла дверь, и в комнату – прямой наводкой на кровать – влетели две радостные псины с грязными после утренней прогулки лапами.

26. Научная беседа

Когда мы с корги дружно и прожорливо завтракали, зазвонил телефон. Я подумала, что это Тони – ну, на худой конец, Люська, – и даже не посмотрела на экран. В ответ на мое бодрое «алло» женский голос с некоторым недоумением по-английски поинтересовался, нельзя ли поговорить с Питером. Я объяснила, что у него давным-давно другой номер и что самого Питера в пределах досягаемости нет. Женщина попросила актуальный номер, в чем я ей с легкостью отказала, но заверила, что с удовольствием передам, кто звонил.

После секундной паузы собеседница, уже несколько агрессивно, спросила, а кто, собственно, я такая. И тон, и вопрос меня завели с пол-оборота. Жена, ответила я нахально и отключилась.

Наверно, с моей стороны было не совсем этично представляться женой Питера, но я мгновенно успокоила свою совесть. Во-первых, Питер не пользовался этой симкой как минимум года три, стало быть, звонившая ему не слишком нужна, раз он не потрудился сообщить ей новый номер. Во-вторых, борзоту стоит пресекать в зародыше, а в-третьих, он по-любому женат, значит, на звонок вполне могла ответить и Люська, так не все ли равно?

Тем не менее, я написала Питеру смску: так и так, какая-то нахальная тетка звонила с такого-то номера, пришлось сказать ей, что я твоя жена. Ответ пришел почти мгновенно: проклятье, это моя бывшая.

Во как! Про волка речь, а волк навстречь. Я подумала, что эту тему с разводом все равно придется прояснить, каким угодно способом. Вроде бы, это меня никак и не касалось, но что-то подсказывало: обойти ее не удастся.

Дворецкий лично пришел поинтересоваться, как я себя чувствую.

– Спасибо, мистер Джонсон, гораздо лучше, – кивнула я.

– Хочу напомнить, мадам, что по понедельникам у нас большая уборка. Приходят люди из деревни, наводят порядок в доме и в саду. И в спортивном комплексе тоже.

– И куда мне можно спрятаться? – испугалась я, поскольку гулять не очень хотелось.

– Если вас устроит библиотека, то я распоряжусь, чтобы ее убрали после ланча.

– Большое спасибо! – тут мне в голову пришла неплохая идея: – Мистер Джонсон, если вы не слишком заняты, могу я вам задать несколько вопросов? Исторических? Не сейчас, попозже – в библиотеке?

– С удовольствием отвечу, мадам. Если, конечно, это в моей компетенции, – он посмотрел на часы. – Подойду через сорок минут. И да, с вами хотел поговорить мистер Саммер, повар.

Не успела я даже кивнуть в ответ, как повар уже протиснулся в дверь. Наконец-то я увидела этого загадочного экспериментатора. В моем представлении он почему-то рисовался маленьким, полным черноглазым брюнетом с очень скверным характером. Однако настоящий мистер Саммер оказался высоким, худощавым, абсолютно лысым мужчиной лет пятидесяти.

– Доброе утро, мадам! – он расплылся в улыбке, словно всю жизнь мечтал меня увидеть. – Я хотел узнать, устраивает ли вас меню.

– Конечно, устраивает, – удивилась я. – Если я что-то не ем, так это только потому, что всего очень много, и мне трудно выбрать. Надеюсь, вас это не обижает?

– Нисколько, мадам! – повар энергично потряс головой. – Я всегда стараюсь, чтобы был выбор. Еда не пропадает, народу в доме много. Просто вы за неделю ни разу ничего не заказали, вот я и решил узнать, почему.

– А что, можно заказать? – об этом мне Люська ничего не говорила.

– Конечно! Стоит только позвонить по внутреннему телефону. Лучше накануне – не всегда на кухне есть нужные продукты, к тому же многие блюда готовятся долго.

– Спасибо, мистер Саммер, – кивнула я. – Если мне чего-то захочется, обязательно позвоню. Хотя сюрпризы – это всегда интересно.

«Из чужих в доме только Бобан и Саммер», – вспомнила я слова Тони. Бобан работал еще у дяди Питера, а вот повара наняла Люська. Интересно, как она его нашла – через агентство или по чьей-то рекомендации? Или дала объявление, и он сам прислал резюме? Нет, бесполезно гадать, чужие или свои. К тому же я не знаю, права ли Маргарет, думая, что желание прервать род связано именно с кольцом. Уж слишком это как-то… в общем, слишком. Кто и как мог о нем узнать? Хотя…

Перебив мою мысль на полуслове, снова зазвонил телефон. На этот раз точно Люська. И на этот раз не такая противная. Она рассказала, что в рыбацкой деревне оказалось неожиданно красиво и интересно, им с Питером понравилось. Настолько, что они не стали вечером возвращаться в Париж, а провели ночь в гостинице. Хорошую ночь – «ну, ты понимаешь, да?». Вот только сейчас едут обратно.

– А ты как? – в ее голосе явно чувствовалась довольная кошка. – С Тони в Лондоне?

– Тони в Лондоне, я в замке.

– А что так? – удивилась Люська. – Он не взял тебя с собой?

– Хотел, но я не поехала. По уважительной причине. Ну, ты понимаешь, да? – я передразнила ее, но совсем не с такой кошачьей интонацией.

– Ааа… Невезуха, да. Ну, ничего, наверстаете.

Меня так и подмывало спросить, с чего вдруг она так переменилась – только ли из-за «хорошей ночи», но все же решила все выяснения отложить на потом. Мы поболтали еще минут пять, потом я допила вторую чашку кофе и пошла в библиотеку. Корги потрусили было за мной, но отстали, когда поняли, что я иду не в сад.

Графская книга осталась в комнате, возвращаться за ней не хотелось. А было бы интересно перечитать кое-что уже совсем с других позиций. Зная, как все было на самом деле. Дожидаясь Джонсона, я ковырялась в англоязычном интернете – словарь мне уже не требовался! Но ковырялась, по правде, плохо представляя, что хочу найти.

Джонсон – вот о ком я подумала, когда позвонила Люська. Уж если кто и мог узнать о кольце, то, надо думать, именно он. Магистр философии, специалист по средневековой Англии. Тот, кто изучил историю Скайворта от и до. Ну что ж, посмотрим, удастся ли мне что-нибудь из него вытянуть.

Дворецкий появился ровно через сорок минут – кто бы сомневался! Мы сели в кресла у камина, и начался допрос.

– Мистер Джонсон, – я старалась говорить медленно, словно подбирая слова, не стоило сверкать своим английским, – после книги о замке и о Скайвортах у меня много вопросов. А вы все-таки историк. Мне непонятно женское наследование титула. Я вообще была уверена, что титул передается только по мужской линии. Майорат и все такое.

– Да, – кивнул он, – вы правы. Обычно женщина носит титул мужа, но это все же своего рода титул учтивости. Либо женщина может получить его сама, от монарха. Это называется «по собственному праву». Такой титул по наследству не передается, и муж пэрессы, за редким исключением, не становится пэром. Но иногда, тоже крайне редко, женщине дается возможность стать хранительницей титула и...

– Да, я знаю, – не слишком вежливо перебила я. – Если нет сыновей или других родственников мужского пола. Старшая дочь передает его своему сыну. Но это странно – мне так кажется. Ведь она берет фамилию мужа, то есть переходит в его род. Фактически титул оказывается в другой семье, разве нет?

– Вы совершенно правы. С этой точки зрения, последняя креация Скайвортов закончилась уже на третьем поколении. И все же в этом случае титул переходит к прямому потомку, а не к совершенно постороннему человеку при следующей креации. Это, по сути, даже более родственная передача по сравнению с наследованием каким-нибудь двоюродным племянником или троюродным братом. К тому же Сара, единственная леди-хранительница, вышла замуж за дальнего родственника, тоже Даннера.

– То есть, получается, если бы не было возможности женского наследования, он все равно стал бы графом?

– Нет, мадам, – Джонсон покачал головой. – Во-первых, он не стал графом, как и леди Сара не стала графиней. Во-вторых, он не стал бы графом в любом случае, потому что родство было слишком дальнее. Обычно признается не менее чем троюродное. Ну, может, только через суд, но сомнительно.

– А как получилось, что Скайворты получили такое право – передавать титул по женской линии? Да еще не разово, по разрешению короля, а вечно?

– Трудно сказать… – дворецкий задумчиво пожевал губу. – Возможно, сыграла роль личная приязнь Генриха VIII, все-таки лорд Хьюго был в числе его самых приближенных. Или дело в том, что титул уже три раза возвращался в собственность Короны, а это нехорошо. Титул – это ведь не только статус, но и власть, хозяйство. Люди, в конце концов. Высшие и низшие на протяжении веков – это такой… – он пощелкал пальцами, пытаясь подобрать для меня понятное слово.

– Симбиоз? – помогла я.

– Да, – он посмотрел на меня с удивлением. – Вы делаете успехи в английском, мадам. Так вот, для людей плохо, когда правители меняются слишком часто. Не отдельные правители, я имею в виду, а род.

– Я об этом никогда не задумывалась.

– Ничего удивительного. Вы живете в иной реальности. У вас, не хочу обидеть, традиции власти уничтожены. Хотя и здесь, конечно, все уже не так, как было раньше.

– Скажите, мистер Джонсон, – не желая тратить время на обсуждение политических систем, я вернулась к тому, что интересовало меня гораздо больше, – если бы у первого графа не родился внук, леди-хранительницей стала бы его дочь?

Он нахмурился и молчал довольно долго, то ли вспоминая факты, то ли обдумывая ответ.

– Если мне не изменяет память, леди Маргарет умерла до того, как у ее брата родился сын. Второй сын, я имею в виду. Так что она никак не могла стать хранительницей. В любом случае.

– А если бы не умерла? – настаивала я.

– Ну, тогда да… наверно. И все же, мадам, почему вас так интересует леди Маргарет? Вы все время спрашиваете именно о ней.

Я прикусила костяшку пальца, не зная, что ответить. Ну что ж, если не знаешь, как соврать, надо говорить правду. Точнее, часть правды.

– Понимаете, мистер Джонсон… Я влюбилась в ее портрет. Вот правда. Он не дает мне покоя. Такое чувство, что он на меня смотрит.

Он хмыкнул и ничего не ответил. Похоже, такой ответ его вполне устроил.

– Скажите, а вы знаете что-нибудь о предыдущих Скайвортах?

– Нет, почти ничего, – Джонсон посмотрел на меня удивленно. – А вы хотели бы узнать что-то? Зачем, если не секрет?

Я пожала плечами, изображая праздное любопытство.

– Даже не знаю. Все-таки странно, что три раза они заканчивались, да еще всего через несколько поколений. И вполне могли исчезнуть еще раз. Даже много раз, если учесть как плохо каждый раз обстояли дела с наследниками. Прямо проклятье какое-то, не находите?

Я внимательно следила за его реакцией, но не заметила ничего подозрительного.

– Нет, не нахожу, мадам. В средние века это было нормально. У человека могло быть пять крепких, здоровых сыновей, а через год – уже ни одного. Один умер от болезни, другой погиб на войне, третий на турнире, четвертый выпил грязной воды из ручья, а пятому за что-нибудь отрубили голову.

Тогда я решила идти ва-банк.

– Прошу прощения, но я опять о леди Маргарет. На портрете у нее очень интересное кольцо. Я нашла этот портрет в интернете, увеличила и хорошо рассмотрела. Кольцо. Мой дедушка был ювелир, – врать так врать, тем более, дедушка все-таки имел отношения к драгоценным и прочим камням, – и я тоже немного разбираюсь в украшениях. Согласитесь, детали на портрете выписаны очень тщательно, почти как фотография. Такой орнамент характерен для Леванта[1] раннего исламского периода. Поэтому я и спрашиваю о первых графах. Я читала, что первая креация официально была наградой за участие в штурме Акры – Акко. Не оттуда ли это кольцо? Как вы думаете?

Джонсон был не просто удивлен – потрясен. Он молча смотрел на меня, широко раскрыв глаза.

– Даа… – протянул он. – Кто бы мог подумать, что вы окажетесь таким интересным собеседником! Теперь и мне стало любопытно. Если предки последних Скайвортов не участвовали в крестовых походах, то, может, это кольцо как-то переходило от одних графов к другим?

Я внимательно следила за его мимикой, глазами, руками. Никаких признаков того, что он врал. Или невероятно хороший актер, способный обмануть полиграф, или действительно не в курсе.

– Может быть, короли вручали новым графам это кольцо? Бонусом к титулу? – подкинула я идею.

– Почему бы и нет? – Джонсон от возбуждения и азарта даже помолодел лет на десять. – Такой фамильный перстень. Знаете, мадам, у меня есть доступ к закрытым историческим архивам. Тем, которые оцифрованы, конечно. К сожалению, я сейчас не могу этим заниматься – может быть, вы? Я дам вам логин и пароль к порталу. Там наверняка должны быть сведения о первых графах. Вам будет не слишком сложно?

– Нет, читать мне гораздо проще, чем говорить.

– Вы и говорите прекрасно! Намного лучше, чем в первые дни.

Я прикусила язык – совсем ведь забыла, что надо притворяться.

Джонсон написал на бумажке логин и пароль и встал.

– К сожалению, мне уже пора, сейчас приедут поставщики. Надеюсь, мы с вами еще обсудим то, что вам удастся найти. Если удастся, конечно.

– Подождите, мистер Джонсон, еще один вопрос, – я не смогла удержаться. – Если вдруг у лорда Питера не будет детей, кто унаследует титул?

– Никто, к сожалению, – вздохнул дворецкий. – У него много родственниц женского пола, но хранительницей может стать только дочь. А достаточно близких родственников-мужчин больше нет. Простите, – он поклонился и вышел.

Жаль, что я не успела спросить о разводе Питера. Впрочем, вполне возможно, что и Джонсон не захотел бы об этом говорить.

[1] Левант (от франц. Soleil levant – «восход солнца») – общее название стран восточной части Средиземного моря, в более узком смысле – Сирии, Палестины и Ливана

27. Интернет-раскопки

Тони позвонил, когда я все с тем же акульим аппетитом поглощала ланч. Хотя он и предупредил, что будет занят, я все равно уже начала переживать – мало ли что. Я из тех, кто представляет себе всякие ужасы, чтобы морально подготовиться к худшему. Говорят, что так можно притянуть к себе несчастья, но я не верю. Если что-то произошло – оно уже произошло. Лучше мысленно проиграть самый плохой вариант, и тогда он не свалится на голову, как внезапный кирпич.

– Как ты себя чувствуешь, милая?

Интересно, он избегает называть меня по имени, потому что не получается правильно его произнести, или оно ему просто не нравится? Впрочем, меня это нисколько не напрягало. Не говоря уже о том, что его имя мне тоже не слишком нравилось. Видимо, это моя судьба – иметь дело с мужчинами, носящими нелепые – конечно, на мой взгляд – имена.

– Уже лучше.

– Чем занималась?

– Читала, сидела в интернете, болтала с Джонсоном.

– Болтала с Джонсоном? – удивленно переспросил Тони. – Я ревную.

– Серьезно? – фыркнула я.

– Конечно, нет. Не выношу ревности, подглядываний, подслушиваний, подозрений.

Ага, мы начинаем обозначать границы. Это хорошо. Потому что я тоже этого не люблю. Правда, сама очень даже могу подозревать других. Только буду пережевывать это молча.

– А я полдня пробегал по делам. Сейчас вот в кафе зашел перекусить. Жаль все-таки, что ты со мной не поехала. Ездил и все думал: и вот это бы тебе показал, и об этом рассказал. Что ты со мной сделала, а?

Жареная камбала встала у меня поперек горла. В каждой шутке есть что? Правильно, доля шутки. А все остальное… «Ты уедешь, а я останусь» – вот что это было такое. Нет, не так. «Черт возьми, ты уедешь, а я, блин, останусь!». Ну а что я могла сказать в ответ? То же самое: «Я уеду, а ты останешься».

А какие, собственно, у нас варианты? Через три месяца, даже раньше, все закончится. Или, по инерции, еще протянется какое-то время. Через интернет, а может, даже и с новыми встречами. Но все равно закончится. Или… не закончится? Но эта возможность представлялась мне совершенно инопланетной. Поэтому думать о ней я не хотела. По крайней мере, сейчас.

– Приезжай скорее, мне надо тебе кое-что важное рассказать.

Надеюсь, это его не испугало. Да и чего пугаться – разве что признания в страстной любви по гроб жизни и требования немедленно жениться.

Тони пообещал закончить дела побыстрее и сразу же приехать («я скучаю») и вернулся к своему ланчу. А я доела свой и пошла прогуляться по вылизанному – ни мусоринки! – парку.

– Добрый день, мисс! – конюший Джерри снова появился из ниоткуда, как чертик из табакерки. – Вашу одежду доставили, я отдал ее горничной. Не хотите начать уже сегодня?

Я прислушалась к организму, он не возражал, и мы договорились встретиться через час у конюшни. В комнате на кровати меня ждали две коробки, побольше и поменьше, и желтый пластиковый чехол для одежды. Я начала срывать с коробок скотч, чувствуя себя ребенком под новогодней елкой.

В маленькой лежали серые перчатки из плотной ткани с кожаными вставками между пальцами и на ладони. А еще – отвратительного вида головной убор – пластиковый, с дырочками, козырьком и ремешком под подбородок. В большой – высокие черные сапоги с мягким голенищем и низким широким каблуком.

Я расстегнула молнию чехла и вытащила вешалку, на которую была надета легкая темно-синяя куртка на молнии, а поверх нее – такой же стеганый жилет. Из-под куртки выглядывали серые трикотажные брюки странного покроя. А я-то, наивная, думала, что на лошади можно кататься в джинсах и кроссовках.

Жилет и куртка вызвали у меня сомнение – все-таки жарковато, наверно. А в чем тогда? Футболка? А если свалюсь – и с голыми руками? Порылась в шкафу и достала плотную черную майку с длинными рукавами. Эластичные бриджи со штрипками – вспомнила, как эти штаны называются! – плотно обтянули попу и ноги. По всей внутренней стороне ног шла вставка из чего-то, похожего на замшу. Я заправила майку в бриджи и надела сапоги. Идеально! Вот только эта страшная шляпа-кастрюля… Я повесила ее на локоть, как корзину, положила туда перчатки, прихватила на всякий случай жилет и отправилась навстречу подвигу.

Только подойдя к конюшне, я сообразила, что не только не боюсь, но наоборот – внутри бродят радость и нетерпение, похожие на пузырьки шампанского. Маргарет… Что ты еще умела и любила – а теперь умею и я?

Джерри одобрил мой вид, но заставил надеть жилет и шлем – обязательно. Он дал мне еще одну морковку для Полли, а я вдруг вспомнила, что так же звали ту мою лошадь – нет, конечно, не мою, Маргарет. И та Полли тоже была рыжая. Она чудесно пахла, и мне захотелось прижаться к ней, обнять за шею.

Мы вышли на ровную площадку за конюшней. Джерри долго рассказывал мне, как надо садиться в седло, правильно держать спину и ноги и много чего еще, а я почти не слушала, только мысленно торопила: ну ладно, давай уже, заканчивай. Наконец инструктаж подошел к концу, и Джерри помог мне сесть на Полли. Как ни пыталась я изобразить пыхтящий мешок сена, ничего не получилось – в седло взлетела птичкой.

Конечно, Маргарет ездила в дамском седле, и только один раз… От этого воспоминания у меня загорелись уши. Хотя, конечно, я предпочла бы, чтобы на меня в тот момент смотрел Тони, а не конфетный красавчик Джон, которого в жизни Маргарет я одновременно страстно любила и… не любила. Ну что поделать, не только южные люди не в моем вкусе, но и кареглазые блондины. Они всегда казались мне какими-то фальшивыми – то ли крашеными, то ли в линзах. Как Колин Фаррел[1] в «Александре».

Да, так вот, хотя Маргарет и не ездила по-мужски, но в седле была как дома. А я – словно когда-то меня согнали с коня пинком, и с того времени я только и мечтала вернуться обратно. Джерри удивленно присвистнул, глядя на мою посадку.

– Вы правда никогда не ездили верхом, мисс? Даже не пробовали?

– Нет, – уверенно соврала я, пряча нахальную усмешку. – Ни разу.

– Похоже, вы прирожденная наездница. Ну, вперед!

Он повел Полли за повод, а мне вдруг захотелось вытащить ногу из стремени, дать ему пинка, чтобы отпустил, и галопом – по парку, в поле. Полли встряхнула головой и тихонько заржала – кажется, она поняла меня, поняла мое желание пуститься вскачь, чтобы ветер свистел в ушах.

– А можно теперь сама? – спросила я, проехав три круга, как на пони в зоопарке, и испытывая самые настоящие муки.

– Ну… попробуйте, – Джерри отпустил повод.

Первый круг мы прошли шагом.

– Хорошо, отлично! – кричал Джерри.

Отойдя от него подальше, я послала Полли в короткую рысь. Она слушалась меня идеально.

– Осторожнее, не торопитесь! – умолял Джерри. Надо же было ему хоть что-то сказать.

Полли снова тихонько заржала. Ну что же ты, говорила она, давай, пусти меня в галоп уже.

– Не сегодня, – тихонько прошептала я, наклонившись. – В следующий раз всех уделаем, хорошо?

Похоже, она поняла, кивнула головой, а я разрешила ей чуть-чуть прибавить. Езда по кругу меня уже бесила, но я решила все-таки не наглеть. Переходила на шаг и снова на рысь, заставляла Полли разворачиваться, останавливаться и резко брать с места. Джерри уже ничего не говорил, просто смотрел круглыми глазами. Наконец я решила, что для первого раза достаточно, и спрыгнула, не дожидаясь, пока он мне поможет.

– Признайтесь, мисс, вы меня обманываете, – сказал Джерри, взяв повод. – Не верю, что вы сели на коня впервые. Просто не верю.

– Клянусь! – я прижала к груди перчатки. – Это все Полли. Она все сама знает. И делает что надо.

Меня буквально распирало от восторга. Я улыбалась, как Чеширский кот, и думала, что – как это ни ужасно – буду скучать по Полли не меньше, чем по Тони.

– Продолжим завтра? – спросила я.

– Конечно, мисс, – Джерри коварно ухмыльнулся. – А теперь давайте займемся нашей девочкой. Ее надо расседлать и немного почистить. Это обычно делает наездник – так между ним и лошадью создается особая связь, и она лучше слушается.

Подумаешь, нашел чем напугать. Хотя в жизни Маргарет мне редко приходилось самой ухаживать за конем, все-таки не господское дело, но она это умела и любила. А значит, умею и я. Надо только хотя бы здесь себя не выдать. Впрочем, притворяться новичком и неумехой в конюшне оказалось гораздо легче. Я просто кивала в ответ на объяснения Джерри, а потом повторяла то, что он показывал.

– Если вам скажут, что чистить лошадь надо до прогулки, а не после, – не верьте, – рассказывал Джерри. – Надо и до, и после. Конечно, бесполезно чистить сразу же взмыленную лошадь, только грязь размажете. Надо дать хорошо обсохнуть. А сейчас мы ее оботрем соломенным жгутом и ноги немного сполоснем, а потом почистим копыта от грязи и камешков. А через неделю-полторы, когда Полли к вам совсем привыкнет, приходите вечером, научу полную чистку делать.

– А зачем вечером чистить? – вполне невинно спросила я, изо всех сил пытаясь сдержать ухмылку. – Она же ночью ляжет и к утру будет вся в опилках и прочем… мусоре. Потом опилки попадут под седло…

– А вот поэтому перед прогулкой надо почистить еще раз.

Да-да, рассказывай, а то я не знаю, что все это придумано только для того, чтобы конюхи по вечерам не пьянствовали, а были при деле. Ну, то есть Маргарет знала, конечно.

Когда мы закончили, Джерри дал мне разрезанное на четвертинки яблоко, и я угостила Полли. Съев лакомство, она ткнулась мягкими губами в мою щеку, а я в порыве чувств поцеловала ее гладкую, чудесно пахнущую морду.

– Я многих учил верховой езде, мисс, – покачал головой Джерри, – но такое вижу впервые. Вы меня просто поразили. Как будто родились в седле и с уздечкой в руках. Может быть, ваши предки в России были коневодами? Или, может, – он улыбнулся, – конокрадами?

– Не знаю, – засмеялась я. – Может быть. Мой дедушка точно полжизни в седле провел, в геологических экспедициях.

Попрощавшись до завтра, я вприпрыжку помчалась в дом, напевая что-то себе под нос. Все было так здорово, я была так счастлива, и… Я даже остановилась от неожиданной мысли.

Я больше не боялась слуг – ни капельки. И не беспокоилась о том, что они обо мне подумают.

У гаража Бобан читал газету, сидя на раскладном стуле. Я помахала ему издали и крикнула:

– La paix[2]?

Он посмотрел на меня удивленно, потом рассмеялся и помахал в ответ.

Теперь меня не любили только горничные, но это меня ни капельки не беспокоило. И даже если я ошибалась, и все только притворялись, что я им нравлюсь, – все равно, мне это уже было безразлично.

Я взлетела на второй этаж белочкой, издали помахала портрету Маргарет и вломилась к себе, как будто за мною гнались. Стащила с себя одежду, немного повалялась на кровати, довольно потягиваясь, и пошла в душ. Потом надела легкое платье и позвонила Джонсону – попросила подать чай в библиотеку и прислать горничную, чтобы та проветрила мой «лошадиный костюм».

– Мадам, – пробурчала Энни, уже через пять минут сгребая с пола мою амуницию.

– Пожалуйста, Энни, – я ослепительно улыбнулась сытой коброй, – даже если я вам очень-очень не нравлюсь, все равно открывайте окно, когда убираете. Здесь очень душно.

Ничего не ответив, она криво присела и исчезла. А я осталась наслаждаться собственной стервозностью.

В библиотеке, набросав на тарелку всяких вкусностей и налив чаю, я уселась к компьютеру. Но прежде чем заняться Скайвортами, решила попробовать разузнать хоть что-то о нашем с Маргарет таинственном возлюбленном. Для начала нашла список имевшихся на то время германских маркграфств, а затем начала просматривать списки маркграфов и их семейств, выискивая средних сыновей, родившихся в 1517 году и умерших в 1541-ом или 1542-ом.

Мимо. Вернее, нашелся один, но он был старшим и единственным сыном. И на портрете – ничего общего.

А что, если Роджер нас с Маргарет просто развел (Света, прекрати примазываться, это ее жизнь, а ты была просто наблюдателем!)? Предположим, не было ни письма, ни пьяной драки, ни убийства. Предположим, Мартин убедил отца (или не убедил – неважно) и приехал в Скайхилл просить руки Маргарет. А его выгнали пинками, и вернулся он в свое маркграфство ни с чем. Может, ему даже сказали, что она не желает его видеть.

Логики в этом, конечно, не было никакой. По идее, Хьюго должен был уцепиться за такого жениха руками и ногами, лишь бы не передумал и не сбежал. Но, может быть, Мартину просто не дали объяснить, кто он на самом деле?

Я начала просматривать маркграфские семейства по второму кругу и скоро нашла среднего сына правителя Баден-Дурлаха. Звали его Бернхард, и умер он аж в 1553-ем, успев несколько месяцев побыть маркграфом на пару со своим сводным младшим братом Карлом. Но больше ничего интересного о нем русскоязычный интернет предложить не мог. Не намного больше знал и англоязычный. О том, что ввожу запрос на немецком, я сообразила, только когда начала искать на клавиатуре букву a.

Мда, Маргарет, ты бы мне рассказала, что ли, чего мне еще ждать от себя. То есть от тебя, конечно. Что ты еще знала и умела? И опять все тот же вопрос – как? Ну ладно, английский и французский я изучала. Но немецкий – не только Fruhneuhochdeutsch[3], на котором говорила Анна Клевская, но и современный немецкий! – откуда мог взяться в моей голове?

К моему великому разочарованию, немецкий интернет тоже сведениями о злополучном маркграфе не располагал. Зато выдал портрет – очень скверно исполненный, но вполне подходящий для идентификации. Мартину-Бернхарду на нем было лет тридцать пять, он заметно пополнел, отрастил бороду и выглядел довольно потрепанным.

– Маргарет! – завопила я.

– Что ты так кричишь? – она не появилась, но ее голос отчетливо звучал у меня в голове. – Я все слышу.

– Смотри, – я дернула подбородком в сторону монитора. – Узнаешь?

– Мартин! – ахнула она.

– Бернхард Церинген, – поправила я. – Маркграф Баден-Дурлаха. Тебе в голову не приходило, что Роджер врет? Твой парень пережил тебя почти на одиннадцать лет.

– Ты же знаешь, что приходило. Ты узнала о нем что-нибудь?

– Ничего пока. Подожди, поищу еще.

Запросы, ссылки, сайты. Ничего. И вдруг, когда я уже хотела закончить это дело, меня вынесло на скан книги, изданной в середине XVIII века. Повествовалось в ней о Бадене и всех его правителях – до и после разделения[4]. Бернхарду было отведено всего две страницы текста. Читала я по-немецки не сказать чтобы свободно, но понимала почти все.

Картинка получалась не слишком приглядная – впрочем, автор честно оговаривался, что достоверных сведений о Бернхарде почти нет, поэтому все использованные им свидетельства могли быть и неправдой. По этим самым свидетельствам выходило, что сын маркграфа слишком много пил и развратничал, наделал долгов по всей Европе и вообще неизвестно чем занимался. Еще в детстве он был помолвлен с некой немецкой принцессой, но так на ней и не женился. А с отцом у него был серьезный конфликт из-за того, что тот хотел признать одним из наследников сына от второго – морганатического – брака. Его мачехой была незнатная женщина. Да, похоже, судьба жестоко посмеялась и над ним.

– Слушай, Маргарет! Здесь пишут: ходили слухи, будто Бернхард в Англии влюбился в придворную даму и хотел жениться на ней против воли отца, однако дама умерла, и он вернулся в Пфорцхайм. А тут как раз скончался его старший брат, и Бернхард стал наследником. Помирился с отцом и десять лет вел вполне праведную жизнь. Умер внезапно, причина неизвестна.

– Выходит, он так и не приехал? Просто потом узнал, что я умерла? – печально спросила Маргарет.

– Не смеши мои тапочки, – фыркнула я. – Вот прямо так по всей Европе до Германии весть прокатилась: леди Маргарет Даннер скончалась в своем замке. Мне кажется, было вот как. Мартин – пусть лучше будет Мартин, от его настоящего имени язык сломать можно, – ни о чем с отцом не договорился, но все равно приехал в Скайхилл просить твоей руки. А отец с Роджером ему сказали, что поздно – ты умерла. А тебе сказали, что он умер. Ну, мало ли вдруг его кто-то из слуг увидел и тебе рассказал. Или же он мог не приезжать, а просто написать тебе, что с отцом ничего не вышло, но он все-таки приедет за тобой. А письмо перехватили. Тебе сказали, что он умер, а ему написали, что ты умерла. В общем, все умерли.

– И правда, – вздохнула Маргарет, помолчав. – Все умерли… И все равно спасибо, милая. Теперь я хоть знаю…

– Кстати, почему ты не называешь меня по имени? – не выдержала я. – Я не обижаюсь, просто интересно.

– Мне его не выговорить правильно, – смущенно призналась она. – Извини.

Так я и думала. Вот и Тони, наверно, решил, что лучше звать меня милой, чем Свьетой.

– Если б я еще могла узнать, что случилось с моим ребенком…

– Маргарет, что с ним могло случиться, как ты думаешь? Он тоже умер. Давным-давно.

– Я понимаю. Но он мог умереть младенцем, а мог прожить долгую жизнь. У него могли быть свои дети, внуки.

– И все они тоже умерли. Маргарет, мне уже плохо от этого слова. Я понимаю, что разговариваю с призраком, но все равно… Я подумаю, что можно сделать, но не сейчас, хорошо?

– Конечно. Еще раз благодарю тебя.

Я не ответила, только кивнула, закрыла сайт с книгой и подтянула поближе бумажку с логином и паролем, которую дал Джонсон. Зайдя по нужному адресу, я ввела их и получила доступ к гигантскому архиву, где еще надо было как-то сориентироваться. Впрочем, интерфейс для запросов оказался довольно простым – если, конечно, знать, что запрашивать.

После нескольких неудачных попыток я наконец нашла подробную генеалогию носителей замороженных титулов, в том числе и тех, которые позже были воссозданы.

Итак, первая креация титула графов Скайвортов произошла в 1191 году для некого рыцаря Чарльза Беннета. Правда, случилось это лишь на словах, а официально Беннет стал пэром только через три года, после возвращения – его и короля – в Англию. На тот момент новоявленный граф был женат, имел троих дочерей и единственного сына-подростка. Как я уже читала где-то, Беннет был пожалован титулом и землями за военную отвагу, но, по слухам, он был личным телохранителем короля, а заодно и киллером, тайно убиравшим неугодных персон. Высокими моральными качествами не отличался и не раз был замечен за мародерством. Так что снять с женского трупа симпатичное колечко вполне мог. Даже если для этого пришлось отрубить палец.

В 1195 году король Ричард – для пополнения опустевшей казны – разрешил проводить рыцарские турниры, запрещенные его отцом. Каждый участник должен был заплатить пошлину. Во время первого же турнира лорд Скайворт погиб, и титул перешел к его сыну Джеффри, который дожил до семидесяти лет, дважды был женат, но от этих браков родилось шесть дочерей и ни одного сына.

Через семнадцать лет после его смерти Генрих III пожаловал беспризорным титулом своего приближенного – уже довольно пожилого рыцаря Гилберта Льюиса, отличившегося во время второй баронской войны[5]. Как и его предшественник, Льюис был женат, имел несколько дочерей и одного сына, жена которого, в свою очередь, на момент креации была беременна сыновьями-близнецами. После них у наследника графа родилось еще пять сыновей. Но – тут я вспомнила слова Джонсона: было у отца пять сыновей, а через год не стало ни одного – из семерых до зрелого возраста дожил всего один, умерший бездетным.

Третья креация Скайвортов произошла через сто с лишним лет, при короле Генрихе VI. Любопытно, что новый граф участвовал в последнем сражении Столетней войны[6] – битве при Кастийоне в 1453 году, которое закончилось сокрушительным поражением англичан. Видимо, все там шли не в ногу, и только сэр Хамфри Трент – в ногу, за что и был высочайше отмечен. Именно он решил перебраться на жительство в Линкольншир, но строить Скайхилл начал уже его сын Реджинальд в 1481 году. В начале 1500-х годов лорд Реджинальд, его жена и двое сыновей умерли во время очередной вспышки потницы. Вскоре оставшийся без хозяев дом сгорел от удара молнии.

Все это я старательно законспектировала на листочек и пересказала Джонсону, когда он пришел во главе обычной процессии ликвидировать остатки моего чаепития.

– Да, интересно, – пошевелил бровями дворецкий. – Но, в принципе, о кольце мы так ничего и не узнали.

– А о кольце я ничего и не искала еще, – огрызнулась я обиженно. – Всего-то час прошел. Но вот о предках Хамфри Трента ничего нет. То есть имена его родителей есть, но это все. Я делала запрос по фамилии в комбинации с крестовыми походами – ничего. Так что вряд ли мы узнаем, в какой креации кольцо попало к Скайвортам. Но я почему-то почти уверена, что в первой.

– Вопрос в том, как кольцо переходило от одних графов к другим, – никак не отреагировал на мое утверждение Джонсон. – Хотя я вообще не понимаю, с чего вы взяли, мадам, что оно как-то переходило. В конце концов, леди Маргарет была придворной дамой и могла получить его в подарок. От короля или одной из королев, которым прислуживала. Или от одного из неудавшихся женихов.

Я открыла рот – и тут же закрыла. Мне-то было известно, как все обстояло на самом деле, но не рассказывать же об этом Джонсону. Конечно, все, что я узнала о первых графах, замечательно вписывалось в рассказ сестры Констанс. Мужчина, имеющий сыновей, надевает кольцо – и его род очень быстро заканчивается. Два поколения у первых Скайвортов, по три у вторых и третьих. Вот только у четвертых – двадцать. Но, может, это как-то связано с тем, что кольцо попало к женщине из этого рода? Могло это смягчить проклятие? Откуда мне знать? Да и вообще, я затеяла всю эту чехарду с Джонсоном, чтобы попытаться узнать, известно ли ему что-нибудь о кольце. В результате получилась напрасная трата времени. Но хоть интересная. А вот к разгадке того, кто хотел бы навредить Питеру и Люське, я не приблизилась ни на шаг.

– Скажите, мистер Джонсон, а вы знаете что-нибудь о женских подразделениях рыцарских орденов? – сделала я еще одну попытку. – Это я так, случайно краем глаза что-то прочитала.

– Это мутная тема, – хмыкнул он, забирая термопот. – Одни историки считают, что они были, и приводят доказательства. Другие – что нет, и тоже приводят доказательства.

– А вы как считаете?

– Я думаю, что подразделения такие существовали, но они не были рыцарскими. Просто обычные монахини. Например, госпитальеры делились на три класса: рыцари, священники и боевые братья. И сестры – отдельно. Жили в своих монастырях под управлением аббатисы-настоятельницы.

– А монастырь в Баклэнде? Он не был у женщин-госпитальеров?

– Ну, что вы! Самое обычное цистерцианское[7] аббатство. Кстати, знаете, кто был одним из его хозяев после секуляризации[8]? Фрэнсис Дрейк – знаменитый пират.

Ну что ж… Если дракон был в параллельном мире, то почему бы и сестре Констанс не быть там же? И кольцам Анахиты, одно из которых странным образом попало в наш мир?

Весь остаток дня, с перерывом на обед, я проторчала в интернете, только уже в своей комнате – с ноутбука. КПД – ноль. Если, конечно, не считать миллиона бесполезных сведений, осевших в моей несчастной голове.

Вечером, уже лежа в постели между двумя собаками, я зашла на Фейсбук и нашла страницу Тони. Послала запрос на добавление в друзья, приписав: «Надеюсь, не сочтешь это за подглядывание? :)». Через несколько минут пришел ответ: «Не сочту :)».

В друзьях у него было полторы сотни человек, мужчин и женщин примерно поровну. Я рассеянно листала хронику. Ничего особенного. Почти никакого своего текста. Перепосты, фотографии гоночных машин и красивых мест. Скайхилл. Фото с Питером и Люськой на каком-то пикнике. Фокси и Пикси.

А еще – фотография с Питером и высокой худощавой брюнеткой довольно змеиного вида. Четыре года назад. На фото были отмечены Питер Даннер и Хлоя Даннер.

[1] Ирландский киноактер, сыгравший роль Александра Македонского в фильме "Александр"

[2] (франц.) мир

[3] (нем.) Ранненововерхненемецкий язык – период в развитии литературного немецкого языка примерно с 1350 по 1650 гг.

[4] Маркграфство Баден с 1535 по 1771 гг. было разделено на две части: Баден-Дурлах и Баден-Баден.

[5] Вторая баронская война (англ. Second barons’ war; 1264-1267) – гражданская война в Англии между силами мятежных баронов во главе с Симоном де Монфором, с одной стороны, и силами короля Генриха III и его сына, принца Эдуарда, с другой.

[6] Столетняя война (фр. Guerre de Cent Ans, англ. Hundred Years' War) – серия военных конфликтов между Англией и ее союзниками, с одной стороны, и Францией и ее союзниками, с другой, длившихся с 1337 по 1453 гг.

[7] Цистерцианцы (лат. Ordo Cisterciensis, OCist), белые монахи, бернардинцы – католический монашеский орден, ответвившийся в XI веке от бенедиктинского ордена.

[8] Имеется в виду роспуск монастырей при Генрихе VIII и передача их имущества в королевскую собственность или частным лицам

28. Тени прошлого

Проснулась я от стука Энни в отвратительном настроении. Всю ночь мне снилась Хлоя – бывшая жена Питера. Причем я никак не могла вспомнить, что именно она делала или говорила. А вот голос ее помнила отчетливо – как по телефону. Но только голос, а не слова. И змеиную улыбку. Она чем-то напоминала мне известный портрет Анны Болейн, хотя общего было мало. Разве что темные волосы и длинная шея.

«Там была не очень красивая история, Питер не любит об этом вспоминать. И вообще…»

Вот это «и вообще…» не давало мне покоя.

Разумеется, вчера я заглянула на ее страницу. Тридцать семь лет, юридический консультант, никаких личных сведений. Одна-единственная фотография профиля и ни одной записи. Зачем люди регистрируются в соцсетях, если даже не заходят туда?

День был теплый, но серенький, душный. После завтрака я вышла в парк с собаками, поболтала по телефону с Люськой и с Тони. Оставалось ждать его еще два дня. Точнее – сутки и один день. Примерно так же я ждала маму, когда проводила лето в деревне. Разве что теперь дни в календаре не зачеркивала.

Мне хотелось уйти подальше, за ограду и по дороге. Когда мы ехали с Тони на машине в деревню, по правую руку я заметила симпатичный каменный дом с башенками и ажурными флюгерами. Думала спросить, кто там живет, но отвлеклась на что-то и забыла. Вот бы дойти туда и рассмотреть как следует.

Мы уже пошли было в сторону ворот, но я вспомнила, что сегодня – вторник, значит, Джонсон будет проводить экскурсию для туристов. Пожалуй, дом никуда не денется, можно сходить туда и завтра, а вот пройтись по замку и послушать подробный рассказ не мешало бы.

Собаки, недовольные тем, что мы так быстро вернулись, и стаей посторонних людей, скрылись в подвале, а я пристроилась к экскурсии, которая уже началась.

Разношерстная публика чинно брела по дому за Джонсоном, внимательно слушала его пояснения, фотографировала все подряд. Несколько пенсионеров, мама с двумя детьми-подростками, вездесущие китайцы с селфи-палками, три тетечки-подружки неопределенного возраста и – к моему удивлению – русскоязычная парочка. Хипстерского вида парень и девушка, лет двадцати с небольшим. Одинаковые кожаные рюкзачки, поднятые на лоб темные очки, смартфоны в руках. Они держались в конце группы, тихонько переговаривались и по-английски, как мне показалось, понимали неплохо, только иногда девушка переводила своему спутнику непонятные слова. Их-то как сюда занесло?

Джонсон подробно рассказывал, кем были хозяева дома, что раньше было в той или иной комнате, кто и когда изготовил мебель, написал картины. В общем, подробно, но не занудно, хотя и без изюминки. Не так, чтобы ах. Я не сомневалась, что максимум через полчаса после того как экскурсанты выйдут за ворота, они забудут обо всем, что услышали. Зато запостят в соцсети фоточки «я в английском замке».

Мы сделали круг по первому этажу, затем поднялись по лестнице на галерею. Джонсон показал портреты в левом коридоре, упирая на то, что три из них – «предположительно работы великого мастера Ганса Гольбейна-младшего». Мы с Маргарет на портрете переглянулись: да-да, прямо Гольбейн, знали бы вы, мистер Джонсон…

Туристы ломанулись было в правый коридор, но Джонсон осадил их: там приватные помещения хозяев, которые посторонним не показывают. Почему-то он не повел их в те спальни со старинной мебелью, о которых говорила Люська. Хипстерская девица пробурчала что-то про мерзких буржуев, потом повернулась к портрету Маргарет.

– Кость, смотри, – сказала она по-русски довольно громко. – Какие они все-таки страшные были в средние века. Плоские, ни кожи, ни рожи. Без слез не глянешь.

– Думаю, деточка, если бы леди Маргарет могла, она бы сказала то же самое о тебе, – заметила я по-английски, глядя куда-то в сторону кабинета Питера. – И вообще, зависть непродуктивное чувство.

Девица отскочила от меня, как ошпаренная. Парень хотел что-то сказать, но передумал.

Мы спустились обратно в холл, туристы начали задавать вопросы, на которые Джонсон терпеливо отвечал.

– Скажите, пожалуйста, – спросила с сильным немецким акцентом одна из подружек, – вот вы сказали, что знаете все в подробностях обо всех хозяевах замка с XVI века. А свою собственную родословную вы знаете? Вообще, как простой человек в Англии может узнать о своих предках?

– Как и везде – делать запросы в архивы. Многое уже оцифровано, но чаще надо самому ехать в архив, если знаешь, где жили твои предки. Обычно приходские церкви хранят метрические записи за сто лет, более старые передают в архивы. Это большие книги, для них нужно много места. Да, я знаю свою родословную. Мои предки как минимум шесть веков жили в ближайшей деревне и служили в этом замке. К тому же я член приходского совета и сам занимался оцифровкой метрических книг. У нашей церкви есть свой сайт в интернете, там выложены все отсканированные книги как раз с начала XVI века. Более ранние, к сожалению, не сохранились, сгорели при пожаре. Войны, бунты, пожары – многое погибло, сами понимаете.

Я сделала стойку, как охотничья собака.

– Маргарет, слышишь? – спросила вслух.

– Да, – отозвалась она. – Значит, можно попробовать узнать?..

– Постараюсь.

– И спасибо, что заступилась за меня.

– Не за что.

Русская парочка посмотрела на меня, как на опасную сумасшедшую.

– Хэндсфри, – пояснила я со змеиной улыбкой, подсмотренной у экс-миссис Даннер.

Джонсон повел экскурсию в парк, но туда мне не хотелось. До ланча оставалось чуть больше часа. Идти к дому с флюгерами не имело смысла. Напасть на церковный сайт я решила вечером, поскольку вчерашнее плотное погружение в интернет меня здорово утомило. Чем бы заняться, чтобы убить время?

Я вышла на крыльцо и села на ступеньку, подставив лицо блеклому солнцу, которое с трудом пробивалось из-за туч.

Бывает такое нервное состояние, когда скучно не потому, что не можешь найти себе занятие, а потому, что ничего не хочется. Мне хотелось только одного – чтобы поскорее вернулся Тони. И не только по каким-то романтическим причинам. Нужно было рассказать ему о Маргарет и вместе подумать о том, что делать дальше. Как помочь ей и Питеру. Ведь если Маргарет права, кто-то будет стараться мне помешать. Если вообще еще не поздно.

И тут меня как подбросило.

Хлоя! А что, если это она? С Питером у них была какая-то неприятная история. И о кольце она могла как-то узнать. С чего я взяла, что кольцо – из параллельного мира? То, что Джонсон о нем ничего не знает, не показатель, он по другой эпохе специалист. Эти кольца могли быть в обоих мирах.

Питер отозвался после первого же гудка.

– Света? – спросил он удивленно. – Что-то случилось?

– Ты можешь разговаривать? Люси нет рядом?

– Да. Нет, – ответил он.

– Питер, у меня два вопроса. Поверь, это важно. Я не могу сейчас объяснить, но это правда важно.

– Света, ты меня пугаешь, – мой тон, похоже, его всерьез обеспокоил.

– Как ты думаешь, зачем тебе звонила твоя бывшая?

– Если б ты дала ей мой новый номер, мы бы это знали. Но вообще странно, что она мне звонит, учитывая, как мы расстались. Значит, ей что-то от меня нужно, вряд ли просто узнать, как я живу. Я и номер-то сменил после развода специально. И кстати, Света, ты стала гораздо лучше говорить по-английски.

– Питер, давай не будем обсуждать мой английский, – перебила я. – Скажи, почему вы расстались.

– Света, понимаешь… – замялся он.

– Да, я знаю, Тони сказал, что это была некрасивая история и что ты не любишь об этом вспоминать.

– Так он тебе рассказал?

– Ничего он мне не рассказал. Поэтому и спрашиваю.

Питер вздохнул, помолчал.

– Ну ладно. Она пыталась вынести секретные документы. Из палаты. То есть документы были у меня, я работал с ними дома. Зачем, для кого – так и не знаю. Мало того, пыталась подставить Тони – как будто он украл. Да так ловко, что я чуть не поверил. Документы удалось вернуть. Сейчас-то это уже не важно, но тогда у меня были бы очень большие неприятности. Ну, там много всего было и раньше, личного, но это, как говорят, стало последней каплей.

– И что ты сделал? Кроме того, что развелся с ней?

– Ну… Я тогда был очень зол. Она тоже работала в палате, в юридической службе. С моей подачи ее уволили, и очень жестко. По сути, я перекрыл ей карьерные возможности, финансовые, уж не знаю, какие еще.

– Она получила что-то после развода? Имущество, деньги?

– Ни пенса. В обмен на мое и Тони молчание о бумагах.

– Представляю, как она должна тебя ненавидеть… Слушай, Питер, вот еще что. Ты можешь мне сказать, почему Люси так недовольна, что?..

– Что ты с Тони? – усмехнулся Питер.

– Да.

– Думаю, она беспокоится.

– За меня?

– За него.

– Интересное кино, – удивилась я. – А за него-то почему?

– Понимаешь, он не из тех, кто легко заводит и прекращает отношения. Ты уедешь, а нам любоваться на его депрессию. Не обижайся, но ведь ты заканчиваешь все сама, как только тебе надоест.

Так вот как все это выглядит со стороны, оказывается. Буду знать.

– Скажи, Питер, а когда вы с Люси решили нас познакомить, вы не предполагали, что из этого может получиться что-то… вот такое?

– Если честно, то нет, – помолчав, ответил он. – Признаю, мы ошиблись.

– Ошиблись – что познакомили? – у меня в носу защипало от обиды.

– Ошиблись, что не предполагали. Послушай, если это все серьезно…

– Питер, я не знаю, серьезно или нет. Давай поживем – увидим.

– Хорошо, давай, – согласился он. – И все-таки, почему тебя так заинтересовал мой развод?

– Что-то связь пропадает! Алло! Алло! – сказала я и нажала на кнопку отбоя.

Спасибо, Питер, спасибо, Люся. Я – плохая девочка, которая поматросит бедного Тони и бросит. Ладно, фиг с вами со всеми. Сейчас интереснее Хлоя. Кстати, вот интересно, номер Питер сменил, а симку старую зачем хранил? И почему номер еще действителен, если за него никто не платил три года? Или он замораживается, пока не возобновишь пользование?

Тем временем Джонсон поводил своих цыплят по парку, отвел к воротам и возвращался обратно.

– Мистер Джонсон, – я спустилась с крыльца ему навстречу. – Вы сказали, что сами сканировали метрические книги в церкви, неужели они хранились там с самого ее открытия?

– Нет, конечно. Примерно с начала прошлого века. Все остальное в архиве в Стэмфорде. Лорд Роберт заказал ксерокопии, их тоже пришлось сканировать для сайта.

– Это же сколько работы! – изумилась я.

– Да, – кивнул Джонсон, – работы было много. Мне помогала миссис Даннер, бывшая жена лорда Питера. Тогда, конечно, он еще не был лордом.

Заметив мое недоумение, он пояснил:

– Они часто приезжали сюда вдвоем. Старый лорд Колин ее любил. Говорил, что она напоминает ему первую жену, леди Клэр. Думаю, миссис Даннер – единственный человек, которому он читал свои дневники.

– Дневники? А где они сейчас?

– Думаю, у вдовствующей графини. Я сам упаковывал их после смерти лорда Роберта.

– А в этих дневниках было что-то особенное? – не отставала я.

– Трудно сказать, мадам. Лорд Колин был довольно странным человеком. Может быть, смерть первой жены на него так повлияла. Мой отец был у него дворецким, так он рассказывал, что лорд Колин – по его словам, конечно, – однажды видел дракона. Настоящего живого дракона в Лестершире. Было ему тогда уже под семьдесят. Лорду, конечно, не дракону.

Опять дракон в Лестершире! Уже третий раз. Я быстро подсчитала в уме. Лорд Колин умер пять лет назад в возрасте девяносто одного года. Значит, «под семьдесят» ему было где-то в конце 80-х. А Тони видел дракона в последний год учебы в Оксфорде, лет шестнадцать-семнадцать назад. Хозяин говорил, что его дочка нашла драконьего детеныша и вырастила. Вполне все сходится по времени. Что там еще могло быть в его дневниках – и что могла прочитать Хлоя?

– А где живет вдовствующая графиня?

– Как положено, мадам, во вдовьем доме[1]. Когда вы ездили с мистером Каттнером в деревню, должны были его видеть. Красивый каменный дом, с башенками.

– Да, конечно, видела. Спасибо, мистер Джонсон.

– Только учтите, если встретитесь с ней, ее нельзя называть «вдовствующая графиня», потому что на самом деле она не вдовствующая графиня, а Агнес, графиня Скайворт. Или просто леди Скайворт.

– Как это? – не поняла я.

– Ее называли бы вдовствующей графиней, если бы титул унаследовал прямой потомок ее мужа – сын или внук. А лорд Питер – племянник.

Я только глаза в потолок закатила, сознавая с досадой, что такие тонкости мне не усвоить никогда.

Джонсон ушел в дом, а я подумала, что теперь-то уж точно схожу туда и познакомлюсь с вдовствующей графиней. То есть с графиней Скайворт. Не знаю как, но постараюсь.

[1] Dower house (англ.) – небольшой дом, построенный на территории поместья в отдалении от главного здания. Туда, как правило, переселялась вдова владельца, когда он умирал, а его женатый наследник предъявлял свои права на поместье.

29. Графиня Агнес

Как ни тянуло меня поскорее отправиться в dower house, покататься на Полли хотелось больше. Жаль, что нельзя было это совместить. Какой бы «прирожденной наездницей» я ни была, Джерри ни за что не отпустил бы меня одну. В конце концов, он отвечает и за меня, и за лошадь. Предложить ему поехать со мной – тоже не вариант, на что он мне там сдался.

Зато я подумала, что будет неплохо взять с собой к графине Фокси и Пикси. Ведь раньше они были ее собаками, наверняка она по ним скучает. Странно, ни Люська, ни Питер ни разу не упоминали, что вдова его дяди живет рядом. Интересно, они вообще поддерживают какие-то отношения? Может, спросить у Джонсона, чтобы не сесть в лужу? Хотя нет, не стоит. И так слишком много любопытничаю. Буду действовать по обстановке.

После урока верховой езды («попробовала» галоп и снова вызвала шок у Джерри) и чая на веранде я позвала корги, и мы отправились к воротам. Привратник выпустил нас с привычными двумя пальцами у лба – за неимением головного убора. Минут двадцать мы шли по полю вдоль дороги. Хотя на ней не было ни единой машины, рисковать собаками не хотелось. Все это время я думала, как начать разговор, ничего не придумала и решила отправить в авангард Фокси и Пикси.

Кстати, собаки прекрасно знали дорогу и неслись впереди меня, высунув языки. Явно кто-то с ними навещает старую тетушку. Хотя почему обязательно старую? Я не помнила, сколько лет графине, но полагала, что вряд ли намного больше шестидесяти.

Увидела я ее издали. Точнее, ее ярко-голубые резиновые боты и такую же голубую косынку на голове. Графиня Скайворт пропалывала грядку в палисаднике, сидя на низенькой скамеечке с длинной ручкой.

– Девочки мои! – обрадовалась она, когда корги с восторженным лаем встали на задние лапы перед калиткой, цепляясь передними за решетку.

Переведя взгляд на меня, графиня удивленно приподняла брови.

– Добрый день, миледи, – я поспешила поздороваться с вежливым кивком – не книксен же делать.

– Добрый день, мадам, – ответила она приветливо. – Прошу прощения, а кто вы?

– Подруга леди Скайворт. Я у нее в гостях.

Графиня открыла калитку, собаки заплясали вокруг нее.

– Заходите, пожалуйста, – пригласила она. – Как вас зовут?

– Светлана, – ответила я. Наверно, надо было сказать и фамилию, но если уж имя мое иностранцам не по зубам, то фамилия и подавно.

– Вы тоже из России? – спросила графиня, снимая перчатки. Я кивнула. – Вы уже пили чай, да? А я еще нет. Составите компанию?

Не дожидаясь моего ответа, она крикнула в сторону дома:

– Мэри, чай в гостиную на двоих! Проходите в дом, собаки вас отведут. Я сейчас.

Она пошла по дорожке к сарайчику, а Фокси и Пикси повели меня к крыльцу, увитому жимолостью. Поднявшись на три ступеньки, я вошла в небольшой холл, а оттуда – в очаровательную гостиную с французскими окнами в сад. Обставлена она была вполне современной мебелью светлого дерева с обивкой в мелкий цветочек. Девушка в черном платье с белым фартучком накрывала на стол. Обернувшись на мои шаги, она присела и продолжила свое дело. Не зная, где место хозяйки, я подошла к окну.

– Ну что же вы, садитесь. Или вам надо вымыть руки?

Графиня подошла к столу и села в кресло. Без косынки, в строгом платье, она была похожа то ли на королеву Елизавету, когда та была помоложе, то ли на Маргарет Тэтчер. Седые, аккуратно подстриженные и уложенные волосы, никакой косметики, подтянутая фигура. Да, вряд ли больше шестидесяти.

Горничная показала мне ванную комнату, а когда я вернулась, графиня уже разливала чай. Никаких термопотов – большой серебряный чайник с кипятком и маленький с заваркой.

– У меня только черный, к сожалению, – сказала она.

– Хорошо, – кивнула я.

– Молоко, сахар?

– Нет, спасибо.

Графиня рассеянно взяла с блюда сэндвич, выковыряла из него начинку – судя по всему, тунца – и поделила между собаками. Такой привычный жест, не глядя, на автопилоте.

– Ну, расскажите, как дела в Скайхилле? Питер с женой никогда у меня не бывают. Последний раз мы виделись на похоронах моего мужа. Только мистер Джонсон иногда заглядывает. И Каттнер, управляющий.

– Я здесь всего неделю… – я запнулась, не зная, как лучше к ней обращаться.

– Зовите меня Агнес, – махнула рукой графиня. – Надоели церемонии. Мой отец был из джентри[1], я так и не привыкла ко всем этим великосветским гримасам.

– Хорошо… Агнес. Питер и Люси уехали на месяц в Париж.

– А вас оставили одну?

– Так вышло. Им пришлось. Но я не скучаю. Мне здесь нравится. А у вас очень красивый дом.

– Видели бы вы, где раньше жили вдовы, – презрительно фыркнула Агнес. – Этот построил мой свекор, лорд Колин, для своей матери. Сразу после войны. Раньше была деревянная хижина. Спальня, гостиная, кухня и две крохотные комнатки для прислуги. Я, конечно, тот дом не застала, только фотографию видела. Вообще, надо сказать, Скайворты всегда не слишком хорошо обращались со своими женщинами. Ну, может, за редким исключением.

Последнее прозвучало как приглашение невинно посплетничать. Я решила не упускать момент.

– Простите, а почему Питер вас не навещает? – спросила я. – Мне даже никто не сказал, что вы здесь живете, собаки привели.

– Еще бы, – усмехнулась Агнес, – девочки меня не забывают, приходят с Джонсоном. А Питер… Ну что ж, я сама виновата. Он очень сильно на меня обижен.

– А что случилось, если не секрет?

– Да какой секрет… – графиня вздохнула, рассеянно помешивая чай серебряной ложечкой. – Когда погиб мой сын со своей семьей, после похорон, я неосторожно сказала: как жаль, что это был Майк, а не Питер. То ли от отчаяния, то ли выпила лишнего. Думала, никто не слышит. А Питер услышал. Или кто-то другой – и сказал ему. В общем, он меня так и не простил. Он такой – не умеет прощать.

И снова я вспомнила слова Тони о том, что совсем не знаю Питера. Хотя вот и с Хлоей он обошелся довольно круто – как бы не себе во вред.

– А бывшая жена Питера вас не навещает? – начала осторожно подбираться я, но Агнес от одного упоминания о ней взвилась ракетой.

– Даже слышать не хочу об этой дряни! – она бросила ложку на стол так, что та со звоном ускакала на пол.

Встав и подняв ее, она сказала, уже спокойнее:

– Вы, наверно, знаете, про тот скандал?

Я кивнула, удивляясь: странно, что Питер всем рассказал о документах, мне-то он говорил по телефону не так. Но оказалось, что Агнес имеет в виду совсем другое.

– Она же в каждые встречные брюки были готова забраться. Еще когда был жив лорд Колин – он любил молодежь собирать. Питер приезжал с ней, они тогда не были женаты. Сначала она старательно вешалась на Майка, хотя знала, что он обручен. Еще бы – наследник! Но не вышло. И к Тони Каттнеру приставала, еще один парень с ними приезжал, русский, – к нему тоже. Мы Питеру говорили: не женись на ней, но он же упрямый, как осел. Вот и получил. Все догадывались, что она ему изменяет, но тут он ее прямо с любовником застукал.

Про любовника Питер мне ничего не говорил. То ли это была версия для семьи, то ли любовник проходил бонусом к документам. Впрочем, неважно.

– Знаете, все отговаривали Питера, когда он собрался на вашей подруге жениться. Но он опять уперся. Хотя про нее пока никто ничего дурного не сказал. Вот только детей у них нет, это плохо. Она случайно не беременна?

– Нет.

– Да, плохо, – Агнес вздохнула. – Не молодые ведь уже. Может, им лечиться надо?

Я пожала плечами, думая, как бы вернуть разговор к прежней теме. Но это не понадобилось.

– Да, так вот про эту… – графиня откусила кусочек бисквита, тщательно прожевала. – Можете себе представить, как я была поражена, когда она вдруг заявилась ко мне? Сказала, что была по делам в Стэмфорде и решила по старой памяти заехать в Скайхилл и ко мне. По старой памяти – представляете? Питер с женой тогда были в Лондоне.

– А когда это было? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

– Где-то в середине мая.

Маргарет сказала, в конце весны. Кто-то был в доме. Во время приема или после него. Что ей там понадобилось? Эта была загадка, не меньшая, чем то, зачем она звонила Питеру.

– Когда она ушла, – продолжала Агнес, – мне показалось, что чего-то не хватает. Мы пили чай здесь. Жаль, что я ее вообще на порог пустила. Как-то неловко было выгнать. Видите, вон там на полке? – она показала на книжные стеллажи, где на одной из полок в ряд стояли несколько толстых тетрадей в твердых обложках. – Это дневники моего свекра. Когда он был жив, она как-то втерлась к нему в доверие. Вот, вроде, умный был человек, а змею не распознал. Кажется, даже читал ей что-то из этих дневников. Так вот, когда она ушла, я посмотрела и поняла, что одного дневника не хватает. Все синие или черные, а тот был в голубой обложке. Зачем он ей?

– А вы сами их читали?

– Не имею привычки читать чужие дневники и письма. Но и выбросить тоже не могу.

Мы поболтали еще с полчаса, и я поспешила раскланяться, пообещав, что приду еще. Обольщаться не имело смысла: просто графине было скучно и одиноко. К тому же я не из семьи, значит, со мной можно легонько покусать Скайвортов.

– Почему вы не забрали их с собой? – спросила я, глядя, как Агнес обнимает собак на прощание. – Они же ваши.

Но она только рукой махнула.

Вернувшись домой, я снова напала на Джонсона, пытаясь выяснить, зачем Хлоя приезжала в Скайхилл.

– Не представляю, мадам, – поморщился дворецкий. – Меня тогда тут не было, ездил в деревню на почту. Горничным сказала, что была рядом, решила заехать. Можно подумать, кто-то ей здесь был бы рад.

– Я сейчас была у графини Агнес. Миссис Даннер у нее побывала. Думаю, в тот же день. И украла один из дневников лорда Колина.

– Не нравится мне все это, – проворчал Джонсон. – Определенно не нравится. Зачем он ей?

[1] Gentry (англ.) – нетитулованное дворянство

30. Утренний сюрприз

После обеда я натащила в свою комнату всяких вкусностей и устроилась с ноутбуком на тахте. Найти сайт церкви святой Анны в Скайворте труда не составило, регистрации не потребовалось. А вот дальше…

Нет, Джонсон не соврал. Сканы всех метрических книг были выложены, с 1535 года по настоящее время. Это ж какой труд! Одной книги хватало на три-четыре года. Фактически Джонсон отсканировал больше сотни книг, если считать ксерокопии. Для этого надо быть настоящим фанатиком. Но что искать мне? Была бы программа, выдающая информацию по запросу. А так только просматривать страницу за страницей, книгу за книгой. Но не слишком ли я много хочу? Интересно, есть ли в Англии еще хоть одна приходская церковь, которая выложила в интернет все свои записи?

Так… Маргарет родила в ночь с 31 мая на 1 июня 1542 года. Вряд ли ее ребенка увезли в Стэмфорд или еще куда-нибудь далеко. Надо искать, у кого 1 июня родился сын. И что мне это даст, кроме того, что ребенок дожил до крещения? А что, если проследить его родословную до настоящего времени? Конечно, шансов, что он дожил до зрелости, женился, завел детей и что его потомки до сих пор живут в Скайворте, – минимум. А я убью на это всю ночь.

И все-таки стоило попробовать.

11 июля был окрещен младенец Мэтью Стоун, родившийся 1 июня у Роберта и Джейн Стоунов. Меня словно током ударило. Стоун – такая фамилия была у Бесси, служанки Маргарет, я вспомнила это абсолютно точно! Конечно, в деревне могло быть полно Стоунов, но, скорее всего, подмена произошла именно в ее семье. Возможно, этот Роберт Стоун был сыном Бесси. Тем самым, который служил в замке на кухне.

Я просмотрела другие страницы. Ни один из крещенных летом младенцев не родился в последних числах мая или первых числах июня. Конечно, существовали и другие варианты: ребенок мог не дожить до крещения, или его все-таки куда-то увезли. Но с наибольшей вероятностью он остался в семье, члены которой через несколько месяцев убили его мать. Бедная Маргарет… Интересно, а Роберт и Джейн знали о подмене, или это осталось тайной Бесси и повитухи?

Выцветшие чернила на отсканированных страницах были почти не различимы, очень скоро у меня начали болеть и слезиться глаза, но я не сдавалась. Учитывая, что даже на самый беглый просмотр одной страницы уходило несколько секунд, дело было небыстрое.

В 1564 году Мэтью женился на некой Анне Питерсон, а через год у них родился сын Томас. Тут до меня наконец дошло, что составить полную родословную потомков Мэтью я не смогу, поскольку в каждом поколении их число увеличивается в геометрической прогрессии. Ну что ж, пойдем династическим способом – по линии старшинства.

Установив, что Мэтью Стоун умер в достаточно почтенном возрасте шестидесяти трех лет – Маргарет должна была быть удовлетворена, – я переключилась на его потомков. Удивительно, но они исправно рождались, росли, женились, рожали детей. Если старший сын умирал, не оставив потомства, я возвращалась назад и прослеживала линию его младшего брата. В некоторых поколениях сыновей не было, приходилось брать старшую дочь.

Ближе к утру я добралась до записи о Мэри Уокер, родившейся в 1926 году, и на этом все закончилось. Мэри была единственным ребенком в семье, и больше упоминаний о ней не было, а это значило, что она уехала из Скайворта. Конечно, теоретически, зная дату и место рождения, можно было поискать в государственных архивах, но что это дало бы? Маргарет было бы интересно узнать о потомках, живущих в Скайворте, а не где-то за тридевять земель. Начать все с начала? Ну нет, спасибо! Хватит и того, что ее сын прожил достаточно долгую по тем временам жизнь.

Я закрыла ноутбук, на автопилоте почистила зубы, выставила из спальни собак и мгновенно заснула.

Разбудил меня, как обычно, стук в дверь. Обойдусь без чая, подумала я, и повернулась на другой бок. Прошло, наверно, несколько минут, и вдруг дверь тихо открылась.

Энни, а ты не обнаглела ли? Какого хобота тебе здесь понадобилось?

Я решила притвориться спящей в надежде, что она уйдет, но тут чьи-то руки забрались под одеяло, губы скользнули по шее, ниже…

– Тони! – взвизгнула я. – Откуда ты взялся?

– Тише! – он приложил палец к губам, потом прошел к двери и закрыл ее на защелку. – Приехал. Ночью. Сделал все вчера, сил уже не было ждать. Сел в машину и поехал. В два часа был здесь. Хотел к тебе через подвал пробраться, но решил не будить. Тем более, ты все равно…

– Ну, я могла бы… – уши, как обычно, заполыхали.

– Спасибо, но я лучше подожду. В таких вещах предпочитаю паритет. Просто побуду с тобой немного.

– Тебя кто-нибудь видел?

– Думаю, нет. Но наверняка увидят. Впрочем, мне все равно надо повидать Джонсона. Лучше расскажи, что ты там такого особенного хотела мне сказать.

Я посмотрела на него внимательно. Глаза уставшие, в уголках отчетливо проступили морщинки. Вчера весь день был занят, ночью ехал, встал рано.

– Ты хоть немного поспал?

– Я в последнее время вообще плохо сплю. С чего бы это?

Он скинул туфли и лег рядом со мной поверх одеяла. Интересно, каких слов он от меня ждет?

– Даже не знаю, с чего начать, – вздохнула я, пристраивая его руку себе под голову. – Только, пожалуйста, не думай, что я сошла с ума.

– Интересно… Начни с начала.

Я начала с того момента, когда увидела Маргарет в окне тюдоровского фасада. Потом рассказала о том, как почувствовала чей-то взгляд на галерее. Как стояла перед портретом, изучала графскую родословную. Как Маргарет заговорила со мной и о том, что случилось в ее бывшей комнате.

– Постой, – Тони смотрел на меня круглыми глазами, забавно приоткрыв рот. – Ты действительно все это видела? XVI век?

– Тони, я не видела это, я жила тогда. По-настоящему жила ее жизнью. Я не знаю, как объяснить… Ну, представь, ты видишь очень яркий, реалистичный сон. Ты живешь в нем, так? Хотя в то же время лежишь в своей постели. Только это была не моя жизнь, а ее. Как будто я была в ее теле, испытывала все ее чувства, но при этом словно наблюдала со стороны. Я понимаю, это звучит, как бред. Ты мне не веришь?

– Давай так… Я хочу верить и пытаюсь верить. Но мое рацио сопротивляется – это ведь нормально, да? Вот ты мне поверила про дракона?

– Знаешь, если бы ты мне рассказал об этом до… до Маргарет, даже и не знаю. Наверно, тоже пыталась бы. Кстати, подожди, дракон еще будет. Да, ты же не знаешь, дед Питера тоже его видел.

– Лорд Колин? Когда? Где?

– Он рассказывал об этом отцу Джонсона. Видел все в том же Лестершире, лет на десять раньше тебя. И что он там забыл?

– Ну… – задумался Тони. – В конце 80-х он часто ездил на фестивали воздушных змеев. Я тебе рассказывал, что он их сам клеил. И, если не ошибаюсь, один из таких фестивалей был как раз там. Причем осенью.

– Ладно, не буду забегать вперед. Слушай дальше, иначе до обеда не закончу.

Я рассказала, как пришла Энни и после этого Маргарет не могла говорить со мной. Как она вернулась и что сказала – о нем и о нас с ним.

– Выходит, мы с тобой чем-то очень похожи? – задумчиво спросил Тони. – Вот этому охотно верю. Да, я же чувствовал что-то на галерее, я тебе говорил. И она вернулась после того, как мы с тобой?..

– Да. Похоже, что секс – это тоже магия. Как ты думаешь, Энни действительно может быть твоей родственницей?

– Почему бы и нет? Но только очень дальней. И слава богу. Послушай, – Тони посмотрел на часы. – Тебе надо вставать, скоро уже завтрак. Давай так, я пойду к Джонсону, а ты потом приходи ко мне в контору.

Он осторожно выглянул в коридор и пошел вниз, а я наскоро привела себя в порядок. Как раз успела к склянкам. Столовая, ветчина для собак, омлет, кофе – все как обычно, но сегодня я торопилась. Внутри все пело и плясало – Тони приехал, Тони приехал! Было, правда, одно обстоятельство, которое меня сильно огорчало, но что поделать. Всего-то пару дней подождать.

Я прихватила с собой круассан с сыром и пошла к гаражу, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Бобан выглянул из-за лендровера.

– Привет, Светлана! – похоже, обиды были забыты. После того как я предложила ему мир, он автоматически поставил нас на одну доску. – Ты к Каттнеру? Так он не пришел еще. Хочешь, подожди здесь.

Я протянула ему круассан, он отломил половину, и мы уселись на ступеньки лестницы. Теперь, когда я понимала все, что он говорил, Бобан уже не казался таким ужасным. Болтун, конечно, страшный, но что поделаешь.

Тони пришел минут через пятнадцать, Бобан с ехидной усмешкой испарился. Мы поднялись наверх, я подождала, пока Тони сделает пару телефонных звонков, а потом мы пошли в комнату и устроились на кровати, сплетясь в сложный узел. Я продолжила свой рассказ, который то и дело прерывался всякими нежностями на грани фола.

– Мы как озабоченные школьники, – пробормотала я. – Хотя в этом что-то есть. Такой изысканный мазохизм. Как будто пирожное откладываешь на потом.

Пересказ моей жизни в облике Маргарет занял довольно много времени. Пожалуй, только теперь я поняла, почему она заставила меня прожить ее жизнь, а не просто рассказала свою историю. Даже если бы я тогда знала английский в совершенстве, на словах все выглядело бледно и схематично. Но Тони все равно был потрясен. По правде говоря, я испытывала неловкость, рассказывая ему о Мартине. Разумеется, интимные сцены я опустила, но и так все было очевидно – не ветром же ей ребенка надуло.

– Скажи… – он не смотрел на меня. – Наверно, не стоит об этом спрашивать, но…

– Ты хочешь знать, что я чувствовала, когда спала с ним? То есть, когда она спала с ним? – Тони кивнул. – Черт… Ей было до ужаса хорошо, и я испытывала эти чувства, как свои. Но одновременно мне было неприятно, если не сказать хуже. Неприятно, что вынуждена испытывать это удовольствие, неприятен сам мужчина. Если опять сравнить со сном… Представь, что мы с тобой занимались любовью, а потом ты уснул, и тебе приснилось, что ты все это делаешь с какой-то другой женщиной. С большим удовольствием. Просыпаешься, и тебе неприятно вспоминать, чувствуешь себя виноватым, хотя знаешь, что ни в чем не виноват. Так?

– Пожалуй, – согласился Тони.

Наконец я закончила пересказ нашей с Маргарет жизни в XVI веке. Тони молчал, переваривая информацию. Вопреки моему ожиданию, драконьи яйца его не особо поразили – конечно, по сравнению со всем остальным это было такой мелочью.

– Значит, если мы заберемся в склеп, вскроем гроб, достанем кольцо и отнесем на Ородруин[1], она благополучно отправится на тот свет, а Люси родит Питеру виконта и еще десяток достопочтенных? – спросил он наконец, наматывая на палец прядь моих волос.

– Ты вообще в курсе, что они… какая у них проблема?

– В курсе. Поэтому и спрашиваю.

– Я надеюсь, что так.

– Мда… Задачка, – протянул он без особого энтузиазма. – Надо подумать, как к этому подступиться. Если бы Питер… Для него склеп могли бы открыть, думаю. Все-таки его предки. Но я сомневаюсь, что стоит ему рассказывать.

– Я тоже. Слушай, а ты не можешь сочинить письмо настоятелю церкви от его имени и подписать какой-нибудь закорючкой?

– А последствия ты представляешь?

Я вздохнула. Последствия действительно могли быть не слишком приятными.

– Это еще не все.

– Это еще не все?! – в притворном – а может, и не в притворном – ужасе переспросил Тони. – Еще один призрак? Художника?

– Нет. И одного вполне достаточно. Кстати, художник действительно был сыном германского маркграфа, – я коротко рассказала о своих исторических изысканиях. – Хуже другое. Маргарет считает, что кто-то еще знает о кольце и старается найти его, чтобы род Скайвортов прервался окончательно.

– Совсем хорошо, – Тони закатил глаза к потолку. – Полный бред.

– Согласна, похоже на бред. Вот только бывшая Питера приезжала к его тетке и украла дневник лорда Колина. Как ты думаешь, зачем он ей понадобился? И что там могло быть написано?

– Хлоя?! Вот черт…

– Я разговаривала с Питером. И была в гостях у графини. Они мне все рассказали. Правда, версии немного отличаются. Питер сказал, что она пыталась украсть какие-то важные бумаги и повесить все на тебя. А Агнес – что Питер застукал жену с любовником. И да, еще Агнес сказала, что Хлоя липла ко всем подряд. И к тебе тоже.

Тони выругался вполголоса и вытащил руку из-под моей головы.

– Ладно… В общем, Хлоя – настоящая нимфоманка и действительно пытается трахнуть все, что в брюках. Когда мы приезжали в Скайхилл, еще до их с Питером помолвки, она переспала с Майком, его кузеном. И я их застал вдвоем. Майк тогда уговорил меня не рассказывать Питеру, боялся, что узнает Лиз, его невеста. А я, идиот, согласился. Убеждал Питера не жениться на ней, но не объяснил, почему. Потом жалел, конечно. Да его все убеждали – бесполезно. Думаю, она все время изменяла Питеру, но он никак не мог ее поймать. Со мной постоянно пыталась флиртовать, но я делал вид, что не замечаю. День рождения Питера – последний перед их разводом – отмечали большой компанией в летнем доме, который они с ней снимали. Она пришла ко мне в комнату ночью – с бутылкой и в одних трусах. Я тогда здорово напился и… Да не смотри на меня так. Отобрал у нее бутылку, сказал, какая она мерзкая шлюха, и выгнал пинками. А через неделю все и произошло – с документами. Вот уж не знаю, действительно ей были эти бумаги нужны для чего-то… или для кого-то. Или просто хотела подставить меня. Вывернула все так, что я на том дне рождения пытался ее изнасиловать, но не смог. А потом украл эти долбаные бумаги, чтобы свалить на нее.

– Питер сказал, что чуть ей не поверил.

– Да, она все очень убедительно обставила. Только неувязочка получилась. В тот единственный момент, когда у меня была возможность забраться в дом и стащить папку с документами, я снимал деньги в банкомате на другом конце города. И чек остался, и камера меня сняла крупным планом. Ну а родственникам Питер действительно сказал, что застукал ее с любовником. Ни у кого вопросов не возникло. А вот у меня к тебе есть один вопрос, – Тони приподнялся на локте и посмотрел на меня с подозрением. – Выходит, ты не поехала в Лондон из-за Маргарет?

Я не стала врать и выкручиваться.

– Да, из-за нее. Прости. Мне на самом деле было ужасно плохо, но обычно это проходит через пару часов. Но я же не могла тебе тогда о ней сказать. Не знала, как она к этому отнесется. Мне так жалко было.

– Хорошо, притворюсь, что верю, – улыбнулся Тони. – Знаешь, мне после ланча надо будет в деревню. Хочешь, возьмем лошадей и прокатимся? Заодно в церковь заглянем, разведаем обстановку. Думаю, Джерри не будет против.

– Он тебе рассказал? – удивилась я.

– Он всем уже рассказал, какая ты дикая амазонка. И что твой дедушка в России полжизни воровал лошадей.

– Вот зараза! – возмутилась я. – Слышал бы дедушка… Кстати, про дедушек. Я полночи шерстила сайт вашей церкви, смотрела метрические записи. Думаю, нашла ребенка Маргарет. И его потомков.

– Да ты что? – изумился Тони. – И как? Они живут здесь, в Скайворте?

– Наверняка кто-то живет. Но я смотрела только по прямой линии, старших сыновей или дочерей. Ты же представляешь, сколько потомков у человека за пять веков? Так вот, все оборвалось в начале прошлого века. Родилась девочка в 1926 году – и больше ничего, никаких записей. Наверно, выросла и уехала куда-то. А начинать сначала у меня уже сил не было. И желания.

– В 26-ом, говоришь? – нахмурился Тони. – И как ее звали?

– Мэри Уокер... Что ты так на меня смотришь?

– Света, Мэри Уокер – моя бабушка. Та самая, которая вышла замуж и переехала в Стэмфорд.

[1] Ородруин (Роковая гора) – вулкан в эпопее Дж.Р.Р.Толкина «Властелин колец», где было уничтожено Кольцо Всевластья

31. Разорители могил

Мы с Тони медленным шагом ехали по дороге к деревне. Я на Полли, Тони – на том самом страшном черном жеребце по кличке Карбон[1], который так напугал меня, заржав над ухом. Сам он тоже был в бриджах, сапогах и рубашке-поло, но без головного убора, а меня заставил напялить чертов шлем.

– Знаешь, я совсем не удивлена, что ты оказался прямым потомком Маргарет. Ты чувствовал ее присутствие, и она говорила, что между вами есть что-то такое, особое… И что если бы не…

– Если бы не мое родство с Энни, помню, – кивнул он. – В деревнях все друг другу хоть какая-то, но родня. А вот ты как с ней спелась, интересно? С Маргарет, я имею в виду.

– Мне самой интересно. Есть одно предположение, но…

– Света, думаю, среди всех этих безумств оно будет далеко не самым безумным, – Тони одернул Карбона, который пытался укусить Полли за круп. – Даже если твои предки никогда не бывали за границей. Войн по всей Европе за пятьсот лет было предостаточно, а солдаты высокой нравственностью не отличаются.

– Если так, выходит, мы с тобой тоже родственники? Но ты же понимаешь, какова была вероятность нашей встречи?

– Тебя это смущает? Меня – нет. Вероятность? Некоторые люди умудряются сорвать джекпот в лотерею, там вероятность, думаю, еще ниже. К тому же, если так, то мы очень дальние родственники. И тебе родня Энни не успела напакостить с генами. Господи, ну кому сказать: наша общая много раз прабабушка – привидение. Не забудь ей рассказать, пусть тоже порадуется, сразу два потомка обнаружилось. Слушай, а ты правда неплохо в седле держишься. Я бы тоже не поверил, если б не знал, в чем дело.

Лучше бы он этого не говорил. Черт бы побрал Маргарет с ее Джоном и желанием прокатиться по-мужски!

– Девочка моя, давай покажем этому болвану класс, – прошептала я Полли и слегка пришпорила ее. Она довольно тряхнула головой и сорвалась в галоп. Тони на своем черном крокодиле догнал нас только через несколько минут.

– С ума сошла? – мрачно поинтересовался он.

– Я с детства в седле, – нахально заявила я. – Причем в дамском. В старинном дамском – без второй луки. А вот так сидеть – вообще фигня. Как два пальца об асфальт, – про пальцы я сказала по-английски, и Тони, разумеется, ничего не понял. Впрочем, он не понял бы, даже скажи я это по-русски.

– И ты с ума сошла, и я скоро с тобой с ума сойду, – констатировал он. – Или уже сошел.

Вот под такой обмен любезностями мы наконец добрались до деревни и привязали лошадей на пятачке, изображавшем центральную площадь. У небольшого административного здания было несколько мест – пустых! – для парковки автомобилей, стойка для велосипедов, коновязь и вделанные в стену кольца для собак. И ни души! Тони пошел по своим делам, а я все в тот же магазин с кафе, к симпатичному дедушке. Через час, когда я уже выпила ведро кофе, съела огромный фруктовый пирог и обсудила с дедушкой все на свете, Тони вернулся за мной, и мы отправились в церковь.

Находилась она не в самой деревне, а чуть поодаль, и выглядела вполне типично для поздней готики: серые мрачные стены, плоские арки, ажурные решетки, окно-роза. На нее хотелось смотреть, но почему-то совсем не тянуло вовнутрь. Рядом, за невысокой оградой, раскинулось аккуратное, ухоженное кладбище.

Мы поднялись на крыльцо, Тони потянул на себя тяжелую дверь, и мы оказались в длинном узком нефе с веерным сводом. Солнечный свет, падающий через розу, заливал проход между деревянными скамьями. В церкви, как и на площади, никого не было. Мы подошли к алтарю, Тони повернул в боковой придел и резко остановился.

– Что за?..

За натянутой веревкой в полу чернела дыра. К веревке был прицеплен лист бумаги.

– «Осторожно, ведутся работы», – прочитал Тони. – Какие еще, к дьяволу, работы?

Хотя я и не считала, что в церкви стоит упоминать дьявола, но, по сути, была согласна.

– Это склеп? – спросила я, хотя и так было ясно. Из дыры шел душный густой запах, но не трупный, как я подумала бы, а похожий на вонь стухшего сыра.

– Постой здесь, – буркнул Тони и скрылся за неприметной дверью с табличкой «staff only[2]».

Через пару минут он вышел с сухоньким пожилым мужчиной в очках. Только черная рубашка с белым воротничком-колораткой выдавала в нем священника.

– Это подруга леди Скайворт, мисс…

– Джонс, – ляпнула я первую пришедшую в голову английскую фамилию. Мою Тони все равно не знал, а если бы и знал, не смог бы выговорить.

– Преподобный Марк Уилсон, – представил Тони священника.

Мы обменялись с ним традиционными любезностями, и Тони взял быка за рога:

– Преподобный Уилсон, а что это за работы здесь идут?

– А разве вы не в курсе? Лорд Скайворт прислал специалистов проверить состояние склепа.

– Я был в Лондоне. А лорд Скайворт сейчас во Франции.

– Но та дама… их руководитель, она представила письмо от него.

Я выразительно посмотрела на Тони: значит, нельзя написать письмо с закорючкой, да?

– А как выглядела эта дама? – спросила я.

– Лет сорока, высокая, худая, темноволосая. Короткая стрижка. Показала свои документы. Не помню точно, как ее звали, но я записал.

– Ясно, – пробормотал Тони. – Сколько их было? Они уже закончили?

– Да, сегодня. Осталось только плиту на место положить. Должны завтра приехать. Та женщина и двое мужчин. Запах, конечно, оттуда…

– А начали когда?

– Сейчас соображу, – священник задумался. – Приехали в понедельник вечером, привезли письмо. Вчера после обеда вскрыли склеп, а сегодня с утра там все осматривали. А что случилось? Что-то не так?

– Не знаю, преподобный. Простите, нам пора.

Попрощавшись, мы вышли из церкви.

– Что будем делать? – спросила я.

– Как вариант – сейчас вернуться, спрятаться на хорах, подождать, когда Уилсон уйдет, и спуститься в склеп. Но на что угодно могу спорить, кольцо они уже нашли. И завтра, разумеется, никто не приедет.

– А кто был с ней, как ты думаешь?

– Откуда я знаю? – раздраженно фыркнул Тони. – Может, любовники, может, просто рабочих наняла. Не все ли равно? Черт, даже не знаю… Мне кажется, для очистки совести все-таки стоит проверить.

– Только не прямо сейчас, – возразила я. – Неизвестно, сколько мы там проторчим, Джерри рехнется из-за лошадей. Да и переодеться не мешает. Воняет оттуда – кошмар.

– Да, пожалуй, – согласился Тони. – Уилсон раньше пяти не уйдет.

Мы вернулись в магазинчик, купили две медицинские маски и резиновые перчатки. Дедушка посмотрел на нас с глубоким подозрением – наверняка пытаясь представить, для каких сексуальных игрищ нам все это понадобилось.

– В мои времена молодые люди покупали совсем другие резиновые изделия, – проворчал он, складывая наши покупки в пакет.

– А в его времена уже были резиновые изделия? – невинно поинтересовалась я, когда мы вышли. – И, кстати, мы с тобой еще молодые люди, как ты думаешь?

– Не знаю, как ты, но я иногда утром встаю с постели с большим трудом, – грустно признался Тони. – А еще у меня бывают проблемы с желудком. И суставы ноют в сырую погоду. И лысина намечается. Так что не обольщайся на мой счет.

– А еще у тебя есть какие-нибудь недостатки? Выкладывай уж все сразу.

– Ну… – задумался Тони, – я разбрасываю носки. Люблю футбол и пиво. Не терплю, когда трогают мои вещи или наводят в них порядок. Якобы порядок. Не люблю, когда пристают, если я чем-то занят. Понимаешь, я не из тех, кто сидит с женщиной весь вечер в обнимку на диване перед телевизором. Наверно, до сих пор и не женился потому, что в семье все равно буду одиночкой в своем личном пространстве. Моим девушкам это не нравилось, они хотели меня целиком и полностью.

– Мистер Каттнер, вы мне подходите, я такая же, – ляпнула я и тут же прикусила язык: прозвучало так, как будто делаю ему предложение. Чтобы сгладить неловкость, спросила: – А какой твой самый-самый страшный недостаток? Что твоих женщин бесило больше всего?

– Наверно, мое хобби.

– Неужели ты тоже клеишь воздушных змеев? – я закатила глаза в притворном ужасе.

– Гораздо хуже. Я отливаю оловянных солдатиков, раскрашиваю и потом играю с ними в войну.

– А мне дашь поиграть?

– Смеешься? – возмутился Тони.

– Нет. Мне в детстве хотелось большую электрическую дорогу и солдатиков. Я фактически без отца росла. И с мальчишками не играла.

– Если у меня когда-нибудь будут дети, – мечтательно протянул Тони, – я куплю им железную дорогу, вертолет с радиоуправлением, автодром… и буду играть сам.

«Будем играть вместе», – чуть не сказала я, но на этот раз прикусила язык вовремя. Надо было как-то сползать с этой опасной темы, пока не наговорила лишнего.

– Ну, а у тебя какие недостатки? – спросил Тони, когда мы уже ехали обратно.

– У меня целлюлит, – застеснялась я.

– Я видел, – усмехнулся Тони. – Ерунда, у всех женщин целлюлит, даже у костлявых. У леди Скайворт, думаю, его намного больше, лорда это не смущает. Я про настоящие недостатки.

– Настоящие… Я злая, необщительная, мнительная и подозрительная. Не выношу дурные запахи и ругаюсь самыми страшными русскими ругательствами, особенно когда за рулем.

– Хотел бы я это слышать. Говорят, русские ругательства – самые выразительные в мире. Правда, некоторые считают, что испанские все-таки круче.

– Еще чего! – обиделась я за русский мат. – У них тех ругательств хорошо если десяток, а у нас…

Черт, а я ведь и испанский знаю! Не очень хорошо, но все-таки… Впрочем, ругательства, разумеется, не от Маргарет, а от Альберто.

– В общем, Тони, я совсем не подарок.

– Да уж вижу, что не подарок… – согласился он.

«Интересно, что он имел в виду?» – подумала моя мнительность.

Мы вернули лошадей Джерри, попросив освободить нас от чистки («очень торопимся!»), Тони пошел к себе, а я – в дом. Быстро переоделась в джинсы, толстовку и кроссовки и только протянула руку к телефону, чтобы предупредить Джонсона, что не буду пить чай и обедать, как раздался стук в дверь.

За дверью стоял дворецкий собственной персоной с таким видом, как будто скончались все его родственники сразу.

– Мадам, кажется, я знаю, зачем миссис Даннер приезжала в Скайхилл, – сказал он самым трагичным тоном и протянул мне альбом, тот самый, с фотографиями и рисунками, который я так толком и не просмотрела.

Придерживаемый его пальцем, альбом открылся на криво оборванной странице. Я вспомнила, что в первый день пролистала в библиотеке всего несколько страниц, а потом рассматривала самую первую, где «Хэмптон-корт» с тремя окнами.

– Ведь это же не вы ее вырвали, ведь так?

Я посмотрела на него возмущенно.

– И что было на этой странице? Признаюсь, я до нее вообще не дошла. Пролистала несколько и стала книгу читать.

– Фотография церкви святой Анны в деревне и схема расположения гробов в склепе. Где чей.

Я пробормотала про себя одно из «страшных русских ругательств». Тони прав, ловить там нечего. И все-таки, все-таки…

– Мистер Джонсон, а есть копия этой схемы?

– У преподобного Уилсона в церкви, – кивнул Джонсон. – И, если не ошибаюсь, в архиве, надо посмотреть. Хотите, пойдем вместе?

Мы прошли по коридору к лестнице для прислуги, поднялись на третий этаж, куда мне вход был запрещен, и еще на один пролет – к двери на чердак. Джонсон открыл ее, и мы оказались в длинном пыльном помещении с низким потолком, заваленном всяким хламом. Лавируя между грудами отживших свое вещей (лорды, оказывается, те еще Плюшкины!), подобрались к комнатке, в которой на полках стояли всевозможные папки и гигантских размеров книги. Дворецкий довольно быстро нашел нужную папку и достал из нее большой потертый лист бумаги. На нем был изображен квадрат, а по его внутренним сторонам – кружочки с цифрами. Снизу под этим цифрами шел перечень имен.

– Я правильно понял, что миссис Даннер собирается забраться или уже забралась в склеп? – спросил Джонсон.

Я подумала, что бесполезно скрывать это от члена приходского совета, и кивнула.

– Мы с мистером Каттнером сегодня были в церкви. Склеп вскрыт – якобы, по распоряжению лорда Питера. И там была его бывшая жена с какими-то людьми. Мы хотим сейчас проверить…

– Матерь Божья! – догадался Джонсон, – она что-то узнала из дневника лорда Колина, поэтому его и украла!

– Я возьму эту схему?

– Леди Маргарет… Кольцо, – он посмотрел на меня, прищурившись. – Ее похоронили с ним. Так?

Я молча кивнула, забрала схему и пошла к Тони. Он уже ждал меня в машине.

– Ты что так долго? – спросил он, заводя мотор.

Я рассказала ему об альбоме, показала схему.

– Нет смысла прятаться. Раз Джонсон в курсе – все равно все узнают. И Уилсон, и Питер.

Мы застали преподобного, когда он уже собирался уходить. Выслушав нас, он пожевал губу и без лишних слов пошел за фонарем. Тони убрал веревку и посветил вниз. На первый взгляд, все было в порядке. Мы надели маски, перчатки и спустились в склеп по каменной лестнице, священник остался наверху. Два десятка каменных ящиков стояли на полках вдоль стен. Я держала в руках схему и пыталась сориентироваться, подсвечивая фонариком. Так, лестница за спиной – вот она, а гроб Маргарет в дальнем углу слева.

– Его открывали, – невнятно пробормотал сквозь маску Тони.

Многовековая пыль с каменного гроба была стерта, а штыри, которые держали крышку, не забиты, а только вставлены в отверстия. Тони вытащил их и с усилием сдвинул крышку.

– Здесь нужна спецодежда, как на атомной станции, – проворчал он.

Внутри каменного саркофага находился простой деревянный гроб. Без доступа воздуха дерево не гнило, но все равно выглядело трухлявым. Отодвинувшись как можно дальше, Тони открыл крышку. Я вскрикнула.

В гробу лежала мумия. Не такая, как в Эрмитаже, а нечто, похожее на статую из серо-зеленого воска. Похожие на паклю волосы под головой, клочки истлевшей ткани. Маргарет… Запах пробивался сквозь маску, меня замутило. Заранее приготовленной палкой Тони приподнял кисти рук. Ничего.

– Закрывай, – сказала я устало. – Это было очевидно с самого начала. Можно было вообще сюда не приходить. Если кольцо было здесь, они его забрали. Не на труп же приходили полюбоваться. Так что мы идиоты.

– Не хочешь сделать фотографию – показать своей подружке? – с непонятной злостью поинтересовался Тони.

А ведь я так и не успела ничего рассказать Маргарет. Она говорила, что может читать какие-то мои мысли, но далеко не все. И уж точно не на расстоянии.

Я помогла Тони задвинуть каменную крышку, и мы поднялись наверх.

– Пригласите рабочих, преподобный, – сказал Тони, снимая маску и перчатки. – Пусть вернут плиту на место, иначе вы церковь вообще никогда не проветрите.

– Что там? – спросил священник.

– Драгоценности украли из гроба.

Попрощавшись уже во второй раз, мы вышли из церкви и сели на траву рядом с машиной.

– Ну и вонь, – поморщился Тони. – Жаль, курить бросил, сейчас бы не помешало. Он стащил с себя спортивную куртку, оставшись в простой белой майке. – Боюсь, все это придется выбросить. Кто бы мог подумать, что всего за десять минут запах может так въесться. Как будто я с ней рядом лежал неделю.

Я сняла толстовку, поежилась – к вечеру стало прохладно.

– Давай сюда, – он затолкал одежду в пакет и выбросил в урну у входа в церковь. – Нет, так невозможно. Все воняет. Кроссовки я попробую отмыть в гараже из шланга, а вот остальное…

– Если уж тебе невозможно, то представь, каково мне, – проворчала я, сражаясь с подступающей к горлу тошнотой. Странно, в самом склепе запах не так сильно меня мучил – может, из-за маски.

Тони порылся в багажнике, вытащил две рваные мужские футболки, покрытые замысловатыми пятнами, и еще один большой пакет.

– Раздевайся, живо! – скомандовал он. – Полностью. Надевай футболку. Не смотри по сторонам, никого нет. Деревенские на буднях в церковь не ходят, а преподобный ушел домой.

Я разделась до трусов, натянула грязную футболку – наверняка Тони использовал ее вместо тряпки. Он посмотрел на меня возмущенно, но тут же вспомнил, почему я в трусах, махнул рукой. Быстро разделся сам, подумал и тоже остался в синих боксерах.

– И у тебя месячные? – съехидничала я.

Тони посмотрел на меня свирепо и ничего не ответил, взял пакет с одеждой, отнес к мусорному баку у ограды кладбища. Вытряхнув пакет, он положил в него обувь и бросил в багажник.

– Все, поехали!

Всю дорогу мы молчали. Тони выглядел таким злющим, что я просто не решалась с ним заговорить. Запах прогорклого сыра сочился из багажника. Открытые окна помогали мало.

– Теперь еще машина вонять будет, – бурчал он.

Мы остановились у гаража. Тони вышел и достал пакет. Бобан вытаращил на него глаза. Тони рассказал ему что-то, сунул под нос пакет – Бобан отскочил с воплем и замахал руками. Потом взял пакет двумя пальцами и понес куда-то за гараж. Схватив сумку, я в одно мгновение взлетела по лестнице на второй этаж.

Пока я принимала душ, Тони позвонил в дом, рассказал Джонсону о нашей экспедиции и попросил прислать горничную с моей одеждой. Потом в душ ушел он, а я, замотанная в полотенце, открыла дверь на стук. Салли чуть не выронила глаза на щеки, протянула мне пакет, пробормотала «мадам» и защелкала каблуками по лестнице.

Мы валялись на кровати – Тони в махровом халате, я в полотенце, – пили кофе и бренди. Есть никому из нас – и с чего бы это? – не хотелось.

– Не знаю, смогу ли еще когда-нибудь попробовать сыр, – сказал Тони.

– Слушай, – я лениво подергала его за пояс халата, – в некоторых вещах я хорошо разбираюсь, а в каких-то – полный ноль. Про трупы вообще ничего не знаю. Почему там не скелет, а мумия? И почему такой ужасный запах?

– Это не мумия, а что-то вроде воска. Я тоже в трупах не специалист. Давай-ка специалисту позвоню, у меня отец анатомию преподает.

Он вышел в контору, а я задумалась о том, что делать дальше. За нас было то обстоятельство, что, по странному парадоксу, Хлоя должна была не уничтожить кольцо, чтобы отомстить Питеру, а наоборот – хранить бережнее, чем Кощей свою смерть. Но вот как вернуть его?

– Короче, – сказал Тони, вернувшись в комнату, – отец подтвердил, что мы идиоты, раз сунулись разорять могилы без защитного комбинезона и респиратора. Что до трупа, действительно все странно. Такое изменение называется омыление, но обычно оно происходит, когда труп находится в большой влажности и без притока воздуха. В воде, например, или в глинистой почве. Воздуха в саркофаге не было, а вот влажность – не знаю. То есть в самом склепе действительно здорово сыро, но проникала ли влага сквозь камень? Это известняк, он пористый. С другой стороны, мы знаем, что Маргарет чем-то отравили, а некоторые яды очень странно влияют на трупы.

В десятом часу я собралась уходить, но Тони меня не отпустил.

– К черту все, – заявил он. – Оставайся здесь.

– А как же приличия? – удивилась я.

– К черту приличия!

Лежа в обнимку, мы посмотрели по телевизору какую-то комедию (а как же личное пространство?!) и решили, что надо уже наконец выспаться.

– Если я с тобой сплю, то есть просто сплю, а не что-то еще, то засыпаю моментально, – заявил Тони, поглаживая мою спину. – А если без тебя, то не могу уснуть. А еще неделю назад мы не были знакомы. Тебе не кажется это странным?

– Кажется, – согласилась я. – И ты ворчишь, как старый дед.

– Я и есть старый… дед… – пробормотал он, засыпая, – мне уже скоро тридцать восемь…

[1] Carbon (англ.) – уголь

[2] (англ.) «Служебное помещение»

32. Проникновение в жилище

Птицы в саду начали прочищать глотки и разбудили меня. Всю ночь снились кошмары, к тому же за последние годы я совершенно отвыкла спать в обнимку с мужчиной, и мне было не слишком удобно – тесно и жарко. Впрочем, у меня никогда такой привычки и не было, с Федькой мы спали каждый под своим одеялом, по краям широченной кровати.

Я встала, поставила чайник. Шесть утра. Еще бы спать и спать, а я не могла. Села на край кровати и просто смотрела на Тони. Да, всего неделя… В прошлый четверг я пила чай в библиотеке, он пришел, пригласил поехать в Стэмфорд. Кажется, что это было так давно. Неделю назад я и не подозревала о его существовании. Нет, знала, что есть какой-то управляющий Каттнер, но это интересовало меня не больше, чем погребальные обычаи эскимосов. И вот мы спим в одной постели, крепко обнявшись, так, как будто это происходит каждую ночь, год за годом. И я – что уж тут скрывать! – влюблена в него по уши и не представляю, чем все это закончится.

Чайник тоненько свистнул, Тони открыл глаза, поморгал удивленно.

– Кофе хочешь? – спросила я.

– Я в сказке? – улыбнулся он. – Прекрасная женщина в одних трусах приносит мне кофе в постель!

– Это страшная сказка, Тони, – вздохнула я. – И очень грустная. Потому что кроме кофе тебе от этой прекрасной женщины ничего не обломится. Ну, по крайней мере, еще сутки.

– И правда, ужас, – согласился он. – Поэтому день у нас будет очень плотно занят. Чтобы не думать об ужасах. С утра приедут арендаторы, а после ланча поедем в Лондон. Попробуем достать эту ехидну.

– Ты знаешь, где она живет? – удивилась я.

– Она мне звонила где-то месяца через три после развода. Пьяная в хлам. Говорила, что это я во всем виноват, потому что выгнал ее, а она меня безумно любит. Звала в гости, адрес прислала смской.

– Боже мой, какие страсти! А вдруг правда?

– Да конечно! Наверняка очередную подставу задумала. Конечно, она могла двадцать раз переехать, вот заодно и проверим.

К дому я подошла как раз в тот момент, когда Джонсон открывал парадную дверь.

– Доброе утро, мадам, – сказал он тоном заговорщика. – Надеюсь, когда все закончится, вы мне расскажете?

– А вы тогда будете звать меня по имени?

– Сочту за честь, – чопорно ответил Джонсон. – Но только не при их светлостях, конечно.

Подходя к своей комнате, я обогнала Энни и взяла у нее поднос. Чай пить я не собиралась, но ей об этом знать было не обязательно. Она посмотрела на меня как на королеву уличных женщин. Наверняка мое пребывание над гаражом в полотенце они с Салли обсосали от и до.

Корги дрыхли на постели и при моем появлении даже не подумали проснуться. Я привела себя в порядок, устроилась на тахте и позвала Маргарет – мне о многом надо было ей рассказать. Она появилась сразу же – как мне показалось, грустная, поникшая. Пришлось встряхнуть головой, чтобы выгнать оттуда вчерашний ужас в склепе – еще не хватало, чтобы она увидела эту картину в моих мыслях.

Говорила я долго. То, что Тони почти со стопроцентной точностью ее прямой потомок, а я – очень даже вероятно, она восприняла с радостью. Все остальное – с ужасом.

– Скажи… то, что в склепе… Это очень страшно выглядит? – спросила она тихо.

– Маргарет…

– Извини, я не должна была спрашивать, – мне показалось, что она вот-вот заплачет. – И ложь будет глупой, и правду говорить трудно…

– Днем мы с Тони поедем в Лондон, постараемся найти Хлою, – торопливо сказала я. – Главное – она ничего не сделает с кольцом, а это дает нам шанс.

– Но как она узнала?

– Мне кажется, как-то узнал лорд Колин. Вроде бы, он тоже видел дракона в Лестершире – Джонсон говорил. Может, там было что-то еще, и он написал об этом в своем дневнике. Хлое он доверял, мог о чем-то ей рассказать. А весной она украла дневник у леди Агнес. Потом приехала сюда и выдрала из альбома схему гробов в склепе. Наверно, это ее ты тогда слышала. В смысле, ее желание отомстить Питеру.

– Ты знаешь, почему они развелись?

– Да, – я рассказала обо всем, что узнала от Питера и Тони. – Теперь я только одного не знаю: зачем она звонила Питеру в понедельник. Может, чтобы убедиться, что он действительно уехал и не сможет ей помешать? Маргарет, все-таки странно это все. Ведь если подумать, весь твой род, ну, может, за небольшим исключением, – такие паскуды. Про отца и брата вообще молчу. Может, и неплохо было бы, чтобы они закончились уже совсем. Но ты тогда останешься призраком. А я хочу тебе помочь. Хотя – если получится… я все-таки надеюсь, что получится… Я буду скучать по тебе. Правда.

– И я буду. По тебе и по Тони. Но где бы я ни оказалась потом, я всегда буду помнить о вас – так же, как и о Джоне, о Мартине, о маме с бабушкой. А может, мы когда-нибудь встретимся – все вместе. Хотя я знаю, что Джон и Мартин тебе не очень нравились.

– Не обижайся, – попросила я. – Я ничего против них не имею. Ты их любила, они любили тебя. Но у меня немного другой вкус.

– Знаю, – улыбнулась она. – Ладно, не хочу тебе мешать. Буду молить Бога, чтобы у вас все получилось.

Маргарет исчезла. До завтрака оставалось еще немного времени, и я растолкала Фокси и Пикси, чтобы они вышли на прогулку.

В Лондон мы выехали около двух часов и в начале шестого были на месте. Тони медленно тащил машину через пробки, а я прилипла к окну, по-детски радуясь всякий раз, когда видела что-то знакомое по кино и фотографиям. То же самое со мной было и в Париже: при виде Эйфелевой башни, Лувра, Монмартра я даже удивлялась: надо же, они настоящие!

Через час мы припарковались на тихой зеленой улочке.

– Неплохое место, – сказал Тони. – Да и вообще Блумсбери хороший район. Чистый, спокойный, не самый дорогой. Хотя и не дешевый, конечно. Если навигатор не врет, вот ее дом, – он показал на кирпичное трехэтажное здание георгианской постройки.

– И что дальше? – спросила я.

– Да кто бы знал, – мрачно ответил Тони. – Попробуем по городскому телефону позвонить. Может, она вообще здесь уже не живет.

Забив в поиск адрес, он быстро нашел телефон Хлои и набрал номер.

«Вы позвонили Хлое Эшер. К сожалению, сейчас я не могу ответить, оставьте сообщение после сигнала».

– Вернула девичью фамилию, – кивнул Тони. – Живет здесь, но дома ее нет.

– Откуда ты знаешь? Может, она в душе. Или не одна. Или просто отвечать не хочет.

– Смотри, вот она!

Из подъехавшего такси вышла высокая коротко стриженая брюнетка в мятно-зеленом платье. Настороженно оглянувшись по сторонам, она поднялась на невысокое крыльцо и открыла ключом дверь.

– Было бы темно, хоть узнали бы, где ее окна, – вздохнула я. – Не представляю, что делать. Вломиться к ней и пытать, пока не отдаст? Или подождать, пока уйдет, взломать дверь и перевернуть всю квартиру? Ты умеешь взламывать замки?

– Смотря какие замки, – хмыкнул Тони. – Некоторые можно кредитной картой открыть.

– В смысле? Заплатить замку?

– В щель просунуть и язычок поддеть. Правда, карту после этого можно выбросить. А ты правда думаешь, что она будет хранить кольцо дома? Я бы арендовал ячейку в банке.

Пока мы обсуждали, что делать дальше, Хлоя снова вышла из дома, уже в другом платье, села в припаркованный неподалеку белый опель и уехала. Мы с Тони посмотрели друг на друга.

– Если мы влезем в квартиру и нас поймают… – сказал он. – Даже если вдруг не посадят за проникновение в жилище, тебе больше никогда не дадут визу. Но с другой стороны… Так, давай пойдем с другой стороны.

Выйдя из машины, мы прошли вдоль дома и свернули в переулок, а оттуда – в узкий проход, ведущий во двор.

– Ага, есть, – удовлетворенно кивнул Тони.

Прямо с крыши вдоль стены спускалась металлическая пожарная лестница, которая заканчивалась где-то на уровне второго этажа. На каждом этаже были даже не балконы, а что-то вроде платформ с перилами, на которые можно было выбраться из окон. Тони внимательно осмотрел окна, платформы и снова кивнул.

Мы вернулись на улицу и подошли к входной двери. Изучив табличку с номерами квартир, Тони нажал кнопку домофона и рявкнул в микрофон:

– Доставка!

Тоненький писк, дверь открылась. Мы зашли внутрь и поднялись на второй этаж.

– Чего доставка? – спросила я.

– Не все ли равно? Здесь, – Тони показал на квартиру слева. – Теперь попробуем выйти на чердак.

К моему великому удивлению, дверь оказалась открыта. У нас давным-давно все чердаки позакрывали. Пройдя по низкому длинному помещению, мы выбрались через люк на крышу и уже подошли к пожарной лестнице, но внезапно Тони остановился.

– Нет, так не пойдет. Иди обратно, спускайся и стой около двери квартиры. Я попробую забраться через окно ванной, обычно они не закрываются. Если дверь можно открыть изнутри, я тебе открою. Если нет – будешь ждать меня в машине, возьми ключи. Попадусь я – выкручусь, а ты не при чем. Увидишь полицию – закрывай машину и уходи. Звони Питеру, поезжай в их квартиру. Вот еще от квартиры ключи. Деньги есть или дать?

Я пробовала возражать, но Тони посмотрел на меня так выразительно, что мне осталось только молча поцеловать его и полезть обратно в люк. Минут десять я стояла у квартиры, представляя всякие ужасы. Наконец замок щелкнул, дверь открылась.

Это была большая светлая студия, совершенно безликая. В такой мог жить и студент, и пенсионер, и одинокая женщина. Светлая мебель в духе минимализма, бежевые обои, палас цвета какао, такое же покрывало на кровати. Телевизор с плоским экраном на стене, ноутбук на письменном столе. Ни картины, ни фотографии, ни безделушки, ни цветка в горшке. Скучно и неуютно.

– Иди на кухню, смотри во всех ящиках, во всех банках и коробках, а я буду здесь, – сказал Тони. – Ищи ключ. Может, с биркой банка, может, без, но с номером.

За два часа мы перерыли все. Все шкафы, полки, ящики, все щели, даже за съемными плинтусами смотрели. Ни кольца, ни ключа. Ничего.

– Пошли, – Тони раздраженно задвинул последний ящик письменного стола. – Все-таки придется ее прижать как следует. Приедем завтра с утра.

Но не успели мы дойти до двери, как она распахнулась.

– Привет, Тони, – сказала Хлоя. – Что ж ты такой… медленный? Я тебя приглашала три года назад. Ну-ка стоять! – резким движением она выхватила из сумки пистолет и направила на нас. – Сели на диван. Чтобы я вас видела.

Держа нас на мушке, она подошла к телефону, набрала номер и вызвала полицию. Проникновение в жилище – так она сказала, не уточняя подробности. Я посмотрела на Тони – он улыбался так, как будто выиграл в лотерею.

– Ну ты и дура, Хлоя, – сказал он. – Всегда знал, что дура, но чтобы до такой степени… Вообще-то мы ничего не нашли, как видишь. Хотели вернуться завтра и предложить тебе по-хорошему вернуть кольцо и дневник. Ну что ж, сэкономим время.

– Да-да, конечно, – засмеялась она. – Прямо сейчас.

– Значит, не хочешь по-хорошему… – задумчиво протянул Тони. – Ну ладно. Черт, Хлоя, а почему тебе так не прет? Ты не знаешь? Подцепила Питера, а от него никакого толку. Хотела Майка у Лиз отбить – не вышло. Со мной – не получилось. Решила сделать гадость – опять не получилось, себе же хуже. Развелась – Питер вдруг стал графом.

– Заткнись! – прошипела Хлоя, глядя при этом на меня.

Она пристально изучала мое лицо, а я разглядывала пистолет. Что-то с ним было не так. В оружии я совершенно не разбираюсь, но с этим пистолетом определенно было что-то не так.

– Тони, – прошептала я, – а пистолет-то настоящий?

– Нет, конечно, – так же шепотом ответил он, продолжая насмешливо улыбаться.

– И что?

– Ничего, сейчас увидишь. Что-то долго едут.

Как будто в ответ на его слова дверь распахнулась, и в квартиру спокойненько вошли двое патрульных – мужчина средних лет и изрядной полноты молодая женщина, в белых рубашках, бронежилетах и фуражках с черно-белым клетчатым околышем. Единственным их оружием были полицейские дубинки у пояса.

– Опустите пистолет, мэм, – буднично и устало приказала женщина. – Вы не обязаны говорить что-либо. Однако это может навредить вашей защите, если вы не упомянете при допросе то, на что впоследствии собираетесь ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство[1].

– Что?! – взвилась Хлоя. – Вы что, собираетесь меня арестовать?! Они ко мне вломились, а вы хотите арестовать меня?!

– Мэм, то, что пистолет игрушечный, вас не оправдывает, – так же флегматично сказал мужчина. – Если эти люди ворвались к вам, вы должны были закрыться в безопасном помещении и вызвать патруль. Вы превысили необходимую самооборону.

– Кстати, эта дама – юрист, – заметил Тони. – Такой вот плохой юрист.

– Теперь вы, – патрульный обернулся к нам и начал зачитывать все тот же текст.

– Одну минуту, офицер, я все объясню. Мы не вламывались сюда, а позвонили в дверь, и нас впустили. Эта женщина, – Тони махнул рукой в сторону Хлои, – бывшая жена графа Скайворта, члена палаты лордов. Я – управляющий его поместьем, Энтони Каттнер, – он протянул полицейскому свои водительские права. – Вчера она и еще двое приехали в церковь святой Анны в Скайворте, предъявили настоятелю поддельное письмо от лорда Скайворта и проникли в склеп. Там вскрыли захоронение и похитили из гроба фамильное украшение. Кроме того она украла из дома графа личные записи. Эта дама, – Тони показал на меня, – родственница леди Скайворт. Мы приехали к миссис Даннер, чтобы убедить ее добровольно вернуть украденное. Вместо этого она наставила на нас оружие и вызвала полицию. Вы можете связаться по телефону с лордом Скайвортом, он сейчас во Франции. Можете позвонить настоятелю церкви насчет кражи из склепа. Еще можете позвонить в поместье Скайхилл, дворецкий подтвердит кражу записей.

Офицер – как мы поняли, он был старшим, – выразительно посмотрел на свою помощницу, которая тут же вышла из квартиры.

– Мы думаем, похищенное – кольцо и тетрадь – спрятано в банковской ячейке, – добавил Тони.

– Они влезли сюда и искали ключ! – завизжала Хлоя, брызгая слюной. – Видите, здесь все перевернуто вверх дном. Нету никакого ключа, никакой ячейки!

Офицер внимательно осмотрелся по сторонам.

– Нет, мэм, не вижу. По правде, в моей квартире беспорядка больше.

Мы с Тони переглянулись – не зря старались все аккуратно возвращать на свои места.

В прихожей скрипнула незакрытая дверь, я посмотрела туда, и что-то вдруг показалось мне странным.

Босоножки!

В полукруглой трехъярусной обувнице стройными рядами стояли туфли, босоножки, кроссовки, ботинки, и только одни серые босоножки валялись на полу в углу. Старомодные неуклюжие босоножки с толстыми высокими каблуками. Сильно поношенные, но с новыми набойками. Каблуки торчали вверх, как колесики моих чемоданов на ленте в Хитроу.

Чемоданы, замки, ключи…

Хлоя проследила мой пристальный взгляд, и ее щека непроизвольно дернулась.

Одна набойка сидела на каблуке плотно, а вторая – немного не до конца, криво. Я встала, взяла босоножку и выдернула набойку, которая оказалась без ножки и держалась на тонком слое клея. Из полого каблука вывалился маленький ключик с биркой. Полицейский подошел и взял его у меня.

– BB, – прочитал он. – Надо думать, Barclays Bank. Очень хорошо.

Вернулась его напарница и молча кивнула.

– Мэм, – сказал офицер, – эту ночь вы проведете в полицейском участке. Вот вам мой совет. Не ждите, пока будет получено разрешение на вскрытие ячейки, сами предложите открыть ее добровольно.

Хлоя упрямо молчала. Офицер записал данные моего загранпаспорта, номера наших телефонов, сказал, куда мы должны прийти завтра с утра для дачи показаний.

– Если похищенное найдется, нам его отдадут? – спросила я.

– Да, мэм, под расписку, – кивнул он.

Хлою усадили в полицейскую машину и увезли, а мы сели в свою. Меня трясло.

– Что это был за цирк с конями? – спросила я, стараясь не щелкать зубами.

Тони посмотрел на меня вопросительно. Я уже не первый раз машинально переводила на английский русские идиомы дословно, и он, конечно, меня не понимал. Это вызывало легкую досаду, совершенно иррациональную.

– Что это было? В Англии могут арестовать человека за игрушечный пистолет? Серьезно?

– Еще как, – усмехнулся Тони, обнимая меня за плечи. – Любое короткоствольное оружие почти двадцать лет под категорическим запретом. Макет, игрушка, зажигалка, если ими угрожать, – это превышение обороны, ты же слышала. Да что там, за перочинный ножик в сумке или в кармане можно получить полгода тюрьмы. Недавно чуть не арестовали старушку семидесяти лет, которая замахнулась кухонным ножом на двух здоровенных грабителей. Не ударила ножом, а просто замахнулась. Вполне могли, но адвокаты как-то отстояли. И все-таки к чему-то там ее приговорили, к штрафу, вроде. Наверно, больше ни в одной стране мира такого нет. У нас даже патрульные полицейские без оружия. Но мне просто в голову не укладывается, что Хлоя могла этого не знать. Когда она вытащила этот якобы пистолет, просто глазам не поверил.

– Тони, а что, если в ячейке ничего не будет?

– Тогда, надеюсь, ее разговорят в полиции. Может, даже и к лучшему, что все обернулось именно так. Хотя, если честно, я здорово испугался. Потому что одну вещь все-таки упустил. Над входной дверью внизу есть камера. Если бы полицейские решили вдруг просмотреть записи, то увидели бы, что мы вошли на два часа раньше, чем Хлоя.

– А уж я-то как испугалась… – меня передернуло от мысли о том, что арестовать могли не Хлою, а нас.

– Думаю, нам не помешает немного успокоительного. Что скажешь? Здесь недалеко есть один неплохой ресторанчик.

[1] «You do not have to say anything. But, it may harm your defence if you do not mention when questioned something which you later rely on in court. Anything you do say may be given in evidence» (англ.) – официальная формулировка, которую сотрудник английской полиции зачитывает арестованному.

33. Ювелир, который не задает вопросов

В неплохом ресторанчике мы с Тони основательно набрались, на такси приехали к дому Питера в Челси, кое-как вскарабкались на третий этаж под подозрительным взглядом консьержа. Дальнейшее я запомнила отрывочно. Кажется, мы даже что-то такое интересное позволили себе на широченной графской кровати, хотя, как сказали бы во времена Маргарет, и без консуммации.

Утром у меня раскалывалась голова, Тони тоже выглядел не лучшим образом. Пока я сидела в ванне, отмокая под душем, он позвонил Питеру, который уже был в курсе всего произошедшего. Вечером ему звонила полицейская дама, потом преподобный Уилсон и Джонсон – в общем, все, кому не лень. И еще он был здорово зол, что мы сами не позвонили ему сразу же, как только побывали в склепе. Тут уж нам крыть было нечем – действительно, надо было.

На улице накрапывал дождь, а мы не взяли зонты. Пришлось позаимствовать графские. Хорошо хоть догадались свои вещи из машины забрать. Добравшись на такси до места, где оставили машину, мы отправились в полицейский участок. Ждать пришлось довольно долго.

– Наверняка эта зараза уперлась, и теперь мы будем сидеть здесь, пока не дадут судебное разрешение или что там еще, не знаю, – сказал Тони.

Наконец нас по очереди вызвали в кабинет, и пожилой инспектор записал наши показания. Как выяснилось, Питер из-за моря пообещал не выдвигать против Хлои обвинения в краже, если она добровольно вернет похищенное. Ну, а что там с ней будет за игрушечный пистолет, – это мы выяснять не стали.

Еще почти час пришлось потратить в банке. Сначала ждали, пока привезут Хлою, потом инспектор улаживал какие-то банковские формальности. Нас усадили за стол и заставили подробно описать, что именно ожидаем увидеть в ячейке. Мы, как могли, описали кольцо и тетрадь (которую в глаза не видели, знали только, что в голубой обложке). В качестве подтверждения Тони нашел в интернете портрет Маргарет и показал инспектору кольцо у нее на руке.

В само хранилище нас, разумеется, не пустили, и Хлою мы увидели только издали. Она одарила нас ненавидящим взглядом, впрочем, ночь в камере ей тоже шарма не прибавила. Вскоре ее вывели и проводили обратно в полицейскую машину, а инспектор подошел к нам.

– Это? – спросил он, протягивая тетрадь без обложки, свернутую в трубку и стянутую канцелярской резинкой, и кольцо.

– Да, – ответили мы с Тони в один голос.

Тони написал расписку, я тоже поставила под ней свою подпись, и мы получили наконец свои сокровища.

– Ну, вот и все, – сказал Тони, когда мы вышли из банка и сели в машину.

– Смеешься? – спросила я, разглядывая кольцо. – Нам же его еще убить надо. Разломать, расплавить и разбить. Думаешь, это так просто?

Подумав, Тони достал телефон и набрал номер.

– Мистер Джонсон?.. Да, все в порядке. Скажите, вы случайно не знаете ювелира, который не станет задавать вопросов?.. Да, оно у нас… К сожалению, его надо уничтожить… Совершенно уверены… Да, спасибо.

Закончив разговор, Тони взял у меня кольцо, поднес к окну, повернул туда-сюда, любуясь звездой, рассмотрел оправу.

– Действительно странное кольцо, – сказал он задумчиво. – И красивое, и безобразное одновременно.

– Смотри, не надень случайно, – испугалась я. – И вообще, дай сюда от греха подальше. Может, оно такое, зловредное – само на палец налезает.

– Да и ты поосторожнее, – заметил Тони, отдавая мне кольцо. – Тебе оно тоже ни к чему, а то потом только вместе с пальцем снимешь.

– Да уж. Мне бы, конечно, хотелось большого счастья, но точно не такой ценой. Да и Маргарет с Питером не поможем, если оно у меня останется.

– Ладно, поехали, – Тони посмотрел на меня, как будто хотел что-то сказать или спросить, но передумал. – Живет в Брикстоне один подозрительный ювелир. Наверняка краденым промышляет. Интересно, откуда его Джонсон знает, да еще так хорошо, что на него можно ссылаться?

Поскольку Тони сказал, что Брикстон – это настоящая no go area, я ожидала, что мы поедем куда-то на окраину. Но он оказался буквально в двух шагах от центра. Мда, не слишком приятное местечко. Не хотела бы я оказаться здесь одна поздним вечером. Впрочем, и днем тоже не слишком уютно – грязно, обшарпанно, уныло.

– Нацменьшинства здесь в большинстве, – с усмешкой сказал Тони. – Впрочем, у этого района статус «up and coming[1]», так что он в какой-то степени теперь даже модный. Цены на недвижимость подросли, всякие креативные люди сюда повалили. Но вещи никакие в машине не оставляй, не надо.

– Мама дорогая, да это какая-то Африка с Ямайкой в одном флаконе!

Мы припарковались в грязном переулке, заставленном полуубитыми машинами, и подошли к магазинчику-мастерской с облезлой вывеской «Jewelry[2]». В маленькой передней комнатке за прилавком с серебряными ложками и дешевыми украшениями сидел чигро[3] лет восемнадцати. Его лицо покрывали пылающие юношеские прыщи, а в ухе болталась огромная серьга-кольцо. Он посмотрел на нас, удивленно приподняв брови, и спросил:

– Чем?.. – явно ленясь закончить фразу.

– Мистер Яхо, – кратко ответил Тони.

Парень дернул головой в сторону занавески, скрывающей проход во внутреннее помещение. В темной мастерской за столом сидел сморщенный старичок с давно не мытой седой гривой и крючковатым носом. Поверх длинной восточной рубахи на нем был кожаный фартук, а в глаз вставлена ювелирная лупа. По всей поверхности стола валялись разнообразные инструменты и приспособления. Закончив рассматривать прозрачный камень в оправе, мистер Яхо отложил его и выжидательно уставился на нас.

– Мы от Джонсона, – сказал Тони. – Из Скайворта.

– Да?

Поскольку это прозвучало как поощрение, я положила перед ним кольцо. Ювелир покрутил его в руках, осмотрел со всех сторон, подумал и заявил:

– Двести фунтов. Хорошо, двести пятьдесят, – поправился он, заметив, что я хочу возразить. – Но только потому, что вы от Бомбея.

От Бомбея? Я посмотрела вопросительно на Тони, но он пожал плечами и подошел ближе к столу.

– Камень – вытащить и раздробить. Оправу расплавить. Прямо сейчас, при нас. Все, что останется от кольца, – ваше.

Все это прозвучало так веско и властно, что я окончательно поверила: он – потомок сына маркграфа и дочери лорда. Ювелир вытащил из глаза лупу и уставился на Тони, часто моргая покрасневшими веками.

– Шутите? – спросил он шепотом.

– Нисколько. Только не говорите, что не можете.

– Но… зачем?

– Мистер Джонсон заверил нас, что вы не будете задавать вопросы.

– Мда… – пробормотал мистер Яхо и снова принялся рассматривать кольцо.

Не говоря ни слова, он махнул рукой в сторону деревянной лавки у стены. Мы сели на нее, наблюдая, как ювелир что-то быстро и ловко делает маленькими щипчиками. Через несколько минут камень уже лежал на столе.

– Зеленое золото, – сказал он, бросив оправу в чашку-тигель. – Но без кадмия и рубидия, поэтому не зеленое. Не проблема.

Я думала, что для плавки нужна специальная печь, но ювелир поставил чашку на каменную плиту и достал из-под нее страшноватого вида горелку с двумя шлангами. Залив оправу спиртом из банки (в носу защипало от острого запаха), он поджег его, а когда спирт выгорел, включил горелку. Струя голубого пламени в считанные секунды расплавила оправу, превратив ее в сверкающую каплю. Выключив горелку, мистер Яхо взял тигель щипцами и перелил каплю в маленькую формочку.

– С камнем придется повозиться, – сказал он, возвращаясь к столу. – Эх… Вы хоть представляете, сколько он стоит – целым?

– Ясень пень, не двести пятьдесят фунтов, – буркнула я по-русски.

– Кто бы сомневался, милочка, – ни чуть не удивившись, так же по-русски отозвался ювелир. – Но вам, как я понимаю, таки без разницы.

Удивленный взгляд Тони я проигнорировала. Должны же быть у соотечественников какие-то свои тайны. Даже если они уже ни разу не соотечественники.

Мистер Яхо долго рассматривал камень через налобную лупу, потом через другую, с подсветкой, простукивал его маленьким молоточком. Достал из коробки с минералогическими карандашами[4] стержень, помеченный десяткой, зажал сапфир в маленьких тисках и прочертил несколько царапин, потом с силой ударил по нему молотком. После этого нагрел в пламени все той же горелки и опустил в емкость с водой. Раздалось шипение, над чашкой взвились клубы пара.

– Вы удовлетворены? – ювелир показал нам чашку.

В воде лежали три неровных, заметно посветлевших камня.

– Вполне, – кивнул Тони.

– Привет Бомбею, – царственно кивнул мистер Яхо, давая понять, что больше нас не задерживает.

– Почему Бомбею? – спросила я, когда мы вышли из магазина.

– Не представляю, – ответил Тони, вытаскивая из кармана ключи от машины. – Может, это его тайное масонское прозвище? Что мы вообще о нем знаем, кроме того, что он потомственный дворецкий и магистр философии? Я даже не знаю, как его зовут. И никто не знает. Разве что Питер, но я не уверен.

– Слушай, Тони, – ахнула я, когда мы уже выбрались из подозрительного района, – я сейчас только сообразила, что мы же не попрощались с Маргарет. Я не попрощалась. Кольца нет – значит, больше я ее не увижу.

– Да… Действительно, – нахмурился Тони. – Я-то ладно, но ты… С другой стороны, не ехать же нам было обратно в Скайхилл, а потом снова в Лондон. Кто знает, может, теперь она уже видит и слышит нас как-то по-другому? Везде?

– Хотелось бы верить…

Я была рада, что мы избавились от кольца, что Маргарет обрела долгожданный покой и, может быть, наконец встретилась с теми, кого любила. Что у Люськи и Питера наконец родятся дети. И все равно мне было бесконечно грустно. Эти десять дней были такими необычными, яркими, насыщенными событиями. В них вместилась пусть короткая, но полная жизнь женщины, которая – я не сомневалась в этом! – была моим предком. И предком мужчины, который всего за неделю стал для меня самым важным, самым необходимым в мире.

Рука Тони легла на мое колено, и я вздрогнула.

– По-моему, давно пора перекусить, как думаешь? – спросил необходимый мужчина вполне буднично.

[1] (англ.) развивающийся, перспективный

[2] (англ.) «Ювелирные изделия»

[3] Сhigro, от Chinese Negro (англ.) – китайский негр, человек китайско-негритянского происхождения. Авторство этого слова, предположительно, принадлежит Яну Флемингу, автору романов о Джеймсе Бонде.

[4] Карандаши Мооса – набор стержней с закрепленными осколками минералов для определения твердости камней, маркируются в соответствии со шкалой твердости Мооса от 1 до 10 (твердость алмаза)

34. Две раскрытые тайны

Было уже довольно поздно, но мы успели перехватить запоздалый бизнес-ланч в недорогом кафе.

– Что будем делать? – спросил Тони, допивая кофе. – По-хорошему, завтра мне надо быть в деревне, но можно и перенести. Переночуем, завтра погуляем по городу, а вечером вернемся. Да и сейчас можем пройтись, дождь кончился.

Я задумалась. С одной стороны, мне очень хотелось увидеть Лондон, вместе с ним, а с другой…

– А мы можем приехать сюда на несколько дней? Может, на выходные – чтобы тебе не надо было переносить дела?

– У меня там всегда какие-то дела, но, в принципе, конечно, можем. А почему не завтра? Я правильно понял, ты хочешь вернуться сегодня?

Он смотрел на меня так внимательно, что я начала копаться в сумке, якобы разыскивая пудреницу.

– Понимаешь, – я рассматривала в зеркале свой глаз, в чем не было никакой необходимости, – после всего этого… совершенно не туристическое настроение.

– Где-то я тебя понимаю, – кивнул Тони. – Тогда поедем прямо сейчас?

– А ты не мог бы меня часа на полтора в какой-нибудь не очень дорогой торговый центр забросить? Хочу кое-что купить. Джинсы-то мы выбросили, а у меня только платья и юбки.

– Женщины, женщины… Хорошо. Сейчас соображу. Давай так. Тут недалеко Primark, недорогой универмаг. Если тебе не нужно что-то брендовое – очень даже сойдет. Я тебя там оставлю, а сам поеду к Питеру, приберу там и вещи наши соберу. Потом вернусь за тобой, и сразу поедем домой.

«Домой»… Ладно, в сторону!

Денег у меня было не так чтобы много, но с учетом Люськиных двух сотен я рассчитывала уложиться в бюджет. Тони меня не обманул, в универмаге действительно можно было сэкономить. Вещи, конечно, были, что называется, NoName и по качеству максимум на пару сезонов, но на большее я и не рассчитывала. На покупку джинсов, толстовки, кроссовок и других мелочей ушло с полчаса, а вот еще одну вещь я искала долго. Уже совсем отчаявшись, вдруг наткнулась на небольшой отдел, и там… Бинго!

– Что ты так хитро улыбаешься? – спросил Тони, когда я садилась в машину, нагруженная пакетами с покупками.

Ага, так я тебе и сказала!

– Да ничего. Обычный женский шоппинг-оргазм.

Тони фыркнул, но ничего не ответил.

Когда мы уже выехали из Лондона, в голову вдруг пришла довольно неприятная мысль.

– Послушай, а что мы скажем Питеру? – спросила я. – Ну, насчет кольца – куда оно делось. Правду рассказать, так ведь ты сам говорил – не поверит.

Подумав, Тони сказал:

– Оставь это мне, я как-нибудь сам справлюсь.

Боже, до чего все-таки приятно, когда мужчина говорит: «оставь, я сам справлюсь», и тебе не надо ломать голову, как выпутаться из неприятной ситуации.

Покосившись в очередной раз на сиреневый пакет, лежащий на заднем сиденье, я дотянулась до своей сумки и вытащила дневник лорда Колина.

– Если найдешь что-то, читай вслух, – потребовал Тони.

– Я обещала все рассказать Джонсону, – возразила я. – Если что-то будет, прочту сразу вам обоим. Чего повторяться?

– Lazy dog[1]!

На секунду я обиделась: с какой стати он обозвал меня ленивой собакой, но потом сообразила, что это идиома. Разные культуры – от этого никуда не денешься.

Я бегло просматривала страницу за страницей, с трудом разбирая мелкий дрожащий почерк. Даты дедушка Питера не ставил, но на первой странице значился 1989 год. Питеру и Тони тогда было по десять лет, а нам с Люськой по пять.

Лорд Колин кратко описывал поездки, встречи, записывал впечатления о книгах и фильмах. До конца оставалось страниц десять, и я уже крупно сомневалась, что в дневнике есть что-то важное. Но зачем тогда Хлоя украла его и хранила в банковской ячейке? И вдруг…

– Ничего себе! – я даже присвистнула от удивления.

– Есть? – Тони на секунду повернулся ко мне.

– Еще как есть. И дракон, и кольцо.

– Читай!

– Нет!

– Какая ты противная, Света!

– Еще какая противная! – коварно усмехнулась я. – Подождешь. Лучше за дорогой смотри.

Поскольку в замке меня никто не ждал, обед не готовили. Тем не менее, Джонсон распорядился подать в столовую салат, холодное мясо и еще какие-то закуски. Тони пытался было отказаться, но я настояла. Было видно, что Джонсон изо всех сил сражается с собой, но в результате любопытство победило невозмутимость Истинного Дворецкого.

– Быть может, вы согласитесь после обеда выпить со мной чашку кофе? – спросил он с не свойственной ему робостью.

– Разумеется, мистер Джонсон, – кивнула я. – В библиотеке. Мы вам обо всем расскажем и прочитаем кое-что из дневника лорда Колина. Но вы сделаете, что обещали. Договорились?

Джонсон удивленно застыл и хотел что-то сказать, но передумал. Поклонился все так же чопорно и вышел.

– Ну, – я довольно потерла руки, – теперь мы узнаем, как его зовут. Он обещал обращаться ко мне по имени, если я все ему расскажу. А это значит, что я тоже буду обращаться к нему по имени.

– Не забудь спросить, почему он Бомбей, – напомнил Тони.

После обеда мы устроились в библиотеке. Джонсон разлил кофе по чашкам, бренди по бокалам, мне – ликер в тонкую рюмку. Перебивая друг друга, мы с Тони рассказали ему обо всем, что произошло в Лондоне.

– Да, звонила дама из полиции, – подтвердил Джонсон. – Интересовалась вами обоими и миссис Даннер. И дневником.

– Ну вот, насчет дневника… Слушайте.

Я взяла тетрадь и начала читать с отмеченного места.

«На фестиваль в Лестершир я ехать не собирался. Закрытие сезона – всегда грустно. К тому же обещали плохую погоду. Ветер – это как раз хорошо, но вот дождь… Не хотелось бы ехать в Рэтби только для того, чтобы узнать: фестиваль отменили. Почему все-таки поехал? Сам не знаю. Может, все-таки надеялся испытать нового змея. В моем возрасте каждый раз может быть последним. Жалко было бы оставить его без полета.

Гостиница «Рэтборо» – мерзкая дыра. Пока я размышлял, ехать или не ехать, одноместных номеров уже не осталось. Пришлось соглашаться на двухместный. Мой сосед – юрист из Лидса, остановился на ночь по пути в Лондон. Змей ему понравился, но на меня он смотрел чуть ли не с ужасом. Конечно, в семьдесят лет надо сидеть в инвалидном кресле, а не змеев запускать с мальчишками.

Дождя с утра не было, все участники собрались на большом поле. Я – самый старший. И не могу запускать змея с разбега. Но это и не понадобилось – ветер был хороший. Я встал к нему спиной и запустил моего Синего Дракона прямо с рук. Жаль, что небо было хмурое, но все равно – тридцать парящих змеев – это очень красиво.

Ветер усилился, стал порывистым, змей начал извиваться, вырывая леер из рук. Я ослабил натяжение, но это не помогло. Еще один рывок – уздечку сорвало с креплений. Дракон мотнул хвостом и свободно помчался за пределы площадки. Я отметился у жюри, что выбыл, и пошел его искать.

Змей улетел куда-то на восток, я вышел на дорогу, сказав себе, что вернусь, если не найду его через двадцать минут. В конце концов, это не первый мой потерянный змей. Надеюсь, и не последний.

Обернувшись, я не увидел в небе змеев и подумал, что, наверно, отошел от площадки дальше, чем предполагал. И в этот момент вдали мелькнуло что-то синее. Я прибавил шагу, но это был не мой Дракон. То есть это был дракон – но не мой.

Я протер глаза, ущипнул себя за руку – дракон не исчез. Он был похож на крокодила, только размером с крупную собаку. Вдоль его спины тянулся ярко-синий гребень, а по бокам были два перепончатых радужных крыла. Его вела на поводке девочка лет восьми.

В голове зашумело, кровь прилила к лицу – резко поднялось давление.

– Вам плохо, сэр? – спросила девочка. – Может, вы зайдете к нам? Родителей и бабушки нет дома, но я могу приготовить чай и измерить вам давление, я умею. Наверно, вам надо принять лекарство. У вас такое красное лицо.

– Ты не боишься приглашать домой незнакомого человека? – спросил я.

– Вас – не боюсь, – ответила Присцилла (так ее звали). – К тому же Джереми – мой защитник.

– Джереми – это дракон? – спросил я, пока мы шли к маленькому домику у склона холма.

– Дракон, – кивнула она. – Я спасла его от собак два года назад. Он тогда был гораздо меньше. Их было два, но второго собаки сильно покусали, и он умер.

Присцилла измерила мне давление, я принял таблетку. Когда она наливала чай, я заметил на ее руке кольцо с синим камнем. Оно закрывало большой палец левой руки до самого ногтя. Я присмотрелся – это было точно такое же кольцо, как на портрете Маргарет Даннер, дочери первого Скайворта.

– Откуда у тебя это кольцо? – спросил я.

– От сестры моей прабабушки. Я звала ее грейт[2], она была очень-очень старая. В нашей семье это кольцо передают самой маленькой девочке. Уже много лет. Она отдала мне его, когда умирала, и все про него рассказала. Хотите, расскажу вам?

Это кольцо привезли из Палестины женщины-крестоносцы (так она сказала). Оно было у настоятельницы монастыря, а когда король (Генрих VIII) закрыл монастыри, настоятельница жила в доме, который стоял на месте дома, где теперь живет семья Присциллы. Когда настоятельница умирала, отдала его женщине из Рэтби, которая приходила ей помогать.

Присцилла сказала, что это кольцо волшебное. Оно дает или длинную, но скучную жизнь, или короткую, но счастливую.

– Я еще пока не выбрала, – сказала она. – Грейт жила очень долго, но у нее не было мужа и детей, и она была очень грустная. Мне хочется жить долго, конечно, но зачем – если всю жизнь грустить?

Еще она сказала, что кольцо нельзя носить мужчинам – иначе у них не будет сыновей. А если сыновья уже есть – значит, не будет у них. Или у внуков – в общем, рано или поздно род прервется. Но если кольцо уничтожить – проклятье исчезнет.

Я подумал о нашей семье, о кольце на руке Маргарет. Неужели все это правда? Мне показалось, что я сплю.

Допив чай, я попрощался с Присциллой, еще раз взглянул на Джереми, который жил в маленькой пещерке в склоне холма. Пора была возвращаться в гостиницу и ехать домой.

Пройдя немного, я обернулся и увидел, что позади ничего нет. Никакого дома, никакого холма, никакой пещеры с драконом. Только поле за деревянной оградой.

Когда я снова шел по дороге, мне под ноги упал красный кленовый лист. Странно – рядом не было не только кленов, вообще никаких деревьев. Я поднял его – прожилки листа были похожи на воздушного змея с длинным хвостом».

– Это все, – сказала я. – Последняя запись в этой тетради. Можно, конечно, попросить у графини Агнес другие, но я не думаю, что там будет что-то еще.

– Отец звал ее Принцессой. Ту девочку – Присциллу, – задумчиво сказал Тони. – Да, мистер Джонсон, я тоже видел этого дракона. Там же, в Рэтби. Только на десять лет позже. Выходит, лорд Колин ей не поверил. Наверно, решил, что все это ему померещилось. Расстроился из-за потерянного змея, давление подскочило. Просто описал свое… видение.

– Трудно сказать… – Джонсон подлил себе немного бренди. – Все-таки роду Скайвортов почти пять веков. Ну да, трудности с наследниками в каждом поколении, но ведь формально род так и не прервался. У него тогда было два сына, два внука. Даже если он и поверил всему этому… А я думаю, что поверил – иначе не рассказывал бы моему отцу и миссис Даннер. Так вот, если и поверил, что не видение, наверняка думал, что его это не касается. Что ни один из графов это кольцо не надевал. Ведь на портрете оно на руке леди Маргарет. И вот еще что… – он посмотрел сквозь бренди на пламя в камине. – Она спрашивала меня о леди Маргарет и о кольце. Миссис Даннер. Точно так же, как и вы, мадам, – Джонсон сделал легкий кивок в мою сторону. – Вот поэтому ваш интерес меня насторожил. Я, конечно, ничего о кольце не знал, но то, что вы повторяли ее вопросы, было странно и… по правде говоря, немного беспокоило.

– Я заметила. Теперь-то я понимаю, в чем дело, а тогда… Мне даже такая мысль в голову пришла, что это вы – тот человек, о котором говорила леди Маргарет. Мало ли какие у вас могли быть причины желать, чтобы вся эта аристократическая комедия закончилась. Извините.

– Не стоит, – наморщил лоб Джонсон. – Хорошо, что все завершилось благополучно. Правда, в церкви все еще очень сильно пахнет гнилым сыром. Давайте выпьем за леди Маргарет Даннер. Надеюсь, Господь наконец принял к себе ее… душу.

«Грешную душу – вы ведь это хотели сказать, мистер Джонсон?»

«Маргарет! – чуть не завопила я вслух, но удержалась. – Ты здесь? Ты не ушла?»

«Нет, милая, я не здесь. Я – там. Просто пришла поблагодарить тебя. Но знай – я всегда буду думать и молиться о вас двоих. Не буду говорить «прощай». До встречи…»

«До встречи, Маргарет!»

– Света, с тобой все в порядке? – забеспокоился Тони. – Ты держишь рюмку, улыбаешься и шевелишь губами, как будто с кем-то разговариваешь.

Тут его брови поползли вверх.

«Маргарет?» – спрашивали его глаза.

«Да. Все в порядке», – так же взглядом ответила я.

– Пожалуй, я пойду, – сказал Тони и встал, вопросительно глядя на меня.

– Завтра, – прошептала я.

Он наклонился, поцеловал меня в ухо и вышел.

– Ну что ж, мистер Джонсон… – я замолчала, выжидая.

– Может, лучше вы будете звать меня просто Джонсоном, без мистера? – заюлил он.

– Ну уж нет, умерла так умерла, – возразила я и рассказала в ответ на его недоумение анекдот о женщине, родившей тройню: мужу по ошибке в роддоме сказали, что она умерла, а потом исправились.

– Фамилия моя вам ни к чему, – продолжила я, – вы ее все равно выговорить не сможете, а зовут меня Светлана. А лучше Света. А вы? Ну же! Неужели у вас такое ужасное имя, что вы его скрываете? Его же никто не знает!

– У меня два ужасных имени, Света, – он уткнулся лицом в сложенные ладони. – Хэлари Бомбей Джонсон. Вот так меня зовут. Надеюсь, ты никому не расскажешь. И не будешь звать по имени при других.

– Как? – переспросила я недоверчиво. – Хэлари Бомбей?!

– Вот и ты смеешься, – вздохнул он.

– Я не смеюсь. Но как?..

– Первое – по именам родителей. Их звали Хилари и Вэл. В школе, конечно, звали Хелл. Или Адский Джонсон[3].

– Ну а что, – одобрила я, – почти как Адский Брейгель.

– Я порядочный христианин, Света! – возмутился дворецкий.

– Ладно, ладно. Ну а Бомбей-то почему? Когда мистер Яхо попросил передать привет Бомбею, мы решили, что это твоя… эээ… криминальная кличка.

– Отец мечтал побывать в Индии, но не сложилось. Зато подсунул мне такое имя.

– А откуда ты знаешь Яхо? Он, кстати, говорит по-русски.

– Еще бы, еврей из Одессы. Откуда знаю? Он купил мое кольцо после неудачной помолвки. Так и подружились.

Вот так Адский Джонсон! Просто мистер Загадка!

Мы еще немного поболтали, и я пошла к себе. Открыв дверь, обнаружила распахнутое настежь окно. В комнате было холодно и сыро.

Спасибо, Энни!

[1] Часть английской фразы-панграммы, содержащей все буквы алфавита: «The quick brown fox jumps over the lazy dog» – «Шустрая бурая лиса прыгает через ленивую собаку»

[2] great-grandmother (англ.) – прабабушка, дословно – «великая бабушка»

[3] Игра слов: Halary – hell (ад) – hellish (адский)

35. "Средневековая похабщина"

Когда я уже лежала в постели в окружении корги, позвонила Люська.

– Не спишь, старуха? – бодро поинтересовалась она. – Я в курсе всего.

Я вздрогнула, но тут же сообразила, что Люська в курсе ровно настолько, насколько и Питер. Никаких призраков, драконов, проклятий, только пошлый криминал.

– Питер злится, что мы сразу не позвонили ему? – спросила я виновато.

– Нет, уже нет. Теперь я злюсь.

– Люсь, извини, так все закрутилось.

– Да ладно, шучу, – засмеялась она. – Спасибо вам обоим. Слушай, – она помялась немного… – ты не обидишься, если я подарю это кольцо тебе? Ты же про него спрашивала – которое на портрете?

Черт, ну совсем хорошо! Вот попали…

– Спасибо, Люсь, – вздохнула я. – Только…

– Только оно уродское, я знаю. Но тебе не обязательно его носить. Пусть будет… ну, не знаю, капитал на черный день. И Питер согласен.

Когда она отключилась, я задумалась, что теперь делать. С одной стороны, Тони не придется объясняться с Питером – это хорошо. Но что, если Люська захочет посмотреть на кольцо – она же его не видела кроме как на портрете Маргарет. Одна надежда, что за две с лишним недели забудет. Или вот – скажем, что Тони в Лондоне положил его в банковскую ячейку. Надо только с ним договориться, чтобы врать синхронно.

На этих размышлениях я почувствовала, что засыпаю, и потянулась выключить ночник. Взгляд упал на пакеты с покупками, так и стоявшие у шкафа. Из-за большого коричневого выглядывал сиреневый уголок. Я улыбнулась и провалилась в счастливый сон без сновидений.

Утром солнечные лучи, струившиеся в окна, разбудили меня за секунду до Энни. Птицы в саду выводили виртуозные рулады. Господи, пожалуйста, пусть не будет никакого дождя. Пусть это будет очень-очень хороший день.

Выпихнув собак в коридор, я забрала поднос, с удовольствием напилась чаю с прихваченным из жральни печеньем, раскидала по полкам шкафа купленные в Лондоне вещи. Кроме, конечно, содержимого сиреневого пакета. На всякий случай осмотрела и его – нет ли нужды в утюге. Нужды не было. Вот и отлично. Оставалось только подождать…

Тони позвонил, когда я по обыкновению кормила корги ветчиной.

– Я вернусь около часа, – сказал он. – Есть планы?

– Давай возьмем лошадей и устроим вместо ланча пикник. Настоящий. В лесу. С едой в большой корзине. И с вином.

– Ну… хорошо, – немного удивленно ответил Тони. – Если хочешь – давай. Только скажи Джонсону, пусть соберет тебе корзину, я вряд ли в деревне найду что-то стоящее.

– Кстати, про Джонсона, – я захихикала, как школьница. – Если поклянешься не говорить ни одной живой душе, расскажу тебе страшную тайну.

– О том, как его зовут? Ты все-таки узнала? Молодец. Надеюсь, не Гейлорд Факер[1]?

– Нет, но тоже неплохо.

Не зная, чем еще занять себя, я отправилась на конюшню и снова повергла Джерри в священный трепет, почти самостоятельно вычистив Полли, которая за ночь, разумеется, извалялась и в опилках, и еще в чем-то не слишком приятном. Приглядывая за мной, Джерри чистил Карбона и давал совершенно ненужные советы.

Время уже подбиралось к часу, я только-только успела принять душ, переодеться и сложить все необходимое в черный рюкзак. Большая плетеная корзина ждала в холле. Тони подошел к крыльцу, ведя в поводу сразу обеих лошадей. Я помогла ему приторочить поклажу к седлу, и мы отправились в лес.

По правде, меня немного потряхивало. Ведь ясно же было, что в лес мы едем не только валяться на пледе, есть, пить вино и кормить собою комаров. И ощущение было, как будто между нами ничего еще не было. Особенно если учесть, что я задумала. Лошади шли медленным шагом, и мы их не торопили. Я всматривалась в чащу, пытаясь разглядеть что-то знакомое, но нет – с Мартином Маргарет встречалась не здесь, а в парке, который тогда еще был частью дикого леса. И я была этому рада, ведь должно же было быть что-то только мое.

Мы свернули с дороги, проехали немного по узкой тропинке и оказались на небольшой лужайке, со всех сторон окруженной густой молодой порослью. Осмотревшись, не прячется ли в траве муравейник, Тони расстелил плед в тени раскидистого орешника.

– Надо привязать лошадей, а то уйдут бродить, – сказал он, снимая с Карбона седло.

– Подожди минутку, не расседлывай Полли. Я сейчас.

Подхватив рюкзак, я ушла за кусты, оставив Тони в недоумении. Сердце колотилось африканским тамтамом, почему-то было немного страшно, но весело. Побросав все лишнее на траву, я вернулась, осторожно ступая босыми ногами по камешкам и веткам. Тони уставился на меня так, как будто я шла голая и на руках вверх ногами.

Подойдя к Полли, я вскочила в седло. Великолепная шелковая юбка все того же нежно-сиреневого цвета знакомо скользнула по ногам вверх. С каким трудом я ее нашла! Одна была слишком плотная, другая узкая, третья наоборот чересчур широкая, четвертая – недостаточно длинная. И только эта – тонкая, мягкая, легкая. И все было намного лучше, чем у Маргарет, потому что на мне не было миллиона дурацких нижних юбок.

Тони подошел ближе, мимоходом щекотно скользнул губами по моему колену.

– И что это? – спросил он. – Ааа, понимаю, что-то из вашей с Маргарет средневековой похабщины, так?

Я молчала и выжидательно улыбалась.

– Ну, расскажи! – настаивал Тони. – Ведь не просто так ты переоделась. Красивая юбка, кстати. Люблю шелк.

– Она захотела прокатиться в мужском седле. Забралась на лошадь этого своего Джона. Ну, и вот что получилось – как видишь.

– Вижу, да. И?..

– И ничего. Сначала он пялился на ее ноги, потом перевозбудился и хрипло приказал перебираться обратно на свою лошадь.

– Но ты и так на своей лошади. И что дальше?

– Да ничего. Он помог ей слезть, как следует облапав, – и все. Они же договорились блюсти ее невинность до свадьбы.

– Так ты предлагаешь мне сделать то же самое? Боюсь, с твоей невинностью все несколько сложнее.

На секунду мне с острым разочарованием показалось, что он не понимает или не принимает мою игру – которая для меня была больше, чем игра. Но потом я посмотрела в его глаза и поняла, что он смеется. И не просто смеется, а так… взволнованно… и волнующе…

– А ты, оказывается, плохая девочка, – сказал Тони, осторожно касаясь пальцев моей ноги. – Тебя надо отшлепать.

– Да, отшлепайте, мой господин. Черт, какой еще господин? Какое отшлепать? Это из другого сценария! Это в другой раз!

– Слушаюсь, госпожа!

– Прекрати смеяться! – заорала я, хохоча в голос.

Но смех тут же закончился, когда пальцы Тони медленно и нежно скользнули по моей ноге вверх. Скоро я уже не понимала, где его рука, а где прикосновения шелка – по всему телу разливались волны острого блаженства. Он смотрел на меня, подняв голову, а я – ему в глаза из-под прикрытых век. Полли повернула голову, покосилась на нас и снова отвернулась. То ли это означало «фу, не могу видеть это безобразие», то ли «молодцы, ребята, не стесняйтесь, я не смотрю».

Рука Тони на мгновение задержалась у развилки, потом скользнула вверх – по животу к талии. Внезапно к ней присоединилась вторая рука, он рывком сдернул меня с седла и прижал к себе.

– Ну вот, – сказал он мне на ухо, – с лапаньем закончено. Теперь пора закрыть для тебя этот гештальт.

Он перекинул меня через плечо и понес к пледу…

Потом я лежала, положив голову ему на плечо, и сонно мурлыкала, как довольная кошка.

«Дурочка ты, Маргарет, – подумала я. – Лучше бы ты не слушала бабку и отдалась своему Джону прямо там, на лужайке. Может, даже забеременела бы, и вы поженились бы раньше. И все сложилось бы по-другому. Хотя… Если бы все сложилось по-другому, мы с Тони не только не встретились бы – нас бы и на свете не было. Так что… Ты не дурочка, Маргарет. Спасибо тебе!»

[1] Gaylord Focker – герой кинокомедии «Знакомство с родителями» и двух сиквелов.

36. Тридцать первое августа

Накануне отъезда я лежала на кровати в комнате Тони, задрав голову, чтобы слезы не вытекали из глаз.

– Света, я не хочу, чтобы ты уезжала, – в стотысячный раз сказал он, стоя у окна. – У тебя полугодовая виза, и ты можешь пробыть здесь все шесть месяцев. Если дело в деньгах…

– Дело не в деньгах, – перебила я. – Ты же знаешь, у меня приглашение на три месяца. Если я пробуду больше, следующую визу мне могут просто не дать. А если вернусь сейчас и Люси пришлет мне еще одно приглашение, смогу подать документы на новую, с декабря.

– Я сам тебе его пришлю.

– Не лучшая идея, – возразила я. – Не обижайся, но это будет выглядеть подозрительно, если мне сразу же сделает приглашение другой человек, да еще мужчина. Особенно если учесть, что с работой и банком у меня все плохо, и снова придется просить Федора побыть моим фиктивным спонсором.

– И фиктивным гражданским супругом…

– Тебя это беспокоит?

– Представь себе!

Тони по-прежнему стоял у окна, разглядывая что-то в саду.

– Холодно здесь зимой, – сказал он задумчиво. – Здесь, в квартире. Отопление слабое, обогреватели не справляются. Питер с Люси зимой живут в Лондоне, сюда редко приезжают. Тебе там будет неудобно у них.

– И что ты предлагаешь?

Я уже не могла сдерживаться и предательски всхлипнула. Тони сел рядом со мной, наклонился, слизнул слезинку с моей щеки.

– Я могу снять квартиру в Стэмфорде. Или в Лондоне – чтобы ты могла видеться с Люси. Зимой в поместье немного работы, мне не обязательно быть все время здесь. Может быть, вообще буду искать другое место. Помнишь, ты спросила, когда мы только познакомились, не смущает ли меня, что я работаю на своего друга. Тогда это казалось нормальным, но за последние месяцы… Пожалуй, ты права – с другом лучше… просто дружить.

– Тони, какой смысл говорить об этом сейчас? Может, мне вообще визу больше не дадут. Может, Федор откажется мне помогать – и все. Даже если найду какую-то охренительную работу в офисе – это еще не показатель мой стабильности. А ты в Россию не поедешь.

– Почему ты так думаешь? – спросил Тони тихо.

И правда, почему? Не знаю. Даже в качестве туриста я не могла представить его себе на питерских улицах или в качестве гостя в моей квартире. Это было бы примерно так же, как если бы вдруг материализовался герой из сна. «Говорит Ивану жаба: поцелуешь – стану бабой». Была лягушка-царевна, а после поцелуя превратилась в простую бабу Василису, хоть и премудрую, вот как-то так.

После того как закончилась история с кольцом Маргарет, мы с Тони провели три совершенно сказочные недели. Ездили в Лондон, в Шервудский лес и на побережье, гуляли, катались верхом. Побывали в Стэмфорде на ярмарке – прокатились на детской карусели, и Тони купил мне воздушный шарик, а еще – огромный кислый леденец на палочке, как и обещал. Но самое главное – все ночи мы проводили вместе, и никого это не беспокоило. Впрочем, может, и беспокоило, но нам было все равно. Несколько раз мы втроем с Джонсоном сидели по вечерам в его кабинетике, пили кофе и болтали.

Потом вернулись Люська с Питером. Было все равно хорошо, но уже немного не так. Все-таки слишком много народу крутилось поблизости. Какие-то гости, родственники. Много шуму, суеты – пикники, общие прогулки, скачки, теннисные турниры, рыбалка, охота на дичь с собаками. У нас с Тони было не так много возможностей побыть наедине, к тому же у него хватало работы. Но тем более ценными были те часы, которые мы проводили вместе.

О кольце и о Хлое все благополучно забыли. Однажды Питер упомянул мимоходом, что за игрушечный пистолет она отделалась штрафом, а обвинения в краже он, как и обещал, выдвигать не стал. Я не могла понять одного: почему никому не интересно, по какой причине Хлое так сильно понадобилось это кольцо, что она не побрезговала забраться в гроб или заплатить, чтобы это сделали другие. И зачем дневник лорда Колина стащила. По моему мнению, забраться в могилу можно только за тем, что архиважно или имеет огромную ценность. Но если кольцо такое ценное, то почему Люська с Питером подарили его мне, даже не посмотрев на него? Или все-таки Тони поговорил с Питером? Впрочем, хоть и грызло меня любопытство, ничего выяснять я не стала. Не тронь, как говорится, лихо, пока спит тихо.

Как ни хорошо мне было с Тони, призрак 31 августа (ну да, не один призрак – так другой!) не давал мне покоя. Неопределенность… Как ни уговаривала я себя carpe diem[1], получалось плохо. Разговора о будущем мы оба избегали. Объяснение в любви? Я даже не знала, было ли оно на самом деле.

Это был душный августовский день, стрижи с утра летали над самой землей, а Фокси и Пикси лежали в тени кустов неподвижными мохнатыми тряпочками. Было странно тихо, и только кузнечики в траве блажили, как перед казнью. Остро пахло подстриженной травой и цветами. Ближе к вечеру воздух сгустился настолько, что стало трудно дышать. Плотный до осязаемости, он буквально на глазах превратился в черно-лиловую тучу.

Мы с Тони стояли, обнявшись, у окна в моей комнате и смотрели в сад. Я чувствовала себя такой же размазней, как корги, но как только засверкали молнии и подул ветер – предвестник ливня, все изменилось. Словно небесное электричество прошло через нас. Даже не помню, как мы очутились в постели. Чем ярче сверкали молнии и громче гремел гром, тем сильнее это нас подстегивало. И вот одновременно с раскатом грома, на самом пике страсти Тони прошептал: «Я люблю тебя!». И я ответила: «И я тебя люблю!»

Но потом… Я напрасно ждала, что он повторит эти слова снова. Да и помнил ли он о них? Сознавал ли в тот момент, что говорит? Я не знала. Да, Тони часто говорил о том, что не хочет, чтобы я уезжала, что будет по мне скучать и ждать следующего приезда. Но – ни слова о том, что будет дальше.

Люська вообще больше никак не комментировала наши с Тони отношения – словно все шло так, как было задумано. Только изредка я замечала ее настороженный взгляд, когда она видела нас вместе. Она вообще изменилась за те два года, пока мы общались только в скайпе. То ли статус, то ли возраст повлияли. По-прежнему оставаясь шумной, беспокойной, ядовитой на язык, Люська больше уже не была такой открытой нараспашку, с бурным выхлопом эмоций. Нет, она по-прежнему делилась со мной своими секретами, но, как я поняла, должность Главной Жилетки перешла к Питеру. И я не могла сказать, что сильно огорчена этим обстоятельством.

Как ни боялась я об этом думать, последний день все-таки пришел. С Питером я попрощалась еще накануне – он уехал проведать свою мать, которая жила на Девонском побережье. В аэропорт меня должна была везти Люська – ей все равно надо было по делам в Лондон. С Тони мы договорились попрощаться в Скайхилле. Я бы не вынесла пытку тремя часами дороги и расставанием в аэропорту. Нет уж, лучше сразу.

С утра Тони уехал в Стэмфорд, а я неприкаянно бродила по дому. Вещи уже были собраны, в том числе и бутылка сверхдорогого виски для Федьки. Я попрощалась со слугами, раздала чаевые (выданные Люськой), подкараулила Джонсона в коридоре.

– Эйч! – прошипела я, оглянувшись по сторонам.

С именами у нас так ничего и не вышло. Похоже, англичанину не по зубам произнести «Света», получается либо «Свэта», либо «Свьета». От Тони и Питера я терпела это стоически, но Джонсон был перфекционистом и сильно огорчался, что не может повторить правильно. Вариант «Лана» меня не устраивал, поскольку ассоциировался с названием антистатика для белья. С другой стороны, ему не нравилось с моей стороны ни Хэлари, ни Хэл, ни Боб в качестве сокращения от Бомбея. В результате мы, как парочка заговорщиков, стали звать друг друга по первым буквам имен – Эс и Эйч.

– Тебе, конечно, глупо предлагать чаевые? – спросила я, гадко ухмыляясь.

– Издеваешься? – обиделся он.

– Но согласись, я же должна была спросить – для протокола? Вот, это тебе, – я протянула ему бутылку бренди, купленного в Стэмфорде. – Вообще-то я по бренди не специалист, но сказали, что хорошее.

– Спасибо, Эс, тронут. А это тебе. С автографом – от призрака[2], – сказал он с нажимом, вручая хорошо знакомую книгу.

– Так это все-таки ты? – не столько удивилась, сколько обрадовалась я. – Почему-то так и думала. Кстати, можешь выпустить второе издание – дополненное.

– Не думаю, что лорду Питеру это интересно, – махнул рукой Джонсон. – Приезжай еще, Эс!

– Подожди! – крикнула, когда он уже почти ушел. – Три месяца хотела спросить. Где колокол, в который ты звонишь перед едой?

– Это запись, Эс, – снисходительно объяснил Джонсон.

Обедали мы с Люськой вдвоем. Было как-то совсем уж похоронно, разговор не клеился. Люська почти ничего не ела, грустно думала о своем, на вопросы отвечала невпопад.

– Не проспи! – сказала она, когда, покончив с кофе, мы вышли в холл.

И вот, вместо того чтобы провести последнюю ночь так, чтобы она запомнилась надолго, мы с Тони снова мусолили одно и то же: «не уезжай!» – «я не могу!».

Твое «не хочу, чтобы ты уезжала» звучит как жалоба обиженного ребенка, у которого отнимают игрушку, подумала я. Если б ты сказал всего одно слово – почему я не должна уезжать… Тогда я хотела бы остаться не меньше, чем ты хочешь, чтобы я осталась. Впрочем, я и так хотела. Но… не могла.

Разумеется, все продолжилось моими слезами и его утешениями, а завершилось вполне логически. И хотя было очень хорошо, но – с оттенком горечи. Быть может, в последний раз – я никак не могла избавиться от этого чувства.

Уснули мы, когда начало светать и запели птицы, а в семь уже встали. В честь моего отъезда даже завтрак накрыли в восемь. Забрав из комнаты последние мелочи, я подошла к портрету Маргарет. И хотя на меня смотрела вовсе не она, а просто ее написанное анфас изображение, я почувствовала что-то теплое, радостное. «В портрете есть часть моей жизненной силы. Ведь его написал человек, который меня любил и которого любила я», – вспомнила я ее слова.

Накрапывал мелкий дождик. Люська уже сидела в своей красной «Ауди», Бобан грузил чемоданы в багажник. Фокси и Пикси вышли на крыльцо, грустно опустив головы и хвосты. Я обняла их, поцеловала в мокрые носы. Тони стоял поодаль и смотрел на меня так, что внутри все перевернулось. В его взгляде было то, что я хотела услышать, но… он молчал.

Он прижал меня к себе, поцеловал и долго-долго не отпускал, пока Люська не посигналила: пора ехать.

– Позвони мне сразу, как прилетишь, хорошо? – прошептал Тони.

Когда мы выехали за ворота и оказались на дороге, я уткнулась лбом в стекло, чтобы Люська не заметила, что я плачу. Вытерев украдкой слезы, я повернулась к ней и удивилась странному выражению ее лица. Она хмурилась, но откуда-то изнутри пробивалась улыбка, которую ей никак не удавалось спрятать.

– Ты что, рада, что я уезжаю? – глупая обида добавилась к той боли, которая рвала меня на куски, и я не смогла удержаться.

Люська улыбнулась так, что мне показалось: из-за туч выглянуло солнце.

– Светка, я сделала тест. Сегодня. Я беременна!

Я смотрела на нее, ничего не говоря. Ее улыбка погасла, она напряженно сдвинула брови.

– Захоржевская, мать твою за ногу… Сколько?

Встречная машина истошно загудела: мы выехали за осевую.

– Смотри на дорогу, овца! – заорала я.

Люська остановилась у обочины и повернулась ко мне.

– Сколько? – повторила она. – Задержка – сколько?

– Две недели.

– Тест?

– Да.

– И?..

– Да…

– Твою мать… Но как? Вы что, не?..

– Тебе надо рассказывать, что нет стопроцентных средств? – огрызнулась я. – Или думаешь, я специально?

– Он знает?

– Нет, – вздохнула я.

– Нет? – Люськины брови уползли куда-то глубоко под челку. – Собираешься делать аборт? – я молча покачала головой. – Рожать? Тогда почему не сказала-то? И вообще, я не понимаю. Если ты ему в июне и в июле шлагбаум закрывала, а в августе нет, он что – не заметил?

– Откуда я знаю. Мужчины вообще плохо считают, тебе не кажется? А перед шлагбаумом удивляются, как бараны: что, уже, опять?!

– Свет, дело, конечно, твое, но мне кажется, ты должна ему сказать, – Люська нервно барабанила пальцами по рулю. – Нормальный мужик, под сороковник уже, семью хочет, детей.

– Может быть, – слезы опять полились ручьем. – Только я не уверена, что со мной. Я даже не знаю толком, любит ли он меня.

– Свет, ну, Света, не плачь! – Люська сама уже хлюпала носом. – Ты и не узнаешь, пока не расскажешь.

– Да пойми ты, не могла я ему ничего сказать. Приеду домой – и…

– Угу, по скайпу. Или еще смску напиши.

– Представь, и напишу, – всхлипывала я. – Только не смску, конечно.

– Я тебя не понимаю!

– Люсь, – я постаралась взять себя в руки, – если я буду его видеть или слышать и пойму, что он этой новости совсем не рад, не знаю, как я это вынесу. Если просто напишет что-то вроде «извини, но это не входит в мои планы» – тоже будет плохо, но все-таки не так.

Люська вздохнула глубоко, подумала и кивнула:

– Ладно, делай как знаешь. Надо ехать. Еще не хватало на самолет опоздать.

– Учти, – предупредила я, – если скажешь хоть слово Тони… или Питеру… ты мне больше не подруга.

– Не скажу, – проворчала она, выруливая обратно на дорогу. – Но если Тони не оценит, то… в общем, тогда он нам с Питером не друг. И, кстати, если у нас будут мальчик и девочка, мы потом сможем их поженить. И будем родственницами.

Вообще-то мы и так уже родственницы, подумала я. Знала бы ты…

Выгрузив мои чемоданы у входа в терминал, Люська крепко обняла меня.

– Ладно, Светка, давай… – она снова хлюпнула носом. – Счастливо тебе долететь. И вообще – счастливо! А я поеду врачу сдаваться. И ты тоже не тяни. И с врачом, и… ну, поняла. Напиши, как долетишь.

Я зарегистрировалась на рейс, сдала чемоданы в багаж, прошла контроль. Времени до посадки оставалось еще много. Побродила по «Duty Free», выпила кофе с булочкой, подошла к стеклянной стене.

Дождь кончился, из-за туч выглядывали голубые обрывки неба. Одни самолеты лениво выруливали на взлетные дорожки, разгонялись, взмывали в небо, исчезали за облаками. Другие внезапно появлялись ниоткуда, снижались, катились по полю, медленно останавливались. Багажные погрузчики везли чемоданы, автобусы – пассажиров.

А может, я не права, пришла в голову робкая мысль. Может, все-таки надо было рассказать? Что, если моему самолету не судьба сегодня приземлиться в Пулково – и Тони никогда не узнает, что однажды ночью или днем, когда мы были так близки, произошло самое обыкновенное – и самое волшебное! – чудо: зародилась еще одна жизнь. Нет, узнает, конечно, но… не от меня.

Я вспомнила, как день за днем прислушивалась к себе, – но ничего не происходило. Как поехала на автобусе в Стэмфорд, одна, наврав всем, что хочу прогуляться в одиночестве. Как купила тест. Как увидела на нем две полоски. И как целую неделю скрывала это, надеясь на то, что он все-таки состоится – серьезный разговор о нас, о нашем будущем.

Но теперь, когда я наконец осознала, что не увижу Тони еще очень долго, – а может, больше не увижу никогда! – мне стало ясно, что все причины, по которым я молчала, – мелкие, надуманные и эгоистичные. И что писать в мессенджере Фейсбука что-то вроде «дорогой, ты станешь папой» – верх пошлости. Пусть даже он не обрадуется, и я это пойму, но все равно – я должна сказать это сама.

«Правда, Маргарет? – прошептала я. – Ведь я должна сказать ему?»

Из-за тучи выкатилось ослепительное солнце, лужи на асфальте вспыхнули.

В кармане запел телефон.

– Света, мне нужно поговорить с тобой до того, как ты сядешь в самолет. Я хочу сказать тебе…

– Мне тоже надо сказать тебе… что-то очень важное, – перебила я, сделав глубокий вдох – как перед прыжком в воду…

[1] (лат.) «лови день» – крылатое выражение, означающее «живи настоящим», «лови момент».

[2] Ghostwriter (англ.) – «писатель-призрак», автор, нанятый для написания текста за другого человека («литературный негр»)

37. Comeback

Получить визу для вступления в брак оказалось проще, чем гостевую или туристическую, к тому же большую часть документов должен был предоставить Тони. Уже в начале ноября он встречал меня в Хитроу.

Мне и в голову не приходило, насколько иначе ситуация могла выглядеть с «противоположного берега». Тони считать умел (экономист как-никак!). И мое молчание его здорово напрягало. Конечно, стопроцентной уверенности в том, что я беременна, у него не было, но он элементарно сложил два и два: и то, что я без конца нервничала, и то, что отказывалась от спиртного, и даже мою одинокую поездку в Стэмфорд на автобусе.

Вывод Тони сделал настолько же далекий от действительности, как и мое подозрение о том, что семью и детей он хочет вовсе не со мной. А именно: раз я ничего ему не говорю, значит, рожать не собираюсь. Либо собираюсь, но сам он мне в качестве мужа и отца ребенка не нужен. Поэтому говорить при таком раскладе о любви казалось ему абсурдным. А его намеки, как он потом сказал, я понимать категорически не желала. И что заставило его позвонить, когда мне оставалось несколько минут до посадки в самолет, – он и сам не знал. Я – догадывалась. Но помалкивала.

Тони снял небольшой дом в Челси, недалеко от зимней квартиры Питера и Люськи. Узнав, сколько стоит месячная аренда, я чуть не упала в обморок, но Тони заверил, что мы можем это себе позволить. Сдав дела в Скайхилле своему преемнику, он вышел на новую работу. Лорен, жене Павла-Пола, в наследство от отца осталась крупная торговая компания. Пост исполнительного директора лондонского филиала она предложила Тони. Конечно, ему снова предстояло работать на друзей, но все-таки с Полом и его женой они были не так близки, как с Питером.

Свадьбу сыграли достаточно скромно. В начале декабря мы получили свидетельство о браке в Register Office. К тому моменту я начиталась всяких ужасов в интернете и накрутила себя до стопроцентной уверенности, что мы что-то упустили, что прямо во время церемонии меня арестуют и депортируют, навсегда закрыв въезд в Англию.

Но все прошло тихо, буднично и благополучно. Люська и Питер были свидетелями, а кроме них на церемонии присутствовали только родители и младший брат Тони. С ними – и, разумеется, с бабушкой – я уже познакомилась во время поездки в Бостон. Они мне понравились, я им – очень надеюсь – тоже. На медовый месяц, точнее, на две медовые недели, мы уехали в Португалию, благо, на этот раз я запаслась и шенгенской визой. Конечно, я предпочла бы теплое море, но врач запретил резкую перемену климата и длительные перелеты. Впрочем, и в Португалии было здорово – тепло, солнечно, красиво и вкусно.

Вернулись мы к самому Рождеству, которое отпраздновали с Люськой и Питером в Скайхилле. Было так странно снова оказаться там – как будто еще раз увидеть волшебный сон, который однажды уже снился. Слуги поздравляли нас с Тони, и я с удивлением и радостью понимала, что они делают это совершенно искренне, не по обязанности.

Впрочем, был один человек, который ненавидел меня ярко и абсолютно прозрачно. Взгляд, которым Энни одарила меня, когда мы с Тони вошли в холл, был похож на кошачью лапу с выпущенными когтями. Я даже инстинктивно прикрыла живот рукой, как будто она чем-то могла навредить малышу. Причина этой ненависти, которая раньше не поднималась выше банальной неприязни, была мне непонятна, но мысли об этом я отложила, как хомяк складывает морковку в защечный мешок, – на потом.

В Сочельник выпал снег, замок и парк стали сказочно красивыми. Мы сидели у камина в холле, рядом с огромной елкой, сияющей огнями. На следующий день должна была приехать из Девона мать Питера, ожидались еще какие-то гости, но в тот вечер были только мы вчетвером. Или вшестером – если считать маленьких человечков в наших с Люськой уже хорошо заметных животах.

Я сидела на диване рядом с Тони, уютно пристроив голову ему на плечо, а ноги – на одну из корги, слушала, как Питер рассказывает какую-то забавную историю. Мне было так хорошо, так спокойно. И вдруг…

Рождество… Двенадцать рождественских дней 1541 года. Хэмптон-корт – настоящий Хэмптон-корт. Я вспомнила это так отчетливо, как будто снова на мгновение погрузилась в прошлое. Генрих на королевском месте в пиршественном зале, рядом – Екатерина Говард, с другой стороны – «любимая сестра» Анна Клевская. Я так рада ее видеть, и она улыбается мне. Генрих подарил жене двух щенков спаниеля, но Екатерина просит у него разрешения отдать их Анне. Король кивает, Анна берет щенков на руки, ее лицо сияет, она кажется почти красавицей…

Я встряхнула головой – видение исчезло. Мы снова были в Скайхилле. Мне показалось, что холодная рука скользнула вдоль позвоночника, по всему телу пробежала дрожь. В последние месяцы я почти не вспоминала о другой своей жизни – о жизни Маргарет. А если вдруг и вспоминала, то мимолетно – как вспоминают интересную, но подзабытую книгу.

– Кто-то прошел по твоей могиле, – прошептал Тони мне на ухо, приглаживая вставшие дыбом волоски на моей руке.

Мы возвращались в Лондон после Нового года. Перед самым отъездом я подошла к портрету на галерее. Чувство смутной тревоги не оставляло меня все последние дни.

– Что происходит, Маргарет? – спросила я, прекрасно понимая, что не получу ответа.

Будни… Тест по английскому я сдала еще дома – разумеется, на С2[1], поэтому осталось только подать документы на визу Spouse[2]. Нашла помощницу по хозяйству – симпатичную девушку по имени Мод, которая приходила на полдня по будням. С Люськой мы каждый день болтали по телефону и виделись несколько раз в неделю, встречаясь чаще всего в кондитерской ровно на полпути между нами – она получила статус нашей. А еще вместе ездили на осмотры в клинику, где нам предстояло рожать.

Люське на узи стопроцентно определили, что будет мальчик, – к их с Питером великой радости. Мой ребенок оказался стеснительным и свое хозяйство старательно прятал. Поскольку мы сразу решили, что будем крестными родителями детям друг друга, со вторыми именами проблем не было – Питер или Люси и Энтони. Мы с Тони сразу решили называть дочку Маргарет, но для мальчика я не хотела никаких исторических ассоциаций. Поэтому в качестве первого имени после долгих размышлений был выбран Виктор. Питер с Люськой перебрали всю родословную, но так ни на чем и не остановились. Не объясняя причины, мы предложили Бернарда и Мартина. Первое имя ассоциировалось у них исключительно с большой слюнявой собакой, а второе понравилось, но в финале уступило Юджину. Юджин Энтони Даннер, виконт Флиткорт – это звучало внушительно.

У нас с Тони все было идеально – насколько вообще могут быть идеальными отношения двух взрослых особей разного пола, выросших в абсолютно несходной среде. То есть мы периодически друг друга не понимали, раздражали и ссорились, а потом мирились, и снова воцарялась идиллия. В общем, все было бы великолепно до полной невероятности, если бы не одно обстоятельство…

После Рождества в Скайхилле я стала вспоминать прошлое все чаще. Нет, вспоминать – это совсем не подходящее слово. Я стала погружаться в прошлое, переживать его снова и снова, как самую настоящую реальность. Как тогда. Но только теперь в этих обрывках из жизни Маргарет не было главного. Не было самой Маргарет – ее чувств и мыслей. Я – Света Захоржевская, миссис Энтони Каттнер – оказывалась в XVI веке в ее теле, и со мной опять происходило все, что когда-то уже произошло с ней. И если прежде я испытывала одновременно и свои, и ее чувства, то теперь – только свои.

Хуже всего обстояло с интимом. Это и раньше было довольно мерзко, но радость Маргарет как-то скрашивала дело. Теперь я занималась сексом (точно уж не любовью!) с неприятным мне мужчиной, желая его телом, тогда как сознание выло от отвращения. Мое «я» оказывалось запертым в мертвой оболочке, в заводной игрушке, раз за разом механически повторяющей то, что когда-то случилось с настоящей живой женщиной, которая любила и страдала, радовалась и грустила.

Я ничего не могла поделать – прыжки в прошлое происходили помимо моей воли. Это пугало и надолго выбивало из колеи. Неприятным было все, даже самые невинные, нейтральные моменты. Но после эпизодов с Мартином мне стыдно было смотреть в глаза Тони – как будто я напилась и изменила ему с сантехником, пришедшим прочистить унитаз. И, кстати, это сравнение было не случайным. Маргарет, такая же нюхливая, как и я, не замечала, насколько противно пахло от Мартина – прогорклым потом, его собственным и конским, несвежим бельем, испорченными зубами. Но для нее это был самый прекрасный запах на свете – запах любимого мужчины.

Поделиться мне было не с кем. Тони ничем не мог мне помочь. И понять тоже не мог. Нет, он поверил бы мне и посочувствовал, но… Даже если на свете и нашелся бы хоть один человек, который понял бы меня по-настоящему, это точно был бы не мой муж. Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Понятное дело, Тони мое состояние беспокоило, но он списывал это на обычные страхи беременных.

Тем временем весна незаметно перевалила за середину. И у нас, и у Даннеров все было готово к Великому Событию. Приблизительную дату родов мне определили на 21 апреля, Люське – на неделю позже. Но Юджин, как настоящий мужчина, решил, что ему не пристало быть младше возможной невесты. За три дня до моего срока, рано утром, Люську скрутило в бараний рог, и Питер отвез ее в клинику. К вечеру она прислала мне на телефон фото красного щекастого виконта в смешной шапочке.

На следующий день я неосмотрительно отправилась ее навестить, но не успела толком рассмотреть будущего крестника, как поняла: пора и мне. Благо, не надо было никуда ехать – просто пройти в другой конец коридора. Через час, когда примчался встрепанный, испуганный Тони, я уже бродила по родильной палате, согнувшись в три погибели и изрыгая самые страшные ругательства аж на пяти языках.

Тогда мы с Маргарет управились намного быстрее. Схватки начались ночью, а утром родился мальчик – наш с Тони пра- и еще много раз прадедушка. И хотя я знала, чего ждать, с моим ребенком все было гораздо кошмарнее. Кто бы мог подумать, что бывает такая боль! Я орала, как резаная, Тони держал меня за руку и глупо уговаривал «дышать», а мне хотелось его убить самым жестоким образом, а перед этим непременно кастрировать. Интересно, есть ли в мире хоть одна женщина, которая во время родов вспоминает, какое удовольствие испытала, зачиная ребенка, и не испытывает ненависти к субъекту, приложившему к этому руку (и не только руку)?

Вечер, ночь, утро… Пытка продолжалась уже почти сутки. Снова цунами боли, на мгновение меня охватила странная апатия, стало все равно, что будет: родится ли ребенок, умру ли я. И тут же акушерка сказала:

– Головка идет. Еще разок тужимся!

Знакомое чувство – что-то огромное, как кит, и такое же скользкое вырвалось из меня. Обиженный вопль – самый чудесный звук на свете!

– Ну вот, мамочка! Посмотрим, кто у нас?

– Девочка, – прошептала я.

Тони перерезал пуповину, и малышку на несколько минут положили мне на живот. От счастья у меня полились слезы. Когда акушерка забирала ее, Маргарет открыла глаза. Я знала, что у всех новорожденных они мутно-голубые, но у нее они были ярко-синими.

Тони бормотал что-то несвязное, из чего я разобрала только «спасибо» и «любимая моя». Зазвенело в ушах, рот наполнился кислой слюной. Я смотрела словно через мутную пленку, которая становилась все плотнее и темнее. А потом все исчезло…

Когда я очнулась, в окно комнаты, рисуя на стенах багровые пятна, заглядывало усталое вечернее солнце. Мне показалось, что все внутри меня превратилось в кусок льда.

– Миледи, – Бесси протянула мне стакан воды, – выпейте это...

[1] С2 – высший уровень владения иностранным языком (на уровне носителя) согласно международной шкале CEFR (Общеевропейская шкала языковой компетенции)

[2] Виза члена семьи, выдается на 30 (33) месяцев с последующим продлением

Content

Кольцо Анахиты
Татьяна Рябинина

Пролог

1. Arriva

2. Скайворты и Скайхилл

3. Дама в синем и графиня Люська

4. Леди Люська – флешбэк

5. Скайхилл – инструкция к применению

6. Взгляд в спину

7. Леди Маргарет

8. Кольцо с астериксом

9. Большая проблема и три окна

10. На пять веков назад

11. Мистер Энтони Каттнер, управляющий

12. Вечерний Стэмфорд

13. Что не надо делать на первом свидании

14. Теория и практика личной жизни

15. Morghi kosha и все остальное

16. Мысли наступившего дня

17. Мильон терзаний

18. Синий дракон Джереми

19. Один бесконечный день

20. Вторая помолвка Маргарет

21. Разбитые мечты

22. Видение

23. Ученик художника

24. Королевская охота

25. Эхо недобрых желаний

26. Научная беседа

27. Интернет-раскопки

28. Тени прошлого

29. Графиня Агнес

30. Утренний сюрприз

31. Разорители могил

32. Проникновение в жилище

33. Ювелир, который не задает вопросов

34. Две раскрытые тайны

35. "Средневековая похабщина"

36. Тридцать первое августа

37. Comeback