Сьюзен Стокс-Чепмен

Пандора

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Посвящается Дж.

Безумца грешного, кто дерзко вышел в море,

Ждет хлябь разверстая небес, а вскоре

Страх и мученья адовы на океанском дне —

И гибель скорая в коварной западне.

Сэмюэл Гарт. Посвящение Ричарду,

графу Берлингтонскому, на издании

перевода «Искусства любви» Овидия

Остров Самсон, архипелаг Силли

декабрь 1798 года

Он упустил из внимания тяжесть. Холод – предвидел, подвижную плотность воды тоже принял в расчет. Темнота? Фонарь светит довольно ярко, и, если он не сможет что-то разглядеть сквозь толщу воды, выручит память. Но вот тяжесть… Это было нечто непредвиденное.

С фонарем можно справиться: он привязан к его запястью толстой веревкой, так что обе руки остаются свободными. Правда, фонарь тяжелый и неудобно оттягивает руку, а соленая вода жжет кожу, натертую веревкой. Две веревки, петлями продетые под мышки – одна для поднятия груза, другая для его собственного подъема, – создают неудобство, но помогают телу сохранять равновесие, покуда он спускается. Утапливаемые противовесы при всей их громоздкости тоже не создают больших помех.

Основное неудобство – от наголовника, сделанного из прочной оловянной пластины. Это выпуклое вместилище воздуха соединено с защитным кожаным костюмом, плотно стягивающим торс беспощадным корсетом. На палубе, когда он надел эти доспехи, они не казались настолько тяжелыми. Но под водой тесный костюм стал похож на скелет, стянутый железными обручами, которые больно защемляют кожу. А еще – давление воды и ледяное зимнее течение… Он потребует доплаты, как только работа будет выполнена.

Этой ночью ему пока что везло. Чернильная колыбель неба усеяна звездами, луна полная, круглобокая. Во время шторма он внимательно изучил окрестности – корабль наконец угнездился на отмели меж двух небольших островков, разделенных проливом, и эти клочки суши были испещрены руинами каменных построек. Руины белели в лунном свете, служа маяком для их утлого парусника, и, несмотря на декабрьские шквалы, над волнами явственно виднелся концевой бимс правого борта. Так что найти затонувший корабль оказалось совсем нетрудно.

Но почему же у него такое ощущение, будто его сюда направила некая незримая сила?

К счастью, затонувший корабль сел на мель. Раньше он ни разу не пользовался этой штуковиной и не рискнет опускаться глубже, чем нужно. Не больше чем на двадцать футов[1]. Это не опасно, уговаривает он сам себя. К тому же он точно знает, где искать. Согласно подробной инструкции, нужный предмет был надежно спрятан в правом крамболе[2], отдельно от прочих ящиков, тесно составленных в грузовом отсеке. Вот только во время шторма корабль раскололся, и теперь он надеется, что удача его не подведет – что нужный ему ящик не протащило слишком далеко по морскому дну и что никому еще не удалось им завладеть.

Ледяная вода вонзает в руки и ноги холодные иглы. Облаченный в тяжелый костюм, как в кокон, он опускается все ниже и ниже, с усилием дыша и ощущая едкий привкус металла во рту. Воздушные трубки, идущие от наголовника к поверхности воды, очень длинные, и он представляет, как они тянутся за ним, точно веревка висельника. Он держит фонарь перед собой и, глядя сквозь смотровое оконце куполообразного наголовника, с облегчением видит внизу темный абрис корабельного каркаса. И он опускается туда, щурясь в морской мрак. Ему чудится, что откуда-то снизу доносится крик, тихий и жалобный. Он склоняет голову, навостряет слух и продолжает спускаться в пучину.

Его ноги упираются во что-то твердое. Под подошвами скользит песок. Он опускает голову и пытается взглянуть вниз. Очень осторожно. Его предупреждали, что, если сделать резкое движение, вода может просочиться в наголовник. Медленно, да, очень медленно. Ну вот. Угол какого-то предмета. Оттолкнувшись пяткой, он чуть всплывает и попадает обратно в течение. Потом снова опускается, нащупывает ногами дно и поднимает фонарь к глазам. В шести футах, или около того, от обломков корабля он различает темные углы ящика. Кровь гулко стучит в висках. Он уверен: это то самое! Медленно продвигается вперед, ставит перед собой одну ступню, потом другую, неторопливо перемещая ноги в толще воды. Когда что-то чиркает его по голени, он подпрыгивает и, опустив фонарь, видит, как пучок водорослей танцует вокруг его икр.

Ящик опасно балансирует на большом камне. Он подбирается к нему поближе и вновь поднимает фонарь. Даже в кромешной морской тьме он отчетливо видит косой крест, намалеванный им на стенке ящика перед отправкой из Палермо. В это мгновение его охватывает радость от того, с какой легкостью ему удалось все провернуть, но потом фонарь вдруг мигает, вспыхивает в последний раз, гаснет, и он понимает, что мешкать больше нельзя.

Развязав веревку на запястье, он ставит фонарь между двух обломков затонувшего корабля так, чтобы его не перевернуло течение, потом снимает веревочную петлю с одной подмышки и начинает трудоемкую работу по обвязыванию ящика этой самой веревкой. Ему следует действовать предельно осторожно – совершить оплошность нельзя! – и этот камень для него как благословение свыше, потому как не будь этого камня, ему бы пришлось предпринимать усилия по подъему ящика со дна морского. Покуда он трудится, вокруг него мечутся крохотные рыбки. В какой-то момент он останавливается и напрягает слух, пытаясь что-то расслышать через оловянные пластины наголовника. Это пение? Нет, скорее, стенания моря. Разве ему не говорили, что если провести под водой чересчур долго, то последствия могут быть фатальными?

Но почему все происходит так быстро?

Он спешит, работает так быстро, как только может, превозмогая тяжесть наголовника, стесняющего движения. Четыре раза обвязывает веревку вокруг ящика и, хотя его пальцы скованы холодом, завязывает такой тугой узел, что эту веревку потом придется разрезать ножом. Покончив с узлом, он резко дергает за веревку – раз, другой, – посылая сигнал наверх. Длинная веревка дергается, ослабевает и снова натягивается. Затем он, торжествуя, провожает взглядом ящик, который поднимается на веревке, вздымая тучи песка. Он слышит приглушенный стон дерева, медленный всплеск потревоженных вод и чуть слышный – такой тихий, что он подумал, будто это ему почудилось, – женский шепот или вздох.

Часть I

В самом себе живет бессмертный дух,

Внутри себя создать из ада небо

Способен он, и небо – сделать адом[3].

Джон Мильтон. Потерянный рай (1667)

Глава 1

Лондон

январь 1799 года

Дора Блейк горбится за своим рабочим столом с самого рассвета. Табурет, на котором она сидит, слишком высокий, но она к этому уже привыкла. Время от времени она откладывает миниатюрные щипчики, снимает очки и щиплет себе переносицу. А еще – разминает затекшую шею, распрямляет спину и потягивается, пока позвоночник не издаст приятный щелчок.

Сквозь выходящее на север оконце ее чердачной комнатушки проникает скудный свет. Для работы над филигранным узором Дора была вынуждена передвинуть свой стол и высокий табурет прямо под это оконце, потому что одинокая свеча не дает достаточно света. Дора неловко ерзает на жестком сиденье, надевает очки и вновь принимается за работу, стараясь не обращать внимания на холод. Оконце широко распахнуто, несмотря на зябкий новогодний воздух. В любой момент Гермес может вернуться с новым сокровищем, которое увенчает последнее творение Доры, и она уже открыла дверцы его клетки. Остатки украденного завтрака рассыпаны под жердочкой – награда за успешную, как она надеется, утреннюю охоту.

Она прикусывает нижнюю губу, вздыхает и вновь берется за щипчики.

Попытаться изготовить тончайшую канитель[4] было слишком амбициозным намерением, но Дора в любом случае – оптимист. Кто-то может назвать этот ее оптимизм обычным своенравием, но она считает свою амбициозность оправданной. Дора знает – знает! – что у нее талант. И она не сомневается: настанет день, когда все это признают и ее украшения будет носить весь город. А возможно, думает Дора – уголок ее рта опускается, когда она ставит на нужное место совсем крошечную проволочку, – и вся Европа. Но потом она качает головой, отгоняет свои возвышенные мечты и, оторвав взгляд от изъеденных древесными жучками потолочных балок, старается сосредоточиться. Отвлекаться нельзя – иначе долгие часы кропотливой работы над этим плетением пойдут насмарку.

Дора отрезает еще один кусочек от мотка проволоки, висящего на вбитом в стену гвозде.

Красота золотой нити в том, что она имитирует тончайшее кружево. Дора видела парюры[5], выставленные у Ранделла и Бриджа[6], и они буквально заворожили ее своими замысловатыми ажурными орнаментами: колье, серьги, браслет, брошь и тиара явно изготавливались на протяжении многих месяцев. Поначалу Дора подумывала, не создать ли в таком же стиле пару серег по сделанному ею эскизу, но затем скрепя сердце сочла, что лучше с пользой потратить время на нечто иное. Это колье в конце концов лишь образец, лишь способ продемонстрировать свои умения.

– Ну вот! – восклицает она, откусывая тонкими щипчиками лишнюю часть проволочки. Застежка беспокоила ее все утро, потому как ее изготовление оказалось жутко трудоемким, но теперь, когда работа закончена, можно сказать, что дело стоило и пробуждения сегодня ни свет ни заря, и одеревеневшей спины, и занемевших ягодиц. Она кладет щипчики, дует на ладони и энергично их потирает, и тут от соседских крыш к оконцу комнатушки с глухим клекотом подлетает пушистый черно-белый вихрь.

Дора выпрямляет спину и улыбается.

– Доброе утро, друг сердечный!

В оконце впархивает сорока и мягко садится на кровать. На шее у птицы болтается сшитый Дорой маленький кожаный мешочек. Гермес склоняет шею под тяжестью груза в мешочке.

Он что-то нашел.

– Иди-ка сюда, – говорит Дора и плотно затворяет оконце, оставляя снаружи зимнюю стужу. – Покажи, что ты раздобыл.

Гермес тихо стрекочет и опускает голову. Шнурок мешочка соскальзывает с шеи на клюв, и птица, тараторя что-то свое, скидывает поклажу. Мешочек со стуком падает, Дора хватает его и взволнованно вытряхивает содержимое на потертое покрывало.

Осколок керамической чашки, металлическая бусина, стальная булавка. Все это может пригодиться; Гермес никогда ее не разочаровывает. Но тут внимание Доры привлекает другой предмет, выпавший на кровать. Она поднимает его и подносит к свету.

– Ach nai[7], – шепчет Дора. – Да, Гермес. Великолепно!

Она зажимает между пальцев плоский стеклянный овал размером с куриное яйцо. На фоне серого моря городских крыш он сияет бледным пятном с молочно-голубым отливом. Для филиграни лучше всех драгоценных камней подходит аметист – сочный пурпурный цвет ярко сверкает на желтом фоне, подчеркивая интенсивный оттенок золота. Но Дора обожает аквамарин. Он напоминает ей средиземноморское небо, теплый воздух ее детства. Этот гладкий кусочек стекла подойдет идеально. Она зажимает его в ладони и чувствует, как мягкая поверхность холодит кожу. Дора протягивает руку к птице. Моргнув черным глазом, сорока вспархивает на ее кулак.

– Полагаю, это заслуживает сытного завтрака, как считаешь?

Дора относит Гермеса в клетку. Птица водит клювом по деревянному полу, подбирая крошки хлеба, которые хозяйка рассыпала там загодя. Она нежно гладит шелковистые перья, любуясь их радужным отливом.

– Ну вот, сокровище мое, – мурлычет она. – Ты, должно быть, устал. Так-то лучше?

Поглощенный процессом еды, Гермес не обращает на нее внимания, и Дора возвращается за рабочий стол. Она смотрит на колье, оценивая свою работу.

И, надо признаться, она не удовлетворена. Узор, так красиво смотревшийся на бумаге, в реальности выглядит не слишком впечатляюще. То, что задумывалось как плетение из витого золота, оказывается всего лишь унылыми серыми проволочками, закрученными в миниатюрные петельки. То, что должно быть сияющими жемчужными песчинками, – всего лишь грубо обтесанные осколки битого фарфора.

Но Дора и не надеялась, что ее изделие в точности совпадет с карандашным эскизом. У нее нет нужных инструментов и материалов, да и соответствующей практики тоже нет. Но ведь это всего лишь начало – доказательство того, что ее работе присуща красота, ведь даже сделанные из простых материалов, ее украшения отличаются изяществом. Дора не удовлетворена, но все-таки рада. Она надеется, что у нее все получится. А как же иначе – с таким изумительным овальным камешком в центре!

Раздается стук и приглушенный звон дверного колокольчика.

– Дора!

Голос, прозвучавший тремя этажами ниже, резкий, отрывистый, нетерпеливый. Гермес беспокойно свиристит в своей клетке.

– Дора! – снова лает голос. – Спускайся и займись лавкой! У меня срочное дело в доках.

Это заявление сопровождается глухим стуком двери, а потом еще одним, далеким, стуком. Воцаряется тишина.

Дора вздыхает, накрывает колье льняной тряпицей и кладет рядом очки. Она вставит в колье овальный камешек позже, когда дядюшка отправится спать. С сожалением Дора прислоняет стеклянный овал к подсвечнику, где он неподвижно стоит лишь мгновение, и тут же падает.

Невозможно пройти мимо «Эмпориума экзотических древностей» Иезекии Блейка. Хоть он и зажат между кофейней и галантерейной лавкой, ни один пешеход не сумеет миновать его большое арочное окно, возле которого люди невольно замедляют шаг – такое оно огромное. Но внимание пешеходов на этой улице привлекает и многое другое: в наши дни редко кто задерживается надолго у этой витрины, поняв, что за окном с потрескавшейся краской на рамах не найти ничего более экзотического, нежели платяной шкаф прошлого века или пейзаж кисти эпигона Гейнсборо. Когда-то преуспевающее предприятие ныне стало хранилищем подделок и пыльных диковинок, не представляющих никакого интереса для обывателей, не говоря уж о привередливых коллекционерах. И зачем дядюшке понадобилось звать ее вниз, Дора понятия не имела: она вполне могла бы провести сегодняшнее утро, не отвлекаясь на случайных посетителей.

Когда был жив папенька, торговля шла бойко. Пускай Дора в ту золотую пору была еще ребенком, но она помнила, каких клиентов обслуживали в магазине Блейка. Виконты наперегонки спешили на Ладгейт-стрит, чтобы заказать для своих особняков на Беркли-сквер обстановку, стиль которой напоминал бы хозяевам о красотах европейских столиц, виденных ими во время очередного Гран-тура[8]. Удачливые торговцы находили здесь самые дорогие экспонаты для своих лавок. Частные коллекционеры щедро платили Элайдже Блейку за ценные находки, обнаруженные им и его женой на раскопках в заморских странах. А что теперь?

Дора затворяет дверь, отделяющую жилые помещения от магазина на первом этаже. Колокольчик весело вызванивает приветствие, когда дверь возвращается на место, но она стоит перед ней, плотно сжав губы. Даже без Лотти Норрис, чьи глазки-бусинки неотступно следят за Дорой, этот противный колокольчик, установленный Иезекией, отлично справляется с задачей ограничивать ее перемещения по дому.

Закутавшись в шаль поплотнее, Дора решительно входит в торговый зал. Здесь все заставлено мебелью, случайно соседствующими уродливыми артефактами, книжными шкафами, забитыми фолиантами, коим на вид лет десять – и ни днем более. Массивные буфеты стоят впритык, на их тусклых полках громоздятся не бог весть какие безделушки. Но, несмотря на царящий тут беспорядок, между товарами всегда оставлен довольно широкий проход, потому что в дальнем конце магазина виднеются большие двери, ведущие в подвальное помещение.

В личное святилище Иезекии.

Некогда подвал служил рабочим помещением для родителей Доры – это было их бюро, где они составляли карты будущих раскопок и хранили предметы, нуждающиеся в реставрации. Но когда Иезекия перебрался сюда из своих тесных комнатенок в Сохо, он тут все полностью переоборудовал, изничтожив следы пребывания здесь маменьки и папеньки, так что Доре остались от них одни воспоминания. И теперь от прежнего «Эмпориума Блейка» не уцелело ровным счетом ничего. Торговля захирела, как, впрочем, и репутация магазина.

Дора открывает новую страницу амбарной книги (вчера она оставила здесь всего лишь две строчки) и пишет дату на полях.

Какие-то продажи у них бывают. На протяжении последнего месяца деньги притекали ручейком – тоненьким, но неизменным, прямо как вода, что капает с их прохудившейся крыши. И каждая такая продажа основана на обмане, на умении выгодно показать товар. Иезекия к любому предмету присовокупляет какую-нибудь фантастическую историю. Так, деревянный сундук якобы использовался неким работорговцем для перевозки в нем двух детей-невольников из Южной Америки в 1504 году (а на самом деле его всего-то неделю назад сколотил плотник из Детфорда); пара изящных подсвечников принадлежала некогда Томасу Калпеперу[9] (выкованы кузнецом из Чипсайда). Однажды Иезекии удалось сбагрить смотрителю борделя зеленую бархатную софу, принадлежавшую, по его уверениям, некоему французскому графу времен Тридцатилетней войны и спасенную из пожара, когда «великолепный» графский замок спалили дотла (в действительности софа принадлежала не графу, а обедневшей вдове, которая продала ее Иезекии за три гинеи, чтобы покрыть оставшиеся после кончины мужа долги). Дядюшке даже удалось декорировать верхние комнаты борделя шестью японскими ширмами периода Хэйан (которые он самолично расписал в подвальной мастерской). Если бы покупатели усомнились в подлинности проданных им изделий, Иезекия давным-давно оказался бы в холодных объятиях каменных стен Олд-Бейли[10]. Но они не усомнились. И калибр этих покупателей, и глубина их познаний в области изящных искусств и древностей были вопиюще ничтожны.

Подделки, как выяснила Дора за эти годы, вовсе не являются чем-то неслыханным в кругах любителей древностей. Более того, многие джентльмены со средствами заказывают себе копии произведений, увиденных в Британском музее или поразивших их за границей. Но Иезекия… Иезекия не признается в своем обмане – вот это и опасно. Дора прекрасно знает, каким бывает наказание за подобное жульничество – непомерный штраф, стояние у позорного столба, многие месяцы в тюрьме. От одной этой мысли у нее сводит желудок. Она могла бы, конечно, донести на Иезекию, но она от него зависит: дядюшка, магазин – это же все, что у нее есть! – и покуда Дора не встанет на ноги, чтобы жить самостоятельно, она должна оставаться безропотной и наблюдать, как год от года их предприятие идет ко дну, а некогда славное имя Блейка обесценивается и предается забвению.

Но ведь не все артефакты поддельные, успокаивает она себя. Горы безделушек (откуда она время от времени умыкает кое-что для своих нужд), накопленные Иезекией за долгие годы, приносят пусть небольшой, но постоянный доход – стеклянные пуговицы, глиняные трубки, крошечные мотыльки, запаянные в стеклянных сосудах, игрушечные солдатики, фарфоровые чашки, живописные миниатюры… Дора снова бросает взгляд на журнал. Да, продажи у них есть. Но вырученных денег хватает лишь на еду и жалованье Лотти, а откуда Иезекия берет деньги на оплату своих маленьких прихотей, Дора не знает, да и не желает знать. Довольно того, что он постоянно злословит по поводу образа жизни ее покойного папеньки. Довольно того, что здание не сегодня-завтра рухнет, а на ремонт отложена ничтожная сумма. Вот если бы дом принадлежал ей… Дора отгоняет меланхолию, проводит пальцем по прилавку, и ее губа презрительно кривится, когда она замечает грязь на кончике пальца. Неужели Лотти здесь никогда не прибирается?

Словно отвечая на ее мысли, колокольчик снова звенит, и, обернувшись, Дора видит женщину, заглядывающую в приоткрытую дверь.

– Вы уже встали, мисси? Вы завтракаете? Или уже поели?

Дора бросает презрительный взгляд на прислугу Иезекии – дебелую женщину с соломенными волосами, маленькими глазками и вечно опущенными уголками рта. Ее внешность идеально соответствует роли прислуги, на самом же деле Лотти Норрис так же далека от блистательных успехов на домашнем поприще, как дядюшка Доры – от победы в состязании атлетов. Нет, правда, по мнению Доры, Лотти слишком ленивая, слишком своевольная, липкая, как пятно дегтя на крыле чайки, да к тому же та еще проныра.

– Я не голодна.

На самом деле Дора голодная. Хлеб она съела часа три назад, но, если она попросит добавки, Лотти наверняка нажалуется Иезекии, что она таскает хлеб из кладовки, а Доре уже порядком надоели его лицемерные нравоучения.

Экономка входит в торговый зал и смотрит на Дору, удивленно подняв брови.

– Не голодна? Да вы же вчера за ужином почти и не ели ничего!

Дора пропускает замечание мимо ушей, но поднимает вверх испачканный палец.

– Разве вам не следует здесь прибираться?

Лотти хмурит брови.

– Здесь?

– А где же еще, по-вашему?

Прислуга фыркает и взмахивает в воздухе пухлой рукой, точно веером.

– Тут же лавка старья, разве нет? Эти вещи и должны быть покрыты пылью. В этом их прелесть.

Дора отворачивается и, возмущенная тоном Лотти, кривит губы. Лотти всегда обращается с Дорой так, словно она тут какая-нибудь служанка, а не дочь двух почтенных антикваров и племянница нынешнего хозяина магазина. Встав за прилавок, Дора раскрывает журнал и старательно точит карандаш, проглатывая гневные слова, танцующие на кончике языка. Лотти Норрис не стоит даже вздоха, с каким она могла бы бросить ей упрек, да и какой смысл это произносить?

– Вы точно ничего не хотите?

– Точно, – коротко отвечает Дора.

– Ну, как знаете.

Дверь начинает закрываться. Дора опускает карандаш.

– Лотти? – Дверь замирает. – А что за дела у дяди в доках, почему он оставил на меня магазин?

Прислуга колеблется и морщит похожий на пенек нос.

– Мне-то откуда знать? – отвечает она, и, когда дверь за ней плотно затворяется и звенит адский колокольчик, Дора догадывается, что Лотти очень даже хорошо это знает.

Глава 2

На Крид-лейн народу – что личинок в открытой ране.

Пешеходов здесь множество, такое впечатление, что людские толпы изверглись из переполненного чрева Ладгейт-стрит и затопили соседние переулки с неистовством прорвавшей запруду реки. Привычные для большого города запахи кажутся вблизи невыносимо едкими: угольный дым, гниющие овощи, тухлая рыба. Иезекия Блейк идет, плотно прикрывая носовым платком рот и нос. Когда он наконец достигает тихого склона холма Паддл-Док, то переходит на поспешную рысцу, на которую еще способно его корпулентное тело.

Письмо – скомканное от многократного перечитывания – пришло к нему две недели назад, и, сосчитав недели, потребные для столь долгого путешествия этого письма, он надеялся, что сам Кумб прибудет гораздо раньше; терпение Иезекии было уже на опасном пределе.

Замедлив шаги, он отнимает от лица платок и пытается вдохнуть свежего воздуха. Его природная склонность к безделью проявляется в тучной фигуре, хотя в свои пятьдесят два Иезекия не видит в этом ничего, ровным счетом ничего необычного, ибо человек вроде него, столь долго занимающийся подобным делом, должен, вне всякого сомнения, наслаждаться плодами своих трудов. Иезекия трогает парик, мнет поля новенькой шляпы и оглаживает ладонью муслиновый жилет, туго обтягивающий его округлое брюшко. По правде сказать, он не жалеет, что не волен сейчас позволить себе многое – ах, какие предметы роскоши могли бы ему принадлежать! – но скоро, думает он с улыбкой, очень скоро он сможет потакать любым своим прихотям! Последние двенадцать лет он с присущим ему долготерпением ждал. И очень скоро период ожидания завершится!

Подойдя к Паддл-Доку, Иезекия снова прижимает платок к лицу. На этом причале он совершает самые сомнительные из своих сделок. Здесь царит непереносимое зловоние. Это место служит главным образом свалкой для мусора и городских нечистот, которые свозят сюда со всех лондонских улиц, и доставляемые сюда грузы едва ли кого-то заинтересуют. На радость Иезекии, сегодняшняя сделка совершается в лютую зимнюю пору, ибо в летние месяцы навозные испарения витают в воздухе, проникают повсюду и остаются надолго: на волосках в носу, на ресницах, на одежде, на больших и малых ящиках с грузом. Последнее, чего бы он хотел для самого драгоценного своего приобретения, так это чтобы оно пропиталось этой нестерпимой вонью. Ну нет, думает он, это уж ни в какие ворота…

Причал – маленький и узкий по сравнению с другими – втиснут между двумя высокими постройками с заколоченными окнами. Иезекии приходится вжиматься спиной в закопченные стены, чтобы протиснуться сквозь шумную толпу портовых рабочих. Он тщетно пытается отвернуться от ночных ассенизаторов, опорожняющих повозки с экскрементами, и не смотреть на непривлекательное содержимое наполненных до краев ведер, которые мрачные мужчины со стуком ставят на мостовую. Его каблук попадает на что-то скользкое и едет вперед (лучше даже не пытаться гадать, что бы это могло быть), и Иезекия утыкается в спину китайца с ведром в руке – при столкновении ведро начинает раскачиваться, так что смрадная жижа грозит выплеснуться наружу. Иезекия невольно упирается рукой в стену, чтобы удержать равновесие, и возмущенно глядит на китайца, но тот не выказывает ни сожаления, ни даже признака того, что замечает его присутствие, – молча уходит, прежде чем Иезекия успевает выразить свое негодование. Со слезящимися глазами он дышит в плотно прижатый к лицу носовой платок и нетвердым шагом спускается по наклонному съезду с разгрузочной платформы вниз к берегу реки.

Портовый бригадир, распоряжающийся погрузкой барж, которые пойдут вниз по реке, стоит спиной к Иезекии, и тот вынужден кричать, перекрывая грохот и гомон:

– Мистер Тибб, эй, послушайте, мистер Тибб!

Джонас Тибб слегка поворачивает голову, чтобы посмотреть, кто это кричит, а потом снова глядит на баржи и, махнув рукой в сторону реки, произносит что-то, чего Иезекия не может расслышать. Тогда бригадир разворачивается к нему всем телом и неспешно поднимается по ступенькам на разгрузочную платформу, где его нетерпеливо дожидается Иезекия.

– Опять вы, мистер Блейк? – Тибб засовывает грязные пальцы за пояс штанов и глядит на реку. Сегодня хоть и холодно, но сухо, и небо ясное, а вода в реке неподвижная, как в пруду, и гладкая, как стекло. – Я же вам вчера сказал, что никаких известий нет. Ничего не изменилось с тех пор, как солнце село и снова встало.

У Иезекии горестно опадают плечи. Он чувствует, как где-то внутри копошится раздражение, и его пронзает вновь пробудившаяся в душе досада. Глядя ему в лицо, Тибб вздыхает, снимает свою вязаную шапку и чешет лысину.

– Сэр, вы же сами сказали, что ваши люди не захотели выбрать более быстрый путь по суше. От Самсона до нас почти пятьсот миль, а с этими зимними штормами всегда надо учитывать день-другой задержки. И чего вы ходите сюда, если я обещал сообщить вам о прибытии груза?

Обыкновенно Иезекия не позволял разговаривать с собой в таком тоне. В конце концов, он уважаемый торговец, и в иных обстоятельствах этот мужлан не удостоился бы и его взгляда, но бригадир портовых рабочих никогда не интересовался, отчего Иезекия проворачивает свои торговые сделки таким вот образом, и вообще никогда не проявлял излишнего любопытства.

– Черт подери, Тибб! Вы понятия не имеете, что это за товар. Этот груз стоил мне немалых денег.

Денег, думает он с досадой, которых он не мог себе позволить.

Тибб поднимает плечи, чтобы, как может показаться со стороны, пожать ими, но потом явно передумывает. Его слезящиеся серые глаза весело сощуриваются.

– Я уверен, что Кумбы вас не подведут. Такого же раньше не бывало, верно?

Лицо Иезекии проясняется.

– Не бывало. И правда, ни разу.

Тибб коротко кивает, нахлобучивает шапку, а Иезекия что-то ворчит себе под нос, раздраженный тем, что дал слабину на глазах у простолюдина.

– Ну ладно, – говорит он. – Тогда надеюсь, что вы пошлете мне весточку своевременно. Пусть мне доставят записку сразу, как только вы увидите, что судно вошло в порт, вы меня поняли?

– Есть, сэр!

– Очень хорошо!

И Иезекия – с носовым платком, прижатым к лицу, – проделывает тот же малоприятный путь на холм Паддл-Док, минует столпотворение на Крид-лейн и сразу попадает в людской водоворот на Ладгейт-стрит. Душа его неспокойна и настроение испорчено, невзирая на ободряющие слова бригадира портовых рабочих.

Где же эти Кумбы? Где же его груз, его долгожданный трофей? Возможно, что-то стряслось: они попали в засаду, а может, Кумбы просто сбежали с грузом, или – и тут Иезекия издает лающий смешок, отчего молочница бросает на него испуганный взгляд и сильно наклоняет коромысло для бидонов, и край коромысла плюхается прямо в молоко! Нет, эта мысль слишком ужасна, слишком нелепа и смехотворна, чтобы воспринимать ее всерьез. Быстрее, думает он, быстрее! Нужно что-то купить, чтобы унять бурю в душе.

Внимание Иезекии привлекают витрины магазинов, его глаза разбегаются, точно бильярдные шары из разбитой пирамиды. Новую табакерку? Нет, у него уже есть две. Еще один парик? Он трогает изящный локон возле уха, ощущает шелковистость натуральных человеческих волос. Это уже неслучайная покупка, довольно дорогая. Может быть, булавку для галстука? Но тут наконец его взгляд кое на чем останавливается, и он улыбается, ощущая знакомый прилив неодолимого желания и удовольствия от мысли, что это изделие предназначено именно ему. Он заходит в магазин и совершает покупку в считаные мгновения (и в кредит).

Выйдя из лавки, он похлопывает себя по груди, ладонь нащупывает сверточек, что уютно уместился во внутреннем кармане пальто, и, поправив шляпу, Иезекия с широкой улыбкой продолжает свой путь.

Глава 3

Ужин – событие мучительное. В отличие от прочих помещений, в небольшой столовой с богатыми бордовыми обоями и камином, где весело потрескивают дрова, уютно и тепло. Ей было бы приятно здесь сидеть, находись она в другой компании. Дора и Иезекия никогда не коротают время за приятными беседами, особенно в последние недели. Рождество прошло без всяких развлечений, потому что Иезекия был мрачен и раздражителен, и ей стоило немалых усилий сохранять в эти дни душевное спокойствие. Его мрачный настрой – такого раньше, кажется, не было! – никуда не делся и после Нового года. Дора изо всех сил старалась не попадаться дядюшке под руку, потому что раздражение клубилось над ним, словно туман над Темзой. Она сжала в пальцах салфетку. С радостью провела бы этот вечер в компании Гермеса в своей сырой, продуваемой сквозняками спаленке, вправляя стеклянный овал в колье. По правде говоря, Дора ведет куда более полезные дискуссии с Гермесом, чем с кем бы то ни было, хотя он всего лишь птица.

Дора задумчиво наблюдает за дядей. Иезекия сегодня выглядит рассеяннее обычного – ест медленно и не сводит взгляда с большой карты мира, что висит на стене у нее за спиной. Дядя невзначай трогает свой шрам – тонкую белую полоску, пересекающую его щеку. Он покашливает и ерзает, постукивает пальцем по винному бокалу, и звяканье стекла создает тягостному вечеру еще и неприятный звуковой фон. Другой рукой Иезекия то и дело теребит блестящую луковицу карманных часов, свисающих у него из жилетного кармана. Часовая цепочка бликует от пламени свечи.

Дора пристально вглядывается в эти часы после того, как дядюшка в шестой раз их трогает, и пытается припомнить, видела ли она их у него раньше. Может быть, часы принадлежали папеньке? Нет, она бы помнила. Значит, это его новое приобретение, решает Дора, но держит язык за зубами. В последний раз, когда она осмелилась поинтересоваться, как это Иезекия может позволить себе подобные побрякушки, его лицо пугающе побагровело и он принялся распекать ее так громко, что у нее звенело в ушах до самого утра. Дядя опять кашляет, пытаясь удержать на вилке огромный кусок баранины, грозящий вот-вот упасть, и Дора не выдерживает:

– Дядюшка, вам нездоровится?

Иезекия подпрыгивает и впервые за весь день смотрит на нее в упор. Его взгляд на миг выдает сильную тревожность, какой Дора прежде никогда не замечала, но она тут же исчезает.

– Что за вздор! – Он жует мясо с открытым ртом, словно корова. Капля густой подливы падает ему на подбородок. – Я размышлял о будущем антикварной лавки. Мне представляется…

Дора выпрямляется на стуле. Неужели он наконец собрался обсудить с ней совместное управление магазином? Потому как у нее есть соображения, масса замечательных соображений! Во-первых, она бы избавилась от балласта фальшивок и компенсировала бы его подлинниками, приобретенными у старых знакомых папеньки. Во-вторых, на вырученные деньги надо бы нанять людей для проведения раскопок в заморских странах, поручить художникам и граверам подготовить каталог находок. Их антиквариат снова мог бы попасть в справочник аукционного дома «Кристис», стать достоянием ученых и коллекционеров, они могли бы открыть здесь небольшой музей или маленькую библиотеку. А если говорить о фривольной стороне их дела (есть и такая!), они вполне способны потрафлять озорным надобностям аристократов, устраивающих тематические суаре для узкого круга. В общем, пора бы возродить былую славу магазина. Начать все заново.

– Да?

Иезекия глотает прожеванную баранину, отпивает из бокала изрядный глоток вина.

– Теперь, когда мы вступили в новый год, мне представляется, это удачный момент для продажи. Я устал от торговли. В конце концов, есть много других занятий, которые могут доставлять удовольствие, и много гораздо более интересных вещей, в которые я бы мог вложить свои деньги.

Он говорит с безразличием в голосе, почти холодно, и Дора широко раскрытыми глазами смотрит на него через стол.

– Вы хотите продать папенькин магазин?

Он спокойно встречает ее взгляд.

– Это не его магазин. Он естественным образом перешел ко мне после его кончины. Что там написано на вывеске – «Элайджа» или «Иезекия»?

– Вы не можете его продать, – шепчет она. – Просто не можете!

Он отмахивается от ее слов, точно отгоняет муху.

– Времена меняются. Антиквариат вышел из моды. Денег от продажи лавки хватит, чтобы приобрести хорошую недвижимость в более респектабельной части города. Мне такая перемена была бы по душе. – Он вытирает салфеткой уголки рта. – За это здание можно выручить неплохие деньги, как и, я уверен, за все его содержимое.

Дору охватывает оцепенение. Продать магазин? Дом, где прошло ее детство?

Она судорожно вздыхает.

– Как вам не стыдно, дядюшка, даже думать об этом!

– Перестань, Дора! Магазин уже не тот, что был раньше…

– И кто в этом виноват?

У Иезекии раздуваются ноздри, но он пропускает мимо ушей и эти слова.

– А я полагал, что ты будешь рада сменить обстановку, оказаться в более… гм… свободной среде. Разве ты не этого хочешь?

– Вы знаете, чего я хочу!

– О да, – ухмыляется он. – Эти твои рисуночки! Тебе бы лучше найти кого-то, кто захочет приобрести для тебя такие украшения, чем самой пытаться их придумывать.

Дора кладет приборы на стол.

– И куда бы я их носила, дядюшка?

– Ну… – Иезекия запинается и издает короткий смешок, скрытый смысл которого трудно распознать. – Кто знает, куда нас может занести судьба? Ты же не хочешь провести здесь всю свою жизнь, а?

Дора отодвигает тарелку, у нее окончательно пропадает аппетит – его и без того не возбуждала убогая стряпня Лотти.

– Меня, дядя, больше привлекают практические усилия, нежели полеты фантазии.

– А создание ювелирных украшений – это практическое усилие или полет фантазии?

Дора отворачивается.

– Вот и я о том же, – говорит он с нескрываемым ехидством. – Ни один ювелир не возьмет к себе женщину, чтобы она придумывала эскизы новых украшений, и ты сама это понимаешь. Я это твержу тебе уже сколько времени. Но ты не слушаешь! Только портишь альбомы для эскизов, которые я тебе покупаю. Ты хоть знаешь, почем нынче хорошая бумага?

Входит Лотти, чтобы убрать грязную посуду. Самое время, потому что у Доры глаза на мокром месте. Когда экономка двигает пустую тарелку хозяина по столу, Дора опускает голову ниже. Будь она проклята, если позволит им увидеть ее слезы!

– Я не хочу работать у ювелира.

– Тогда чего ты хочешь?

Дора понимает, что говорит слишком тихо. Она берет себя в руки, поднимает голову и глядит прямо в глаза дядюшке.

– Я не хочу работать на ювелира, – упрямо повторяет она. – Я хочу открыть собственную ювелирную мастерскую.

Иезекия на миг теряет дар речи. Лотти тоже таращит глаза и застывает с пустой тарелкой в руке, так что остатки подливы грозят вылиться на пол.

– То есть самой делать ювелирные украшения?

В голосе дяди слышатся теперь веселые нотки, и его насмешливый тон заставляет Дору покраснеть.

– Я хочу стать признанным художником, чтобы какой-нибудь ювелир делал украшения по моим эскизам. Может быть, маменькин знакомец мистер Клементс.

Повисает тишина. Дора и не ожидала, что Иезекия поддержит ее намерение – на это было бы глупо надеяться, – но когда взрыв ядовито-насмешливого хохота, сорвавшегося с дядиных губ, подхватывают хихикающие всхлипы Лотти Норрис, ее захлестывает волна гнева.

– О, всемилостивые небеса! – со вздохом восклицает Иезекия, утирая толстым пальцем слезы в уголках глаз. – Это самая забавная новость из всех, что я слышал за последние несколько недель. Слыхала, Лотти, какую чудесную шутку она нам поведала!

Дора мнет в кулаке накрахмаленную салфетку, обращая на нее клокочущее в ее душе отчаяние.

– Уверяю вас, сэр, – произносит она твердо, – я говорю это вполне серьезно.

– В том-то и шутка! – вскрикивает Иезекия. – Ничего не скажешь – практическое начинание! У тебя же нет ни образования, ни капитала для этого занятия! Да кто же в здравом уме серьезно отнесется к полукровке-сироте вроде тебя? Да над тобой все будут насмехаться прежде, чем ты успеешь заняться этим ремеслом! – Он откидывается на спинку стула, и лицо его принимает спокойное выражение. – Тебе от матери достался творческий талант, не спорю. Но ты, подобно своей матери, слишком уж высокого мнения об этом таланте. Она была уверена, что вместе с твоим отцом, моим дорогим братом, упокой Господь его душу, она сможет сколотить состояние на антиквариате, что они получат признание во всем мире за их… мм… уникальные находки. Но сама посмотри, к чему привела ее гордыня…

Дора молчит. Она давно свыклась с дядиным равнодушием, столь болезненно воспринимавшимся ею в былые годы. Вспышки гнева – с ними она тоже могла совладать. Но вот это бессердечное презрение появилось совсем недавно, и с ним Дора смириться никак не могла. Она делает очень глубокий вдох, который больно растягивает ей легкие, и начинает отодвигать стул, чтобы встать, но тут Иезекия поднимает руку.

– Сядь. Мы еще не закончили.

«А я закончила». Но слова прилипают к языку, и Дора не может их произнести в ответ на приказание дяди, поэтому вперяет сердитый взгляд в свою пустую тарелку и шепчет про себя греческий алфавит, чтобы успокоиться: «Альфа, бета, гамма, дельта…»

– Лотти, – слышит Дора голос Иезекии, – принеси-ка нам чаю.

Служанка – сама учтивость. Когда за ней затворяется дверь, Дора чувствует, что Иезекия снова поворачивается к ней и издает невеселый смешок.

– По крайней мере, я могу восхищаться твоим устремлением, столь же возвышенным, сколь и неосуществимым. Рисуй, если ты этого так хочешь. В ближайшие месяцы это будет держать тебя в приподнятом состоянии духа. Я даже продолжу снабжать тебя бумагой для рисования.

Что-то странное слышится в его голосе. Дора хмурится и смотрит на него.

– Дядюшка?

Иезекия лениво поглаживает свой шрам на щеке.

– В последний год ты стала писаной красавицей. Прямо как твоя мать… – В камине с треском вспыхнуло полено. – Тебе уже двадцать один год, – продолжает он, наваливаясь всем весом на упертые в стол локти. – Женщина. Ты уже достаточно взрослая, чтобы продолжать жить со мной под одной крышей.

Дора молчит, и тут до нее доходит смысл сказанных им слов. Она шумно сглатывает.

– Вы хотите избавиться от меня.

Он разводит руками.

– Но ведь и ты тоже хочешь от меня избавиться!

Дора молчит, с этим не поспоришь.

– И куда же вы хотите, чтобы я ушла? – спрашивает она, но Иезекия только пожимает плечами. И улыбается.

Тяжесть давит на грудь, ей трудно дышать. Дора не понимает, что означает эта улыбка, но она отлично знает дядю, чтобы понять – его улыбка не сулит ей ничего хорошего.

За ее спиной распахивается дверь. К Доре возвращается способность дышать, и тут Лотти ставит на стол чайный поднос. Тонкая фарфоровая посуда тихо позвякивает.

– Вот чай, сэр! – сияя, говорит она. – И еще я принесла засахаренные сливы, как вы заказывали. Они сегодня свежайшие!

Лотти машет восьмиугольной коробкой.

– Дай одну Доре, Лотти!

Прислуга с сомнением прищуривается, но выполняет просьбу Иезекии, а Дора во все глаза смотрит на коробку, на уложенные внутри сладости. С опаской бросает взгляд на дядю, который наблюдает за ней, сцепив ладони под подбородком.

– Что это такое?

В ее голосе сквозит недоверчивость. Она ничего не может с собой поделать.

– Засахаренные сливы, – отвечает Лотти. – Вкуснейший деликатес!

Лотти подносит коробку под нос Доре, она улавливает сладкий аромат, но все равно сомневается.

– Давай! – настаивает Иезекия. – Попробуй хоть одну!

Она нерешительно выбирает лежащую в середине сливу и надкусывает ее: зубы погружаются в желеобразный шарик, и целое мгновение Дора наслаждается изумительным ощущением. Вкус сладкой ягоды взрывается у нее на языке, раскрываясь разными нюансами: ванили, специй, апельсина и орехов – такого она в жизни не пробовала, но тут Дора ловит взгляд Иезекии, устремленный на нее через стол. Так он еще никогда не глядел на нее.

Так кот смотрит на ничего не подозревающую птицу. Голодным, расчетливым взглядом.

Глава 4

Умостившись на тесной оттоманке у окна в небольшом алькове, Эдвард Лоуренс наблюдает за тем, как январь начинает свою жестокую и безжалостную игру. Утро сегодня холодное, как надгробная плита, и ветер закручивает безумные вихри, срывая охапки колючих льдинок и усыпая ими колоннаду Сомерсет-хауса. Сикоморы, окаймляющие главную аллею, гнутся под порывами ветра, и пустые птичьи гнезда отчаянно вцепляются в голые ветви, как нищий в найденный на мостовой кусок хлеба. Вода в фонтане замерзла, тропинки покрыты коварно гладкой коркой льда, баржи на Темзе сердито качаются у причалов.

Сколько он уже ждет, Эдвард не знает. В дальнем конце длинного аванзала, над большими дверями, за которыми сейчас решается его судьба, виднеются часы, но их давно не заводили. У него болят плечи оттого, что он сидит ссутулившись в такой тесноте; да и эта оттоманка у окна слишком жесткая и неудобная. За время томительного ожидания Эдвард грыз заусенцы на пальцах и уже дважды пересчитывал фрески на потолке. А уж сколько раз повторил про себя девиз Общества – Non extinguetur, – он и вспомнить не мог. «Неугасимые». Вот так. Он, верно, ждет уже час. Или несколько минут.

На коленях у него лежит доклад, который он представил комитету. Простой переплет, бумага – самая дешевая, что есть в продаже, но это плод его любви, его наивысшее достижение за двадцать шесть лет жизни, которое, как надеется Эдвард, станет его пропуском в Общество древностей[11]. «Опыт исследования памятника пастуху в Шагборо-холле». Теперь все зависит от исхода выборов – количества «синих записок». Нужно как минимум пять голосов.

Когда дверь наконец отворяется, Эдвард встает, прижимая свой «Опыт» к груди. Корнелиус Эшмол, его старинный (и единственный) друг, направляется к нему, и паркет скрипит под его тяжелыми шагами. Эдвард выдавливает улыбку надежды, но по выражению лица Эшмола понимает, что тот пришел с дурными вестями. Подойдя к нему, Корнелиус виновато качает головой.

– Только два голоса «за».

Обескураженный, Эдвард опускается на оттоманку, и сжимающие опус руки безвольно повисают между коленями.

– Это моя третья попытка, Корнелиус, я все так тщательно…

– Ты же знаешь методы Гофа. Я тебя предупреждал. Ему требуется нечто менее загадочное, основанное на научных изысканиях в области древностей.

– Но в отсутствие фактов, Корнелиус, приходится прибегать к логическим допущениям! – Эдвард поднимает доклад и трясет им перед лицом друга. – Мне казалось, этого будет довольно. Мне правда так казалось. Я углубился в детали. Мои рисунки…

– «Любитель» – боюсь, так они тебя назвали, – скривившись, отвечает Корнелиус. – Они все еще не могут забыть таких, как Стакли. Если для тебя это станет хоть каким-то утешением, они сказали, что ты – многообещающий исследователь. Основательность твоих описаний и впрямь произвела на них глубокое впечатление.

– Хм…

Длинноногий Корнелиус присаживается на корточки.

– Многие, – учтиво продолжает он, – принимаются в Общество уже в зрелом возрасте. Некоторые – глубокими стариками.

Эдвард бросает на друга печальный взгляд.

– Полагаешь, это может меня успокоить? – И добавляет: – Тебе-то самому лишь тридцать!

– Но я познал все прелести Гран-тура. Целое лето я раскапывал итальянские гробницы, а по возвращении смог посвятить свое свободное время научным интересам. К тому же мой отец – член совета Общества! – Видя, как сильно расстроен Эдвард, он ободряюще кладет руку на плечо молодому человеку. – Я вовсе не хочу кичиться перед тобой своей счастливой судьбой, но именно такие обстоятельства имеют решающее значение. Подумай сам, как бы ты собой гордился, если бы тебе удалось заполучить место в Обществе лишь благодаря собственным заслугам. Добиться этого не с помощью уловок, а исключительно своим талантом.

Но Эдвард качает головой.

– Насколько же легче тем, у кого есть деньги, добиваться того, что недоступно остальным.

– Ну вот, теперь ты впал в мелодраматичность.

– И это говорит человек, который богат с рождения!

Корнелиусу на это нечего ответить, оба замолкают и вслушиваются в завывания ветра, резко стучащего в оконное стекло. Потом Корнелиус толкает локтем колено Эдварда.

– А помнишь, когда мы были мальчишками, я хвастался, что могу без остановки проплыть до беседки посредине пруда и обратно?

Эдвард улыбается, вспоминая об этом.

– Ты смог осилить только половину пути, начал барахтаться в камышах и едва не утонул.

– А ты сидел в лодке рядом со мной и все уговаривал плыть дальше, не сдаваться, хотя мы оба понимали, что я сглупил, пустившись в этот заплыв.

Так у них всегда и бывало: один подбадривал другого лишь по той причине, что это доставляло ему удовольствие, а вообще же они слишком разные – как вода и вино. Корнелиус был богачом по сравнению с бедняком Эдвардом, хорошо образованным – по сравнению с самоучкой, брюнетом – рядом с блондином. А Эдвард был молчаливым рядом со словоохотливым Корнелиусом, низкорослым в сравнении с долговязым, неудачливым – рядом с везунчиком. Насколько странным дуэтом они были когда-то, настолько же странный представляют собой сейчас, и оба смеются, вспоминая детство, хотя смех Эдварда намеренно приглушен. Улыбка Корнелиуса дрожит и тает. Они вновь погружаются в молчание. Но ненадолго.

– Мне правда очень жаль, Эдвард. Не знаю, что еще сказать.

– Ничего и не надо говорить.

– Кроме разве что… ты не сдавайся! Хотя, полагаю, подобные трюизмы в данной ситуации еще больше тебя удручат.

– Ты правильно полагаешь.

Пауза.

– Но нужно сохранять присутствие духа. Я буду поддерживать тебя, чем смогу, сколько бы это ни стоило, в чем бы ты ни нуждался. И ты знаешь, что так и будет.

– Даже если я сглупил, пустившись в этот заплыв?

– Даже если так.

Эдвард ничего не говорит; ему так горько, что слова Корнелиуса не находят отклика в его душе. Сколько уже потратил Корнелиус на то, чтобы ему помочь? Сколько времени ему позволили провести вне переплетной мастерской? Эти мысли больно ранят его, вгоняют в стыд, и Эдвард встает, ероша пальцами шевелюру.

– Мне пора.

Корнелиус тоже выпрямляется в полный рост.

– Работа может подождать, сам знаешь.

– Не может. Я вот… – Эдвард вздыхает, трясет головой и чувствует, как горячий укол унижения обжигает кожу, словно тавро. – Мне нужно идти.

Эдвард отворачивается и торопливо шагает по коридору, потом входит в аванзал. Корнелиус следует за ним по пятам. Когда они оказываются на верхней площадке широкой лестницы, Корнелиус прекращает свою упрямую погоню, и Эдвард, спускаясь по ступеням вниз, ощущает на спине сердобольный взгляд друга, словно вонзенный в спину кинжал. Желая поскорее избавиться от этого взгляда, он ускоряет шаг, выбегает через главный вход Сомерсет-хауса и, сразу попав в вихрь ветра, укрывается от зимней стужи в многолюдном лабиринте Лондона, в успокоительном потоке уличного движения.

Его переплетенный «Опыт» гнется под порывами ветра. На мгновение у Эдварда возникает желание выкинуть его в первую попавшуюся сточную канаву, но любовь к своему труду пересиливает, он прячет рукопись под пальто и, скрестив руки на груди, прижимает к себе, как щит. Он идет по Стрэнду, опустив голову и утопив подбородок в складках шарфа. Старается ни о чем не думать, обращая внимание лишь на то, куда поставить ногу – одну, затем другую. Войдя под высокую арку Темпл бара[12], Эдвард радуется, что шумная суета Стрэнда осталась позади.

Утомленный дурными вестями и единоборством с январским ветром, он спешит в кофейню неподалеку от Флит-стрит, но не потому, что его привлекает густой аромат кофе (с бóльшим удовольствием он насладился бы большим стаканом эля), а потому, что там тепло; пальцы на ногах почти превратились в сосульки, и Эдвард искренне недоумевает, отчего они еще не отломились. Когда позже он окажется в уютном тепле своей съемной квартирки и начнет стягивать башмаки, оттуда, наверное, вывалятся заледеневшие обрубки.

Эдвард разматывает шарф, находит удобный уголок возле камина и просит принести чашку кофе. «Опыт» он по-прежнему прячет под пальто. Осторожно отпивает кофе, но напиток обжигающе горяч, и, удерживая чашку в обеих ладонях, Эдвард пропитывается умиротворяющим ароматом душистых специй и устремляет невидящий взгляд на каминную решетку.

Время потрачено впустую. Опять.

Предпринимая первую попытку, он даже не надеялся на успех – доклад содержал его мысли о списке прочитанных трудов (позаимствованных у Корнелиуса и отца Корнелиуса) – от ранних исследований Монмута и Ламбарда, Стоу и Кэмдена до более поздних работ Уэнли, Стакли и Гофа. Его знание латыни (ограниченное в некоторых областях) было на надлежащем уровне, а интерес к данной сфере очевиден, но… нет – ему недоставало образования, он не обладал необходимыми знаниями; у него не имелось собственных оригинальных идей. Эдвард вознамерился продолжить исследования, решив сосредоточить усилия на изучении статуй в лондонских церквах, потому как этих штуковин здесь было до черта. Он возлагал немалые надежды на свою вторую попытку. Но полученный им ответ гласил: хотя его доклад произвел хорошее впечатление, было очевидно, что автор и на сей раз не выдвинул никаких новых идей, и тогда Эдвард избрал иной путь.

В детстве Эдвард и Корнелиус частенько обследовали глухие уголки Стаффордшира, окрестности Сэндбурна, сельского имения Эшмолов. И соседнее имение Шагборо-холл – менее чем в шести милях и всего в трех, если добираться туда по реке, – нередко становилось для двух друзей ареной увлекательных приключений. Эдвард и теперь помнил, как однажды они втихаря забрались на территорию имения и обнаружили памятник, словно намеренно укрытый в лесной чаще. Это было в высшей степени примечательное изваяние – большая красивая арка с двумя высеченными из камня головами, похожими на двух суровых часовых. Между этими головами была установлена прямоугольная плита с рельефным изображением четырех фигур, стоящих у гробницы. Это была, как позднее узнал Эдвард, копия картины Пуссена, но с некоторыми изменениями: дополнительными саркофагами и надписью, где упоминалась «Аркадия». Но что глубоко потрясло Эдварда, даже тогда, в детстве, так это восемь букв, вырезанных на пустой поверхности камня под скульптурой: O U O S V A V V сверху, и еще D и M между буквами. На римских гробницах буквы D и M обыкновенно означали Dis Manibus – то есть «Посвященный теням». Но здесь же не римская гробница! Значит, это шифр[13].

Какая замечательная тема для исследования, что может быть лучше такого способа получить доступ в Общество, куда он многие годы так жаждал попасть? Заимев рекомендательное письмо от Корнелиуса и щедрое пожертвование, туго набившее его кошелек, Эдвард получил разрешение остаться в имении и свободно обследовать его территорию.

Он перебрал все пришедшие ему в голову предположения: зашифрованное любовное послание покойной супруге, акроним латинского изречения или просто буквы, высеченные после завершения памятника и являющиеся инициалами нынешнего владельца – некоего Джорджа Адамса, его жены и их родственников (хотя сам мистер Адамс отказался давать свои комментарии). Эдвард учел даже тот вариант, что буквы могли указывать на координаты затонувших в море сокровищ – на эту мысль его навела история морских путешествий владельцев Шагборо.

У Эдварда ушло четыре месяца на то, чтобы завершить свои изыскания, пролившие свет на эти столь несхожие гипотезы, и еще два месяца, чтобы свести их воедино. Никого, за исключением Джозайи Веджвуда[14], прежде не интересовала эта надпись, но он заметил ее десять с лишним лет тому назад, о чем сделал пару записей, стоящих внимания. И, несмотря на то что сопроводительные рисунки Эдварда были сочтены – как мрачно аттестовал их Корнелиус, – «любительскими», его подробный доклад значительно превосходил любое исследование данного памятника, видевшее свет до сих пор. Уже одно это, как полагал Эдвард, гарантировало ему успех.

Но этого оказалось недостаточно.

– Послушайте, друг мой, неужели все так плохо?

Очнувшись от своих раздумий, Эдвард поднимает глаза, желая узнать, кому принадлежит этот голос. В кресле напротив него сидит пожилой джентльмен в видавшем виды шерстяном костюме. У него длинные седые волосы и старомодная седая борода. Сам того не желая, Эдвард отвечает горьким смешком, трясет головой и подносит ко рту кофейную чашку. Делает глоток, и лицо его искажает гримаса. Напиток совсем остыл. Сколько же времени он тут просидел, позабыв обо всем?

Седовласый джентльмен поднимает два пальца вверх, подзывая подавальщицу.

– Еще кофейник, будьте так любезны! – и обращается к Эдварду: – Не желаете присоединиться?

– Я сейчас не очень хороший собеседник.

– Чепуха! Я настаиваю!

Эдвард не без колебаний соглашается. Ему не хочется выглядеть грубияном, это испытанное разочарование ожесточило его. А седой джентльмен, думает Эдвард, искренне старается быть с ним любезным.

– Благодарю вас, сэр.

Кофейник на столе. Старый джентльмен разливает кофе по чашкам.

– Итак, – говорит он, – чем вы так опечалены?

У него твердый голос, который опровергает почтенный возраст. Сколько же ему – семьдесят? Восемьдесят? Эдвард глядит на него, теряясь в догадках. Стоит ли довериться незнакомцу? Но, как только ему в голову приходит такая мысль, он чувствует неодолимое желание забыть о всякой предосторожности – теперь это не имеет никакого значения.

– Тем, что мое третье и последнее прошение о вступлении в Общество древностей было отвергнуто. – С этими словами Эдвард распахивает пальто и бросает свой «Опыт» на стол между ними. Брошюра с глухим стуком падает, раскрывается, страницы шелестят. – Вот, моя свежая неудача.

Глаза старика – необычного голубого оттенка, замечает Эдвард, – внимательно изучают гравюру в тексте. Он удивленно вздергивает брови.

– Неужели? Возможно, это всего лишь временная заминка, но едва ли конец света, а? Почему вы говорите «последнее»?

– Потому что я не могу тратить время на четвертую попытку.

– Что вам мешает?

– Отсутствие денег, сэр. И времени.

– А!

Воцаряется молчание. Эдвард чувствует, что требуется более подробное объяснение.

– Я работаю переплетчиком книг. Мое ремесло обеспечивает мне скромный доход, но оно мне не интересно. Оно меня не вдохновляет. – Эдвард качает головой, слышит в своем голосе нотки жалости к себе, но, раз начав исповедь, уже не может остановиться. – Я вырос в большом имении, все детство проводил раскопки поблизости, собирал разные вещицы. Мы с моим другом часами копались в лесах, притворяясь великими исследователями вроде Колумба или сэра Уолтера Рэли.

Пожилой джентльмен с понимающим видом кивает.

– И что же произошло потом?

– Мой друг отправился учиться в Оксфорд, а я – в Лондон, в переплетную мастерскую.

Эдвард успевает быстро отхлебнуть кофе, прежде чем из глубин его памяти изливаются другие события. Он ставит чашку на блюдце. Джентльмен молча смотрит на него изучающим взглядом. Спустя какое-то время Эдвард продолжает:

– Друг советует мне не отступать.

– Я бы прислушался к его совету.

– Мой благодетель, – горько усмехается Эдвард. Испытывая к Корнелиусу благодарность, он не может смириться с тем, что зависит от кого-то. Он чувствует себя не мужчиной, а зеленым пацаненком, так и оставшимся помощником конюха.

Старик склоняет голову и, кажется, раздумывает над этой горькой репликой.

– Если друг с готовностью предлагает вам вспомоществование, то зачем же гнушаться таким предложением? Многие бы продали свою душу за возможность иметь столь щедрого благодетеля.

– Я понимаю, но просто…

– …это уязвляет вашу гордость.

– Да.

И опять внезапная тишина. Словно жизнь в кофейне вдруг замерла.

«Уязвляет гордость». Эдвард понимает, какое для него облегчение слышать эти слова, произнесенные вслух, хотя они его не успокаивают. Каким же он был глупцом, вел себя как капризный ребенок! Ему надо бы извиниться перед Корнелиусом, надо загладить свою вину. Подобное поведение едва ли пристало джентльмену, не говоря уж о члене Общества. Остается надеяться, что Корнелиус не держит на него зла за проявленное им тупоумие.

Кофейня снова оживает. Старик смотрит на Эдварда так, словно слышал каждую мысль, промелькнувшую в его голове. Эдвард краснеет и с трудом выдавливает из себя виноватую улыбку.

– Вы, верно, считаете меня недостойным человеком, сэр. Простите мне мою сварливость. Я просто питал чересчур большие надежды.

– Позвольте предложить вам кое-что?

– Разумеется.

Его собеседник отпивает глоток кофе, впиваясь сморщенным ртом в край чашки. Он облизывает губы и очень аккуратно ставит чашку на стол. Потом подается всем телом вперед, словно собирается раскрыть тщательно оберегаемую тайну.

– На Ладгейт-стрит есть магазин. Когда-то он принадлежал отважной семейной паре по фамилии Блейк. Они торговали древностями и преуспели на раскопках захоронений в юго-восточной Европе. В частности, в Греции. Я так понимаю, что интерес к древним произведениям искусства сейчас больше связан с британскими находками, но и в древнем мире есть на чем заработать, интерес к нему еще не угас. Та пара, к сожалению, давно умерла, лет двенадцать или тринадцать тому назад, а магазин… уже не тот, каким был раньше. Брат Элайджи, Иезекия… – и тут рот старика презрительно искривляется, – по сути пустил все прахом, но, если вам повезет, вы можете поговорить с дочерью Элайджи.

– Дочерью?

– Да, с Пандорой Блейк. Ей было всего лишь восемь лет, когда умерли ее родители, но она сопровождала их почти во всех экспедициях, и у нее есть явная склонность к этой области знаний. Ее дядя, картограф по профессии, после их смерти стал опекуном ребенка, поселился в магазине и оставил девочку при себе. Если она обладает теми же талантами, что и ее родители, из нее выйдет выдающийся ученый.

– Получается, вы хорошо их знали?

Его собеседник медлит с ответом.

– Мое ремесло состоит в том, чтобы знать всех, кто занимается древностями.

– Так вы коллекционер?

– Да, в некотором роде.

Он больше ничего не говорит. Наступает пауза, и в этот момент в кофейню входит новый посетитель – он вносит с собой с Флит-стрит колючий морозный воздух, и Эдвард не знает, как продолжить беседу. Оба молчат. Старик поднимает чашку. На блюдце от нее остался мокрый круг.

– Как они умерли? – наконец находится Эдвард.

Старик отпивает из чашки.

– Случилась трагедия. Они вели раскопки в старом греческом городе. Стены котлована рухнули. Они оказались погребены заживо.

– А Пандора?

– Спаслась, слава Господу.

Эдвард качает головой.

– Ужасно.

– И то верно.

Колокола Темпла отбивают час. Моя очередь, думает Эдвард, лезет в карман пальто, вынимает монету и кладет на стол рядом со своим «Опытом».

– Премного вам благодарен, сэр. Вы очень добры…

Джентльмен машет рукой.

– Не за что, – равнодушно говорит он, словно это и в самом деле пустячное дело, а не ловко подстроенное вторжение в его личное пространство, как подозревает Эдвард. – Мне было приятно.

Эдвард встает из-за стола, а старик устремляет на него взгляд ясных и пронзительных голубых глаз, в бездонной глубине которых таится целый мир. Он протягивает руку на прощание.

– Возможно, мы еще встретимся, мистер Лоуренс?

– Да, – говорит Эдвард, пожимая протянутую руку. Кожа на ощупь как бумага или выношенная перчатка, но рукопожатие на удивление крепкое. – Да. Вполне возможно, встретимся.

Только вечером, когда его чулки и башмаки греются у камина, Эдварду приходит в голову мысль, что он не спросил у старика, как его зовут, а тот ему не представился, но, что самое удивительное, Эдвард не сообщил ему своего имени.

Глава 5

Иезекия снова оставил ее за прилавком – после того как прибежал чумазый паренек и вручил ему записку, дядюшку как ветром сдуло: не успела Дора и глазом моргнуть, как он, не доев завтрак, вылетел из столовой, точно испуганный заяц. Она взглянула на часы – двадцать минут девятого – и задумалась, что за неотложные дела в столь ранний час могли ждать Иезекию и почему о них сообщил уличный оборванец, невыносимо воняющий чем-то таким, о чем Дора не хотела даже думать.

Оставшись одна, она усаживается на высокий табурет (не менее неудобный, чем тот, что стоит у нее наверху) и от скуки начинает болтать ногами. Занятий много – если Лотти не станет прибираться в зале, можно и самой везде вытереть пыль, – но Дора никак не может заставить себя сдвинуться с места, ибо душа ее примерно такая же умиротворенная, как штормовое море. Под прилавком она держит свой альбом для рисования и ридикюль – и то и другое всегда под рукой, так что, когда Иезекия вернется, она сможет сбежать отсюда как можно быстрее.

Сегодня – решающий день, который все изменит.

Она завершила эскиз кружева из канители. И теперь ей остается услышать лишь «да» – в знак признания того, что по предложенным ею образцам стоит изготавливать изысканные украшения, достойные членов высшего общества. Ей надо начать с продажи лишь одного изделия – одного-единственного, – почтенной светской даме. Истинной леди – быть может, баронессе. Или герцогине. Конечно, думает Дора, шансов на то, что кто-то, занимающий высокое положение в аристократической иерархии, восхитится ее изделиями, довольно мало, но с каждой продажей ее известность будет постепенно расти и ей будут делать все больше заказов. А начнется все отсюда. Она завоюет независимость. Она обретет свободу.

«А что будет с магазином? – шепчет голосок в ее голове. – Что станется с ним без тебя?»

Дора больше не болтает ногами. Она же ничего другого не знала в жизни, кроме этого магазина. Это ее дом родной. Если она отсюда съедет, это разобьет ей сердце. А если Иезекия и впрямь собирается продать магазин, то родительское наследие – или то, что от него осталось, – умрет, как и они сами. И пускай стены дома изъедены короедами, а несущие балки начали преть, как иссохшие листья на осенних ветках, с этих стен еще не стерлась карта ее душевного мира: воспоминания о былом.

Она вспоминает об одном Рождестве, проведенном ею в магазине, когда сюда съехались торговцы-антиквары и постоянные покупатели, чтобы совместно отметить праздник и подвести итоги удачного года. В те годы в гостеприимном «Эмпориуме» Блейка было тепло и уютно, дубовый пол отполирован до блеска, с потолочных балок не свисали гроздья паутины, и Дора помнит, как ее завораживали трепещу- щие огоньки свечей, чьи отблески плясали на чисто вымытых и еще целых оконных стеклах. Папенька носил ее на руках, и хотя Дора тогда еще не имела ни малейшего понятия, о чем толкуют взрослые, он охотно вовлекал малышку дочку в беседы о расширении торговли. Поставки из Вест-Индии, новые лоты для продажи на аукционе «Кристис». Иезекия должен бы дорожить подобными воспоминаниями. Но коль скоро он так легко забыл о своей преданности ее родителям, думает Дора, что будет с ней, когда наступит пора все это продать? Она снова вспоминает его слова, сказанные тогда за ужином… «Ты уже достаточно взрослая, чтобы продолжать жить со мной под одной крышей ».

Дора судорожно сглатывает. С самого начала Иезекия обращался с ней как с досадной помехой. Определив ее в воскресную школу, дядюшка не проявил ни малейшего интереса к тому, чтобы Дора продолжала получать классическое образование, которое ей начали давать родители: когда она попросила его рассказать о торговле древностями, тот только рассмеялся и ответил, что ей нет нужды засорять мозги подобной ерундой, но при этом он без колебаний поручал ей стоять за прилавком и обслуживать покупателей. Так что нынешние знания Доры основаны на воспоминаниях детства и на внимательном исследовании предметов старины. И куда же она уйдет, если ей придется съехать отсюда?

Хотя и равнодушный, Иезекия, строго говоря, никогда не проявлял скупости по отношению к ней – в конце концов именно он покупал ей альбомы для рисования, но никакой любви между ними не было. Когда однажды вечером он привел в дом Лотти, она подумала, что теперь, быть может, все в их отношениях переменится. Дора вспоминает, как она впервые увидела женщину на узкой лестнице их дома (не прошло и полугода после смерти родителей) и как Иезекия объявил, что Лотти теперь будет жить вместе с ними. Она сочла, что эта женщина, облаченная в кургузое красное платье, заменит ей маменьку и что дядюшка будет относиться к ней теперь хотя бы с толикой теплоты, но ее ждало жестокое разочарование. Дору быстренько выселили из ее уютной спальни во втором этаже на холодный, унылый чердак. Здесь, ко всему прочему, она чувствовала себя еще более одинокой.

Куда же ей идти, в самом деле? От этой мысли у нее по ребрам пробегает холодок. У Доры нет никакой родни, кроме Иезекии. Бабушка и дедушка по папенькиной линии давно умерли, а маменька воспитывалась в сиротском приюте в Греции. И пока Дора не будет сама себя содержать, ей некуда податься, она не сможет освободиться от дядюшки. Единственные для нее варианты – работный дом, улица или бордели, но разве это варианты?

Бордели.

Содрогнувшись, Дора вспоминает, каким взглядом утюжил ее Иезекия. «Я полагал, ты была бы рада сменить обстановку, оказаться в более свободной среде». Но он же не имел в виду…

Ее мрачные мысли прерывает звон колокольчика. Дора бросает взгляд на входную дверь, но нет, это не посетитель, а всего лишь Лотти, которая заходит в зал через заднюю дверь.

– Мисси…

Дора фыркает и без всякой на то причины перекладывает с места на место пустую амбарную книгу. Лотти стоит, скрестив руки на груди, и выжидательно глядит на Дору.

– Что-то вы бледненькая. Почему бы вам не выйти прогуляться? Часик-другой вам не помешает, – экономка запинается, что-то прикидывая в уме. – А я тут займусь делами.

Дора с сомнением смотрит на круглое лицо Лотти.

– Вы?

Лотти поднимает брови.

– А почему бы и нет?

Ее предложение в высшей степени необычно. Лотти еще ни разу не предлагала ей присмотреть за магазином, как и никогда не выражала озабоченности самочувствием Доры. Но даже короткие крупицы свободы бесценны, поэтому Дора берет лежащий под прилавком альбом.

Ей не надо предлагать дважды.

Рядом с кладбищем Святого Павла, что на северо-западном углу, стоит ювелирная мастерская «Клементс и Ко», принадлежащая знаменитому в городе золотых дел мастеру. Вниз ведут четыре крутые узкие ступени, и свободной рукой – в другой она сжимает большой альбом для рисования в кожаном переплете – Дора хватается за железные перила, стараясь не наступить на незаметную под ее юбками выбоину.

Она дергает за шнурок дверного колокольчика и ждет, когда ее впустит привратник с лоснящимся лицом. Внутри тепло, и медовый аромат восковых свечей кажется после уличных миазмов таким приветливым.

Вдоль стен от пола до потолка высятся застекленные витрины, украшенные резными и позолоченными орнаментами, и эти витрины сплошь заполнены яркими сверкающими изделиями. В расположенных ближе ко входу больше повседневной утвари: солидные кубки, большие сервировочные блюда, серебряные столовые приборы с рукоятками из слоновой кости с резными изображениями охотничьих собак и диких кабанов. Эти изделия, спору нет, великолепны, но сердце Доры взволнованно бьется при виде тех, что выставлены прямо у прилавка.

Колье, серьги, браслеты, кольца. Рубины, сапфиры, изумруды и бриллианты. Опаловое стекло, жемчужный песок, закаленная сталь, поднос с керамикой Веджвуда[15]. Броши в виде бабочек, разноцветные камни в оправе. И главная достопримечательность, лежащая прямо перед ней, – новое поступление, нечто совершенно восхитительное, такое держат взаперти в потайном шкафу.

На голубой подушечке возлежит тиара. Узор ажурного плетения, изукрашенный круглыми и грушевидными бриллиантами огранки «роза»[16], а в центре – цветок, чьи лепестки расходятся из сердцевины точно солнечные лучи. Дора склоняет голову, встает на цыпочки, старается разглядеть тиару под другим углом. C оборотной стороны она покрыта серебром. Когда Дора делает шаг в сторону, бриллианты переливаются разными оттенками, как будто пускаются в пляс. Они и впрямь изумительны. Дора приникает лицом к стеклу. Если приглядеться внимательнее, можно увидеть свое крошечное отражение в каждой грани.

– Какая красота, – шепчет она.

– И правда красота!

Из задней комнаты появляется мистер Клементс, в руках у него – поднос с кольцами. Худощавый мужчина в очках, с взъерошенной шевелюрой (каштановые с проседью волосы туго стягивает лента) напоминает Доре ученую выдру. Он неизменно носит одежду землистых оттенков, всегда завязывает галстук тугим узлом и выглядит так, будто его силком втиснули в узкий камзол. Это один из немногих джентльменов из дружеского круга ее родителей, с кем Дора продолжает регулярно общаться и от кого она переняла страсть к ювелирному делу.

В тот незабываемый год, когда Хелен, мама Доры, водила ее в «Клементс и Ко» каждую неделю, чтобы полюбоваться выставленным товаром, ювелир за чаем со сладостями пускался объяснять маменьке – с целью дальнейшего описания ее находок – разницу между природными и искусственными драгоценными камнями, рассказывал, где находятся лучшие месторождения бирюзы, откуда произошли опалы. Покуда они вели с маменькой эти беседы, мистер Клементс давал Доре коробку с бисером, чтобы девочке было с чем играть. Он же научил ее делать застежки и свивать проволоку, он подарил ей первый в жизни набор плоскогубцев и кусачек для металла.

Все ювелирные украшения, которые были у ее маменьки, изготовил мистер Клементс. Дора бережно трогает брошь с камеей, приколотую к вороту платья, – единственную уцелевшую вещицу из маменькиной коллекции, все прочие украшения Иезекия продал, прежде чем Дора осознала, что они исчезли. Мистер Клементс вырезал эту камею из раковины, которую Дора нашла на морском берегу в Пафосе. Простая, но элегантная камея изображает царственный профиль дамы в венке из виноградных гроздьев, ниспадающих на ее плечо. Маменька всегда позволяла Доре играть с камеей перед сном, и девочка вертела ее в своих маленьких ручонках, восхищаясь тонкой резьбой и ощущая ладошками ее прохладу. Эта брошь была на маменьке, когда она умерла.

– Мистер Клементс!

– Мисс Блейк! Как ты, моя дорогая?

– Что сказать, сэр, – Дора протягивает альбом, сжимая его обеими руками. – Я принесла новые эскизы.

Доре кажется, что на лице ювелира мелькает тень сдержанной досады, но он заглядывает под прилавок, ставит туда поднос с кольцами, достает кусок черного бархата, и, когда смотрит на нее вновь, у него уже вполне добродушный вид.

– Ну что ж, давай поглядим.

Дора кладет альбом на стеклянный прилавок и открывает ридикюль. Очень осторожно, одно за другим, она достает из него свои изделия. Три пары серег – каплевидные, в виде торпеды и шарообразные – сделаны из разных материалов: проволоки и жемчужной крошки, резного дерева и мрамора. Браслет из поддельного томпака[17], фальшивых гранатов, кружев и стекляруса, две броши в стиле воксхоллского стекла[18] из осколков зеркала, колье в виде шейной ленты с фарфоровыми пуговками, которые она выкрасила так, чтобы походили на агаты.

Напоследок Дора оставила колье из золотой канители. При золотистом свете горящих свечей она видит, как красиво выглядят голубые стеклянные овалы в новом обрамлении. Две ночи она потратила, работая над этой подвеской, взгромоздившись на высокий неудобный табурет, две бессонные ночи, после которых у нее разламывалась спина, но Дора необычайно гордится своей работой. Сколько тяжких усилий ушло на то, чтобы заставить тончайшую проволоку превратиться в двадцать крошечных витых цветков, которые симметрично расположились по обоим краям колье. Оно выглядит так элегантно, так роскошно. Это ее лучшее произведение.

Дора демонстрирует свои изделия, а именитый золотых дел мастер берет каждое и рассматривает со всех сторон, прищуривается поверх очков, чтобы получше разглядеть мелкие детали, аккуратно кладет их на кусок бархата, хмыкает и крякает. Она довольна, ведь, как ей кажется, он восхищен. Но Дора еще не закончила.

– Я понимаю, – говорит она, раскрывая альбом с эскизами, – что все это довольно грубые поделки в сравнении с теми украшениями, которые вы могли бы изготовить в вашей мастерской. Но вы можете увидеть в моих эскизах, чего я пыталась достичь. Вот, – добавляет она, демонстрируя ажурное колье. – Золото и аквамарин. Оно будет выглядеть великолепно и с настоящими материалами, и с фальшивыми, если подобрать нужный оттенок…

Мистер Клементс никак на это не реагирует, и она поспешно продолжает:

– Я счастлива, что могу опираться на ваш опыт. Добавьте дополнительные декоративные элементы, если желаете. Тут подойдут цветы. Возможно, перья, если будет нужно упростить композицию…

– Мисс Блейк, – перебивает ювелир, и его слова теряются в глубоком вздохе.

У Доры внутри все сжимается. Страница альбома выскальзывает из пальцев.

– Значит, вам не нравится?

– Не то чтобы не нравится. Дорогая… – Он умолкает и виновато глядит на нее. – Как бы мне выразиться помягче? Я уделяю тебе время ради твоих родителей, благослови Господь их бессмертные души. Но… – Мистер Клементс пытается изобразить добродушную улыбку. – Твои рисунки, должен признаться, сами по себе прелестны, но я не могу назвать их никак иначе, кроме как прелестными.

– А как же… – обескураженная Дора осекается, но продолжает: – Вы же мне обещали!

Мистер Клементс снимает очки и аккуратно кладет их на прилавок.

– Я ничего не обещал. Я лишь сказал, что посмотрю твои рисунки и, возможно, использую что-то для пополнения моей коллекции.

У Доры округляются глаза. Потом она очень медленно опирается ладонями о прилавок и наклоняется к нему.

– Мистер Клементс, вы же сами предложили мне собрать эскизы в альбом и изготовить некоторые образцы, чтобы продемонстрировать их ценность! Вы, возможно, не сказали мне напрямую, что возьмете их, но, если вы не верили в то, что мои эскизы имеют хоть какую-то ценность, если заранее считали их не более чем прелестными безделушками, которые только и способна придумать слабая женщина, тогда зачем было все это говорить? Зачем дарить мне ложные надежды?

Ювелир складывает ладони и пытается успокоить Дору, но никакие слова не могут унять ее горькое разочарование и уязвленное самолюбие.

– Вы только зря потратили мое время, мистер Клементс. Мое и свое.

Ювелир издает еще один горестный вздох.

– Мисс Блейк… Дора. Я не хотел тебя обидеть. Эти твои изделия… – он указывает на разложенные на бархате образцы, останавливаясь на молочно-голубом камне в колье из канители, – они в самом деле весьма прелест…

– Мистер Клементс, если вы еще раз назовете их прелестными…

– Хорошо, миленькие.

– Разве это не то же самое?

Он поджимает губы.

– Ты выказала большое умение, этого я не отрицаю. То, что тебе удалось сделать из грубых простых материалов, просто удивительно. Но здесь нет ничего уникального, ничего такого, что отличало бы твои работы от того, что мужчины-ювелиры делают уже давным-давно. Мода меняется в наше время так же быстро, как погода, и то, что ты сегодня принесла… Словом, это не годится. Не сегодня-завтра, говорят, придет мода на греческий стиль, а в следующем месяце модными могут стать восточные мотивы.

– Греческий? – моргает Дора.

Мистер Клементс как-то весь обмякает, осознавая свою ошибку.

– Д-да-а…

Он растягивает слово.

– А если я придумаю что-то в этом стиле?

– Мисс Блейк…

– Прошу вас, сэр, дайте мне сказать. Вы же знаете мою родословную, вам известно, чем занимались мои родители. Если я придумаю несколько новых эскизов, а вы их посмотрите, это же никому не повредит, правда? Я сделаю небольшую коллекцию, и если после этого вам все равно ничего не понравится, тогда я брошу свои попытки. Не будете же вы так жестоки, что лишите меня последнего шанса показать, на что я способна?

– Я… – ювелир устремляет на Дору страдальческий взгляд, но она видит, что он дрогнул, и вынимает свою козырную карту. Она трогает брошь-камею около своей шеи.

– Se iketévo[19]. Прошу вас. Ради моей мамы.

Пауза. Дора чувствует, как пульсирует кровь в висках. Мистер Клементс шумно вздыхает.

– Мисс Блейк, ты умеешь настоять на своем. – Выражение его лица смягчается, и он качает головой, признавая свое поражение. – Ладно. Но я ничего тебе не обещаю, – предупреждает он. – Ничего, это тебе ясно?

– Вполне, – отвечает Дора и, взяв свой альбом, шумно его захлопывает. – Но я вам обещаю, сэр, вы не будете разочарованы.

Глава 6

Иезекия же в этот самый момент обуян яростью. Трое братьев Кумб (которые до сих пор всегда были весьма сговорчивы, когда дело касалось денег), ведомые самым старшим из них, едва ли лишат его долгожданного трофея, каковой лежит – так дразняще близко, что до него буквально рукой подать! – перевязанный веревками, на повозке, и впряженная в эту повозку лошадь уже готова доставить его по назначению. Была бы готова, не вмешайся этот баламут Мэттью Кумб.

– Ты же знаешь, как много это для меня значит, – говорит Иезекия, не в силах сдержать умоляющие интонации. – Я слишком долго ждал, и теперь ничто не должно нарушить мои планы. Я уже дважды ее терял, но вы же не лишите меня ее снова?

Мэттью тяжело переминается с ноги на ногу, и под его башмаками скрипит грязный песок Паддл-Дока. Но он не отвечает, и от возмущения шее Иезекии становится жарко, ему даже приходится ослабить узел галстука.

– Вы ведь не заберете это себе, вы же не…

– Нам-то самим это не нужно, – встревает Сэмюэл, самый молодой из троицы.

Но Иезекия не верит.

– Хотите сказать, у вас есть другой покупатель?

Да как они смеют обманывать его доверие?

– Нет, сэр, вовсе нет.

Ну, это уж слишком. Он сжимает кулаки, теряя то хрупкое самообладание, которое тщился сохранять.

– Тогда, черт побери, в какие игры вы со мной играете?

Словно откликаясь на взрыв его эмоций, лошадь фыркает, выпускает две струйки пара в морозный воздух, и Иезекия чувствует, как набухают вены у него на висках. Его лицо, наверное, сильно багровеет, потому что Мэттью наконец отводит глаза.

– Она проклята.

Такого Иезекия не ожидал. Несуразность этого заявления тут же уняла его гнев.

– Это полная чепуха!

– Уверяю вас, с ней что-то не то. Ей здесь не место.

Мэттью чешет запястье. Иезекия с отвращением замечает ржавое пятно на его рукаве.

– Чепуха! – снова говорит он. – У тебя помутнение в голове от недосыпа. Только и всего.

– Недосып – это бы еще ничего. Мы глаз не сомкнули с тех пор, как ее привезли.

Братья и впрямь выглядят измученными: их рты плотно сжаты и напоминают сушеные груши, кожа серая, как донный ил, но Иезекию это мало волнует, потому что он чувствует присутствие чужих ушей. Весь док вдруг затих. Тибб и его работники встали полукругом, ассенизаторы, забыв обо всем, склонились над своими лопатами, от которых поднимается вонючий пар. Он видит, как двое – один из них тот самый китаец, в этом Иезекия уверен, – обмениваются репликами, и кто-то позади смеется. Испытывая горькое разочарование и обиду, он шагает к Мэттью и обхватывает рукой его мускулистое плечо. Ноздри улавливают тяжелый смрад давно не мытой кожи, солоноватый запах рыбы и водорослей. Эти ароматы смешиваются с тошнотворным зловонием экскрементов и гнилья, плавающего в Темзе, так что Иезекии приходится собрать в кулак всю свою волю, чтобы его не вырвало прямо на башмаки.

– А теперь слушай меня, – шипит Иезекия, – я не позволю тебе все разрушить.

– Да это не мы разрушаем, а эта штука, – Мэттью кивает за спину. – Это негодящая вещь. Дрянная.

– А я говорю, все это чепуха!

– Сэр, знали бы вы, что учудила эта штука. Чарли за несколько дней не произнес ни слова.

– Довольно, Кумб, а иначе ни ты, ни твои братья не получите ни гроша!

– Э нет, мистер Блейк, – возражает Мэттью, и теперь его голос обретает твердость. – Мы хотим больше денег. За все наши тяжкие труды, которых нам стоило добыть эту штуку, за плавание, которое мы с ней совершили. А главное, за те опасности, которым вы нас подвергли. Я полагаю, все это стоит вдвое больше той суммы, на которую мы уговорились.

– Этого не будет! – фыркает Иезекия, но теперь и сам понимает, что теряет контроль над происходящим. – Цена, которую я назначил, более чем достойная.

– Тогда мы снова погрузим ее на корабль, свезем в открытое море и выбросим за борт, где этой чертовой дряни самое место.

Когда Мэттью собирается уйти, Иезекия крепче сжимает его руку.

– Нет! Прошу тебя! Я…

Во рту у него пересыхает, взгляд становится безумным. Он не может этого лишиться, просто не может. Братья Кумб глядят на него мутными глазами. Иезекия корчит гримасу и отпускает руку Мэттью.

– Я сейчас дам вам оговоренное вознаграждение, а остальное – когда сам совершу сделку. Раньше этого я не смогу вам заплатить.

На скуле Мэттью дергается мускул. Три брата переглядываются, кивают.

– Отлично, – говорит Мэттью. Он кивает братьям, и те забираются в повозку. – Но, если мы не получим деньги до конца месяца, будьте уверены, что мы придем и выломаем вашу дверь.

Иезекия сердито вскидывается.

– Вам что, недостаточно моего слова? Я хоть раз вас обманывал?

– Нет, – примирительно говорит Мэттью, беря в руки поводья. – Но раньше мы и не доставляли вам ничего подобного.

Глава 7

И снова она вынуждена считать часы. Придется еще некоторое время провести под одной крышей с Иезекией. Но Дора упряма, и ее воображение уже взмахивает крылами.

Что ж, ее украшения пришлись не ко двору. Не важно, думает Дора, шагая по дорожке, ведущей к собору Святого Павла. Пройдет несколько лет, и они войдут в моду, а она постарается, чтобы к тому времени ее изделия остались в целости и сохранности. Она же не дура. Дора прекрасно понимает, что ювелир просто хочет ее попридержать. Скорее всего, он ей снова откажет. Но кто лучше нее изготовит такие украшения? Это ведь ее маменька была гречанкой. Дора провела все детство на раскопках в Греции. Это у нее в крови!

«Agáli-agáli gínetai i agourída méli». «Медленно, очень медленно горький виноград превращается в мед».

Требуется время, чтобы вырасти или стать лучше.

Каждое утро после завтрака, еще до того как родители стали уезжать на раскопки, Дору учили греческому алфавиту, пословицам и древним легендам маменькиной родины. «Имей терпение» – вот что значила эта пословица. Но разве она недостаточно долго была терпеливой?

Когда Дора вновь оказывается в сутолоке Ладгейт-стрит, она переходит на правую сторону улицы, где широкий тротуар позволяет избегать встречных экипажей и толкотни лондонской толпы. После морозной ночи дороги покрылись тонким черным льдом; чтобы пройти здесь и не упасть, требуется известная сноровка, умение твердо ставить подошву, при этом чуть наклоняя тело вперед, чтобы при ходьбе равномерно переносить его вес с одной ноги на другую, так что перемещение по скользким улицам города становится рискованным физическим упражнением. Дора оказывается между книжной лавкой и портновской мастерской, когда позади нее бьют одиннадцать часов колокола Святого Павла, а прямо перед ней происходит нечто ужасное. Лошадиное ржание прорезает воздух.

Дора умудряется пробраться сквозь тотчас собравшуюся толпу, стараясь не поднимать голову, ибо подобные происшествия здесь не редкость, и большинство имеют ужасные последствия – лучше избегать кошмарных видений, которые будут долго тебя преследовать, если ты увидишь все своими собственными глазами, – но тут она слышит женский вопль и узнает голос Лотти Норрис. Дора поднимает глаза – и в то же самое мгновение видит метнувшуюся от дверей их магазина служанку с развевающимися юбками. Дора подхватывает свои юбки и, забыв обо всем, тоже переходит на бег. Прямо перед их магазином перевернулась повозка. Лошадь, хотя и лежит на боку, вроде бы не пострадала. Но под ней… Нога Иезекии застряла под крупом лошади, и он, театрально взвывая, во всеуслышание сообщает о своих страданиях. Обступив его полукругом, стоят, неуклюже переминаясь c ноги на ногу, трое не знакомых Доре мужчин. Один из них нервно мнет в руках потрепанную шапку.

– Видите? – вопит незнакомец. – Вы видите? Из-за нее одни напасти!

Дора изумленно глядит на них. Крупные мускулистые мужчины, все с медно-рыжими волосами, у всех одинаковые, очень светлые глаза в прожилках кровеносных сосудов, и все очень болезненного вида, отмечает она, глядя на их серые лица. Подойдя поближе, она чувствует исходящий от них горьковато-затхлый запах моря.

– Чертова животина поскользнулась на льду – только и всего! – Иезекия чуть не плюется. – Она сломала мой трофей. Пристрелите ее, кто-нибудь! Проклятая тварь заплатит за это своей жизнью, будьте уверены!

– Ну-ну, – воркует подскочившая Лотти, сунув ладонь ему в руку. – Возможно, никакого ущерба нет.

– Разумеется, ущерб есть! – отрезает Иезекия, тщетно пытаясь вытащить ногу из-под лошади. – Не может быть, что нет ущерба. Мэттью, скажи мне, как там дела?

Любопытство Доры достигает апогея, и она идет за здоровенным мужчиной к задку крытой повозки. Колесо все еще крутится, борт повозки разбился в щепки, а груз… На булыжной мостовой лежит огромный дощатый ящик, обвязанный канатом. Углы ящика вдавлены, бока облеплены моллюсками, доски покрыты пятнами ржавчины. На одной из сторон краской размашисто намалеван большой косой крест. Здоровяк медленно обходит вокруг ящика. В одном углу, замечает Дора, есть темная зияющая дыра, здоровяк подходит и, приблизив к дыре лицо, заглядывает внутрь. Наступает тишина, которую прерывает взволнованный шепот зевак.

– Ну что? – Иезекия привстает на локте, приподнимая свое упитанное туловище. – Я прав, да? – стонет он. – Все разбито вдребезги? Проклятая лошадь! – Он пытается стукнуть кобылу кулаком, но та с ржанием шарахается от него.

Ослепленный гневом Иезекия не замечает взгляда, которым обмениваются трое мужчин, – они явно братья, решает Дора. Она этот взгляд замечает, в нем угадывается не испуг и не удивление, а скорее смирение, словно именно этого они и ожидали, словно заранее знали, что так и случится…

Тот, кого звали Мэттью, откашливается:

– Все цело, сэр. Я уверен.

Иезекия издает резкий хохоток, хватает Лотти за подбородок и смачно целует ее в щеку.

– Удача меня не покидает, что ни говори! А теперь, кто-нибудь, достаньте меня из-под этой зверюги!

Его освобождают с превеликими усилиями. Иезекия встает и, морщась, вытаскивает из бедра ржавый гвоздь. На кончике гвоздя блестит красная капля.

– Вот, поглядите! – кричит дядюшка. Он швыряет гвоздь подальше на мостовую, и тот падает с металлическим звяканьем. Иезекия опирается на руку Лотти, и та сгибается под его весом, хотя, судя по ее лицу, она вовсе не против.

Из толпы выступает старик с длинными седыми волосами и протягивает Иезекии руку.

– Позвольте, сэр, я помогу вам дойти до дому. Я надеюсь, вы можете идти?

– О да, хотя это просто чудо! Вы же видели? Моя нога могла быть сломана.

– И в самом деле, могла, – бормочет седой джентльмен. – Но как вы и сказали, удача вас, похоже, не покидает. Всего лишь небольшая ранка. Идемте?

Иезекия опирается на предложенную руку, и вот так, в сопровождении седого старика, который поддерживает его с одной стороны, и Лотти – с другой, он прихрамывая заходит в магазин. На пороге он оборачивается к трем рыжеволосым мужчинам:

– Занесите ящик в подвал. Я попрошу Лотти отпереть замок.

Иезекия вынимает из-под рубашки цепочку, на которой болтается небольшой металлический ключик, и Дора больше не в силах молчать:

– Давайте я помогу!

От неожиданности Иезекия вздрагивает. Цепочка соскальзывает с его пальцев. Он явно не приметил племянницу в толпе.

– Дора? – Дядюшка переводит взгляд на Лотти и понижает голос: – Она же должна была уйти из дома.

Лотти пожимает плечами.

– Ну да.

Так вот почему Лотти гнала ее прочь.

– Дядюшка, – говорит Дора, не в силах скрыть нетерпение. – Что там такое? Что вы купили? – И она буквально видит, как в голове у Иезекии бьются мысли, точно испуганные рыбки в ведре.

– Ступай в дом, – злобно бросает он.

– Почему?

На его лице возникает выражение испуга, но, прежде чем Доре удается выудить из него ответ, на помощь к Иезекии приходит седой джентльмен.

– Мисс Блейк, ваш дядя страдает от боли, на улице холодно. Может быть, – он кивает на собирающуюся вокруг них толпу, – будет лучше продолжить этот разговор в доме?

Дора раскрывает рот, потом закрывает, и, прежде чем она успевает предпринять вторую попытку, Иезекию – он теперь и смотреть в ее сторону не желает – заводят под руки в магазин. За спиной раздаются кряхтенье и скрипы. Дора оборачивается и видит трех мужчин, с трудом волокущих здоровенный деревянный ящик.

Она отходит в сторону, позволяя братьям пройти мимо, и прищурившись глядит им вслед.

Глава 8

Внимание к деталям и необходимая для этого сосредоточенность – его конек.

Переплетная мастерская притулилась в дальнем конце Рассел-стрит, прямо на углу, где мостовая, резко изгибаясь, вливается в Друри-лейн. Рабочая комнатушка Эдварда выходит оконцем в переулок позади мастерской. Расположенное высоко над землей, небольшое, размером с карман, оконце скудно пропускает свет, которого явно недостаточно для работы. Но зато Эдварда не отвлекают ни прохожие, которые могли бы стучать в окно, ни праздношатающиеся зеваки, беззастенчиво заглядывающие в комнату за стеклом. Когда он работает, то всегда зажигает у себя в комнатушке множество свечей, хотя старший мастер-переплетчик Тобиас Фингл не видит в этих расходах никакой необходимости.

Эдвард с ним полностью согласен. Ему бы вполне хватило и половины свечей. Орнаменты, которыми он украшает кожаные переплеты, делаются не благодаря тонким манипуляциям пальцами, но с помощью оттисков – от Эдварда только и требуется, что впечатывать их прессом в нужные места.

Дело в том, что Эдвард терпеть не может темноты.

Фингл это понимает. Хотя вслух ничего не говорит. Они с Эдвардом единственные, кто остался в мастерской после ухода всех, работавших тут изначально. Лишь они двое знают, как здесь обстояли дела раньше. Раньше, когда ни у кого не было ни свободной минутки, ни возможности передохнуть. Не было времени даже, чтобы подлечить производственные увечья.

Эдвард вжимает филетку[20] в телячью кожу, проводит горячим металлическим диском по переплету, оставляя ровную двойную выемку по периметру обложки. Он отвечает за финальную стадию процесса книгопечатания. В задачу Эдварда входит окраска книжного переплета после того, как все страницы вшиты в корешок, а на кожу нанесены изящные тисненые узоры и рубчики. Работа это несложная, для нее требуется лишь твердая рука и зоркий глаз. Пускай он и художник-любитель, но изготавливать красивые книжные переплеты… здесь он превзойдет любого. Кэрроу обучил его на славу.

Плотно сжав губы от усердия, Эдвард отнимает филетку от кожи и откладывает в сторону. Теперь он достает металлический штамп из небольшой дровяной печи, которая используется для нагревания инструментов, переворачивает, чтобы еще раз проверить орнамент: вьющиеся вокруг филигранных стеблей листья плюща. И принимается за оформление краев переплета.

Сосредоточиться. Забыть обо всем.

Спасибо Корнелиусу, Эдвард теперь волен делать все, что заблагорассудится. Он, конечно, мог бы и вовсе уйти из мастерской. Но чем, спросил Эдвард, когда Корнелиус именно это и предложил, ему заняться? Куда податься? Он, в отличие от Корнелиуса, у которого было вдоволь денег и полно свободного времени, должен зарабатывать себе на жизнь. А он ничему другому не обучен. Поэтому Эдвард и остался в переплетной мастерской, продолжая заниматься ремеслом, которому его так хорошо обучили. В уютной и практически полной тишине, в комнатушке, освещенной яркими свечами, разгонявшими тьму.

Как странно, думает Эдвард, что в этом месте, которое раньше внушало ему страх, он теперь чувствует себя в полной безопасности.

Другие работники, разумеется, ни о чем не догадываются. Корнелиус, когда приобрел эту мастерскую, пригласил их сюда – свежая кровь из Стаффордшира, эти провинциальные парни с радостью, как и Эдвард когда-то, переехали в большой город, чтобы заняться ремеслом. Но они возмущены и обижены тем, что у Эдварда будто бы есть личные привилегии, возможности, которые он черпает из сундуков богачей Эшмолов. Эдвард знает, что они негодуют по поводу его частых отлучек, причины которых им неведомы. А после его поездки в Шагборо они едва поверили своим глазам, когда Эдвард как ни в чем не бывало вновь появился в своей комнатушке.

Но они помалкивают. Им платят неплохое жалованье, чтобы они позволяли себе роптать (Корнелиус всегда проявлял щедрость, когда речь шла о его деньгах), да и Фингл не позволяет работникам распускать языки, на что довольно часто и весьма прозрачно намекает. Но Эдварду ровным счетом наплевать, что они там себе думают. Для него эта переплетная мастерская – лишь временное пристанище, где он дожидается своего звездного часа. Принятие в члены Общества – ни о чем другом он и думать не может. Это даст ему возможность путешествовать по миру, заниматься любимым делом – какая же это великая удача, когда тебе платят за то, что ты можешь изучать, лицезреть, трогать предметы, о которых многие годы лишь читал в книгах, книгах, и только в книгах…

Кто-то стучится. Эдвард поднимает штамп для тиснения с кожаного переплета и глядит на застекленную дверь. С другой стороны зернистого стекла маячит едва различимая человеческая фигура, в которой он узнает Фингла. Он снова переводит взгляд на переплет, поворачивает книгу вполоборота и опять вжимает штамп в телячью кожу.

Дверь отворяется. Фингл щурится от ярких свечей.

– Мы собираемся в таверну после закрытия. Хотите с нами?

Фингл всегда его об этом спрашивает. Эдвард всегда отвечает одно и то же.

– Нет, благодарю, – произносит он, не отрывая глаз от переплета, но его обычный отказ не позволяет ему избавиться от назойливого присутствия старшего мастера. Фингл все еще стоит в дверном проеме.

– В жизни, знаете ли, есть много чего интересного, нечего вам все время горбатиться за столом. Я думал, может, встретим вместе Новый год, отметим новое начало…

Эти слова заставляют Эдварда поднять глаза. В струящемся из дверного проема тусклом свете Фингл, похоже, силится изобразить нечто вроде дружелюбной улыбки. Эдвард и сам натужно улыбается.

– Сегодня вечером я встречаюсь с мистером Эшмолом.

Фингл колеблется, вроде бы собираясь что-то сказать, но затем передумывает. И брякает:

– Уверены? Мы с ребятами возьмем чего-нибудь поесть. Жаль, если вы не составите нам компанию.

Эдвард снова берется за штамп.

– Едва ли они будут по мне скучать.

– А я буду. Ну, по… – старший мастер делает паузу. – По старой памяти. Думаю, вам это не повредит.

На это Эдвард ничего не отвечает, сосредотачиваясь на процессе тиснения. Облачка дыма кружатся в воздухе, когда раскаленный металл погружается в кожу. Ему всегда нравился этот дымный запах.

Фингл еще мгновение переминается с ноги на ногу и затворяет дверь, оставляя Эдварда в покое.

А тот продолжает работать.

Когда далекие колокола собора Святого Павла наконец отбивают пять вечера, Эдвард собирает вещи, гасит печь и задувает свечи. Идя через мастерскую к выходу, он ощущает на себе колючие взгляды работников, точно укусы насекомых. Он проходит мимо них, втянув голову в плечи, не говоря ни слова.

Особняк в Мэйфере идеально подходит своему владельцу: он яркий, теплый, но в то же время с претензией. Корнелиус – даже в галстуке с ослабленным узлом, расстегнутой сорочке и в чулках – производит внушительное впечатление. Он приветствует Эдварда крепким рукопожатием, при этом его красивое широкое лицо принимает заботливо-нежное выражение.

– Я беспокоился о тебе, – говорит он, ведя Эдварда в свою библиотеку. – Вчера вечером я был уже готов отправиться к тебе на квартиру, но потом каким-то чутьем понял, что тебе хочется побыть одному.

– Я сам едва не пошел к тебе, но тут погода испортилась, – извиняющимся тоном произносит Эдвард. – Корнелиус, я…

Но Корнелиус поднимает руку и глядит на него с шутливым упреком.

– Не надо! Я все прекрасно понимаю.

– Знаю, что понимаешь, – говорит пристыженный Эдвард. – Но я все равно хочу извиниться. Я был совершенный глупец и вел себя, как избалованный ребенок. – Прости меня, Корнелиус.

Его друг улыбается и отступает к буфету с изяществом, которое заставляет Эдварда ощутить свою прискорбную неловкость.

– Никогда не извиняйся, в этом нет нужды. – Корнелиус наливает бренди в бокал и вручает его Эдварду вместе с небольшой вазочкой с грецкими орехами. Орехи напоминают Эдварду крохотные сморщенные позвонки. Корнелиус плюхается в кресло и жестом приглашает друга занять другое – напротив, у камина.

– Бывают моменты, когда стоит позволить себе минуты грусти.

Эдвард с легкой гримасой усаживается на удобное сиденье из дорогой кожи.

– Не слишком ли ты щедр ко мне?

Корнелиус берет бокал со столика и слегка улыбается, глядя на друга поверх кромки стекла.

– Возможно. Но, согласись, я тебя ничем не попрекаю.

– Наступит момент, когда ты не сможешь мне больше помогать. И ты об этом знаешь. На самом деле я уверен, что этот момент уже настал. Ты и так сделал для меня куда больше, чем следовало. – Эдвард вздыхает, вертит бокал в руке, и тут его друг слегка сощуривает веки; в отблесках пламени его зрачки кажутся почти черными.

– Не думай об этом.

– Но…

– Послушай, не тревожься понапрасну. А не то ты испортишь мой сюрприз.

– Какой сюрприз?

Лицо Корнелиуса снова расплывается в ленивой улыбке, он берет со столика маленькую черную шкатулку, наклоняется над ковром – это тигровая шкура с великолепной головой зверя – и передает шкатулку Эдварду. Его незастегнутая рубашка распахивается на шее и обнажает гладкую мускулистую грудь. Эдвард берет шкатулку из пальцев Корнелиуса.

– Что на сей раз?

– Не спрашивай, – отзывается Корнелиус, вновь утопая в кресле. Он выуживает из своей вазочки орех, забрасывает в рот и жует, демонстрируя белые зубы. – Просто открой!

Что Эдвард и делает, смущенно качая головой, потому как Корнелиус вечно проделывает такие хитрости – если не подкладывает тайком деньги в карман его пальто, то посылает свою экономку миссис Хау с провизией к нему на съемную квартиру или…

Эдвард невольно издает шумный выдох.

– Корнелиус, право, это уж слишком…

В шкатулке, на шелковой подушечке цвета сливок лежит пара запонок. Округлой формы, из золота (Эдварду не надо проверять, точно ли из золота, так как Корнелиус не стал бы дарить ничего иного), с простыми изумрудами в центре. С пуговицу каждый. Неброские, но элегантные.

Камни блестят, точно крошечные глазки.

– Они тебе нравятся? – тихо спрашивает Корнелиус.

– О да, конечно, но…

– Перестань! – перебивает его Корнелиус не терпящим возражений тоном. – Мне просто хотелось поднять тебе настроение.

Эдварда так и подмывает упрекнуть друга, но Корнелиус на него не смотрит. Он пристально изучает орех, зажатый у него между двух пальцев. По выражению лица друга Эдвард понимает, что спорить с ним бесполезно и что от его благодарностей Корнелиус отмахнется, как от надоедливого ребенка.

Корнелиус… Как-то раз он с ехидной усмешкой назвал себя ангелом-хранителем Эдварда, и это определение было недалеко от истины. Если бы не Корнелиус, сегодня Эдвард не сидел бы здесь. «Благодетель» – слово возникает в мозгу у Эдварда, прежде чем он успевает отогнать его, и оставляет горький привкус во рту. Избавится ли он когда-нибудь от этих благодеяний?

Эдвард закрывает шкатулку с запонками и аккуратно ставит ее на столик рядом со своим креслом.

– После того как мы вчера расстались, я встретил в кофейне одного джентльмена, – Эдвард рассказывает об этом, чтобы сменить тему. – Он мне кое-что предложил.

Корнелиус отрывает пристальный взгляд от ореха:

– Что же?

Эдвард отпивает глоточек бренди из бокала. Вкус у напитка резкий, почти обжигающий, и, когда жидкость проливается вниз по пищеводу, он ежится.

– Известно ли тебе что-нибудь о семействе Блейк?

– Как-как?

– Блейк, – с нажимом повторяет Эдвард, подавшись вперед. – Элайджа Блейк с женой торговали древностями на Ладгейт-стрит лет двенадцать назад или около того.

Корнелиус усмехается.

– О, Эдвард! Двенадцать лет назад мы были… – Он осекается, словно спохватываясь, и отводит взгляд. – Откуда я могу знать кого-то, кто жил так давно?

– Но ты же наверняка слышал о них позднее? Они были признанными знатоками антиквариата и трагически погибли, скорее всего, на раскопках. После них осталась лавка, которой сейчас владеет брат Элайджи. Иезекия – вроде бы так его зовут.

Корнелиус насупившись глядит в свой бокал, и на лице у него возникает хорошо знакомое Эдварду выражение. Между бровей прорезается морщинка, губы скользят по краю бокала. Разговор явно задел некую тайную струну в его душе.

– Они занимались греческими древностями, – уточняет Эдвард с надеждой в голосе.

Корнелиус нехотя кивает.

– Теперь я что-то припоминаю. Блейк… Я слыхал про одну художницу – Хелен, так ее, кажется, звали. Уильям Гамильтон[21] иногда, в отсутствие Тишбейна[22], просил ее рисовать вазы из его греческой коллекции. – Корнелиус отпивает глоток и затем, подержав бренди во рту, глотает. – Возможно, это та самая. А что?

– Этот джентльмен… – тут Эдвард, краснея, умолкает, – поинтересовался, отчего я столь печален. Я ему объяснил, что произошло. Вот тогда-то он и посоветовал мне найти их дочь Пандору Блейк в лавке древностей на Ладгейт-стрит. Он намекнул, что там-де я смогу получить то, что ищу. Нечто, к чему Общество отнесется весьма благосклонно.

Корнелиус озадаченно смотрит на друга.

– О, ради всего святого, Эдвард, неужели ты и впрямь надеешься на то, о чем тебе поведал некий незнакомец в уличной кофейне?

Горящие поленья в камине громко трещат, точно в знак согласия с негодованием хозяина. Эдвард насупливается. Он чувствует обиду и ничего с собой не может поделать.

– Знаю, это звучит безумно, но в нем было нечто такое… Я не могу этого объяснить.

– Но нельзя же полагаться на советы незнакомцев.

– Ты, как всегда, циничен.

– Ну, правда же!

Корнелиус перебрасывает облаченные в одни чулки ноги через подлокотник кресла и тянется ближе к огню. Полураздетый, с черным локоном, упавшим на лоб, он напоминает Эдварду портрет эпохи Ренессанса, кисти, скажем, Микеланджело. Корнелиус делает рукой с бокалом жест в сторону Эдварда.

– Незнакомый человек говорит, что тебе нужно обратиться за советом к девушке, чьи покойные родители изучали греческую керамику. Но тебе же известно, что Общество больше не интересует искусство Средиземноморья. Гоф ясно дал понять, что сейчас надо сосредоточить свои усилия на британской истории. Древний мир уже и так изучен вдоль и поперек.

– Но в нем так много ценного…

– Разумеется, – набычившись, произносит Корнелиус, – но…

– В конце концов, вспомни о недавних раскопках близ Помпей.

– Да, но там были обнаружены ценнейшие находки. Общество едва ли осталось бы равнодушным к таким же внушительным открытиям.

– Корнелиус, – смиренно говорит Эдвард. – Я надеюсь, что эта девушка располагает чем-то весьма ценным, чем-то заслуживающим серьезного исследования.

В ответ его друг лишь стонет:

– Эдвард, но им не нужны греческие артефакты! Если ты этим займешься, то обречешь себя на очередную неудачу!

– Да, если я решу что-то делать в этом направлении. Но я еще даже не говорил с ней.

– А ты твердо намерен с ней встретиться?

– Я чувствую, что теперь, когда эта идея запала мне в душу, я не смогу от нее отказаться.

И наверное, в сотый раз за сегодняшний день Эдвард думает о разговоре с седовласым стариком – о том, какая это была удача, что они столь случайным образом встретились. Но все же как странно, что старик знал его имя…

Корнелиус громко вздыхает, снимает ноги с подлокотника и ставит их на пол так, что голова тигра оказывается ровнехонько между ними.

– Думаю, это ошибка, – предостерегает он Эдварда. – Твои рассуждения основываются только на случайной встрече. Сосредоточься на чем-то другом, на чем-то более конкретном, бога ради!

Эдвард резко, со стуком, ставит бокал на стол.

– Я отказываюсь считать эту встречу случайной.

Он слышит в своем голосе решительные нотки, и на мгновение его охватывает чувство вины, как будто он сказал нечто неуместное, но выражение лица Корнелиуса уже смягчилось и теперь он качает головой не удрученно, а покорно.

– Ты всегда был мечтателем. Бог свидетель, я пытался тебя образумить.

Он отпивает изрядный глоток бренди, кадык его при этом ходит ходуном. Корнелиус смотрит на Эдварда ласково, но в его взгляде таится еще что-то, чего Эдвард не в силах распознать.

– Я просто не хочу, чтобы ты испытал разочарование. Опять.

– Я знаю, что делаю, – мягко возражает Эдвард. В этот самый момент он преисполняется слепой веры в свои слова, ощущает необъяснимую уверенность в себе. Но Корнелиус держит бокал на коленях и кончиком языка облизывает нижнюю губу.

– Иногда, Эдвард, я в этом сомневаюсь.

Глава 9

Пошел снег. Насколько хватает глаз, все лондонские крыши запорошены белыми хлопьями. Чайки привечают низкие облака горестными криками. Дора в своей чердачной комнатушке лежит на кровати, закутавшись в кокон одеяла, прижав колени к животу. Она вытягивает немеющие на холоде пальцы, а потом еще крепче сжимает карандаш. Покуда она рисует, Гермес расхаживает взад-вперед по изголовью кровати, цокая когтями по дереву. Пламя свечи трепещет на легком сквознячке, пробивающемся сквозь щели в оконной раме, давно уже требующей починки, и на потолке пляшут блики и тени. На полу валяются отвергнутые эскизы – листки бумаги, скомканные в компактные шарики размером с Дорин кулак, – ее неудачные попытки воплотить задуманное.

Она никак не может сосредоточиться.

Ее нынешняя попытка – серия рисунков, которая выглядит так, будто сделана детской рукой. Окаймление в виде меандра[23], чьи зигзагообразные изгибы прорывают бумагу там, где на карандаш давили слишком сильно. Изящные опахала из птичьих перьев. Каскады волн. Переплетенные змеи. Цветочные мандалы. Все эти узоры напоминают о Греции, но пока что ни один из рисунков не передает образы, возникшие в воображении Доры. Каждый эскиз отражает лишь ее горькое разочарование и те смутные воспоминания, от которых она не может избавиться.

Дора вздыхает. Выполнять подобные узоры нужно легко, так, будто это ее вторая натура, но сегодня ничего не получается. Ее мысли улетают в подвал, в недрах которого сейчас обретается таинственное приобретение Иезекии.

Дом вздыхает и постанывает всеми своими перекрытиями.

Дядюшки за ужином не было. Служанка подала Доре миску водянистого супа и выскользнула из столовой, не проронив ни слова. За весь вечер Дора не видала ни Иезекию, ни Лотти, не знала, где они и что они.

Чем заслужила Лотти быть посвященной в планы Иезекии, тогда как его родная племянница к ним не допущена? И что в том ящике? Почему Иезекия так перепугался, когда Дора этим поинтересовалась? И кто те люди, что принесли в дом груз?

Возможно, ей удастся взломать замок в подвал…

О, да зачем ей думать об этом? Ей-то что с того? Перестань, говорит себе Дора, это сведет тебя с ума!

Она пытается вспомнить в подробностях то место раскопок в Делосе. Тогда Дора была совсем маленькая – лет пять, не больше, – но она отчетливо помнит тот день, когда папенька провел много часов, расчищая древнюю мозаику. Пока он большой кистью смахивал пыль и песок, Дора сидела рядом, завороженная открывшимися изображениями: затейливые листья, бурные морские волны, треугольные ступени. Она помнит, как отец показывал ей – низкий ласковый голос до сих пор звучит у нее в ушах – повторяющиеся орнаментальные мотивы: вот розетты, а вот крученые пальметты. А это что, неужели голова быка среди листвы?

Нет, это никуда не годится. Дора со стоном вырывает лист из альбома. За последние пять минут ей только и удалось что нарисовать вьющуюся в углу страницы виноградную лозу, так что она комкает лист бумаги и швыряет на пол, где он закатывается в кучу других таких же бумажных шариков. Ни одна из ее закорючек не годится ни для колье, ни для серег, ни для какого-то другого украшения, которое стала бы носить великосветская дама.

– Ох, Гермес, – вздыхает Дора. Сорока с тихим стрекотом спархивает к ней на колени. Девушка протягивает руку, гладит сорочью голову тыльной стороной пальцев. Птица осторожно прихватывает их клювом. – Может быть, я просто дура? Что же мне делать?

Доре известно, что сорока не может ее понять, но когда птица склоняет голову набок и черные глазки-бусинки разглядывают ее со всем вниманием, она убеждается: может! Но потом Гермес расправляет крылья и начинает самозабвенно чистить клювом перья, а Дора бессильно падает на подушки и постукивает карандашом по губам. Совершенно очевидно, что она не сможет пробудить свое воображение, сидя в четырех тесных стенах. Дора мучительно вспоминает, нет ли чего такого в магазине, что могло бы ее вдохновить. Вроде бы где-то на задах стоит шкаф, где хранятся фрагменты старой мозаики?

Две птицы…

– Давай, Гермес! – говорит она, приняв решение. Сгоняет с себя птицу и выбирается из-под груды одеял. – Пойдем займемся исследованиями!

Дора натягивает пару шерстяных носков и ныряет в старый папенькин индийский халат. Берет горящую свечку, хлопает себя по плечу. С тихим курлыканьем Гермес занимает свое место, его острые когти впиваются в стеганый шелк и проделывают в ткани новые дырки вдобавок к уже существующим. Дора отодвигает щеколду на чердачной двери и затаив дыхание испуганно ждет громкого скрипа. Но щеколда открывается беззвучно. И девушка выдыхает.

Ей предстоит преодолеть четыре лестничных пролета, а для этого надо сохранять бдительность. Она на цыпочках спускается по ступенькам, вспоминая, какая из них самая скрипучая, какая шатается и где может провалиться подгнившее дерево. Уже почти спустившись, Дора внезапно останавливается и кусает губы. Она забыла про колокольчик! Стоя на темной лестнице, девушка размышляет, как быть. Недовольный тем, что движение прекратилось, Гермес издает еле слышный клекот.

– Isychia![24] – Дора двумя пальцами зажимает ему клюв. Свеча в металлическом блюдце-подсвечнике едва не гаснет. – Только не сейчас!

В ответ на произнесенную шепотом мольбу сорока качает головой и топорщит перья, тыча ими в ее волосы. Дора отпускает птицу и нахмурившись смотрит на дверь.

Надо попробовать.

Приложив ладонь к дереву, Дора медленно-медленно толкает тяжелую дверь вперед. Она поддается и отворяется с приглушенным скрипом. Дора морщась старается мысленно измерить расстояние между дверным косяком и колокольчиком. Совсем небольшое расстояние. Через мгновение она слышит, как дверь касается металлического язычка – с едва различимым царапающим звуком, и Дора замирает, прежде чем колокольчик успевает издать еще какой-то звук. Она рассматривает образовавшуюся щель между дверью и косяком.

Вполне достаточно, чтобы ей протиснуться.

Странно, каким чужим выглядит в темноте все знакомое.

Падающий за окнами снег образует на карнизах пухлые холмики. Сквозь тонкое стекло долетают приглушенные звуки веселья, царящего в соседней кофейне. Струящийся в окно свет превращает шкафы в темные силуэты, и Дора моргает в полумраке, вытягивает перед собой руку с горящей свечой в подсвечнике. Но она может различить на полках лишь поддельные фарфоровые чаши династии Шан.

Надо действовать с умом.

Шкафы, которые она ищет, должны стоять в глубине торгового зала, и Дора идет туда по памяти, мысленно благодаря Иезекию за то, что тот оставил достаточно широкий проход к задней стене.

И все же продвигаться следует очень осторожно. Пламя свечи совсем слабое, и, хотя глаза уже привыкли к темноте, высящиеся с обеих сторон шкафы и этажерки застят проникающий с улицы свет. Дора держит перед собой вытянутую руку и про себя считает шаги:

– Énas, dýo, tría, téssera…[25]

Кончики пальцев натыкаются на что-то деревянное. Она поворачивает направо.

– …Októ, ennéa, déka[26].

Чем дальше она идет, тем светлее становится. На пятнадцатом шаге Дора касается прохладной побеленной стены и понимает, что это вход в подвал. Пока все правильно, думает она, как вдруг ее охватывает мимолетная тревога. А что, если там внизу Иезекия? Она напрягает слух, но ничего не слышит.

Хватит поддаваться тревожным предчувствиям, думает Дора и продолжает осторожно продвигаться в глубь магазина. Вот ее цель: небольшой приземистый шкаф на ножках в виде когтистых лап; задвинутый в самый дальний угол, он не достает Доре даже до пояса. Она вспоминает, как играла перед этим шкафом, покуда ее родители рассказывали посетителям о недавних раскопках: его филенчатые дверцы были распахнуты, и хранящиеся в нем сокровища высыпались на пол. Дора ставит свечу на потертую верхнюю панель шкафа. Гермес, сидя у нее на плече, беспокойно подскакивает.

Дора опускается на колени. Дверцы заклинило. Она опирается о стену, чтобы удержать равновесие, и сильно дергает дверцу. Пламя свечи опасно трепещет у нее над головой. Дора с опаской глядит на свечу.

Только не упади, прошу тебя, не падай!

Пламя свечи выравнивается. Гермес тревожно стрекочет. Дора выдыхает с облегчением.

Внутри шкаф оказывается не таким вместительным, как ей помнилось, и в нем уже почти не осталось свободного места: такое впечатление, что сюда бесцеремонно сволакивали все подряд. Дора аккуратно достает предмет за предметом. Помятая медная кружка, карманные солнечные часы, набор оловянных ложечек, курительная трубка… Она подносит ее поближе к глазам, щурясь, разглядывает клеймо. Рельефный рисунок – сердце. Не то. Она снова заглядывает в шкаф. Вынимает табакерку, миниатюру, изображающую старуху в пышном парике, пару одинаковых медных подсвечников. Вдруг ее пальцы нащупывают что-то маленькое, прохладное, твердое. Дора хватает этот предмет, вытаскивает и подносит к пламени свечи.

Надо же, она совершенно забыла о его существовании.

Это необычный золотой ключ размером с ее большой палец. Его цилиндрический стержень, потускневший от времени и небрежного обращения, изукрашен красивыми филигранными узорами. Головка ключа представляет собой вращающийся выпуклый диск из гагата. На этом овальном диске – рельефное изображение. Бородатое лицо.

В памяти Доры всплывают смутные воспоминания о том, как она в детстве играла с этим ключом – зачем и почему, она уже не помнит, просто ей нравилось без конца крутить гагатовый диск. Знала ли она, какой замок им открывался? Она не помнит. Дора запускает руку в шкаф, гадая, нет ли там шкатулки, к которой подойдет этот ключ, – но она не помнит, была ли такая шкатулка, и удостоверяется, что в недрах шкафа не спрятано ничего подобного. Она снова рассматривает ключ, покусывая губы. Можно ли найти ему применение? Он красивый, этот ключ, но украшающий его рельеф не имеет ни малейшей связи с греческими мотивами, которые ее интересуют. Так что, увы, сейчас он для нее совершенно бесполезен. Пожав плечами, Дора откладывает ключ в сторону и роется в каких-то мешочках, где лежат ни к чему не пригодные лоскутки кожи и атласа.

В конце концов ею овладевает уныние. Ни мозаики, ни осколков керамики, ни монет… А ведь Дора уверена, что когда-то в магазине хранился бюст Афины с отколотым носом и отбитым пером на шлеме. Она с трудом сдерживает разочарование. Да, предметы, которые она помнит, были либо поломаны, либо находились совсем в плачевном состоянии, тем не менее в их подлинности не было сомнений. Кому они понадобились сейчас? Наверное, все давно продано.

Итак, остается единственное место, где можно продолжить ночные раскопки.

Подвал.

Дора там никогда не бывала, никогда даже не переступала порога, не говоря уж о том, чтобы ступить на подвальную лестницу. При родителях подвал считался чуть ли не храмом – а Дору сызмальства научили уважать их личное пространство. Когда родителей не стало, она была еще слишком юна, чтобы составить подробный каталог оставленных ими древних артефактов – этим потом занялся Иезекия. Дядя описал все родительское имущество, а потом заявил претензии на дом, назвав его своей собственностью и рабочим местом, и Дора никогда не чувствовала себя вправе оспаривать это… до сего дня. Потому что сейчас в подвале стоит ящик с грузом, который Иезекия не позволяет ей увидеть, так что же он там держит? И что еще он от нее скрывает?

Дора тихо складывает все предметы обратно в шкаф. Она поднимает свечу, поворачивается и возвращается тем же маршрутом.

Перед ней – большие двери подвала. Гермес на плече ощетинивает перья.

Дора смотрит на висячий замок и пытается прикинуть, легко ли его взломать. Но, как только она протягивает руку с намерением дотронуться до замка, раздается тихий плачущий звук. Рука Доры замирает в воздухе, у нее округляются глаза, и Гермес крепче вцепляется когтями в стеганую ткань папенькиного халата. Но затем раздается другой звук, более знакомый, и – отчасти с облегчением, отчасти с разочарованием – Дора опускает руку и прижимает ухо к дверям.

Оттуда доносится натужный голос Иезекии. Он что-то бормочет себе под нос, как он частенько и делает, запираясь один внизу. Дора снова смотрит на замок. Он приоткрыт у петли, и цепь обернута вокруг одной дверной ручки, а не обеих, как всегда. Ну конечно, он сейчас в подвале. Этого следовало ожидать. И Лотти тоже там, судя по звуку голоса.

Что ж. Ее ночные приключения на сегодня закончились. Дора начинает медленно подниматься по лестнице к себе на чердак. Преодолев половину пути и торопясь заглушить скрип ступеньки от неосторожно поставленной на нее ноги, Дора вдруг слышит храп из комнаты служанки, ее прежней комнаты. То есть Лотти все это время лежала в своей постели.

Насупившись, Дора продолжает подниматься по лестнице. А когда она юркает в кровать и натягивает одеяло до самого подбородка, то вдруг задумывается, отчего это дядюшка издавал звуки, неотличимые от женского плача?

Глава 10

Не открывается.

Видит бог, он старался – на что у него ушло немало часов, – но штуковина так и остается наглухо закрытой. Конечно, он мог бы ее просто разбить. Но тогда не сможет осуществиться вторая часть его плана и вся эта затея окажется пустой тратой времени. Выходит, все было зря, долгие годы ожидания – псу под хвост? Потерять столько денег? Нет, он даже думать об этом не хочет!

Ведь все это задумывалось как его спасение. Эта вещь должна была стать решением всех проблем.

Иезекия злобно морщит лоб. У него трясутся ноги.

Он проводит пальцем по пломбе наглухо запечатанной крышки. Должен же быть некий механизм, некий чертовски хитроумный запор, который он пока что не обнаружил. Он бессвязно бормочет, простукивает костяшками пальцев боковины, пытаясь нащупать уязвимое место на поверхности, найти способ открыть эту штуковину…

Глава 11

Невзирая на предубеждение Корнелиуса, Эдвард решает навестить заведение Блейков и по крайней мере удовлетворить собственное любопытство.

Снег шел всю ночь, превратившись к утру в дорожную слякоть. Снежное покрывало приобрело охряной цвет, оно исчерчено мокрыми колеями карет, что снуют взад и вперед по улицам. Но воздух еще колкий, точно нож, поэтому Эдвард поднимает воротник и прячет подбородок в шарф. Когда он добирается до начала Ладгейт-стрит, у него немеют пальцы.

Он без труда находит лавку – ее арочное окно торчит над мостовой – и на мгновение замирает, чтобы получше оглядеть здание. Старая побелка оконных переплетов лущится крупными хлопьями, одно из стекол треснуто. Дощатая вывеска над лавкой выцвела, а промежутки между словами не соответствуют ее размерам. Эдвард морщится. Ах, вот оно что. Слово «Иезекия» неуклюже втиснуто между боковиной доски и словом «Блейк». А под «Иезекией» проступают еле заметные очертания другого имени – «Элайджа». Седовласый джентльмен прав: магазин сегодня явно не тот, каким был раньше.

Внезапный удар в плечо едва не сбивает Эдварда с ног, и ему приходится ухватиться за карниз, чтобы не упасть.

– Прочь с дороги, ты! – рычит грубый голос, а Эдвард трет ушибленное место и оглядывается, чтобы увидеть, кто его толкнул.

– Прошу прощения… – начинает он, но тут же понимает, что обращается к движущемуся потоку людей, похожих друг на друга как две капли воды.

– Здесь надо шагать без остановки! – произносит другой голос, намного более вежливый. Эдвард разворачивается и видит молоденькую девушку, прислонившуюся к дверям магазина. – Если будете стоять неподвижно, вас просто собьют с ног!

Эдвард ошеломленно смотрит на незнакомку.

Это, должно быть, и есть Пандора Блейк… и она ничуть не похожа на тех женщин, с какими ему до сих пор доводилось встречаться. Высокая – его макушка доходит ей точно до носа, – и кожа у нее чуть бледнее тех грецких орехов, что они с Корнелиусом вчера грызли. На ней простое платье синего цвета, какие носят служанки, и – хотя он плохо разбирается в фасонах женской одежды – с виду оно несколько старомодно. Незатейливые очки обрамляют ее глаза, цвет которых трудно различить, поскольку она стоит в тени под дверным козырьком. Ее волосы темны, как патока, и собраны на темени узлом, розовая лента придерживает несколько выбившихся непокорных прядей. И странное дело: на плече у девушки сидит сорока. Птица внимательно смотрит на Эдварда черными глазками-бусинками, как будто точно знает, зачем Эдвард сюда пришел.

Он так долго глядел на девушку, что сдержанная улыбка сползла с ее губ и она начала переминаться с ноги на ногу. Сорока трещит. Эдвард вздергивает голову, чтобы обрести дар речи.

– Да-да, вы правы, конечно… – И тут он чувствует, как розовеют его щеки. – Я не хотел…

– Я могу вам помочь, сэр?

Эдвард старается взять себя в руки.

– Да! Вообще-то да, – он указывает на лавку. – Я ищу…

Но девушка кивает и входит внутрь, а Эдвард, глупо моргая, смотрит на пустое место, где она только что стояла, и помимо своей воли следует за ней.

Когда его глаза привыкают к полумраку тесного торгового зала, он видит, что девушка стоит за небольшим прилавком в заставленном разнообразными предметами углу, а к нему прихрамывая направляется дородный мужчина в чересчур тесном жилете и протягивает для приветствия мясистую ладонь.

– Иезекия Блейк, со всем моим уважением! – произносит мужчина, тряся руку Эдварда столь энергично, что тот чувствует, как в запястье у него хрустит сухожилие. Рука у мужчины липкая, и Эдвард украдкой вытирает свою ладонь о брючину.

– О, да у вас пальцы как ледышки! Дора, будь добра, позови Лотти, предложим нашему гостю горячего бульону.

– Да что вы, сэр, в этом нет необходимости…

– Чепуха! Чепуха! – рассыпается в любезностях мистер Блейк и подводит Эдварда к двум затейливым позолоченным креслам, обитым зеленым бархатом. – Я настаиваю. Я всегда стараюсь, чтобы мои посетители чувствовали себя здесь как дома. Не возражаете, если мы присядем? – Он тычет в свою правую ногу. – Вчера случилась небольшая неприятность.

– Надеюсь, ничего серьезного?

Тренькает колокольчик, дверь позади прилавка распахивается, и через нее Пандора – нет, мистер Блейк назвал ее Дора – выходит из торгового зала.

Мистер Блейк слегка морщится, усаживаясь в кресло.

– Так, царапина, – отвечает он, поглаживая свое бедро. – До свадьбы заживет. Но пока еще больно!

– Сочувствую.

Хозяин лавки изучающе глядит на него. Эдвард изучающе глядит на хозяина лавки. Тонкий шрам перерезает одну его щеку сверху вниз – молочно-белая полоска на пухлом багровом лице.

– Итак, мистер…

– Лоуренс.

– Лоуренс. Что я могу вам предложить? – Видя нерешительность Эдварда, мистер Блейк широким взмахом руки приглашает его ознакомиться с представленным в лавке товаром. – Как видите, у нас тут множество сокровищ. Возможно, вы хотите осмотреться?

Эдвард, не желая показаться грубым, соглашается – к своему собственному удивлению.

– Отлично, отлично! Но только дождитесь, когда вернется моя племянница, прежде чем начать осмотр. Да-да, посидите здесь. Не будем суетиться.

Повисает пауза. Откуда-то издали доносится поочередное тиканье разных часов. Эдвард выдавливает улыбку.

– Вы давно занимаетесь этим делом?

– О, – равнодушно, словно об этом и говорить не стоит, произносит мистер Блейк, – много лет. – Он разглаживает обшлаг и снова повторяет: – Много лет. Это, видите ли, семейное предприятие. А вам знакома эта сфера?

Эдвард на мгновение задумывается, стоит ли ему отвечать честно, но что-то во внешности и манерах этого обходительного человека вынуждает его ради своего же блага слегка покривить душой. Поэтому он коротко отвечает:

– Нет, сэр, никоим образом.

– А! – улыбается хозяин и с заговорщицким видом наклоняется к Эдварду. В несвежем дыхании мистера Блейка улавливается кофейный аромат. – Мой дражайший покойный брат оставил мне этот магазин. И я посвятил себя тому, чтобы удерживать репутацию торгового заведения на столь же высоком уровне, как и при его жизни.

Звучит напыщенно. И не без тщеславия.

– Действительно, – невпопад говорит Эдвард, после чего оба собеседника погружаются в молчание. Настенные и напольные часы урчат в своих деревянных узилищах, а мистер Блейк все так же пристально разглядывает гостя, – он словно лиса, выискивающая слабину у будущей добычи. Когда наконец возвращается мисс Блейк, Эдвард уже почти готов вскочить и дать деру.

Мисс Блейк бросает на него взгляд и сразу же отводит его, как будто в чем-то провинилась. Она протягивает Эдварду небольшую чашку, и он берет ее обеими руками. Горячий фарфор тут же согревает пальцы, и кровь приятно растекается по жилам.

– Благодарю вас.

Мисс Блейк кивает. Сорока у нее на плече тихо трещит.

– Дора… – В голосе мистера Блейка слышатся нотки усталости, он смотрит на Эдварда c показной робостью. – Неужели так обязательно приносить в лавку эту грязную птицу? Ты же знаешь, я этого не люблю.

Эдвард видит, что лицо мисс Блейк слегка передергивается, и понимает, что она это прекрасно знает. Он дует на дымящийся бульон.

– От него никакого вреда, дядя. Но… – продолжает она, видя, что мистер Блейк собирается ей возразить, – но, если хотите, я его посажу куда-нибудь от греха подальше.

– Что ж… – Он силится улыбнуться, и Дора сажает птицу на высокий книжный шкаф позади прилавка, где сорока сразу же принимается чистить перья. Мистер Блейк с отвращением смотрит на птицу. – Ну, раз она сидит там, я, наверное, смогу к ней относиться как к чучелу птицы. Может быть, я даже смогу ее продать! Мистер Лоуренс, а что, если я уговорю вас ее купить? – И мистер Блейк смеется от всей души своей неуместной шутке – его громкий и бесцеремонный смех заставляет Эдварда беспокойно ерзать в кресле. Мисс Блейк прищуривается. А Эдвард отпивает бульон из чашки.

Густой, наваристый. Пересолен.

Когда смех утихает, хозяин вновь обращает пристальное внимание на Эдварда. Наблюдает, как тот облизывает жирные после бульона губы.

– Ну что, получше стало?

– Намного, сэр, – лжет он.

– Что ж, мистер Лоуренс, оставляю вас с вашим бульоном, а потом походите тут, посмотрите. – Хозяин приставляет палец к носу, и его воспаленные глаза превращаются в щелочки, когда он добродушно, по собственному мнению, улыбается, но Эдварду его улыбка кажется чуть ли не хищной. – Я буду внимательно наблюдать за вами, сэр, и в любой момент смогу предложить свою помощь.

Он встает, идет к прилавку, припадая на здоровую ногу. Эдвард допивает бульон – на дне чашки он уже начал превращаться в желе, – стараясь не следить за мисс Блейк, которая, согнувшись, что-то рисует карандашом на листке бумаги, и не замечать, как она демонстративно прячет листок от дяди, буквально нависающего над ее плечом. Вместо этого Эдвард обращает внимание на шкафы, высящиеся до потолка, испещренного влажными пятнами. Он ставит чашку на пыльный пол и встает с кресла.

Помня слова седовласого джентльмена в кофейне, Эдвард и не надеялся найти здесь что-то стоящее. И тем не менее он явно не был готов к тому, что он видит. Эдвард – не зеленый юнец, детство, проведенное в Сэндбурне, несмотря на отсутствие формального обучения, уже в довольно нежном возрасте научило его отличать подлинные древности от фальшивых. А самообразование, за которое стоит поблагодарить семейство Эшмолов, привило ему зоркость коллекционера, так что теперь он может без малейшей тени сомнения сказать, что ни один артефакт в «Эмпориуме экзотических древностей» Иезекии Блейка никоим образом не является подлинным.

В первом застекленном шкафу на полках выставлен восточный фарфор и керамика. Эдвард разглядывает одно блюдо, замечает японские цветы сакуры и китайских драконов, которые никогда бы не встретились в одном орнаменте, будь оно настоящим. Или вот небольшая керамическая чаша. Он берет ее, вертит в руке. Подделка под династию Мин, но маркировка эпохи явно сделана кем-то, кто мало или плохо знаком с китайской каллиграфией. Например, иероглиф dà[27]. Он изображает прямо стоящего человека с руками и ногами, но нога не может начинаться над рукой, как здесь.

Корнелиус специализировался в ориентальном искусстве, вот уж кто побелел бы от негодования. Краешком глаза он замечает, что мистер Блейк уже идет к нему, и торопливо ставит чашу на место.

Мистер Блейк снова возвращается за прилавок.

Эдвард идет дальше.

В следующем шкафу беспорядочно громоздятся металлические побрякушки и стеклянная утварь, которой самое место в корзине бродячего торговца, предлагающего всякое барахло у ворот Ньюгейтской тюрьмы. Эдвард читает небольшую табличку: «Редкие древности начала XVI века» – и с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться.

Он переходит к ряду шкафов у противоположной стены, медленно шагает взад и вперед, изучая хлам, заполонивший полки. Корнелиус при виде всей этой дряни уж точно не смог бы унять гнев. Более того, он бы и не старался. Ежели Общество когда-нибудь сподобится заказать доклад о подделках в торговле антиквариатом, ехидно размышляет Эдвард, все, что от него потребуется, так это провести здесь один день – и он в мгновение ока будет принят в ряды счастливчиков. Напоследок Эдвард останавливается у витрины с мужскими безделушками. Он наклоняется, чтобы разглядеть грубоватого вида булавку для галстука, лежащую в центре на обитой шелком дощечке.

Явно не в силах более совладать со своим нетерпением, мистер Блейк коршуном набрасывается на него.

– А, вот истинная красота! Жемчуг в медной оправе! – он стремительно выхватывает булавку из шкафа и заставляет Эдварда рассмотреть ее вблизи. – Вещица эпохи Стюартов, если не ошибаюсь. – И мистер Блейк благоговейно передает булавку Эдварду, словно это чаша для святого причастия. – Десять шиллингов – только для вас.

Эдвард вертит булавку в пальцах, ощущает ее увесистость, гладит неровную поверхность жемчуга. Недавнее изделие, на работу ушло меньше часа.

– Не думаю, – говорит Эдвард и уже собирается отвернуться, как вдруг мистер Блейк кладет тяжелую руку ему на плечо и стискивает.

– Жемчуг сейчас особенно моден. Я слышал, сам принц обожает жемчуг. Прошу вас, сэр, хорошенько подумайте. Скажем, восемь шиллингов?

Эдвард пытается не подать виду, как ему неприятна эта крепкая хватка. На мгновение он мысленно оказывается в темной комнате, вспоминает жестокую и властную руку другого человека и с усилием отгоняет прочь мучительное воспоминание.

– Это же не… – начинает он, но мистер Блейк укоризненно грозит ему пальцем.

– Сами понимаете, мне надо оплачивать счета, – произносит хозяин глумливо-игривым тоном. – Я не могу продать эту миленькую штучку меньше чем за пять шиллингов. А иначе это просто грабеж, сэр!

Эдвард отлично знает, что перед ним никакой не жемчуг, а в лучшем случае глазированное стекло и что сама булавка не стоит даже десятой части той суммы, которую запрашивает за нее мистер Блейк, но его вдруг отвлекают непрошеные воспоминания. Он раздумывает слишком долго, а потому вскоре оказывается у прилавка и расстается со своим дневным заработком: мистер Блейк пересчитывает монеты на ладони, а его племянница бережно заворачивает булавку для галстука в тряпицу – Эдвард понятия не имеет, как все это случилось.

– Послушайте! – вдруг восклицает мистер Блейк. Он пялится на запястья Эдварда. – Какие у вас изумительные запонки! Позвольте спросить, где вы их купили?

Тонкие руки мисс Блейк застывают в воздухе. Эдвард украдкой бросает внимательный взгляд на ее лицо, но оно бесстрастно и непроницаемо, как фарфор.

– Я… – Эдвард запинается и смотрит на новенькие золотые кружочки с изумрудами в центре. – Это подарок. Полагаю, их купили у ювелира в Сохо.

– А вы, случаем, не знаете, у кого именно?

Еле заметно качая головой, мисс Блейк продолжает заворачивать его покупку. Эдвард пожимает плечами.

– Должно быть, у Ромилли. – Это любимая ювелирная лавка Корнелиуса.

Мистер Блейк кривит верхнюю губу. Несмотря на прохладный воздух в торговом зале, кожа у него под носом покрывается пленкой испарины.

– Благодарю вас, мистер Лоуренс, – произносит мистер Блейк. Он складывает в карман шиллинги Эдварда и одаривает его улыбкой, обнажая ряд зубов, похожих на надгробия. – Я у вас в долгу. – И обращается к племяннице: – Ты же не будешь возражать, дорогая, если я попрошу тебя присмотреть за лавкой?

Не дожидаясь ее ответа, он просовывает пухлые руки в рукава пальто.

– Мистер Лоуренс, составите мне компанию?

Эдвард откашливается, с натугой улыбается. Нет, теперь его силком не вытащишь из этой лавки. Ему надо побеседовать с Пандорой Блейк наедине.

– Боюсь, что не смогу.

– Жаль. Ну да ладно. – Он опять протягивает Эдварду руку, и тот пожимает ее, скрывая отвращение, потому как пухлая ладонь стала еще более липкой – хотя казалось, дальше некуда. – Приятно иметь с вами дело, сэр!

– Взаимно.

Но ответ Эдварда летит в пустоту, потому что мистер Блейк уже спешно выходит, прихрамывая, за порог, и фалды пальто взметаются в воздух. Он не захлопывает за собой дверь, и мисс Блейк со вздохом выходит из-за прилавка и плотно ее затворяет. Обернувшись, она сцепляет пальцы – нервно, подмечает Эдвард, – и натянуто ему улыбается.

– Прошу прощения, мистер Лоуренс.

– За что?

Она занимает привычное место за прилавком.

– Боюсь, вас одурачили, точно так же, как и всех, кто переступает наш порог. – Мисс Блейк вручает ему аккуратно завернутую булавку для галстука, Эдвард берет сверточек и держит его перед собой.

– Мне это известно.

Она кивает.

– Так я и думала. Вы очень внимательно все тут осматривали.

– Да. – Больше мисс Блейк ничего не говорит, и тогда Эдвард спрашивает: – Но зачем вы утруждаете себя, говоря мне об этом? Вам же нужно извлечь выгоду – разве вы не совладелица этого магазина?

Тень мелькает в ее глазах – они, как Эдвард теперь отчетливо видит, цвета сдобренной специями карамели, – и у него внутри что-то обрывается.

– Сама не знаю, почему я вам это сказала. Из-за чувства вины, наверное. И нет, магазин мне не принадлежит.

Раздается птичий клекот, и оба чуть не подпрыгивают от неожиданности. Эдвард уж и позабыл о сороке, сидящей высоко на книжном шкафу. Мисс Блейк вытягивает руку, произнеся шепотом два слова: Éla edó[28] – наверное, греческие, думает он, – и, шурша переливчатыми крыльями, птица спархивает со шкафа к ней на ладонь. С легкой улыбкой мисс Блейк аккуратно сажает сороку себе на плечо, откуда та смотрит на Эдварда тем же самым взглядом, каким смотрела на него на улице.

Эдвард крепче сжимает сверток. Он кашляет, старается не замечать пытливого взгляда птицы.

– Должен вам признаться, мисс Блейк.

– В чем?

– Я пришел сюда, чтобы встретиться с вами.

Пальцы, треплющие белую грудку сороки, замирают.

– Со мной?

В глазах девушки замешательство, и Эдвард поднимает руку, желая ее успокоить.

Сорока тотчас срывается с места и клюет его в ладонь.

Тишину нарушают шумное хлопанье крыльев и резкий прерывистый клекот. Сверток с булавкой для галстука падает на пол. Эдвард невольно вскрикивает, мисс Блейк ахает и обхватывает обеими руками обеспокоенную птицу.

– Гермес, не надо! Прекрати!

Эдвард отступает к затейливому позолоченному креслу. Походя он сшибает пустую чашку из-под бульона, которая катится по полу. Посасывает место укуса между большим и указательным пальцами, ощущает языком теплый металлический привкус крови.

– О, мистер Лоуренс! Простите великодушно! – мисс Блейк подскакивает к нему с лоскутами оберточной ткани. Эдвард опасливо глядит вверх и видит, что сорока снова восседает на книжном шкафу. Мисс Блейк садится в другое кресло и, не задавая вопросов, берет его руку. Прикосновение нежное, но при этом решительное. Мисс Блейк осматривает ранку, склонив темноволосую головку над его ладонью, и, хотя ранка ощутимо болит, Эдварда больше интересуют завитки волос на девичьей макушке и тяжелая блестящая коса.

– Да это просто царапина, – бормочет он.

– Не просто, – возражает мисс Блейк, отодвигаясь в сторону, чтобы он смог сам все разглядеть.

«Царапина» напоминает скорее треугольную дырку, и Эдвард удивленно моргает, глядя на нее. Птица и впрямь выдрала кусочек кожи.

Мисс Блейк вздыхает и плотно прикладывает к коже лоскут ткани.

– Не больно? – спрашивает она, и Эдвард отрицательно мотает головой, потому как, странное дело, место укуса болит не больше чем обычная царапина. Мисс Блейк тоже качает головой: – Заболит, через час или два. Поверьте, я знаю. – Она поворачивает руку, не выпуская его ладонь. На запястье у нее виднеется небольшой шрам в форме полумесяца. – Я совершила ошибку: стала чистить его клетку, а он сидел внутри, – тут мисс Блейк сдержанно улыбается. – Гермес отлично умеет защищаться. Если кто-то, как ему кажется, посягает на то, что принадлежит ему, он будет решительно это оберегать.

Она разжимает руку и снова осматривает ранку.

– Я сейчас сделаю перевязку, чтобы кровотечение не усилилось.

Эдвард наблюдает, как мисс Блейк туго перевязывает ему ладонь полоской ткани.

– Так странно, – говорит он, – что вас защищает птица.

– Ничего странного.

Мисс Блейк завязывает тряпицу узлом и отпускает его руку. На мгновение он ощущает себя лишенным чего-то важного.

– Я нашла его на крыше перед окном моей спальни года четыре назад. Наверное, выпал из гнезда. Поначалу я его там оставила, полагая, что родители за ним прилетят, но они не прилетели, а я не смогла оставить беспомощного птенца на произвол судьбы. Я внесла его в комнату, стала его выхаживать. Сороки очень умные птицы. Они помнят, кто проявил к ним доброту.

Некоторое время они оба смотрят на птицу, которая теперь стоит на одной ноге и чистит когти на другой. Потом мисс Блейк снова оборачивается к Эдварду:

– Итак, сэр, что же вы хотели со мной обсудить?

Глава 12

Дора выслушала просьбу мистера Лоуренса – ибо это была, вне всякого сомнения, просьба – молча и не без сочувствия. Этот бледный светловолосый мужчина смотрит теперь на нее с трепетом, ожидая ответа, и душой Дора с ним: она ведь прекрасно знает, каково это – стремиться к чему-то и спотыкаться на каждом шагу, потому-то и произносит с печалью:

– Я ничем не могу вам помочь!

Мистер Лоуренс изменяется в лице:

– Не можете?

Дора встает и с явным отвращением обводит рукой торговый зал.

– Поглядите сами, сэр, где мы находимся! Полюбуйтесь, – и тут она указывает на все еще валяющийся под ногами сверток с булавкой для галстука, – на эту финтифлюшку, за которую вы отдали заработанные тяжким трудом деньги. Вы не хуже меня знаете, что этот магазин торгует подделками и дешевыми безделушками.

Мистер Лоуренс смотрит на нее, все так же сидя в кресле.

– Этого я отрицать не могу. Но я уверен, что у вас тут хранится нечто, что сослужит мне добрую службу. В противном случае мне бы не рекомендовали к вам обратиться.

– Рекомендовали?

– Мне посоветовали прийти сюда. Поговорить с вами.

– Кто?

– Один джентльмен, которого я встретил в кофейне. Похоже, он о вас знает…

– Ну, – пожимает плечами Дора, – мои родители были весьма известны. Такую репутацию, как у них, мог заслужить в нашем деле не каждый. Но вот уже много лет, как «Эмпориум Блейка» не торгует предметами, представляющими историческую ценность, и мы совершенно точно не продаем средиземноморских экспонатов. Все, что было найдено моими родителями, пропало. – Дора зажмуривается, переживая горькую боль утраты, охватившую ее с новой силой. Открыв глаза, она видит мистера Лоуренса сквозь облачко черных пятнышек. – Я тоже мечтала найти здесь ценности. Вот только вчера вечером пыталась разыскать что-то из старых папенькиных вещей, но меня ждало жестокое разочарование.

– И с какой целью вы хотели их найти?

Дора колеблется.

– Пообещайте, что не станете меня презирать.

Мистер Лоуренс поднимается с кресла.

– Мисс Блейк, как я могу! Да я бы никогда не посмел – после того как вы выслушали историю моих бедствий.

Гермес, сидящий на шкафу, стрекочет. Дора вздыхает и трет лоб до тех пор, пока черные пятнышки перед глазами не исчезают.

– Я придумываю ювелирные украшения. То есть я надеюсь стать ювелирных дел мастером. – Она замолкает и бросает на Эдварда взгляд, угадав заранее, что встретит его открытое лицо и честные глаза. – В последние несколько месяцев я собирала альбом из моих образцов, думала, что когда-нибудь смогу открыть собственную мастерскую. Но ювелир, которому я показала свои работы, отверг их на том основании, что, мол, сейчас в моде греческий стиль. И я подумала…

– Вы подумали, что сможете использовать находки ваших родителей как источник вдохновения.

– Да! – Дора разводит руками. – Но, сколько я ни искала, не смогла найти ровным счетом ничего.

Мистер Лоуренс делает шаг вперед.

– То есть здесь и впрямь не на что рассчитывать? Совсем? А я был уверен…

– Ваш джентльмен, должно быть, ошибся. Как я и сказала, мистер Лоуренс, вы можете сами убедиться, чем мы тут торгуем, какие это грошовые поделки. – Она приходит в волнение. – Вы же видели, что за фрукт мой дядюшка… Так что у меня в запасе осталась последняя карта.

– Какая?

Прямой вопрос заставляет Дору запнуться. Она смотрит на мистера Лоуренса, видит на его чисто выбритом лице выражение серьезной сосредоточенности. Признаться ему? Стоит ли? Он не выглядит бесчестным человеком. Нет, скорее, Дора угадывает в нем родственную душу, единомышленника-мечтателя – потому-то ей и захотелось сказать мистеру Лоуренсу, что Иезекия его облапошил, – и Дора, позабыв о всякой предосторожности, указывает на вход в подвал.

– За этими дверями – дядюшкина мастерская. Я не знаю, что он там прячет, но теперь подозреваю, что это вовсе не то, о чем я думала прежде. Там хранится что-то ценное.

– А если нет?

Гермес беспокойно стрекочет.

– Тогда мне придется еще раз хорошенько обо всем подумать.

Мистер Лоуренс бросает взгляд на вход в подвал.

– Двери заперты, – говорит он, замечая висячий замок. – У вас есть ключ?

– Нет. Единственный ключ у дяди. Но у меня есть план.

– План?

Дора поведала ему слишком много. И о чем она только думает, посвящая в свою тайну человека, с которым знакома меньше часа?

– Мистер Лоуренс, – продолжает Дора стальным голосом. – Вы и так отняли у меня массу времени. А я очень занята.

Он часто моргает. Не от смены ее интонации, нет, Дора это понимает, но от ее неприкрытой лжи. Она наблюдает, как мистер Лоуренс озирается вокруг: в лавке пусто, слой пыли покрывает все полки. Дора краснеет.

– Прошу вас, сэр. Вам лучше уйти. Мой дядя может…

Мистер Лоуренс молча глядит на нее. И при виде разочарования в его глазах у нее екает сердце.

– Хорошо, – наконец говорит он. – Я сделаю, как вы просите. Но… – тут он сует руку в жилетный кармашек, выуживает небольшую прямоугольную карточку и передает Доре. Она читает:

ПЕРЕПЛЕТНАЯ МАСТЕРСКАЯ ЭШМОЛА

дом 6 по Рассел-стрит

рядом с Ковент-Гарденским рынком

Адрес обрамлен красивым филигранным узором, в который вплетены изящные изображения книг. Некогда «Эмпориум Блейка» заказывал подобные визитные карточки.

– Если вы что-то найдете, – продолжает мистер Лоуренс, – если сочтете, что сможете мне помочь, я прошу вас меня разыскать. Я найду способ отблагодарить вас за ваши труды. Должно же быть хоть что-то, в чем я смогу оказать вам содействие.

– Очень сомневаюсь, мистер Лоуренс.

Он отвечает беглой улыбкой:

– Что есть сомнение, как не факт, который пока что не получил подтверждения?

На это Доре нечего возразить. Она сжимает карточку в ладони так, что картонные края впиваются ей в кожу. Их глаза встречаются. Затем мистер Лоуренс поднимает с пола упакованную булавку для галстука и выходит на оживленную улицу – вслед ему колокольчик бренчит на прощание.

Вечером того же дня – пока Иезекия щеголяет новенькими запонками, точь-в-точь такими же, как у мистера Лоуренса, разве что камни в них не зеленые, а синие, – Дора как бы невзначай расставляет свою западню. Для осуществления плана требуется только джин да двое людей, готовых пасть жертвой своей страсти к выпивке.

За ужином Дора наблюдает за дядей из-под густых ресниц. О ящике он и словом не обмолвился, делал вид, будто ничего не случилось, и все пытался задобрить племянницу неуклюжими комплиментами, которые ее лишь сильнее злили.

– Какие милые узоры, – прошептал он ей на ухо днем, когда мистер Лоуренс разглядывал фальшивки в шкафах, а она рисовала в альбоме веточки лавра. – У тебя и правда материн талант к рисованию.

Иезекия понимает, что ящик ее заинтересовал. А она это понимает по изучающему взгляду, каким он на нее смотрит, когда думает, что она этого не замечает. Он так и стреляет глазами и облизывает губы кончиком языка. Дора прямо-таки ощущает недоумение Иезекии – почему же она ничего не спрашивает о ящике? – когда он осторожно, как кот, ходит вокруг нее, но Дора не намерена играть с ним в кошки-мышки. Слишком уж часто за все эти годы она задавала ему вопросы, а в ответ получала лишь уклончивые или откровенно лживые ответы. Зачем торговать подделками, если ее родители этим никогда не занимались? Откуда ему известно, как их изготавливать? Почему бы не тратить доходы от торговли на ремонт магазина, вместо того чтобы покупать себе все эти блестящие безделушки? Ни одного прямого ответа. Нет, Доре придется найти истину другим способом.

Решение пришло легко.

Один из ее ранних эскизов, для броши, предполагал двойной узор. Первый орнамент Дора довольно грубо вырезала из дерева, но запала на второй узор не хватило, и вместо этого она отлила дубликат из воска. Так же Дора решает поступить и теперь. Все, что ей надо, – это ключ, висящий на цепочке на шее Иезекии.

Увы, добраться до ключа будет непросто, даже прибегнув к помощи джина…

Иезекия тяжело ворочается на стуле и задевает локтем тарелку. Дора наблюдает, как он вытягивает ногу из-под стола и поглаживает мясистое бедро.

– Болит, дядюшка?

– Конечно болит! – бросает он. Его лоб покрывается испариной, парик съезжает набок. – Никак не утихает.

– Но это же была просто царапина? – с деланой невозмутимостью произносит Дора. – Вам нужно отдохнуть. Это поможет.

Иезекия издает короткий смешок и рявкает с возмущением:

– Какой там отдых! Дора, я не могу отдыхать!

В его голосе слышатся нотки досады. Повисает короткая пауза, и Дора принимает решение. Она отодвигает недосоленного перепела (очередная попытка Лотти приготовить кулинарный шедевр обернулась полным провалом) и встает из-за стола. С превеликим усилием она заставляет себя подойти к Иезекии и присесть на стул рядом. Дядюшка удивленно глядит на нее. Она кладет на стол руку поближе к его руке, играя роль почтительной заботливой племянницы.

– Конечно, можете! – тихим, умиротворяющим голосом произносит Дора. – Вам необходимо отдохнуть, дядюшка. Полежите в кровати день-другой. Разве вы тут не хозяин? А я присмотрю за магазином. Я ведь и так это делаю частенько.

Глаза Иезекии слезятся в свете свечей. Он колеблется, явно собираясь сообщить нечто важное, но вместо этого снова ерзает на стуле, кладет на ее руку свою пухлую ладонь и неуклюже похлопывает. Дора с трудом заставляет себя не отдергивать руку.

– Я вот что думаю, – заботливо говорит она, – вам бы надо выпить немного джину. Это поможет. У нас ведь есть джин?

Есть, есть, она проверяла, пока Лотти ходила в кофейную лавку по соседству. Три бутылки припрятаны за мешком крупы в кладовке.

– Какая замечательная идея! Позвони-ка в колокольчик!

Доре не стоит уж слишком спешить, чтобы не вызвать подозрений.

Иезекия недолго сопротивлялся воздействию можжевеловой настойки, поскольку Лотти, которая по его настоянию составила ему компанию, тем самым ускорила процесс. Служанка то и дело подливала хозяину джина, тогда как Доре оставалось только ждать.

– Ну что, боль отступила, дядюшка?

Дора говорит тихим голосом, в котором звучит невинная забота. Она сидит к дяде так близко, что может отчетливо наблюдать паутинку красных сосудов, разукрасивших его нос.

– Да, – отвечает Иезекия. – Хотя я уверен, мне стало бы еще лучше, если бы Лотти полечила мне ногу, как она умеет… Целительные прикосновения!

Лотти, чьи глаза уже начинают слипаться, дергается при этих словах, кладет одетую в чулок ногу на бедро Иезекии и принимается слегка почесывать его пальцами. Иезекия блаженно вздыхает. Потом, скосив пьяные глаза, служанка бросает на Дору подозрительный взгляд.

– А что это вы тут сидите, мисси?

– Почему же я не могу тут сидеть? – парирует Дора, сжимая покрепче ножку своего бокала. – Я его племянница. У меня больше прав сидеть за этим столом, чем у вас, между прочим!

Лотти выглядит потрясенной, уязвленной, даже обиженной, и Дора чувствует укол совести за не свойственную себе зловредность. Но затем служанка сжимает губы, в ее глазах вспыхивают искорки презрения, и чувство вины, на миг посетившее душу Доры, исчезает так же стремительно, как возникло.

– Ладно-ладно, Дора, – мямлит раскрасневшийся Иезекия без обычной своей раздражительности. – Незачем разговаривать в таком тоне. И ты тоже хороша, Лотти. Мы что, не можем пропустить по стаканчику вместе, в мире и спокойствии?

Лотти обиженно надувает губы.

– Я просто хочу знать, что у нее на уме, – медленно произносит служанка. – Раньше она никогда с нами не выпивала. Почему сейчас?

Дора вздергивает брови.

– Может быть, мне тоже захотелось попробовать?

– Да, но вы ж почти не пьете.

– А как я могу пить, если почти ничего не осталось?

На это Лотти ничего не говорит и нетвердой рукой наливает себе еще бокальчик. Дора смотрит на бутылку. Треть выпита. Сколько же ей еще ждать? Она старается скрыть разочарование, поднимая бокал, чтобы Лотти долила ей джина.

– Разве нельзя изменить своим привычкам и побыть немного с родным дядей?

Лотти фыркает, но наполняет бокал Доры. Джин переливается через край и орошает ее пальцы.

– Вы не изменяете своим привычкам, Пандора Блейк. Вы такая же заносчивая, как ваша мать!

– Вам-то откуда это знать?

– Замолчите, вы обе! – заплетающимся языком прикрикивает Иезекия и примирительно поднимает руку. Он нащупывает свой пустой бокал и подталкивает его служанке. Лотти наполняет бокал до краев, Иезекия залпом его осушает и тут же требует налить ему снова.

При упоминании маменьки Дора ощущает в груди знакомый болезненный укол. Дора вообще-то не пьет – ей еще ни разу не представлялась такая возможность – и после единственного глотка джина сразу ощущает его воздействие. Исполнившись дерзкой отваги, девушка выпаливает:

– Какой она была, моя мать?

Иезекия сонно моргает.

– Разве ты сама не помнишь?

Дора задумывается. Столько лет прошло! Ей было всего восемь, когда умерли родители, и теперь, в двадцать один год, у нее остались только обрывочные детские воспоминания, как кусочки отражения в разбитом вдребезги зеркале. Она помнит прежнюю жизнь в Лондоне – деловые собрания папеньки под Рождество, еженедельные визиты вместе с маменькой к мистеру Клементсу, которые так много для нее значили. А потом Греция – она помнит, как каждое утро учила греческий алфавит, и цифры помнит, и то, как каждый вечер перед сном маменька рассказывала ей истории и легенды из любимой ею греческой мифологии. Она помнит, как, стоя на вершине горы, всматривалась в усеянное звездами ночное небо и как родители учили ее различать там созвездия Ориона, Центавра и Лиры, Большую и Малую Медведицу.

Дора сглатывает комок в горле. Она помнит место раскопок в тот злосчастный день, мужчину, который вытащил ее из-под завалов, а позже отдал ей маменькину камею, всю в песке и глине. Это крупные осколки зеркала. А те отражения, что поменьше… они более зыбкие, их труднее разглядеть. Она помнит вечерние пикники на природе, смех родителей, когда они шли, держась за руки, по выжженным солнцем равнинам. Она помнит брошь-камею, а из недавних предметов – ключ. Она силится представить лицо папеньки и не может, а вот лицо маменьки помнится отчетливо: оливковая кожа, смеющиеся глаза, быстрая, легкая улыбка. И пахла она, думает Дора, флердоранжем.

– Кое-что я помню, – тихо произносит она. – Но ведь я ее знала только как свою мать, не как человека. Не как друга, каким она бы мне когда-нибудь стала.

Ее голос срывается. Лотти злобно пыхтит в свой бокал.

Иезекия издает протяжный сонный выдох.

– Твоя мать была самая привлекательная женщина из всех, кого я знал. Утонченная. Разносторонне одаренная. Она умела рисовать, умела петь. Но при этом без колебаний облачалась в мужские бриджи и копалась в грязи, хотя ей бы больше подошло…

Дядюшка осекается, умолкает. Он долго разглядывает большую карту на стене, и Дора гадает, какие воспоминания роятся у него в голове. Но тут Лотти откашливается, развязывает верхние тесемки на своем корсаже и начинает обмахивать себя упавшим париком Иезекии. Дядюшкино внимание тотчас переключается на пухлые сливочные груди, дразняще приподнятые над краем лифа.

– Зачем думать о ней, когда я рядом, – мурлычет Лотти и вновь почесывает пальцами ног ушибленное бедро Иезекии.

Взаимоотношения между Лотти Норрис и дядюшкой никогда не были тайной. Дора очень быстро поняла, где ее нашел Иезекия, – Лотти не прожила у них в доме и недели, как стало ясно, что никакая она не кухарка и не горничная. Этим навыкам она обучалась, уже поселившись в их доме. Нет, Дора, конечно же, догадывалась, что за профессия была у Лотти до того, как она здесь появилась, но прежде у нее не было никаких тому доказательств. А сейчас, состроив гримасу, она отворачивается. Сидя почти вплотную к Иезекии, она слышит, как дыхание дядюшки судорожно прерывается. Краешком глаза видит, как Лотти приподнимает подол юбки. Иезекия тянет к ней руки, и Лотти, хихикая, залезает к нему на колени.

– Ох какой вы горячий! – шепчет она ему на ухо, шаловливо дергая пальцами за галстук. Потом Лотти оборачивается к столу, хватает бутылку джина и наполняет два бокала доверху.

Дора опять смотрит на бутылку. Уполовинена. Она осторожно отодвигается от стола вместе со стулом. Увлеченная пара этого не замечает. Лотти наклоняет бокал и дает джину пролиться себе на грудь. Иезекия губами приникает к ней. Служанка хохочет.

Если вести себя тихо, думает Дора, они забудут, что я рядом.

Ее внимание привлекает высокий узкий шкаф в углу столовой. За стеклянной дверцей стоит небольшой глобус. Иезекия принес его с собой вместе с картой мира, когда переехал в этот дом, и поначалу поставил на восьмиугольный столик в передней. Дора была тогда зачарована охряной, пористой на вид поверхностью глобуса, и тонкой прорисовкой материков, и тем, как четко моря отделялись от суши. Бывало, она раскручивала его с огромной скоростью вокруг оси, пока Иезекия как-то не застиг ее за этим занятием и не запретил впредь до него дотрагиваться. Вот тогда-то глобус и отправился в шкаф, на безопасное расстояние от ее «шаловливых рук».

Раздается вздох, стон. Дора зажмуривается, стараясь отвлечься, прислушивается к своему дыханию, считает обратно от ста до одного. Наконец, когда она понимает, что больше не выдержит, раздается глухой удар пустого стакана, упавшего на ковер. Дора открывает глаза. Иезекия вконец размяк и начал сползать со стула. Лотти дремлет, положив голову ему на грудь. Иезекия неверной рукой поднимает бокал.

– Вы не утомились, дядюшка? – тихо интересуется Дора. Он что-то бурчит, поворачивает голову в ее сторону и какое-то время глазеет на нее так, словно не понимает, кто это.

– С тобой всегда так трудно…

Его дыхание взъерошивает локоны Лотти.

– Трудно?

Он облизывает губы.

– Почему ты никогда меня не слушаешь? Тебе только и надо что слушать… – Тут Иезекия утыкается подбородком себе в грудь, и, к облегчению Доры, начинает храпеть.

Ну, наконец. Все готово.

Дора пошатываясь встает со стула. Она нетвердо стоит на ногах и, подавляя волну тошноты, вызванную только что увиденным, хватает почти опустошенную бутылку джина и осушает ее в четыре глотка.

У нее слезятся глаза. Она кашляет в кулак.

А теперь – за работу.

Дора смотрит на голову Лотти, покоящуюся на груди Иезекии, и думает, насколько низко свисает под рубашкой цепочка с ключом и, если она начнет ее вытягивать наружу, не разбудит ли это служанку? Спасибо Лотти – узел галстука распущен, поэтому Дора, жутко конфузясь, просовывает пальцы между шелком и потной кожей дядюшки. Ей приходится дотрагиваться до мясистых складок на его жирной шее, а наткнувшись на жесткие завитки волос, она зажмуривается от отвращения. Иезекия, не приходя в себя, поворачивает к ней лицо, и в какой-то мучительный момент Дора решает, что попалась, но потом снова продолжает шарить все ниже, пока ее ногти не натыкаются на твердые звенья цепочки. И она начинает тянуть цепочку вверх.

Цепочка движется медленно, но движется, и царапанье ее звеньев о волосатую кожу кажется Доре слишком громким. Лотти шевелится во сне и замирает. Уже полностью вытащив цепочку, Дора начинает мучительный процесс по передвижению ее вокруг дядиной шеи, покуда не зажимает в кулаке ключ. Это совсем простой ключ: небольшой, медный, покрытый от соприкосновения с потной грудью Иезекии пятнистой пленкой грязи. Дора аккуратно вешает цепочку на спинку стула, она раскачивается медленно и мерно, словно маятник.

Теперь Дора достает из кармана небольшую трутницу. Одну за другой вынимает свечи из подсвечников-блюдец и наливает расплавленный воск в эту самодельную литейную форму, покуда воска не наберется достаточно, чтобы сделать оттиск. Дора кусает губу. Воск уже начал охлаждаться и затвердевать. Ей надо поторопиться.

Очень осторожно она вдавливает ключ в воск и считает про себя до двадцати. Когда она разнимает форму, ключ со стуком вываливается наружу.

Дора засовывает ключ под рубашку Иезекии и аккуратно расправляет галстук на его груди. Она прижимает к себе трутницу и тихонько, едва дыша, выскальзывает из комнаты. Все время, что она поднимается по лестнице, ее преследует двойной храп Иезекии и Лотти.

Глава 13

Уже смеркается, когда Дора наконец выходит из магазина. Хотя, признается она себе, это была ее оплошность – Иезекия и Лотти очнулись от алкогольного забытья только после того, как церковные колокола пробили полдень, и нетерпение, точившее ее все эти долгие часы, превратило ожидание чуть ли не в пытку. Она обслужила троих покупателей, вытерла пыль с книжных полок, подмела пол и переставила вещи в шкафу с фальшивыми редкостями. Раз или два она подходила к подвальным дверям, брала в руку висячий замок и бесцельно дергала его цепь. Когда спустя почти три часа Иезекия, прихрамывая, в одетом набекрень парике, вошел в торговый зал, Дора опрометью помчалась к входной двери, бросая наспех придуманные извинения. Ей придется шагать целые две мили до Пиккадилли, где расположена слесарная мастерская «Брама и Ко», но нетерпение лишь подгоняет ее. Еще один из старых знакомцев родителей, Джозеф Брама[29] когда-то установил в подвале несгораемый шкаф собственной конструкции. Дора смутно припоминает сценку: мастер и родители сидят за столом, на котором разбросаны листы бумаги с нарисованными схемами и цифрами, – а еще, как она удивилась, когда после очередного еженедельного визита с маменькой к мистеру Клементсу увидела готовый ящик с секретным замком. Его торжественно пронесли через торговый зал, и было совершенно непонятно, чем такая невзрачная штуковина заслужила столько суеты.

Теперь, когда Дора торопливо шагает мимо церкви Святой Марии, у Стрэнда, она думает о мистере Лоуренсе.

Приятной наружности, хотя и невысокого роста, прилично одетый, одежда модного фасона. С виду джентльмен, размышляет Дора, хотя у него не те замашки. Не то чтобы он вел себя не по-джентльменски, просто что-то в его манерах не вполне соответствует типу. И его возраст… Дора приходит к выводу, что между ними едва ли большая разница в возрасте, хотя в его внешности, в его задумчивых глазах есть нечто такое, отчего он кажется много старше своих лет.

Лоуренс, повторяет она про себя. Английская фамилия. Но в его голосе слышались нотки незнакомого ей говора, близкого к кокни[30], который она не смогла определить. Акцент придавал его речи какую-то мягкую теплоту.

«Я уверен, что у вас тут хранится нечто, что сослужит мне добрую службу».

Ах, если бы. Хотя, кто знает, может быть, и хранится.

Она думает об Обществе древностей, в которое мечтает вступить мистер Лоуренс. А вот интересно: ее родители – если не маменька, то, по крайней мере, папенька – состояли его членами? Этого Дора не помнит. Можно себе представить, какими привилегиями обладают те, кто удостоился чести вступить в это Общество. Такие люди уж точно смогли бы упрочить доверие к репутации магазина, если бы Иезекия со своей стороны относился к наследию ее родителей с тем уважением, какого оно заслуживает.

Дора так глубоко погружена в свои мысли, что проходит мимо слесарной мастерской, и, только когда воздух разрывает истошное ржание лошади, она, очнувшись, вздрагивает, оглядывается в сгущающихся сумерках и понимает, что пропустила нужный дом. Ругая себя за невнимательность, девушка возвращается к мастерской, опускает голову, входя под низкий козырек дверного проема, и толкает дверь.

Внутри темно и тесно, помещение освещают лишь несколько тусклых свечей. В дальнем конце мастерской, взгромоздившись на высокий табурет, сильно напоминающий тот, на котором она мучается изо дня в день, сидит за стеклянным прилавком худощавый мужчина. Он напоминает тритона, втиснутого в пасторское облачение.

– Я бы хотела поговорить с мистером Брама, – звонким голосом обращается к нему Дора.

Мужчина опускает гусиное перо и, хмыкая, оглядывает ее с ног до головы.

– Вам назначено?

– Нет, я… – Дора осекается. Об этом она не подумала.

Он снова хмыкает и продолжает писать числа в столбик.

– Боюсь, вам следовало договориться заранее, – произносит он коротко. – Зайдите в другой день.

– Я не могу!

Услышав, с каким отчаянием она это воскликнула, мужчина укоризненно взирает на нее, занеся руку с гусиным пером над листом бумаги. Крупная чернильная капля грозит упасть с кончика пера. Дора старается совладать с волнением.

– Сэр, пожалуйста, будьте так добры передать мистеру Брама, что его хочет видеть по неотложному делу дочь антиквара Элайджи Блейка.

– Юная леди, вы не можете вторгаться в уважаемое заведение и отдавать распоряжения!

– Мое имя Пандора Блейк. Прошу вас. Упомяните фамилию Блейк – и мистер Брама наверняка захочет меня увидеть. Прошу вас!

Она пристально смотрит на него через прилавок. Он хладнокровно встречает ее взгляд. Но когда понимает, что эта девушка никуда не уйдет, пока ее не примут, то вздыхает, кладет перо, и чернильная капля тут же сбегает с кончика на бумагу, расплываясь там, как распускающийся цветок под лучами солнца.

– Что ж, так и быть.

Он соскальзывает с табурета и исчезает за портьерой, отгораживающей зал от задней комнаты. Дора слышит шушуканье: двое мужчин вполголоса что-то обсуждают. Она в нетерпении барабанит пальцами по прилавку. Наступает тишина, потом раздается звук приближающихся шагов. Черная портьера, бренча металлическими кольцами, полностью отходит в сторону. В зале появляется мужчина.

– Мисс… Блейк?

Мистер Брама – высокий, щеголевато одетый (если не считать засаленного фартука, повязанного на талии) человек. У него седые с голубоватым отливом волосы, хотя раньше, вспоминает Дора, они были черные, как сорочье крыло. Он подслеповато щурится в оранжевом сиянии свечей и явно ждет, что Дора первая начнет беседу. Его сумрачный помощник вновь взбирается на свой табурет и, заметив на бумаге расплывшуюся чернильную кляксу, недовольно поджимает губы.

– Мистер Брама, сэр, – сбивчиво начинает Дора, чувствуя, как ее холодные от мороза щеки заливает румянец. – Много лет назад мой отец Элайджа Блейк заказывал у вас безопасный шкаф. Я тогда была лишь ребенком, но я все хорошо помню. Поскольку вы занимаетесь замка́ми, я надеялась, что…

Ее голос срывается. Она не знает, как внятно облечь в слова свою просьбу. Стыдится запинающейся речи, смущается.

Рот мистера Брама слегка дергается. Он, похоже, проникается к Доре жалостью, потому что произносит следующее:

– Небольшой несгораемый шкаф, при этом достаточного размера, чтобы в нем встал в полный рост взрослый человек. Для бумаг и конторских книг. Стандартный цилиндровый замок с потайной личинкой и стальными выдвижными штифтами, в позолоченном корпусе, самозапирающийся[31]. Да, я прекрасно помню тот заказ. – Он умолкает, вздыхает. – Сложная работа. Черно-золотые ключи. Работа заняла год. Гибель ваших родителей, мисс Блейк, стала для всех ужасным потрясением. Огромная несправедливость. Но чем я могу вам помочь теперь?

Дора достает заполненную воском трутницу. Видит ли мистер Брама, как дрожат ее руки?

– Я надеялась, вы сможете изготовить для меня ключ…

Покуда мистер Брама, насупив брови, рассматривает ее слепок, она торопливо продолжает:

– Я понимаю, это довольно необычная просьба, но дело не терпит отлагательств. У меня есть только этот оттиск, он подойдет?

Мистер Брама берет коробочку, крутит ее и так и эдак, пока его помощник качает головой, словно в осуждение женских капризов.

– Что ж, – изрекает мистер Брама, – оттиск достаточно глубокий. Это простой ключ, судя по его виду. Я не могу гарантировать, что он идеально подойдет к замку. Но линии кажутся мне довольно четкими… – Он кладет трутницу на прилавок. – Я готов сделать его для вас к завтрашнему вечеру…

– Простите, сэр. Но ключ нужен мне сегодня, прямо сейчас!

Дора понимает, что просит невозможного. Прийти в мастерскую и потребовать обслужить ее немедленно – это самонадеянно и бесцеремонно, но ее гложет лишь одна мысль, ей так хочется – не терпится! – узнать, что же находится в ящике в подвале! Вот почему она кладет на прилавок увесистый мешочек с монетами, со стыдом вспоминая, как сегодня утром вытащила его из кармана дядюшкиного пальто. Врать Дора никогда не умела и совершать бесчестные поступки – тоже. Но она гонит от себя эти малоприятные мысли. А у дядюшки-то откуда, интересно знать, эти деньги?

Мистер Брама некоторое время смотрит на Дору, а затем придвигает мешочек к себе, растягивает шнурок и заглядывает внутрь. Он явно сомневается.

– Необычная просьба, так это называется, да, мисс Блейк? И вы пришли с ней под самый конец дня… – Дора смотрит на него с немой мольбой.

Мистер Брама берет металлическую коробочку.

– Будет готово через час, – сообщает он.

Она вздыхает с облегчением и сцепляет руки.

– Я подожду.

Дора, полностью одетая, лежит на кровати. Гермес расхаживает по подоконнику. В лунном свете его темный силуэт отражается на половицах, и если бы не легкий ветерок, что пробивается сквозь щели полусгнившей оконной рамы и треплет перья Гермеса, можно было бы подумать, что на полу изображена тень птицы, прячущейся за занавеской.

Дора потеряла счет времени, дожидаясь, пока Иезекия и Лотти отправятся спать. За ужином она сослалась на головную боль, удалилась в свою комнату и легла на кровать, чтобы половицы не стонали под ее беспокойными шагами. Рядом – альбом для рисования, раскрытый на пустой странице, и карандаш. Дора без устали вертит в руке новенький ключ, переворачивая кольцом вниз, зубцами вверх и наоборот, и ключ при этом легонько ударяет ее по костяшкам пальцев.

За окном начался дождь, водяные иголочки барабанят по стеклу. Их звук действует успокаивающе, и от этого барабанного стука нетерпение в душе Доры, острое как перец, немного притупляется. Но все же она никак не может прекратить думать о том, что ее ждет в подвале, какие тайны откроет ее новый ключ? Она надеется, что это будут предметы греческого искусства, которые вдохновят ее на новые ювелирные изделия. И хорошо бы поскорее узнать, что спрятано в том большом ящике, что еще может скрывать дядюшка – эта мысль преследует Дору неотступно.

Наконец она слышит скрип ступенек, хихиканье Лотти и тихое бормотание Иезекии на лестнице, стук затворяемой двери. Дора приподнимается на локтях и ощущает волнение в груди, но, когда кроватные пружины внизу начинают омерзительно скрипеть, она досадливо вздыхает и крепко сжимает в ладони ключ. Скрип, оханье, кряканье… Тщетно Дора пытается зажать уши, чтобы не слышать эти звуки. Закрыв глаза, она поворачивается на бок, подтягивает колени к подбородку, ждет, когда же все стихнет.

Похотливые охи и ахи продолжаются куда дольше, чем надеялась Дора. Они лишь на некоторое время умолкали – то ли кто-то взмолился о передышке, то ли решили начать по новой, – поэтому, когда они наконец прекращают совокупляться, Дора лежит в полном изнеможении. Ее вот-вот стошнит, словно кто-то опустошил ее желудок и наполнил его извивающимися червяками.

Она мысленно отсчитывает минуту. И еще одну, и еще. Отсчитав десять минут, она слезает с кровати и на цыпочках идет к двери. Выйдя на захламленную лестничную площадку, напрягая слух в темноте, Дора прислушивается к тому, что происходит этажом ниже. И тут до ее слуха доносится то, что она и хотела услышать: знакомый храп Лотти из спальни Иезекии. А когда к нему присоединяется храп дядюшки, Дора тут же возвращается к себе, берет альбом и огарок свечи в подсвечнике. Гермес взмывает со своего наблюдательного пункта на подоконнике, садится Доре на плечо и слегка поклевывает ее в ухо. Птичьи перья холодят ей щеку.

Дора не теряет ни секунды. Хотя она старается действовать осторожно, желание как можно скорее очутиться в подвале так велико, что больше она не в силах медлить. Дора спускается по узкой лестнице, перешагивая через скрипучие ступеньки. Дойдя до двери, она слегка приоткрывает ее, как делала раньше, и оставляет открытой, используя вместо упора жутковатую железную рыбу, которую Иезекия приобрел у старьевщика на Стрэнде. Только оказавшись перед двойными дверями подвала, Дора чувствует, что дрожит всем телом. Она кладет альбом на пол и ставит рядом подсвечник с горящей свечой.

– Ну что, – шепчет она Гермесу, – пора проверить, подойдет ли ключ?

Очень осторожно она дотрагивается до замка и зажимает его в руке. Замок холодит кожу, и, закусив нижнюю губу, Дора вставляет ключ в скважину. «Пожалуйста, – мысленно молит она, – пусть он подойдет!» И чуть не плачет, когда ключ легко входит в скважину и беззвучно поворачивается.

Замок с тихим щелчком открывается, цепь с клацаньем выскальзывает из петель и едва не падает на пол. Дора оборачивает цепь вокруг руки и аккуратно кладет ее на половицу рядом с замком. Гермес прихватывает клювом прядь ее волос.

Дора, переводя дыхание, довольно долго стоит без движения. Теперь, когда дело зашло так далеко и когда ей уже ничто не препятствует, она ощущает безотчетный страх перед тем, что может обнаружить в подвале. И все же… Желание поскорее распахнуть эти двери обладает той же инстинктивной силой, что и дыхание. И она очень осторожно их отворяет.

Двери не скрипят. Дора делает глубокий вдох – она задержала дыхание слишком надолго. Подняв с пола альбом и горящую свечу, девушка перешагивает через порог.

В кромешной тьме ничего не видно: такое ощущение, что перед ней разверзлась гигантская чернильница – бездонная, наполненная самой черной жидкостью. И вдруг волосы у Доры под затылком встают дыбом, она ощущает на щеке дуновение холодного воздуха, как чей-то замогильный вздох. Когти сидящего у нее на плече Гермеса прорывают ткань, впиваются в кожу. Дора морщится от боли.

– Прекрати, Гермес, – шепчет она, и, к ее удивлению, сорока что-то шипит в ответ. – Гермес, ты что…

И вдруг птица срывается с ее плеча и летит в глубь подвала, так что Дора вздрагивает от шума крыльев. Инстинктивно она прикрывает пламя свечи ладонью, чтобы не погасло.

– Гермес, – зовет она шепотом. – Ты где?

В ответ ни звука, ни клекота. Но раздается странный тихий рокот.

Дора замирает на верхней ступеньке, тщетно вглядываясь все еще невидящими глазами во тьму.

– Гермес!

И опять ничего. Во всяком случае, ничего похожего на птичьи звуки. Вздохнув, Дора вытягивает перед собой подсвечник с огарком свечи и опасливо спускается на следующую ступеньку. Дерево скрипит под ее ногой. По мере того как Дора идет все ниже и ниже, ее зрение начинает привыкать к темноте, и она с облегчением различает наконец костистые лапы канделябра, стоящего на небольшом ящике у подвальной лестницы.

Дора кладет на ящик альбом для рисования и зажигает от пламени своей почти догоревшей свечки большие толстые свечи в канделябре. Помещение на мгновение ярко освещается, пламя свечей, разгораясь, приобретает ровный бледно-охряной оттенок. И когда ее глаза окончательно привыкают к полумраку, Дора, разинув рот, оглядывается по сторонам.

Подвал куда просторнее, чем она предполагала. Вдоль одной стены стоят вместительные книжные шкафы, заполненные предметами, которые не разглядеть при таком убогом освещении. У другой стены громоздятся ящики, из которых торчит упаковочная солома. Позади нее, за деревянной лестницей, подвальное помещение скрыто тьмой, и Доре остается лишь гадать, что она скрывает. А в углу стоит несгораемый шкаф, изготовленный мистером Брама, и его черно-золотой замок поблескивает в полумраке. На противоположной стене висят полки, вплотную забитые уложенными свитками. Под этой впечатляющей коллекцией находится рабочий стол с приставленными к нему четырьмя стенками от крупного ящика. Дора присматривается к ним и замечает ржавые пятна плесени и моллюсков, облепивших изъеденную соленой водой древесину. На стуле, придвинутом к рабочему столу, восседает Гермес, беспокойно переступая лапами, и его глаза-бусинки так и стреляют по сторонам. А в самом центре помещения стоит ваза, подобных которой Дора в жизни не видала.

Ваза высокая и широкая, очень большого размера. Если Дора встанет рядом, край вазы дойдет ей до груди. По форме она напоминает флейту: с небольшим основанием, расширяется в середине и опять сужается в верхней части. Она укупорена куполообразной крышкой с двумя рукоятями в виде змей. В золотистом сиянии свечей кажется, что у вазы цвет глины. А на ее стенках… Даже с такого расстояния Дора может разглядеть целую серию изображений, вырезанных на боках вазы. Завороженная, она делает шаг вперед, и тут все свечи разом меркнут.

Пандора!

Это чей-то шепот с придыханием, похожий на причитание. Гермес тревожно стрекочет и взмахивает крыльями. Дора ахает и резко оборачивается, опасаясь увидеть в проеме подвальной двери дядюшку или Лотти, застигнувших ее врасплох.

Но дверь закрыта. И там никого.

Свечи вновь ярко разгораются.

Очень медленно Дора поворачивается к вазе и смотрит на нее, пытаясь успокоиться. В воздухе слышится потрескивание, волна звенящей силы согревает лицо, щекочет ключицы.

Такого не может быть, думает Дора. Она просто устала – вот и все.

Но Гермес это тоже услышал.

Дора нервно сглатывает слюну. Нет, не может быть. Трясясь, она пересекает подвал.

Дора не сводит глаз с вазы. Ее рука крепче сжимает канделябр – и вместе с беспокойством девушку вдруг охватывает восторг, потому что на стенках вазы вырезаны отчетливо узнаваемые, типичные греческие фигуры: всемогущий Зевс, изменник Прометей, хромоногий Гефест, красавица Афина. Дора улыбается. Она нашла свое вдохновение – и уже тянет к изображениям богов свободную руку.

Внезапный вздох, рокот, трепет: эти звуки раздаются не у нее за спиной, они доносятся прямо из вазы, и Дора слышит одновременно и манящий призыв сирен, и мольбу из мрака. Она слышит вой ветра, и шепот волн, и музыку печали. Не в силах переносить это спокойно, она не может устоять перед искушением.

Дора поднимает крышку.

Часть II

В прежнее время людей племена на земле обитали,

Горестей тяжких не зная, не зная ни трудной работы,

Ни вредоносных болезней, погибель несущих для смертных.

Снявши великую крышку с сосуда, их все распустила

Женщина эта и беды лихие наслала на смертных.

Только Надежда одна в середине за краем сосуда

В крепком осталась своем обиталище – вместе с другими

Не улетела наружу: успела захлопнуть Пандора

Крышку сосуда, по воле эгидодержавного Зевса[32].

Гесиод. Труды и дни

Глава 14

Взвивается свистящий вихрь спертого воздуха. Дора ахает, роняет крышку, и эхо от удара глухо отзывается от подвальных стен. Запах лежалой земли – теплый и едкий. Он напоминает о засыпанных песком гробницах, о затхлых помещениях – запах знакомый и нет. От Дориных детских воспоминаний остались отдельные фрагменты, точно их просеяли сквозь сито.

Того голоса больше не слышно. Но кто прошептал ее имя, что за звуки она слышала до и после? Подвал теперь объят тишиной.

Дора чувствует разочарование. А чего она ждала? Что должно было произойти?

– Глупая, – бормочет она, и Гермес издает тихий клекот, словно отвечая ей и склоняя голову в знак согласия.

Дора поднимает канделябр, встает на цыпочки и заглядывает внутрь вазы. Она хочет посмотреть, есть ли там что-то, но ваза слишком высокая, и Доре ничего не видно, поэтому она поднимает руку и проводит по внутреннему ободу горлышка. На ощупь ваза оказывается шершавой, и в тиши подвала шероховатая терракота издает под ее мягкой ладонью скребущий звук.

Гермес, вцепившийся в спинку стула, волнуется. Он стрекочет, топорщит перья, а потом раскрывает крылья, шумно слетает на пол и принимается клевать валяющуюся крышку, словно приняв ее за пищу. Дора наблюдает за ним и рассеянно отмечает про себя, что крышка не разбилась. Даже не треснула. Дора пожимает плечами и вновь устремляет взгляд на вазу.

Ее резные узоры весьма выразительны. Череда изображений покрывает всю вазу сверху донизу, причем каждое представляет собой завершенную сценку, отделенную от соседних змеящимся меандром и греческими орнаментами, какие Дора тщетно пыталась воссоздать в своих набросках. Она подходит ближе, чтобы разглядеть самую верхнюю сценку.

Зевс, верховный бог Олимпа, величаво восседает на великолепном троне. У его ног – россыпь плодов, вино и мед. Дора медленно обходит вокруг вазы. Группа мужчин. Некоторые из них распростерты на земле, словно больные или мертвые. Еще одна мужская фигура – титан Прометей, он держит в руке горящий факел из стебля огромного фенхеля. Другая группа – здесь все мужчины выстроились вокруг костра и что-то празднуют. Дора возвращается к Зевсу. Суровый громовержец грозит кулаком непокорному Прометею.

Дора на исходной точке. Теперь она изучает следующую сценку.

Здесь снова Прометей и Зевс, они идут к подножию горы. И вот Прометей уже прикован к скале. Далее два орла сидят на груди у титана. А дальше они выклевывают у него печень, обращаясь в стервятников. Они терзают Прометея вновь и вновь, вырывая куски его плоти.

Сценка ниже изображает Зевса с другим богом, стоящим у горна: это олимпийский кузнец Гефест. Дора снова обходит вазу по кругу и видит, как комок безжизненной глины превращается в женщину, которой даруется дыхание жизни. И последняя сценка: богиня Афина наделяет это создание самыми чудесными умениями, какие только есть в мире.

Дора, конечно, знает эту легенду. Маменька много раз рассказывала ее дочке вместо колыбельной. Рисунки на вазе повествуют о рождении ее тезки – первой смертной женщины, из-за чьего любопытства все грехи человечества вырвались на волю и распространились, как чума, по земле.

– Ящик Пандоры.

Она произносит эти слова шепотом, но под низкими сводами подвала даже шепот звучит очень громко. Звуки отскакивают от стен так, будто обладают собственной энергией. Этого Гермес вынести уже не в силах: он издает резкий крик, птичьи когти скребут по каменному полу, и Дора, обернувшись, видит, как птица взмывает вверх над лестницей и вылетает наружу. Черно-белые перья на миг превращаются в смазанное пятно в тусклом свете, струящемся в дверной проем из магазина.

Дора глядит птице вслед. Никогда еще Гермес не вел себя так странно. Когда он напал на мистера Лоуренса, Дора не удивилась: это была его обычная манера защищать ее. Но сейчас понять сороку намного труднее. Она вздыхает и качает головой. Потом она наверняка обнаружит Гермеса в клетке, с головой, уткнувшейся в перья, крепко спящим. Но Дора проведает его позже. А пока ей нужно первым делом…

Она ставит канделябр на пол и усаживается, скрестив ноги, перед вазой. Потом поднимает с пола крышку и вертит в руках. Крышка тяжелая, с глубокой бороздкой, окаймляющей ее внутреннюю поверхность. Орнамент на внешней стороне представляет собой повторяющееся изображение Уробороса – змеи, глотающей свой хвост, – символа вечности. Больше в крышке нет ничего примечательного. Во всяком случае, ничего, что могло бы так надолго привлечь внимание Гермеса.

Пожав плечами, Дора кладет крышку лицом вниз рядом с вазой. Ее пальцы сами тянутся к альбому, и она начинает рисовать.

Поздним утром, когда солнце, лишь только взойдя, тут же поспешно укрылось за пеленой грязно-серых туч, Дора выходит из своей чердачной спальни и отважно составляет дядюшке компанию в столовой. Иезекия уже готов приступить к завтраку – он высоко поднимает фарфоровую чашку, чтобы Лотти налила туда из чайника дымящийся чай. Оба смотрят на входящую в столовую Дору, и судя по таинственному выражению их лиц, она прервала беседу, не предназначенную для ее ушей.

– Сегодня ты заспалась, – замечает Иезекия, откидываясь на спинку стула, и Дора – сердце бешено бьется в ее груди, – ни слова не говоря, выдвигает свой стул и садится. Лотти поспешно идет в ее сторону, со стуком ставит чайник прямо перед носом, после чего тут же ретируется к буфету.

Дора сидит, опустив голову, не в силах взглянуть на дядю или Лотти. Она опасается, что поймай они ее взгляд, как тут же изобличат в двуличии и каким-то образом узнают, чем она занималась ночью.

– Ты не захворала? – интересуется Иезекия.

Дора сосредоточенно смотрит на струю чая, который сама себе наливает.

– Я сегодня почти не спала.

И это, между прочим, чистая правда. Дора вернулась к себе в комнату после трех ночи.

Иезекия хмыкает. Стоя у буфета, Лотти снимает крышку с супницы. По комнате тут же распространяется запах соленой рыбы, и Дора сглатывает, подавляя приступ тошноты. Сперва служанка наливает суп Иезекии, после чего небрежно ставит тарелку перед Дорой, и та глядит в невидящие белесые глаза двух селедок, чешуйки которых плавают в растопленном масле. Она втыкает вилку в хвост одной рыбки, но хвост соскальзывает с зубьев и с влажным шлепком плюхается обратно в тарелку.

– Спасибо, Лотти, – едва слышно говорит Дора.

Служанка фыркает, подает Иезекии миску с вареными утиными яйцами, и он запускает туда пухлую ладонь, выуживая сразу два яйца. Когда Лотти предлагает миску Доре, та отрицательно мотает головой.

– Я оставлю их тут для вас, – говорит Лотти и ставит миску на середину стола. В ярком утреннем свете яйца напоминают выбеленную речную гальку. – У меня полно дел.

Иезекия глядит на Дору, держа в руке полуочищенное яйцо. Кусок скорлупы застрял у него между пальцев.

– Ты ведь не забудешь поменять постель, а, Лотти? Возьми мое лучшее голубое покрывало. Парчовое.

– Конечно, сэр, – следует ответ, и Лотти, сделав книксен, затворяет за собой дверь.

Дора вновь возвращается к рыбе. В том, что касается Лотти Норрис, следует признать по меньшей мере одно: ради Иезекии эта женщина готова прыгнуть выше головы, лишь бы доставить ему радость. Она весьма посредственная кухарка, да и в ходе ежедневной уборки кое-как проходит тряпкой и метлой в торговом зале и у Доры на чердаке. Но все остальные комнаты в доме сверкают чистотой. Даже дальние углы и щелястые ступени лестницы выглядят так, словно всю грязь там дочиста склевал Гермес.

Дора режет селедку на кусочки. Серебристая плоть рыбы легко – даже слишком легко – поддается ножу. Сидящий напротив Иезекия чавкает, шумно сопя носом, и Дора, пытаясь отвлечься, думает о вазе.

Она убеждена, что ваза подлинная. И, без сомнения, стоит немалых денег. Тогда почему бы не выставить ее в торговом зале? Что в ней такого особенного, отчего дядюшка держит ее взаперти в подвале?

И как он намерен с ней поступить?

Накануне ночью, прежде чем вернуться к себе в спальню, Дора бегло осмотрела ящики на полу подвала и другие, на полках, – и, к своему изумлению и восторгу, обнаружила, что во всех этих ящиках хранится греческая керамика. Потом она порылась в рабочем столе, но нашла там только конторские книги. А свитки, плотно сложенные на полках, оказались географическими картами, возможно, служившими Иезекии напоминанием о тех давних временах, когда он был картографом. Напоследок Дора попыталась открыть несгораемый шкаф Брама, но, к сожалению, ключ не подошел к замку – как не подошел и черно-золотой ключ, найденный ею раньше в торговом зале. Она это тоже проверила.

Иезекия издает звук – нечто среднее между хмыканьем и стоном. Дора опускает вилку и смотрит на него.

– Как ваша нога, дядюшка?

Поморщившись, он отвечает не сразу и, кажется, что-то прокручивает в мыслях.

– Я, как и ты, – ворчливо отвечает он, – сегодня плохо спал. Моя рана… она не просто болит, а начинает свербеть.

Дора моргает.

– Тогда, наверное, стоит послать за лекарем.

– Ага, и заплатить ему кучу денег только за то, чтобы он там помял, здесь потыкал и ничего не вылечил?

– Тогда за аптекарем.

Он отмахивается.

– Все они шарлатаны.

– Мне остается только промолчать, дядюшка.

– А вот это самое лучшее, Дора, что ты можешь сделать, – произносит он злобным тоном.

Дора знает, когда умолкнуть. Завтрак продолжается в гробовом молчании, его нарушает разве что цыканье, когда Иезекия вынимает застрявшую в зубах рыбью косточку.

Дора заставляет себя доесть одну рыбку и тянется к чашке чая. Делает большой глоток и полощет рот, чтобы смыть вкус соли. Только она приступает ко второй рыбке, как Иезекия задает ей вопрос:

– Ты не видала мой мешочек с монетами?

Дора застывает, не донеся до рта вилку с наколотым кусочком селедки. Остывающее масло стекает с вилки и тихо капает на тарелку.

– Нет, дядюшка. А где вы его видели последний раз?

– Хм. В кармане пальто. Такой черный мешочек, с атласным шнурком. Позавчера он еще был там, я уверен.

Как хорошо, что на Доре сейчас платье с высоким воротом, скрывающим шею, а не то дядя непременно заметил бы предательски пунцовую шею. Девушка коротко мотает головой – этот жест может означать что угодно. Иезекия прикусывает внутреннюю сторону щеки. Дора отправляет наконец вилку в рот.

Дяде не придет в голову, что это она стащила его мешочек с деньгами, думает Дора. Ведь и раньше она довольно часто оставалась в доме одна. Мешочек легко могли положить в другое место независимо от того, что сделала Дора. К тому же дядя заслуживает все это – разве нет?

Дора задумчиво жует и осторожно убирает изо рта острую косточку, оказавшуюся между зубом и языком.

Ее рисунки еще очень далеки от завершения, поскольку она не дала волю фантазии. Пока что Дора скопировала первую сценку, где Зевс и пламя, после чего у нее заныли пальцы, а очки больно врезались в переносицу. И если ей нужно вдохновение для новых украшений, то придется еще не раз проникнуть в подвал, чтобы скопировать все сценки с вазы, прежде чем Иезекия поймает Дору там или, что еще хуже, уберет оттуда вазу. Хватит ли ей времени обследовать весь подвал и покопаться в ящиках, наполненных соломой?

Дора закусывает нижнюю губу и стучит по вилке ногтем. Возможно…

– Дядюшка?

– Мм?

– Вы не будете возражать, если я выйду прогуляться на пару часов?

– Прогуляться? – голос Иезекии выражает крайнее недовольство. Левой рукой он катает по столу второе утиное яйцо, и под тяжестью его ладони скорлупа трескается. – Зачем?

Доре не хочется выступать в роли просительницы, но умоляющие нотки все равно прорываются.

– Порисовать. Здесь так темно и уныло, мне хочется на свежий воздух, на свет. Хоть ненадолго.

– Нам бы это тоже не помешало, – Иезекия сверлит Дору изучающим взглядом, после чего вновь принимается чистить яйцо. – Думаю, я могу тебе это позволить. Лотти приглядит за магазином.

Она слышит слова, которые он не произносит: «Я хочу, чтобы ты не мешалась под ногами!» – и ее пальцы крепко сжимают вилку.

– Благодарю, дядюшка.

Дора и сама поражена тем, как кротко она это произнесла. Но ее сердце в груди как будто сжимается в кулак.

Глава 15

Визитная карточка переплетной мастерской врезается в ладонь Доры, пока она в сумерках пересекает булыжную мостовую Рассел-стрит и ищет глазами дом номер шесть. Когда он наконец находится – в дальнем конце улицы, где дорога резко сворачивает к Друри-лейн, – края ее юбки уже густо облеплены дорожной грязью.

Дора оглядывает здание. Несмотря на свое местоположение (лавчонки в узких переулках, как правило, сомнительного свойства), этот дом странным образом отличается некоторой элегантностью. Дора отмечает относительно свежий вид фасада: красно-кирпичную кладку украшают черные швы, а вывеску – золоченые буквы. На секунду она вспоминает магазин Блейка: когда-то давно он выглядел таким же ухоженным. Сразу видно, немало денег тратится на поддержание этой мастерской в приличном состоянии, но благодаря своей щеголеватости она выглядит здесь досадно неуместной. Аккуратный фасад и шикарная вывеска скорее под стать магазинам Флит-стрит или Стрэнда, чем паутине вонючих закоулков Ковент-Гардена, где карманников и уличных девок не меньше чем блох.

Дора кладет визитную карточку в ридикюль и крепко сжимает в руке альбом для рисования. Она не собиралась увидеться с ним так скоро, если вообще надеялась на встречу, но теперь они вполне могут быть полезными друг другу. Несомненное умение мистера Лоуренса с первого взгляда распознавать подделки доказывает, что он с той же легкостью сумеет распознать и ценные подлинники. Собственные – весьма ограниченные – познания Доры были получены в детстве, а он… ну, он обладает ученым опытом. И как раз такой опыт ей сейчас и нужен.

Она отворяет дверь. Внутри мастерская озарена теплым светом, здесь вкусно пахнет кожей и, совсем немного, медом. Прилавки сверкают полированным красным деревом и черно-золотыми декоративными деталями – они здесь повсюду. Великолепный индийский ковер устилает весь пол мастерской. У одной стены стоит высокий, от пола до потолка, книжный шкаф, заставленный роскошными фолиантами – переплеты из телячьей кожи величаво сияют в свете свечей. Необыкновенное колючее растение красуется в кадке рядом с главным прилавком. А позади прилавка, в высоких застекленных стеллажах, выставлены оттиски страниц и украшенные причудливыми виньетками фронтисписы.

Дора не может на все это наглядеться. Она еще ни разу не бывала в переплетной мастерской и впервые в жизни видит такую красоту. За исключением разве что ювелирной мастерской мистера Клементса… Что ж, она всегда будет восхищаться сиянием белых бриллиантов, густой зеленью изумрудов, полуночной синевой сапфиров, но и эта красота ни с чем не сравнима – такая роскошная, изысканная. Дора все еще завороженно глядит на книжные переплеты, когда темнокожий мужчина незаметно выходит из-за бокового стеклянного прилавка, держа в руках небольшую стопку книг.

– Я могу вам помочь, мисс?

У него ласковый, теплый голос с легким акцентом, который Дора не может распознать.

– О, я… – Дора осекается, ощущая необъяснимое смущение. – Этот магазин такой… – Она застенчиво улыбается. – Он такой…

Мужчина – высокий, с глубокими морщинами по всему лицу, и в аккуратно завитом, но простом седом парике – склоняет голову.

– Благодарю вас, мисс. Мы очень гордимся тем, что работаем в мастерской Эшмола.

– Вы и есть мистер Эшмол?

Он моргает.

– Я старший мастер-переплетчик, мистер Фингл.

– Понятно, – говорит Дора, хотя ей все это непонятно.

Мистер Фингл снова повторяет свой вопрос:

– Я могу вам помочь?

Дора собирается с духом и напускает на себя важность.

– Мне нужно увидеться с мистером Эдвардом Лоуренсом, – она извлекает из ридикюля визитную карточку и протягивает ее старшему мастеру. – По делу.

Мистер Фингл смотрит на карточку, но не берет ее. «Потому что руки заняты», – догадывается Дора, глядя на стопку книг мистера Фингла.

– Он здесь?

– Он здесь, мисс. – Мужчина улыбается смущенно, но по-доброму. – Пройдете в глубь мастерской, увидите застекленную дверь, там вы его и найдете.

– О, очень хорошо. Благодарю вас!

Мистер Фингл коротко кивает. Дора не ощущает его неодобрения. Он скорее удивлен, что, в свою очередь, удивительно. Возможно, у мистера Лоуренса не бывает посетителей? Дора, нервничая, зачем-то делает книксен и торопливо проходит под арочным проемом, куда ее кивком направил мистер Фингл.

Она оказывается в узком коридорчике. Здесь уже не так великолепно, как в зале, но так же тепло и чисто. Справа и слева Дора видит распахнутые настежь двери и, идя по коридору, заглядывает в них.

За обеими дверями располагаются цехи с длинными столами, но помещения имеют разное предназначение. В первом она видит листы бумаги (некоторые расстелены на столах, другие свисают с потолка), рулоны холстины, множество ведерок и кистей, молотков и каких-то металлических инструментов. В дальнем углу стоят три больших деревянных сооружения, которые непонятно для чего нужны. А в другом помещении полно рулонов кожи, другие металлические инструменты и приспособление, которое Дора принимает за гильотину. В обоих цехах суетятся юноши и молодые мужчины в фартуках, и все они как по команде прекращают работать и таращатся на нее с почти комичным видом – кто с изумлением, а кто и с любопытством. Зардевшись, Дора продолжает свой путь по коридору, когда у нее за спиной раздается оживленное шарканье множества ног: все работники высыпали в коридор и глядят ей вслед.

Только перед застекленной дверью Дора останавливается. Коридор резко сворачивает влево, и там царит кромешная тьма: ни окна, ни горящей свечи поблизости. На мгновение она задумывается, что же таится в той тьме, но потом спохватывается и тихо стучит в дверь костяшками пальцев.

Ответа нет. За стеклом Дора видит яркое золотистое сияние. Ей чудится, что она различает мистера Лоуренса, склонившегося над письменным столом, но он почему-то не двигается. Она стучит снова, на сей раз чуть громче, но ответа опять нет.

Дора хмурит брови.

– Мистер Лоуренс! Это Дора Блейк!

Она слышит за спиной бормотание и приглушенное хихиканье, но не обращает на это внимания, потому что теперь за стеклом заметно движение и слышатся торопливые шаги в сторону двери. Дверь распахивается – и мистер Лоуренс, почти запыхавшись, выскакивает навстречу. Его галстук развязан, золотистые кудри падают на лоб, на щеке блестит коричневато-красное пятно.

– Мисс Блейк!

На какое-то мгновение он выглядит обрадованным – пока не замечает зрителей за ее спиной. Дора оглядывается. Перед работниками стоит мистер Фингл, заинтригованный не меньше, чем остальные.

– Боюсь, мистер Лоуренс, – извиняющимся шепотом произносит Дора, – я тут вызвала переполох.

Мистер Лоуренс сердито сдвигает брови. Это его уже не радует.

– Прошу вас, – говорит он и вежливо берет ее за локоть. – Входите!

Он плотно затворяет дверь, и Дора невольно жмурится от яркого света. По всей комнате расставлены горящие свечи. Мистер Лоуренс пробегает мимо нее и принимается поспешно наводить порядок на своем рабочем столе.

– Дело в том, что я вас не ждал, – объясняет он взволнованно и пытается пальцем стереть пятно со щеки. – Я надеялся снова увидеть вас, но не думал, что это произойдет так скоро.

– Я тоже, – признается Дора. – О, прошу вас, не стоит так беспокоиться ради меня!

Мистер Лоуренс останавливается, держа в руках два инструмента странной формы. Дора, воспользовавшись паузой, оглядывает комнату, но ее глаза никак не могут привыкнуть к яркому свету.

– Как много свечей…

– Да.

Он снова выглядит потерянным, и Дора инстинктивно сожалеет о сказанном. Она улыбается, чтобы его отвлечь.

– Я хотела показать вам свой альбом. Понимаете, я ведь спустилась в подвал.

– И что-то нашли там?

В его голосе столько надежды.

– Возможно. Но мне нужна ваша помощь.

До них доносится шорох, сопровождаемый приглушенным бормотанием. Дора оборачивается к двери и видит сквозь стекло темные силуэты, слышит смешки и шепотки.

Мистер Лоуренс откашливается.

– Давайте пройдемся.

Мистер Лоуренс ведет ее сквозь шумное столпотворение рынка Ковент-Гарден, чуть ли не прижимая к себе. В этом есть некая фривольность, но Дора не противится. В конце концов, она плохо знает эту часть Лондона. А рынок – это сплошной гам и толчея, в которой сама Дора ни за что не нашла бы, – не говоря уж о том, чтобы не потерять! – нужное направление.

Они проходят мимо торговца фруктами, чья шляпа покрыта комьями грязи, мимо рыбника, предлагающего жареных угрей и уродливых желеобразных гадов, мимо булочника, чье красное круглое лицо обсыпано мукой и лоснится от пота даже в такое морозное январское утро. Потом Дора видит мальчишек-лоточников, торговок с корзинами, девушек-цветочниц, и все они стараются выкроить себе свободный уголок за узенькими прилавками, между тачек и повозок, запряженных ослами. Запахи овощей перемешиваются со сладковатой вонью конского навоза и прелой соломы, и когда они добираются до прилавка мясника, Доре приходится отвернуть от него лицо, потому что пусть даже холодный воздух звенит и покалывает кожу, но мухи все равно кружат над свиной головой, а одна заползает в ухо, смахивающее на мокрый ботинок, оставленный сушиться на солнце. На прилавке лежат внавалку куски блестящего розового мяса и целые натюрморты из сухожилий и жира. Когда Дора и мистер Лоуренс идут мимо прилавка, мясник смотрит на них в упор. У него румяные щеки, фартук украшен кровавой кляксой. Мистер Лоуренс загораживает Дору своим телом, как верный стражник, и ведет по Кинг-стрит в сторону Нью-Кинг.

– Прошу прощения, – говорит он, предлагая ей руку. – Мне следовало выбрать более приятный маршрут.

– Не важно, – Дора берет мистера Лоуренса под руку и всем своим видом показывает, что это ни к чему не обязывающий жест, хотя внутри она вся трепещет. – Для меня это подлинное откровение!

Так оно и есть: до сего дня ей не было нужды посещать городской рынок – это всегда делала Лотти, – и теперь Дора испытывает толику уважения к служанке, несмотря на все свое к ней отвращение.

Дора на полголовы выше мистера Лоуренса. Она украдкой поглядывает на него.

– А мистер Фингл не станет возражать?

– Возражать?

– Что вы ушли из мастерской.

Пауза. Дора слышит, как мистер Лоуренс с хрустом сжимает челюсти.

– Нет.

– Понятно. – Еще одна пауза. Это явно его больное место. – А кто такой мистер Эшмол? – не унимается Дора. – Сначала я решила, что он – это мистер Фингл, когда тот вышел ко мне, но…

Дора умолкает, но на сей раз мистер Лоуренс нарушает молчание.

– Мистер Эшмол – мой друг. Он купил эту переплетную мастерскую несколько лет назад, когда я… – Он замолкает, аккуратно обходя покрытую льдом лужицу и помогая Доре ее преодолеть. – Как и ваш магазин, раньше мастерская была совсем не та, что сейчас, хотя, в отличие от нынешнего владельца вашей лавки, Корнелиус щедро вложился в нее и наладил дело. Он оставил Фингла за главного, потому как тот знает все тонкости ремесла и он не… – мистер Лоуренс так увлекся, что говорит без передышки, словно торопится избавиться от слов. Он прикусывает нижнюю губу. – Прошу меня простить, – теперь он смотрит на Дору с чуть заметной улыбкой, которая ей кажется вымученной. – История этой мастерской не так уж важна. Но я там работаю и могу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится. Я, как у них это называется, отделочник. Я работаю над книгами на самой последней стадии, занимаюсь декоративной отделкой переплетов.

– Так вот почему у вас там так много свечей?

Он задумывается.

– Да, – умолкает. – Это необходимо.

Дора чувствует: он чего-то недоговаривает – и лучше бы не развивать эту тему.

– Куда мы направляемся? – спрашивает Дора, когда они идут гуськом по очень узкому проулку.

– В Лестер-Филдс, – отвечает он. Теперь его голос звучит безмятежно, как в день их знакомства. Когда они минуют проулок, мистер Лоуренс вновь предлагает ей руку. – Я частенько там бываю, привожу в порядок мысли. Еще немного, и мы будем на месте.

Довольно скоро мистер Лоуренс выводит их к зеленому скверу с газонами и широкими тропинками, где там и сям стоят скамейки. В центре сквера – внушительная статуя, Георг I на коне, – и мистер Лоуренс уже собирается провести Дору через железные ворота, как вдруг она вырывает руку.

– О, погодите секунду!

Мистер Лоуренс учтиво останавливается, а Дора мчится к кусту падуба, – она как-то раз видела такой за оградой частного дома.

– Подержите?

Она протягивает ему свой альбом.

Слегка встревоженный, мистер Лоуренс берет альбом.

– Ягоды! – Дора краснеет и достает платок из ридикюля. – Это для Гермеса. Я люблю приносить ему лакомства, когда нахожу что-нибудь вкусненькое.

– Разве ему недостаточно лакомиться человеческой плотью?

– О, прошу вас, прошу, не надо! – Дора бросает на него виноватый взгляд, но потом замечает на его лице лукавую усмешку и тоже улыбается. – Вчера вечером он сильно перепугался, – поясняет она, срывая крошечные рубиновые ягодки с веток. – Надеюсь, эти ягоды его успокоят.

– Перепугался? – переспрашивает мистер Лоуренс.

Дора складывает платок, полный ягод и порозовевший от их сока.

– Да. Давайте присядем, и я все объясню.

Мистер Лоуренс подводит ее к скамейке. Она завязывает уголки платка и осторожно кладет его к себе в ридикюль. Мистер Лоуренс ждет, когда она закончит, но Дора кожей ощущает его нетерпение – оно как дыхание надвигающейся весенней грозы. Она забирает у него альбом и делает глубокий вдох.

– Как я уже вам говорила, единственный ключ от подвала находится у моего дядюшки. Я заказала его копию и вчера вечером ею воспользовалась.

Мистер Лоуренс откидывается на спинку скамейки и, просияв, с надеждой восклицает:

– И?

– Я нашла там множество ящиков с греческой керамикой. Еще я нашла греческую вазу. Подозреваю, все это подлинные изделия. Но, – добавляет Дора, поднимая на него взгляд, – я не могу быть в этом уверена.

Мистер Лоуренс вопросительно поднимает брови.

– Почему же?

– Не удивляйтесь, мистер Лоуренс. Я могу отличить подделки в магазине, потому что знаю, в каких местах мой дядюшка приобретает свой товар. Очень часто он сам их и мастерит. Но я же была совсем маленькая, когда погибли родители. Я не антиквар. Так что я не могу гарантировать, что эта ваза подлинник. А вот вы…

С лица мистера Лоуренса исчезает восторженное выражение.

– Мисс Блейк, в настоящее время я всего лишь переплетчик книг.

– Я вам не верю! – парирует она. – Вы разбираетесь в этом, безусловно, куда лучше меня. Вы с первого взгляда определили, что выставленные в магазине у моего дядюшки товары – фальшивки. – Дора снова делает глубокий вдох. – Мистер Лоуренс, в том подвале находятся, как мне представляется, очень ценные вещи, и если это так, то я не понимаю, почему дядя держит их под замком. Этому нет правдоподобного объяснения. Но вы сможете сказать мне наверняка, являются ли припрятанные им предметы подлинными или же это всего лишь барахло, годное разве что старьевщику.

Мистер Лоуренс устремляет взгляд вдаль и какое-то время сидит задумавшись.

– Да, – вздыхает он, – возможно. Но… должен признаться, мисс Блейк. Я изучал – если можно так сказать! – древности всю свою жизнь. И вы правы, я могу распознать фальшивку, но мои познания в некоторых областях не таковы, какими я мечтал бы обладать. Я не смогу вам гарантировать подлинность того или иного произведения. Боюсь, я вас разочарую.

Дора нерешительно кладет руку в перчатке на его запястье. Он вздрагивает и смотрит на ее перчатку так, словно это что-то очень странное. И только когда он немного успокаивается, Дора убирает свою руку.

– Вы должны понять, – голос ее звучит очень спокойно, чтобы он не догадался, сколь большие надежды возлагаются на его согласие. – Мне нужно скопировать все рисунки с этой вазы. Они послужат мне вдохновением для будущих ювелирных украшений. Сэр, я могу говорить с вами откровенно?

Мистер Лоуренс глядит на Дору. Его губы дергаются.

– А до этого вы разве не были откровенны?

В его интонациях звучит игривая нотка, и Дора удивленно смотрит ему прямо в глаза. Мистер Лоуренс откашливается, как будто опасаясь, что ее терпение на исходе, и Дора невольно задумывается о том, какая же у него переменчивая натура: то он замкнутый и нервический, то насмешливый и восторженный.

– Ну, конечно, можете! – восклицает он на сей раз серьезно. – Прошу, продолжайте!

Дора кладет обе руки на альбом.

– Мистер Лоуренс, моя главная задача – нарисовать вазу в мельчайших подробностях, чтобы затем воссоздать отдельные мотивы в моих будущих украшениях. Я не знаю, как долго у меня сохранится доступ к этой вазе – покуда мы тут с вами беседуем, одному Богу ведомо, что дядюшка с ней делает. Насколько я его знаю, он вполне может продать ее, если уже не продал. Единственное, что мне остается, это проводить каждую ночь – после того как он и наша служанка отправятся спать, – в подвале. Но я должна рисовать, и у меня просто нет времени, чтобы осмотреть там все ящики. Поэтому вот что я предлагаю.

Мистер Лоуренс садится к ней вполоборота. Его лицо выражает задумчивость, но он весь внимание: Дора видит, что она его заинтересовала.

– Я буду рисовать, а вы тем временем осмотрите все, что мой дядюшка хранит в подвале, и скажете, есть ли среди этих вещей нечто подлинное. Ну и, разумеется, вы сможете воспользоваться всем, что там обнаружите, включая эту вазу, для своих исследований. – Дора прикасается к нёбу кончиком языка. – Я отдаю себе отчет в том, что вам эта затея не даст ничего, если вещи окажутся пустым хламом, но вы ведь сами попросили меня оказать вам помощь. И это все, что я могу предложить.

Мистер Лоуренс все так же задумчив.

– Если откроется, что все эти предметы – фальшивки, как вы намерены с ними поступить?

Дора вздыхает. На другой стороне сквера собака лает на белку, рвется с поводка, пока маленький пушистый зверек поспешно взбирается вверх по стволу дерева.

– Если выяснится, что это подделки, то пусть все останется как есть. Я не стану ничего предпринимать.

Пауза.

– Простите, мисс Блейк. Но почему?

Дора силится проглотить горький смешок. Это ей не удается, и собеседник смотрит теперь на нее с изумлением.

– Потому что, мистер Лоуренс, я ничего не могу сделать. Я живу исключительно за счет щедрости дядюшки. Мне нельзя рисковать своим жизненным благополучием, как, кстати, и его собственным, так что до тех пор, пока я не смогу сама себя содержать, придется хранить молчание. Возможно, – продолжает Дора, – дядюшка держит те вещи в подвале просто потому, что еще не готов выставить их в торговом зале. По крайней мере, если вы сможете подтвердить, что это фальшивки, мне будет спокойнее. Но… – Дора умолкает, трет переносицу. – Меня не покидает мысль, что там спрятано нечто большее, чем просто керамика. В последнее время дядюшка так странно себя вел.

Мистер Лоуренс собирается с духом.

– А если все вещи подлинные?

– Я…

Дора прижимает ладонь к альбому. За все то время, что Иезекия являлся законным владельцем магазина, он не продал ни единого подлинного произведения искусства помимо тех, что имелись в наличии прежде. Разумеется, если он даже что-то и приобрел, то ей об этом было неизвестно. Но если эта ваза – подлинник, зачем она ему понадобилась?

Может быть, тому есть какое-то невинное объяснение. Вдруг Иезекия намеревается вернуть магазину былую славу, как она и надеялась? Но нет… Он же сам ей заявил, что хочет продать дом. Дора настолько поглощена этими тревожными мыслями, что, когда мистер Лоуренс обращается к ней, она вынуждена попросить его повторить вопрос.

– А что, если он их уже продает?

Дора мрачнеет.

– Что вы имеете в виду?

Мистер Лоуренс ерзает на скамейке и поправляет шарф на шее.

– Если предметы подлинные, – он проговаривает эти слова так аккуратно, как будто боится их произносить, – то, судя по его нынешнему поведению, есть вероятность, что он продает их втихую на черном рынке.

На какое-то мгновение сказанное повисает в воздухе, и Дора чувствует, как от этой ужасной мысли – что, если так оно и есть? – внутри у нее все сжимается. Подобное не приходило ей в голову, и теперь она отчаянно корит себя, глупую, за наивность. Подделки – это одно. Незаконно, да, но вполне безобидно для тех, кому все равно. Но если Иезекия все это время занимался перепродажей контрабандного товара, да еще в стенах родительского магазина… Это все меняет.

Для него.

И для нее.

Дора невольно прижимает руку к горлу. Она почти явственно ощущает, как вокруг ее шеи затягивается веревка. Дора смотрит на мистера Лоуренса. Он смотрит на нее – с сожалением.

– Мисс Блейк, что с вами?

Она не находит слов. Ей хочется кричать, убеждать мистера Лоуренса, что ее дядя никогда бы не осмелился заняться таким делом – да зачем же ему так рисковать? – но при этом Дора понимает, что от подобных подозрений так просто не отмахнуться.

– Может быть, беспокоиться не о чем, – поспешно успокаивает ее мистер Лоуренс. – Возможно, я ошибаюсь. Мне нужно взглянуть на все эти предметы своими глазами, чтобы быть уверенным.

– То есть вы придете?

Дора не может скрыть свой испуг. Она пришла к мистеру Лоуренсу с надеждой, она только и думала, что о своих ювелирных украшениях – как о средстве спасения. А теперь… теперь, похоже, вся ее жизнь целиком зависит от вердикта мистера Лоуренса. Если Иезекия занимается торговлей краденым и будет в этом уличен, тогда Доре на пару с ним грозит виселица, ибо кто же поверит, будто бы она ничего не знала о его делишках, при том что все эти годы понимала, что торгует подделками?

– Да, – учтиво отвечает он. – Я приду.

– Сегодня вечером?

– Сегодня.

– Благодарю вас.

Мистер Лоуренс улыбается Доре. У него, замечает она, серые глаза.

– А можно ли… могу ли я… могу ли я увидеть ваши рисунки, мисс Блейк?

– Разумеется.

Во всяком случае, так она может отвлечься от грустных мыслей. Трясущимися пальцами Дора раскрывает альбом и находит страницу с предварительными эскизами вазы.

– Вот, – говорит она со стоической твердостью. – В этих сценках воспроизведен миф о Пандоре. Вот здесь… – она проводит пальцем по изображениям Зевса и Прометея, – рассказывается, как человек получил в дар огонь.

Она указывает на другой рисунок, чуть ниже.

– Так выглядит сама ваза. По высоте она доходит мне почти до плеч. Как думаете, вы сможете узнать, сколько ей лет?

Оба склоняют головы над альбомом. Дора слышит ровное дыхание мистера Лоуренса, вдыхает приятный аромат кожи, исходящий от его одежды.

– Ваш рисунки… Они изумительны! – Он поднимает голову. Их лица так близки, что они почти соприкасаются носами. – У вас несомненный дар. Если бы вы видели мои рисунки… – губа мистера Лоуренса слегка кривится. – Они не идут с вашими ни в какое сравнение!

– Благодарю вас, мистер Лоуренс.

– Не за что, мисс Блейк.

Какое-то время оба молчат и только смотрят друг на друга, пока мистер Лоуренс не спохватывается и Дора, покраснев, не отводит взгляд. Порыв холодного воздуха, пролетевший между ними, похож на дыхание незримого собеседника.

– Что с Гермесом? – вдруг спрашивает мистер Лоуренс, и от внезапной перемены темы Дора непонимающе моргает.

– А что с ним?

– Вы сказали, он был чем-то напуган.

Она задумывается.

– Да, это было очень необычно, совершенно на него не похоже. Стоило мне вставить ключ в замок, как он встревожился, заволновался. А когда я начала рассматривать вазу, он просто… – Вспоминая об этом, Дора по-прежнему не может понять причину столь странного поведения птицы. Она качает головой. – Так вот, он вылетел из подвала, как будто за ним гналась кошка. А когда я вернулась к себе в комнату, он крепко спал.

– Это странно.

– И впрямь.

– А где сейчас этот ключ?

– В моем столе.

– Вы уверены, что он там в безопасности?

Дора кивает.

– Сколько я себя помню, дядюшка никогда не заходил ко мне в комнату.

– И все же, – говорит мистер Лоуренс, прикасаясь к тому месту, куда его цапнул острым клювом Гермес, – лучше быть начеку.

Глава 16

Иезекия частенько недоумевает, за что ему суждено обретаться в зловонной грязи лондонского дна и почему ветры удачи всегда пролетают мимо.

Он достоин большего, чем эта жалкая жизнь, большего, нежели влачить свои дородные, облаченные в атлас телеса по темным вонючим закоулкам, пропахшим крысиной мочой да чумазыми бродягами. Он достоин большего, нежели лавировать между зловонными лужами склизкой жижи – бедные его башмаки! – крепко зажимая нос двумя пальцами. Он достоин куда большего, гораздо большего, и тем не менее вынужден после работы (если только можно назвать работой постылое прозябание среди древних горшков) опускаться ниже своего достоинства – до жалкого уровня Мэттью – пропади он пропадом – Кумба.

Какая же наглость, думает Иезекия, крепко сжимая в кулаке хрустящую бумажку, на которой этот неотесанный мужлан почти неразборчивым почерком нацарапал свое послание. Потребовал, чтобы он, Иезекия Блейк, пришел к нему, безмозглому портовому обалдую! Прицениваясь к брошенным ящикам с заплесневелыми полусгнившими грушами – а ведь из-за ушибленной ноги ему все еще трудно двигаться, – он предпочитает не вспоминать о том, что братья Кумб имеют полное право на обговоренное вознаграждение и что он пообещал им целое состояние (по крайней мере, на их взгляд). Он предпочитает не думать о том, что кулачище у Мэттью большой, как его голова, и что этот здоровяк мог бы переломить ему шею пополам, лишь только моргнув своим бледно-голубым глазом. Нет, думает Иезекия, карабкаясь по расшатанным деревянным ступеням на верхотуру портовой постройки, в обиталище Кумба, подобные мысли ниже его достоинства. Он здесь главный, да к тому же существует множество разных способов содрать с кошки шкуру.

В жилище Кумба – комнатке над доками Пикл-Херринг-Стэйрз, что на южном берегу реки – сильно пахнет какой-то гнилью. Иезекия морщит нос, переступая порог, а Кумб оставляет дверь открытой, и возможно, его следует за это поблагодарить. Какая разница – вдыхать вонь снаружи или ту, что внутри. Никакой разницы. Иезекия старается дышать ртом и мечтает поскорее оказаться в своей постели и пригубить успокоительный отвар Лотти.

– Давай-ка поскорее, – цедит Иезекия, с отвращением оглядывая комнатушку. Он замечает закопченную печку в углу, стоящее рядом с ней обшарпанное бюро и снова морщит нос. – Мне пришлось оставить служанку присмотреть за лавкой. Моя племянница еще не вернулась.

Не следовало отпускать Дору, думает Иезекия. Ему вообще не нравится, когда она уходит куда-то, где он не может за ней приглядывать. То, что она вдруг почувствовала себя свободной, тревожит его. Но если он станет ее удерживать, это вызовет у нее подозрения. Поэтому он не будет возражать. Пока.

Мэттью Кумб опускается на один из трех деревянных стульев, что стоят вокруг стола, сооруженного из перевернутого ящика. В руке у него оловянная кружка. Иезекия замечает, что запястье Мэттью перебинтовано. За его спиной висит грязная занавеска, отгораживающая часть комнатушки.

– Не думаю, что вам нужно говорить со мной в таком тоне, – говорит Мэттью, тяжело откидываясь на спинку стула, отчего передние ножки отрываются от пола. – Уже неделя прошла.

Иезекия ждет, когда Мэттью предложит ему присесть. Нога болит невыносимо.

– Да, была задержка. Кое-какие… осложнения.

– Я что-то вроде этого и предполагал.

Голос Мэттью звучит сурово. Несмотря на все свои замыслы, Иезекия чувствует, что краснеет. Чтобы спрятать лицо, он отворачивается и прихрамывая ковыляет к кривому оконцу. Сквозь призрачный туман виднеются устрашающие башни Тауэра.

– Ваза… Она не открывается.

– Не открывается?

– Именно это я и сказал, неужели неясно?

Мэттью откашливается. Иезекия, уверенный в том, что его щеки обрели привычный цвет, поворачивается к нему и замечает, что у самого Мэттью лицо мертвенно-бледное и словно бы покрытое липкой пленкой.

Из-за занавески доносится тихое сопение.

Мэттью не сводит глаз с кружки, которую медленно вертит в пальцах.

– Думаю, вам будет интересно знать, – произносит он неторопливо, – что я вел учет всех сделок, совершенных мною для вас за многие годы, – он кивает в сторону обшарпанного бюро. – Мне ничего не стоит донести на вас куда следует!

У Иезекии пересыхает в горле. Он и не подозревал, что Мэттью Кумб настолько смышлен, чтобы проявить такую предусмотрительность. Он не подозревал и о том, что Мэттью Кумб вообще о нем так часто думает. Иезекия сжимает пальцы, вонзая ногти в потные ладони.

– Ты что, мне угрожаешь?

– Да.

Мэттью ставит кружку на стол. Иезекия молча пялится на нее. Когда этот молодчик попросил – нет, приказал! – прийти сюда, он не ожидал услышать угрозы. Напротив, предполагал, что тот начнет лебезить и высказывать жалкие претензии, которые он бы с легкостью отверг. На мгновение Иезекия теряет дар речи.

– Если донесешь на меня, Кумб, то сам окажешься на виселице! – Чтобы замаскировать страх, от которого сводит желудок, Иезекия произносит эти слова с деланой бравадой и с уверенностью, которой у него нет. Но Мэттью лишь презрительно усмехается ему в лицо.

– Думаете, вы меня испугали? Вы что, и впрямь считаете, будто после всего, что я видел и сделал, я боюсь виселицы?

Лицо Мэттью при этом выражает такую дикую тоску, какой Иезекия никогда у него прежде не замечал. Он напоминает ему волка, попавшего в железные зубья охотничьего капкана, – Иезекия видел его в Италии. Было похоже, что обессилевший зверь оставил все попытки вырваться на волю задолго до того, как они – Иезекия, Элайджа и Хелен – нашли его. Он запомнил взгляд волка перед тем, как, по просьбе Хелен, брат пустил ему пулю в голову: глаза были широко раскрытые, злобные, но все же потухшие, словно зверь смирился со своей участью. Такое же выражение он читает сейчас на лице Мэттью.

– Смерти все боятся, – шепчет Иезекия в отчаянии.

Мэттью издает лающий смешок, начисто лишенный каких-либо эмоций. Он вскакивает на ноги, и стул с грохотом опрокидывается на пол. Он начинает медленно разбинтовывать запястье, и Иезекия невольно вжимается во влажную стену.

– Это уж точно. – Мэттью одним прыжком преодолевает расстояние между ними. – Как думаете, моя смерть будет быстрой или медленной?

Из-под перевязочных тряпиц струится запах гниения. По мере того как слой за слоем Мэттью снимает тряпицы, цвет их меняется с крахмально-белого на желтый и зеленый, а когда спадает последняя, Иезекия с трудом сдерживает рвоту. Едкий вкус тухлятины на языке. От смердящего запаха слезятся глаза. Иезекия крепко зажимает рукой нос и рот.

Ладонь Мэттью – сплошная рана, голая загноившаяся плоть. В тусклом свете комнатушки она влажно поблескивает, а там, где видны рваные края раны, плоть имеет синевато-багровый оттенок.

– Помните, я сообщил вам, что добыл ваш драгоценный груз? Мне тогда пришлось спуститься под воду с фонарем, накрепко привязав его двойной веревкой к запястью. Немного натер кожу, была крохотная ранка, и вот что с ней теперь стало… – Мэттью поворачивает запястье и смотрит на него так, словно изучает посторонний предмет, не имеющий к нему никакого отношения. – Скажите мне, мистер Блейк, почему рана до сих пор не зажила?

Иезекия – он не в силах смотреть на гнойник – отворачивается.

– Прошу тебя, – просит он, не отнимая руки ото рта. – Ради бога, убери!

Мэттью пристально смотрит на него. Потом нагибается, чтобы поднять тряпицы с пола, и обертывает ими рану. Только зловоние по-прежнему висит в воздухе.

– Вот, – криво усмехается он. – Теперь можете смотреть.

С превеликим трудом Иезекия отводит ладонь ото рта. Он с жалостью глядит на крепкого парня, и теперь, когда ужасающее зрелище исчезло, голос Иезекии крепнет.

– Тебе надо послать за лекарем, – говорит он, но сразу осекается, вспомнив, как те же самые слова сегодня утром произнесла Дора и как гневно он отчитал ее за них.

Мэттью опять издает смешок, скорее напоминающий всхлип.

– Если бы я получил свои деньги, я бы послал! Если бы я получил свои деньги, лекарь смог бы мне помочь, – говорит он, стоя у занавески. – А хотите увидеть еще кое-что?

Иезекия уже ничего не желает видеть. Ему бы поскорее убраться из этой грязной, пораженной жуткой болезнью лачуги и никогда сюда больше не возвращаться. Но Мэттью манит его к себе, и Иезекия чувствует, как ноги сами собой шагают по скрипучим половицам, а грудь при этом сжимается, точно стянутая железным обручем.

– Что там? – спрашивает он, опять переходя на шепот.

Лицо Мэттью искажает гримаса. Он ничего не говорит, только хватается за занавеску и резким движением руки отдергивает латаную-перелатаную ткань.

На кровати лежит один из его братьев – Сэмюэл, вспоминает Иезекия, и судорожно сглатывает. Глаза Сэмюэла затуманены, пожелтевшая кожа покрыта блестящей пленкой испарины. В уголках губ запеклась белая корка. Другой брат, Чарльз, сидит на стуле подле кровати, устремив невидящий взгляд в стену.

– Что с ними случилось?

– Ваша ваза случилась.

– Не говори ерунды!

– Это не ерунда! – Мэттью сжимает крепкой ладонью руку Иезекии пониже локтя. – Сэм слег с лихорадкой два дня спустя после того, как мы доставили вам груз. А Чарли… – тут он указывает на сидящего в прострации, – не проронил ни слова с тех пор, как мы подняли ящик из воды. Вот и скажите мне, сэр, если все это не проделки вашей бесценной вазы, то что же это такое?

В голосе Мэттью клокочет ярость. Иезекия смотрит на него недоуменным взглядом.

– Это же просто гончарное изделие, – бормочет он, но Мэттью Кумб еще крепче, еще сильнее сдавливает руку Иезекии. Тот вскрикивает от боли.

– Поглядите на них! Один брат при смерти, другой на грани безумия. Думаете, если Сэм помрет, я это так оставлю? Думаете, если я лишусь руки, то смогу легко найти себе работу? Как я буду нас содержать? Как смогу заботиться о Чарли? Это все ваша ваза!

– Ваза тут ни при чем.

– При чем!

– Вы заразились чем-то, – возражает Иезекия. Он пытается выдернуть руку у Мэттью, тот отпускает ее, и Иезекия делает робкий шаг назад, в сторону двери. – Это какая-то морская зараза. А может быть, вы подхватили что-то здесь, на свалке. Или это наследственное, – добавляет он с некоторой враждебностью. Теперь, вырвавшись из карающих ручищ Мэттью, он чувствует, как к нему возвращаются силы, и поэтому осмеливается дерзить. – Болезнь рода Кумбов. Или… – Иезекию несет, как одержимого. – Погляди, в каких убогих условиях вы живете! Нет ничего удивительного, что вы все тут хвораете!

По лицу Мэттью пробегает тень, и бравада Иезекии тут же улетучивается. Он делает еще один шаг к распахнутой двери, а Мэттью отпускает самодельную занавеску; она падает, и край ее шуршит по половицам.

– Между прочим, как ваша нога?

Иезекия бледнеет.

– Намного лучше.

Мэттью ядовито смеется.

– Лжете! Я же вижу, что вы хромаете. Скоро она начнет гнить, как моя рука. – Он указывает сначала на свое запястье, потом на ногу Иезекии. – Вы наслали на нас болезнь.

– Это же просто ваза! Греческий глиняный сосуд, и только.

– Тогда как вы это все объясните?

– Совпадение!

– Существует очень тонкая грань между совпадением и судьбой, – изрекает хозяин комнатушки, и Иезекия насмешливо прыскает. Мэттью молча наблюдает за ним.

– Чем эта штука так важна для вас? – спрашивает он наконец.

Иезекия отворачивается.

– Не твое дело.

– Вроде бы мы уже убедились, что очень даже мое.

Иезекия задумывается.

– Это… принадлежит мне. Уже много лет. Я просто возвращаю эту вещь себе. Вот и все.

– И много она стоит? – не сдается Мэттью.

Иезекия снова задумывается.

– Достаточно.

– Тогда почему бы вам ее не продать?

– Я же сказал, – упрямо говорит Иезекия. – Она не открывается.

– Там внутри что-то есть?

Как же утомительна эта игра в вопросы и ответы. Иезекии не нравится, когда его допрашивают, как преступника. Но чем скорее он ответит на все вопросы, тем быстрее сможет уйти отсюда. Размышляя, Иезекия понимает, что соврать не удастся.

– Да, – коротко отвечает он. – И, как только я вытащу из вазы то, что мне нужно, я ее продам. Все как обычно. Но я не понимаю, почему она не открывается, – добавляет Иезекия сердито.

– Возможно, она не хочет, чтобы ее открыли.

– Это. Просто. Ваза! – рявкает Иезекия.

– Она. Проклята! – парирует Мэттью.

– Повторяю: ты мелешь чушь! У вазы есть крышка. Она снимается. Там должен быть какой-то механизм, запор, нечто, чего я не нахожу. Ее открывали прежде, значит, ее можно открыть и теперь. Я знаю, что можно!

В комнатушке повисает напряженное молчание. За окном река бьется о пирс, и злобный плеск воды, набегающей на грязный берег, странным образом действует успокаивающе.

– Я не намерен ждать, Иезекия, – говорит Мэттью. Этот ничтожный холуй никогда еще не называл его по имени, и то, что оно сорвалось с языка этого плебея, выводит Иезекию из себя. – Мне нужно лечить братьев. И самому лечиться. Я теперь долго смогу пробавляться только мелкими делами, а на них много не заработаешь. Так что наше благополучие отныне зависит от вас.

– Я… – Иезекия проводит потной ладонью по лицу. – Я пошлю к тебе Лотти. Она кое-что кумекает в медицине. Уж вылечить твою руку точно сумеет. И я расплачусь с тобой. Обещаю.

– Если вы нарушите обещание, я обращусь к властям.

– Я принесу деньги, – Иезекия с трудом унимает жалостливые нотки в своем голосе. – Просто мне нужно больше времени.

– Времени, – говорит с растяжкой Мэттью, – у нас как раз в обрез.

Глава 17

Корнелиус, отмечает Эдвард не без легкого беспокойства, утвердился в весьма неблагоприятном мнении о Пандоре Блейк.

– Я просто ей не доверяю, – заявляет его друг, пронзая вилкой зеленый стручок фасоли на своей тарелке куда более свирепо, чем требуется. – Ты же едва знаком с этой девицей, и тем не менее готов полностью отдаться на ее милость. А ведь вполне возможно, что она такая же плутовка, как и ее дядюшка.

Эдвард мрачнеет.

– Cтранно, скорее, другое – она чересчур мне доверяется. Видел бы ты лицо Доры, когда я предположил, что ее дядя торгует на черном рынке, сразу понял бы, что она не из таких. Ну и потом, – добавляет он, пока его друг подносит ко рту вилку с наколотым стручком, – ты вообще мало кому веришь.

– Кроме тебя, – отвечает Корнелиус, тыча в него вилкой так, как учитель направляет указку на нерадивого ученика. – Тебе я верю вполне. А вот во всех прочих нахожу печальные изъяны.

Эдвард вздыхает, качая головой.

– Она предлагает мне ознакомиться с огромной коллекцией античных древностей. Я смогу написать научный труд на их основе. И у меня предчувствие, что там есть нечто особенное. Что ты мне говорил позавчера? Что окажешь мне поддержку, чем бы я ни решил заняться.

На мгновение Корнелиус ошеломленно замирает. Но потом снова подносит вилку ко рту и начинает с задумчивым видом жевать.

– Окажу, – произносит он, проглотив пищу. – Конечно окажу. Но твоя затея кажется мне сомнительной – вверять свою судьбу женщине, которая сама же допустила, что ты, возможно, не найдешь там ничего стоящего.

– Однако шанс есть.

– И также есть шанс, что меня переедет карета, запряженная парой гнедых, – невозмутимо возражает Корнелиус. – Это же не значит, что так и будет.

Эдвард раскрывает рот с намерением возразить, но сказать ему нечего. Вместо этого он сосредоточивает все свое внимание на бараньей ножке в мятной подливке. Он рассеянно возит по тарелке небольшую картофелину, наблюдая, как густой соус оставляет за ней жирный след.

– Она привлекательная?

Эдвард поднимает глаза.

– Что?

– Она хороша собой? – поясняет друг, и Эдвард смотрит на него с недоумением.

– Хороша ли она собой… А почему ты спрашиваешь?

Корнелиус не отвечает, а внимательно рассматривает Эдварда. Потом он аккуратно кладет нож и вилку по обе стороны тарелки. Такой пристальный взгляд у Корнелиуса встречается редко. И он тревожит Эдварда.

– Она тебе нравится? – спрашивает Корнелиус. Голос его звучит тихо и вкрадчиво.

– Какое это имеет значение для чего бы то ни было?

– Я полагаю, очень большое значение.

– А! Ты думаешь, я потерял голову?

– А разве нет?

Эдвард пожимает плечами.

– Она… – Он осекается, пытаясь облечь свое отношение к Пандоре Блейк в слова. Вспоминает их беседу, то, как близко к нему она сидела на скамейке в сквере и как ему казалось, что он вдыхает тонкий аромат лилий. На мгновение он потерял от этого самообладание, занервничал, и у него даже слегка закружилась голова. Он думает о ней, о том, как впервые увидел ее в дверях «Эмпориума Блейка» – в старомодной одежде, с темными растрепанными волосами, перехваченными широкой лентой, с прекрасными глазами, скрытыми за стеклами овальных очков в проволочной оправе. И еще она выше ростом, чем Эдвард, ему приходится смотреть на нее снизу вверх, но это никоим образом не умаляет его уверенности в себе.

– Она не похожа ни на одну девушку, которую я когда-либо видел, – наконец выговаривает Эдвард.

Корнелиус фыркает.

– Но ты не ответил на мой вопрос.

– Ты считаешь, что я потерял голову, но я не могу с уверенностью сказать, что это так.

И в этот самый момент Эдвард приходит к выводу, что действительно потерял голову. Он не может понять глубину своих чувств к мисс Блейк. Все это из-за отсутствия опыта в отношениях с прекрасным полом, уверяет себя Эдвард, только этим и можно объяснить мою робость, ничем больше. Он подается вперед – красное дерево, из которого изготовлен стул, скрипит под ним – и пытается смягчить сердце друга.

– Она не привлекательна в привычном значении этого слова. Она – не Сара Сиддонс[33]. Но в ней, должен признать, есть нечто особенное. Ее глаза…

Корнелиус демонстративно занят ужином и со вновь разыгравшимся аппетитом взрезает баранью ножку.

– Что с ее глазами?

– Они как тягучий мед.

– То есть карие.

Эдвард возмущенно смотрит на него:

– Ну почему ты ведешь себя, как упрямый болван?

– Да нет же. Я просто констатирую факты.

Пауза.

– У нее есть ручная птица. – Эдвард пытается продолжить cвой рассказ, и известие про птицу по крайней мере заставляет Корнелиуса прервать трапезу.

– Не может быть, – говорит он недоверчиво.

– У нее в комнате живет птица.

– Сова? Так она Афина во плоти? Как это по-европейски!

– Не сова. Сорока.

Лицо Корнелиуса искажает гримаса отвращения.

– Грязные твари!

– Вообще-то он аккуратист, – возражает Эдвард, вспоминая, как Гермес чистил свои блестящие перья. – Но с норовом. Клюнул меня в руку, вот смотри!

Эдвард поднимает кисть и растопыривает пальцы, чтобы Корнелиус сумел через стол рассмотреть небольшой синячок вокруг раны.

– Я его сразу заметил, – говорит друг и вытирает каплю соуса с подбородка. – Ты бы позвал лекаря. Питающиеся падалью птицы являются разносчиками всяческих болезней.

– Это же смехотворно! Рана почти не болит.

– Ничего смехотворного я тут не вижу. Но, – добавляет Корнелиус, бросая смятую салфетку на пустую тарелку, – я смотрю, ты начинаешь обороняться. Смехотворно, говоришь? Ладно, если хочешь серьезной дискуссии, – тут Корнелиус бросает на Эдварда оценивающий взгляд, – то что ты будешь делать, если выяснится, что ваза подлинная?

– Вот! – говорит Эдвард. – Мы подошли к самому главному. Именно это я и хотел с тобой обсудить, пока ты не оседлал своего любимого конька.

Одна бровь Корнелиуса взметнулась вверх.

– Да что ты?

– Я был бы тебе очень признателен, если бы ты устроил мне встречу с Гофом.

– Зачем?

Эдвард мнется. Ему следует быть очень осторожным. Одного лишь упоминания о черном рынке в кругу знатоков древностей достаточно, чтобы заставить самого невозмутимого из них взбелениться. К столь серьезному делу нельзя относиться слишком легкомысленно.

Он делает глубокий вдох.

– Я бы хотел обратиться к нему за советом. Узнать, правда ли, что Иезекия Блейк, возможно, обделывает свои делишки, торгуя вне закона.

Эдвард опасается, что так оно и есть, и сидящий напротив него Корнелиус с надменным видом откидывается на спинку стула.

– Видишь ли, – продолжает Эдвард, глядя в суровое лицо друга, – если бы я больше понимал в этой сфере, если бы я знал, как карается такое преступление, какое обвинение предъявляется разным соучастникам, тогда… – он вздыхает и кладет свою салфетку рядом с тарелкой. – Подобная торговля – настоящее злодейство. Но одно дело – продажа подделок с непризнанием такового факта, а тут? Мне представляется невероятным, что Блейк способен пойти на столь большой риск. Ваза и другие изделия вполне могут быть подлинными вещами, приобретенными законным путем, и в таком случае нет повода для беспокойства. Я смогу написать свой труд с чистой совестью. Но если это контрабандный товар, тогда я бы хотел знать, что мне делать… не навлекая беду на мисс Блейк.

– Эдвард! – голос Корнелиуса тверд и размерен. – Но какое тебе дело до того, если все в этой семейке – мошенники? Возьми у нее то, что тебе нужно, и беги!

Эдварду приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не наброситься на него.

– Это неблагородно, и ты это знаешь!

Корнелиус поджимает губы.

– Даже если эта ваза – дешевая подделка, было бы правильно помочь ей. Она сидит в этой лавке, как в западне. Ее рисунки, Корнелиус… О, тебе надо на них взглянуть! Они потрясающие. Какая точность прорисовки деталей! Ее бы ты не назвал любительницей.

– Я никогда не называл тебя любителем, – тихо отвечает Корнелиус.

– Но тем не менее мои рисунки именно такие. Любительские.

Корнелиус отворачивается.

– К чему ты клонишь?

– Я мог бы предложить ей стать моим ассистентом. Ты же знаешь, мои собственные наброски ужасны – какой бы труд я ни написал, его обесценят мои рисунки, включенные в текст. А вот мисс Блейк… она могла бы мне помочь, когда я найду тему для нового исследования.

Эдвард чувствует, как кровь пульсирует в его запястье, ему хочется схватить за шиворот друга и вытряхнуть из него неистребимое упрямство. Он всегда был благодарен Корнелиусу за поддержку, но временами, думает Эдвард, стремление друга защитить его становится сродни безотчетному страху, что Эдвард разобьется вдребезги, если дать ему полную свободу действий.

Корнелиус бурчит ругательство себе под нос.

– Ты настроен решительно, не так ли? – говорит он, глядя на Эдварда в упор.

– Да.

Эдвард вздыхает и проводит пальцами по подбородку. А когда Корнелиус вымучивает улыбку, с облегчением приваливается к спинке стула.

– Когда ты к ней идешь?

– Мы договорились встретиться у магазина в полночь. Нам предстоит часа два работы. Это время там можно провести безопасно.

– Завтра ты будешь как выжатый лимон, – сетует Корнелиус, и в его голосе вновь звучат теплые интонации.

– Возможно, – соглашается Эдвард, – но игра стоит свеч.

– Уверен?

– Нет. Но я надеюсь, что все будет хорошо. Все, что ни делается, имеет свой смысл.

Корнелиус вскидывает одну бровь.

– Ты, друг мой, всегда так говоришь.

Позднее, когда старые напольные часы в холле тихонько призывают ночь, Корнелиус помогает Эдварду надеть пальто. Когда пальцы Корнелиуса застывают на воротнике, Эдвард бросает на друга вопросительный взгляд.

– Извини, – бормочет Корнелиус. – Просто смахнул пушинку. – Он опускает руки и некоторое время стоит, раскачиваясь с пяток на носки. – Ты ведь не позволишь мне тебя сопровождать?

Эдвард качает головой.

– Я не спрашивал, можно ли привести кого-то с собой. К тому же, думаю, это довольно рискованно. Опасно, даже когда один человек тайком проникает в подвал. А если двое или теперь уже трое…

– Да, да.

– Мне спросить у нее про следующий раз?

Корнелиус проходит мимо Эдварда к двери, сандаловый аромат его одеколона щекочет ноздри.

– Нет, – отвечает Корнелиус. Он опять держится отстраненно. – Не стоит беспокоиться.

Эдвард выходит из дома. В сумерках морозный воздух как будто хрустит, пощипывает кожу, на лиловом небе – ни облачка. Эдвард засовывает руки глубоко в карманы и с силой выдыхает, наблюдая за белым облачком, вырвавшимся изо рта. Потом он оборачивается к Корнелиусу.

– Так ты поговоришь с Гофом?

– Поговорю. Но я бы предпочел, чтобы ты сначала выяснил, подлинные это вещи или подделки. Нет смысла лишний раз злить Гофа.

– Хорошо. Тогда доброй ночи!

Корнелиус смотрит на него и ничего не говорит. Лишь когда Эдвард спускается вниз по ступенькам, он его окликает.

– Да? – отзывается Эдвард.

– Будь осторожен.

Затем тяжелая дубовая дверь затворяется, и легкий ветерок овевает щеку Эдварда льдистым дыханием.

Глава 18

Дора беспокоилась, что он опоздает. Но, когда она отпирает дверь, мистер Лоуренс уже стоит у входа в магазин. Он переступает порог, шумно дует на озябшие руки, и она опасливо подносит палец к губам. Мистер Лоуренс кивает, пряча подбородок в складках шарфа, и Дора осторожно затворяет за ним дверь, одной рукой обхватив колокольчик, чтобы заглушить звон.

Доносящиеся из кофейни по соседству звуки веселья нарушают тишину сумерек, пьяный смех проникает сквозь стены, превращаясь в монотонный рокот. Сидящий на книжном шкафу Гермес стрекочет. Мистер Лоуренс невольно вздрагивает.

– Он не навредит вам, мистер Лоуренс, – шепчет она, и гость бросает на птицу опасливый взгляд.

– Вы в этом уверены?

– Вполне.

Дора произносит слово «вполне» с некоторой неуверенностью, и мистер Лоуренс пристально смотрит на нее. Несмотря на все свои мрачные предчувствия по поводу того, что они могут найти в подвале – ибо их прежняя беседа еще не стерлась из ее памяти, – она тихонько усмехается.

– Никогда нельзя быть в чем-то полностью уверенной. Пойдемте, нам нельзя терять время.

– Это так, – тихо отвечает мистер Лоуренс, пока Дора, нахмурившись, ведет его в глубь лавки.

– Мистер Лоуренс? – Он кажется встревоженным и осматривается вокруг – если она не ошибается – с некоторым ужасом. – Вы в порядке?

Он медлит с ответом и, кажется, заставляет себя встряхнуться.

– Тут так темно…

– О, я давно научилась здесь ориентироваться. Надо пройти пятнадцать шагов к…

– А нельзя ли зажечь свечу?

Дора с удивлением глядит на него во мраке.

– Я бы не рискнула зажигать свечи, во всяком случае пока мы не спустились.

– Верно, – отзывается он сдавленным голосом.

– Держите меня за руку. Я вас поведу.

Сразу после этих слов его рука оказывается в ее ладони.

Он боится темноты, думает Дора, ведя мистера Лоуренса по торговому залу. Но нет, это же глупо, чтобы взрослый мужчина боялся таких вещей. Возможно, у него просто дурные предчувствия. Они же, что ни говори, сильно рискуют сейчас. Иезекия и Лотти в любой момент могут поймать их с поличным.

Дора отпускает руку мистера Лоуренса, передает ему свой альбом, а потом вынимает из рукава дубликат ключа. С превеликой осторожностью она отпирает замок, тихонько кладет обеими руками цепь и замок на пол. Выпрямляется и кивает на шкаф позади.

– Можно вас попросить?

Мистер Лоуренс поворачивает голову, берет со шкафа канделябр, на который она ему указала. Потом Дора отступает на шаг и поднимает руку.

– Гермес, – тихо зовет она и добавляет по-гречески. – Éla edó. Иди сюда.

Довольно долго птица лишь только подпрыгивает на кромке шкафа. Кажется, что он не хочет слушаться, но потом все-таки слетает к Доре и устраивается у нее на плече, вцепившись когтями в ткань платья.

Очень медленно Дора отворяет подвальные двери. В лицо ударяет волна холодного затхлого воздуха.

– Осторожнее, – шепчет Дора, когда мистер Лоуренс возвращает ей альбом. – Тут восемь ступенек. Держитесь крепко за перила. Я себе не прощу, если вы сломаете шею. А если нас услышит мой дядя, то нам помешают прежде, чем мы успеем начать.

Но мистер Лоуренс стоит на месте и с сомнением всматривается во тьму.

– Мистер Лоуренс! – пытается расшевелить его Дора. – Хотите, я пойду первой?

– Думаю, я справлюсь, – наконец произносит он и шагает вниз.

Да. Он определенно боится темноты.

Как только мистер Лоуренс начинает спускаться в подвал, Дора затворяет подвальные двери. Она слышит его шаги – подошвы шуршат по каменному полу, – и ее рука вцепляется в перила из необструганного дерева так крепко, что в кожу вонзаются занозы.

– Справа от вас есть трутница. На ящике. Вы можете…

– Нашел!

Резкий скрип трута, потом вспышка, и Дора видит между пальцев мистера Лоуренса янтарный язычок пламени. Он зажигает первую свечу в канделябре как раз в тот момент, когда Дора достигает нижней ступеньки. Она вглядывается в его лицо – в тусклом свете оно кажется смертельно бледным.

– Давайте, – она дожидается, пока мистер Лоуренс зажжет вторую свечу, и забирает у него первую, – я зажгу остальные.

Дора занимается остальными подсвечниками, после чего бережно пересаживает Гермеса с плеча на спинку стула. Взъерошенная птица начинает бегать по деревянной спинке, словно по канату. Обернувшись, Дора видит, что мистер Лоуренс, нагнувшись и уперев руки в колени, изучает вазу. Когда она подходит к нему, он устремляет на нее взгляд, и сердце Доры отчаянно бьется в груди.

– Что скажете?

Мистер Лоуренс выпрямляется.

– Что ж, – он снимает шерстяной шарф с шеи и мнет его в руках – то ли нервно, то ли восторженно, Дора не может решить. – Она безусловно выглядит подлинной. Чтобы удостовериться в этом, мне, вероятно, придется провести анализ материала. Иначе я не смогу точно определить возраст вазы, и кроме того, мне надо увидеть ее дно.

– Зачем? – спрашивает Дора.

Мистер Лоуренс коротко улыбается. На его щеки возвращается румянец.

– Изготовители фальшивок обычно ставят клеймо на дне изделия. Все ваши так называемые восточные артефакты, – продолжает он, – имеют клейма, которые, как правило, некорректны. Но изготовители фальшивок все равно упрямо ставят их, потому как полагают, что это поможет одурачить покупателей и убедить их в подлинности изделия. Однако греческая керамика маркировалась редко. Относительно небольшое количество афинских ваз имеют личное клеймо художника или гончара. Дело в том, что гончар и художник не всегда были одним и тем же человеком, хотя и такое случалось.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что одни гончары сами расписывали свои произведения, а другие посылали готовые изделия другим художникам для росписи. Но мастера подделок не принимают это в расчет. Они зачастую помечают дно сосудов клеймами, не имеющими никакого смысла с точки зрения стиля, места или времени изготовления. А это, – добавляет мистер Лоуренс, указывая на вазу, – пифос, а не обычная ваза. Их гораздо труднее копировать хотя бы из-за внушительного размера. У изготовителей подделок просто не хватит терпения.

Дора хмурится. Это слово ей знакомо, всплывает, как призрак, из глубин памяти.

– Пифос?

Еще несколько мгновений назад мистер Лоуренс казался оживленным, но теперь он замирает, словно застигнутый на месте преступления.

– Пифос, – объясняет он со знанием дела, – это огромный глиняный сосуд, который древние греки использовали для хранения больших запасов продуктов, зерна например, или жидкости вроде вина и масла. А вы не знали?

Дора вздыхает, отходит от него и ставит свечу, что держала в руке, обратно в канделябр.

– Как я уже вам говорила, мистер Лоуренс, я не знаток древностей. Все мои скудные познания – это детские воспоминания. Я живу в окружении подделок, но знаю об этом только благодаря тому, что многие годы наблюдала, как дядюшка управлял магазином. Я бы никогда не смогла сказать, чем простая ваза отличается от пифоса, точно так же, как не смогла бы… – Дора осекается и оттого, что не может придумать пример, и оттого, что мистер Лоуренс смотрит на нее несколько насмешливым взглядом. – Мне жаль, что я вас разочаровала, сэр, – заканчивает она фразу запальчивым тоном.

Но он качает головой.

– Я не разочарован, – тихо говорит он. – Признаюсь, я знаю такие вещи только потому, что много читал. Полагаю, – добавляет он с иронической гримасой, – что мы с вами оба дилетанты.

– Но вы знаете намного больше, чем я могла бы мечтать.

Пауза.

– Это вас печалит?

Вопрос удивляет Дору еще и потому, что мистер Лоуренс, оказывается, читает ее, как раскрытую книгу. Она медленно подходит к вазе – пифосу! – и кладет руку на крышку.

– Да, – соглашается она. – Если бы мои родители были живы, они бы меня многому обучили. А дядюшка, который в этом отлично разбирается, предпочел держать меня подальше от древностей. Тебе эти знания просто без надобности, так он говорил, – Дора чувствует, как в ее душе поднимается горячая волна гнева, и она прижимает ладонь к холодной глине. – Если бы мне выпала возможность, я бы преобразила этот магазин!

Мистер Лоуренс стоит почти вплотную к ней. Шарф, который он только что мял в пальцах, свисает с его рук. Дора бросает на мистера Лоуренса робкий взгляд. В золотистых отблесках пламени свечей она видит легкую щетину на его подбородке.

– Мне жаль, – тихо говорит мистер Лоуренс, а Дора думает только о том, какие добрые у него глаза, как вдруг ее рука внезапно становится горячей-горячей. Ахнув, она отдергивает ладонь от вазы, и Гермес издает резкий клекот.

– Что такое?

– Моя рука… Я…

Но горячая волна как окутала ее руку, так и исчезла. Дора с недоумением смотрит сначала на свою ладонь, потом на пифос.

– Крышка. Такое ощущение, что она раскаленная.

Нахмурившись, мистер Лоуренс несколько раз стучит по крышке пальцами, но потом пожимает плечами.

– Она холодная.

Недоверчиво Дора сама прикасается к крышке. Он прав. Холодная, ничуть не горячая. Но она же была уверена…

Дора встряхивает головой, устало трет пальцами глаза.

– Наверное, померещилось. Это, видимо, от усталости.

– Тогда нам надо продолжать, – говорит мистер Лоуренс. – У нас много работы.

Для начала он осматривает пифос.

Это поверхностный осмотр, ибо все равно, как сказал мистер Лоуренс, Доре предстоит нарисовать вазу, а ему остается только засвидетельствовать факт ее существования. Он вынимает из жилетного кармашка небольшую склянку и скальпель и очень аккуратно соскабливает крупицы терракоты из-под обода крышки. После этого мистер Лоуренс пытается заглянуть под пифос, но даже при том, что Дора поддерживает сосуд с одной стороны, сделать это совершенно невозможно.

– Слишком тяжелый, – разочарованно бурчит мистер Лоуренс. – А если слишком сильно надавливать, он опрокинется. Но, возможно, образца глины будет вполне достаточно.

Теперь он делает записи в черной книжечке, которую извлекает из другого жилетного кармана. Он заносит туда размеры пифоса, копирует характерные отметины, кратко описывает сценки, которые Дора ему поясняет. Затем она продолжает делать наброски с натуры, а мистер Лоуренс принимается обследовать полки. Она замечает, что он колеблется, оставить ей канделябр или нет, но потом берет вместо него одну из свечей в подсвечнике-блюдце, стоящем рядом с рабочим столом. Мистер Лоуренс движется медленно, потому что Гермес не сводит с него пристального взгляда глаз-бусинок.

– Он размышляет, стоит ли вам доверять, – улыбается Дора, когда мистер Лоуренс с явной опаской отшатывается от птицы. – Возможно, после нескольких ваших визитов Гермес позволит вам себя погладить.

– Думаю, – отзывается мистер Лоуренс, отходя на безопасную дистанцию, – мне лучше держаться от него на расстоянии, если вы не против.

Дора с улыбкой качает головой и принимается копировать вторую сценку.

Она начинает с простого контура, и карандаш тихо шуршит по бумаге; неровная арка горы, бегущая по склонам извилистая тропа. Дора медленно движется вокруг пифоса, удостоверяясь, что каждая деталь сценки скопирована верно, вписывает овалы вместо орлов и стервятников, треугольники, заменяющие утесы. Потом она возвращается к исходной позиции, поправляет очки и, чуть прищурившись, приступает к прорисовке эскизных изображений Зевса и Прометея.

– Хмм…

Дора отрывает взгляд от альбома. Мистер Лоуренс разложил керамические изделия полукругом у своих ног и теперь задумчиво постукивает карандашом по зубам.

– Я нашел пару подделок, но в основном здесь подлинные вещи, – и он указывает на две низкие вазы у своей правой ноги. – Обе в едином стиле, но одна из них, скорее всего, копия. Причем скверная. – Он вопросительно глядит на Дору. – Может быть, неудачное произведение вашего дядюшки?

– Может быть. – Дора разглядывает вазы. – То есть некоторые все же подлинные?

– Да. И вообще-то их немало.

У нее сжимается сердце.

– А вы сможете их датировать?

– Ах… – мистер Лоуренс присаживается на корточки, снова постукивает карандашом по зубам. – Думаю, смогу. Это куда легче, чем датировать пифос. – Он демонстрирует ей небольшую чашу. – Пифос изготовлен из чистой глины. Росписей на нем нет, только простые резные изображения. А вот это – пример так называемого стиля чернофигурной вазописи. Понятно, что все фигуры на ней выкрашены в черный цвет. Но этот стиль возник не ранее седьмого века до Рождества Христова или около того. А это, – продолжает он, указывая на высокую чашу, – пример так называемой вазописи по белому фону. И, что совершенно очевидно из названия стиля, все фигуры нарисованы на белом фоне. Такой стиль применялся не ранее пятисотого года до Рождества Христова или около того.

Мистер Лоуренс ставит на пол чашу, которая с глухим стуком соприкасается с каменной плитой.

– Ну вот, по крайней мере я могу дать вам общее представление.

Дора кладет альбом на колени.

– Тогда, – произносит она смиренно, – коль скоро дядюшка выставляет в торговом зале фальшивки и всякий дешевый хлам, то в подвале он прячет подлинные памятники античности, чтобы…

Она не может завершить фразу. Не в полный голос. Она опускает карандаш и закрывает лицо ладонью.

Вполне вероятно, что Иезекия хранит здесь эти античные изделия с намерением когда-нибудь продать их законным путем. Но Дора слишком хорошо знает своего дядюшку, чтобы понимать: раз он без зазрения совести может выдавать подделки за подлинники, он точно так же, без зазрения совести, продаст настоящие изделия по сомнительным каналам, если это принесет ему больший прибыток.

Дора знает, что такое черный рынок, – она помнила достаточно из подслушанных ею разговоров, которые папенька вел с рабочими на местах археологических раскопок. Помнила и как он предупреждал клиентов магазина о том, что всякий товар, проданный незаконным образом, считается краденым. Незаконная торговля. И если Иезекию поймают… его ждет только одно наказание.

Окончательное.

– Мисс Блейк?

Со вздохом Дора поднимает голову.

– Мы можем достоверно узнать, где он все это приобрел?

– Только если он ведет учет своим покупкам.

Мистер Лоуренс бросает взгляд на рабочий стол. Гермес склоняет голову, его черные глазки блестят в свете канделябра.

– Здесь лежит только конторская книга, – отвечает Дора на его незаданный вопрос. – Там все законно. Я уже проверяла.

Мистер Лоуренс вновь смотрит на нее, но ничего не говорит, а Дора вздыхает и мельком бросает взгляд на часики, свисающие на ленточке с ее пояса. – Вам лучше поторопиться. У нас в запасе еще только час.

И они принимаются за работу. Дора заставляет себя прогнать мрачные мысли из головы и продолжает рисовать пифос. В конце концов теперь это ее единственная надежда на спасение. Если ей не удастся продать свои украшения, то…

Хватит, говорит она себе. Не думай об этом.

Дора прорисовывает тени на фигурах Прометея и Зевса, потом – детали гор, слоистых облаков, елей и сосен, летящих скворцов. В какое-то мгновение она ощущает прохладное дуновение – точно такое же, как когда впервые отворила двери подвала. Она плотнее кутается в шаль и покусывает карандаш.

Сосредоточься!

Детали резных изображений и впрямь поразительны. Но, размышляет Дора, некоторые из них будет невозможно передать в ювелирных изделиях. Она обращает внимание на меандры-границы между сценками и понимает, почему ее прежние попытки оказались неудачными. Линии здесь тоньше, а узоры расположены почти вплотную друг к другу. В сравнении с оригиналом ее рисунки выглядят как детские каракули. Дора методично переносит на бумагу замысловатые орнаменты.

Мистер Лоуренс тоже работает методично. Он изучает каждый ящик на полке, делает пометки о каждом предмете, а потом аккуратно кладет его на то же самое место в ящике, где он лежал прежде. Он успевает осмотреть еще четыре ящика, когда Дора объявляет, что время почти вышло.

– Без семи минут два.

– Два часа работы – это слишком мало, чтобы успеть что-то сделать!

– Да, – говорит Дора, закрывая альбом. – Но больше мы не можем себе позволить. Много вам еще осталось?

Мистер Лоуренс поправляет ящик на полке и снимает свой шарф с лестничных перил, где он висел все это время.

– Осталось два ящика здесь и еще две полки сверху… – Он оценивает масштабы работы. – Плюс полки у противоположной стены, там, где ящики на полу. Ну и, конечно, то, что спрятано за лестницей.

Они вместе заглядывают туда. За лестницей – черная бездна.

Мистер Лоуренс колеблется.

– Да там и впрямь темнотища.

Дора едва не спрашивает, почему он так боится темноты, но, увидев выражение его лица, осекается. И вместо этого говорит:

– Возможно, там не так уж много места, как кажется.

– Да, но именно в том направлении – торговый зал этажом выше.

– Можно взять свечи и посмотреть.

– В следующий раз.

Эти слова произнесены очень резко – слишком резко! – и Дора переводит на мистера Лоуренса удивленный взгляд, но он уже отвернулся и начал наматывать шарф на шею. Покончив с этим, он кивает на несгораемый шкаф Брама у рабочего стола.

– А к этому ящику у вас есть ключ?

Дора качает головой.

– Дядюшка носит на шее единственный ключ, и он сюда не подходит.

– Если у него есть какие-то тайные бумаги, – говорит мистер Лоуренс, – то, скорее всего, он хранит их тут. Где-то же должен быть ключ от него.

– Да, наверняка. Но вы себе представить не можете, чего мне стоило добыть ключ от подвального замка.

Дора с содроганием вспоминает о том, как это происходило, но мистер Лоуренс все равно смотрит на нее с усмешкой.

– В следующий раз, – говорит Дора, и его губы кривятся, когда он слышит свои собственные слова.

– Туше́, мисс Блейк!

– И впрямь туше́!

Глава 19

Сегодня запах жженой кожи разъедает Эдварду ноздри, от пламени свечей у него болят глаза, а ноги беспокойно шаркают под столом. Он пытается сосредоточиться на филигранной окантовке переплета – узкой полоске из тончайших стеблей и завитков плюща. Он досадливо вздыхает, сжимает челюсти, но, чувствуя дрожь в руке, понимает, что работа сегодня не задалась. Эдвард откладывает шпатель в сторону и со стоном откидывается на жесткую спинку стула.

Вот почему, думает он, Корнелиус дает ему время на подготовку перед написанием нового доклада для Общества. Эдвард сейчас не в состоянии заниматься несколькими делами сразу – да он никогда и не имел такой привычки. Одно за другим в порядке очередности – вот его правило, особенно сейчас, когда работа в переплетной мастерской доставляет ему мало радости. И как, скажите, достичь совершенства в этом ремесле, если не можешь на нем полностью сосредоточиться?

За последние пять ночей Эдвард внимательно изучил содержимое всех ящиков с греческой керамикой в подвале антикварной лавки. Коллекция Блейка отлично сохранилась, и по своей значимости все эти изделия не уступают экспонатам Британского музея. Эдвард благодарен судьбе за возможность держать в руках подлинные произведения античности (по крайней мере, две трети коллекции представляются ему таковыми), составить подробный реестр их маркировок и установить их возраст. А то, что они могут оказаться крадеными… К сожалению, этот факт не позволяет сделать их объектом научного исследования. Эдвард трясет головой, отгоняя эту мысль. В данный момент он не хочет даже думать о подобных вещах. И хотя подсознательно он понимает, что это не так, все равно в душе его теплится надежда, что коллекция была приобретена законным образом.

Он барабанит пальцами по столу и размышляет о пифосе. Судя по всему, это и впрямь исключительное произведение античного гончарного искусства. Все эти резные декоративные сценки великолепны. Он никогда не видел ничего подобного даже в научных трудах. Каково же, думает Эдвард, его происхождение?

Корнелиус передал терракотовый образец для изучения в Общество, и, покуда он не получил никакого ответа, Эдварду чертовски трудно датировать вазу. Тут даже гадать бесполезно. Поскольку пифос не покрыт росписью, он может относиться к любому периоду древнегреческой истории. Эдвард прекрасно помнит, как читал в какой-то книге, что сценки, иллюстрирующие миф – как на этом пифосе, – характерны для архаического и классического периодов. Но знания его в лучшем случае поверхностны.

Когда он сказал мисс Блейк, что прочел много книг, он говорил правду. Но Эдвард не признался в том, что приобрел свои знания лишь в недавние годы, за время долгих малоприятных недель, проведенных с отцом Корнелиуса. Он с головой окунулся в историю древностей! И воспользовался этими новыми знаниями, чтобы заглушить память о том, что случилось прежде. Перед его мысленным взором сама собой возникает кромешная тьма в подвале Блейка, а потом и…

Эдвард впивается руками в подлокотники и, закрыв глаза, старается отогнать дурные воспоминания. Он долго сидит так, неподвижно, прижавшись головой к спинке стула, и глубоко дышит, как ему советовали делать, когда все приобрело угрожающий оборот. Но тут раздается стук в дверь, и от внезапно нахлынувшего ужаса внутри у него все сжимается.

– Мистер Лоуренс?

Эдвард бессмысленно глядит на смутный силуэт Фингла за зернистым стеклом, тяжело вздыхает и выпрямляется на стуле.

– Войдите.

После небольшой паузы дверная ручка поворачивается, в комнату входит старший мастер и затворяет за собой дверь. Он глядит на Эдварда сквозь колышущееся пламя свечи.

– Я хотел бы узнать, вы успеваете с заказом Хелмсли?

– Да, – Эдвард указывает на стопку книг на небольшом шкафчике у двери. – Вчера все закончил.

– Чудесно! – восклицает Фингл. Он просматривает книги одну за другой, вертит их в руках так и этак. – Превосходная работа. – Он слегка запинается, прежде чем сказать: – Ваше мастерство с годами существенно возросло.

– А разве у меня был выбор?

Фингл встречает тяжелый взгляд Эдварда и тут же отводит глаза. Откашливается и потирает большим пальцем переносицу.

– А что за молодая леди заходила к вам пару дней назад?

Этот вопрос задан, кажется, без подвоха, и хотя Дора Блейк – не та персона, которую Эдварду хотелось бы обсуждать с Финглом, но уж лучше обсуждать ее, чем кое-что другое, и он напускает на себя деланое оживление, чтобы сменить тему. В том, что с ним приключилось, напоминает себе Эдвард, нет никакой вины Фингла.

– Ее фамилия Блейк. Она пришла спросить моего совета о кое-каких древних вещах, которые к ней попали.

– А, ясно. А то уж я решил, что, может быть, она ваша…

Эдвард понимает, что хочет сказать Фингл, и непроизнесенное слово – возлюбленная – вгоняет его в краску.

– Да я едва ее знаю.

– Ну что ж. Может быть, оно и правильно. С учетом обстоятельств.

– Каких обстоятельств?

Фингл опять тушуется.

– Ну что ж, – повторяет он примирительно. – Мы же все знаем, как вы близки с мистером Эшмолом. И вам было бы неплохо проводить время с кем-то еще, для разнообразия. С кем-то более… Вы и так ведете почти затворническую жизнь… – Эдвард в смятении смотрит на Фингла, пока тот смущенно откашливается. – Вот, пришло вам только что.

Старший мастер-переплетчик вынимает из жилетного кармана плотный конверт и передает его Эдварду, а тот чувствует, как у него перехватывает дыхание. На конверте четко виден герб Общества древностей.

Взяв конверт, он ломает красную сургучную печать, волнуясь, разворачивает записку и недоверчиво перечитывает строчки.

– Плохие новости? – спрашивает Фингл, а Эдвард, не сказав ни слова, встает со стула, проходит мимо старшего мастера и снимает с вешалки пальто.

Ему назначил аудиенцию мистер Ричард Гоф, сам директор Общества!

Прибыв в Сомерсет-хаус, Эдвард спешит к кабинету директора, и стук его каблуков по паркетному полу привлекает внимание двух пожилых джентльменов в очках. Джентльмены провожают Эдварда такими недовольными взглядами, будто он не имеет никакого права столь шумно вторгаться в Сомерсет-хаус в этот зябкий и тоскливый день, в два часа пополудни.

Взбежав вверх по помпезной лестнице, Эдвард минует широкую арку, по обеим сторонам которой стоят две уродливые позолоченные амфоры. Он сворачивает направо, а не идет прямо по коридору, который выводит к помещениям Королевского общества, имеющего одну приемную (к великому сожалению Гофа!) с Обществом древностей. И натыкается на Корнелиуса, ожидающего его в просторном зале заседаний.

– Что это значит? – спрашивает Эдвард, сбрасывая пальто.

– Не бойся, – в голосе друга звучат сразу и веселая усмешка, и какая-то неясная интонация, которую Эдвард не может разгадать. Корнелиус берет у него пальто и вешает на крючок. – Мы теперь знаем, что это за глина, вот и все.

У Эдварда округляются глаза.

– И?

– Результаты… интересные, – загадочно произносит Корнелиус и, словно отвечая на вопросительный взгляд Эдварда, ведет его в рабочий кабинет Гофа.

Вопреки ожиданиям Эдварда, помещение оказывается не слишком просторным, но при этом, безусловно, впечатляет своим великолепием. Бо́льшую часть тесно заставленного пространства занимает исполинский письменный стол с кожаной столешницей: там, на круглом серебряном подносе, стоит между двух бокалов винный графин, наполненный, кажется, кларетом. Слева от письменного стола возвышается большой шкаф, заставленный книгами, только от названий которых у Эдварда всегда пробегал холодок по спине: «Vetusta Monumenta»[34] и «Археология», а справа потрескивает огонь в узком камине, над которым висит впечатляющая средневековая карта мира в позолоченной раме.

Сам Гоф – коренастый мужчина в летах – сидит за столом и кивком головы в парике приглашает Эдварда присесть.

– Мистер Лоуренс.

Эдвард садится на стул напротив Гофа, а когда Корнелиус располагается перед книжным шкафом, директор Общества извлекает из ящика стола склянку с измельченной терракотой, которую Эдвард соскоблил с пифоса. Гоф чрезвычайно осторожно ставит склянку в центр стола. Она выглядит крошечной и жалкой на кожаной столешнице соснового оттенка.

– Скажите, мистер Лоуренс, откуда это у вас?

Эдвард сцепляет пальцы и кладет руки на колени. Он знает, что Гоф известен своей прямотой и умением заставлять даже самых уверенных в себе людей трястись как овечий хвост, и старается сохранять спокойствие.

– От человека, с которым я недавно познакомился, сэр.

Пауза.

– И как зовут этого человека? – с нескрываемым нетерпением спрашивает Гоф.

Эдвард молчит. Он думает о мисс Блейк и о грозящей ей опасности в случае, если он честно ответит на этот вопрос. Мельком бросает взгляд на Корнелиуса.

– Я бы предпочел не называть имя, сэр.

Корнелиуса от этих слов передергивает.

– Вы бы предпочли не называть, – эхом отзывается Гоф.

– Именно так.

– И почему же?

У Эдварда потеют ладони. Теперь ему надо тщательно выбирать слова.

– Я бы хотел до поры до времени сохранить мои отношения с данной персоной в секрете. – Через мгновение он добавляет: – Я руководствуюсь исключительно интересами этой персоны. Сэр.

Гоф меняется в лице. Он недовольно смотрит на Корнелиуса. Потом складывает пальцы домиком под подбородком и буравит Эдварда немигающим взглядом.

– Вы же отдаете себе отчет, мистер Лоуренс, что это вы обратились к нам за помощью?

– Разумеется. Но я, сэр, беспокоюсь о благополучии семьи, связанной с данным делом, и это требует немалой деликатности. – Эдвард умолкает, но через пару секунд набирается смелости. – Я также осознаю, что речь идет о моих будущих отношениях с Обществом, поэтому предпочитаю действовать с исключительной предусмотрительностью. – Пауза. – Мистер Эшмол сообщил мне, что анализ глины дал интересные результаты…

Такое впечатление, будто бы в воздухе что-то сдвинулось, и сердце Эдварда вдруг начинает усиленно биться. Он понимает, что сейчас произойдет. Он думает о мисс Блейк и о своих дурных предчувствиях. Каким же невыносимым разочарованием обернутся его упования, если в конце концов выяснится, что пифос был приобретен незаконно…

Гоф не сводит глаз с Эдварда, и возникшая пауза в их беседе все длится и длится. Корнелиус мрачно разглядывает носки своих нарядных башмаков. Эдвард ерзает на стуле.

– Так что вы обнаружили, сэр?

Гоф откашливается.

– Этот предмет. Могу ли я по крайней мере попросить вас описать его мне?

– Он представляет собой… или, можно сказать, похож на крупную греческую вазу, в которой могли храниться такие продукты питания, как зерно, вино или масло и которую древние греки обыкновенно называли пифосом.

– Я знаком с терминологией, мистер Лоуренс, – произносит директор с нетерпеливым вздохом, и Эдвард чувствует, как его щеки заливает румянец.

– Да, сэр. Конечно.

Снова пауза.

– Что ж, мистер Лоуренс, продолжайте.

Эдвард чуть наклоняет голову.

– Его поверхность покрыта резными изображениями сценок о сотворении первых людей на земле. В частности, там воспроизведена история о легендарной Пандоре.

Гоф барабанит пальцами по столу.

– Вы имеете в виду миф о ящике Пандоры.

– Именно так.

– И что вы думаете, каков возраст данного предмета?

– Я не думаю, что можно говорить об определенном возрасте этой вазы. Если не считать самих резных изображений, на ней нет характерного клейма, которое подтвердило бы время ее создания. Отсутствуют и следы краски – нет ни черной, что позволило бы отнести ее к седьмому веку до Рождества Христова, ни красной, что свидетельствовало бы о третьем веке. Этот пифос настолько тяжел, что я не смог сдвинуть его с места, поэтому мне не удалось проверить, имеется ли на дне фальшивая маркировка.

Он мельком глядит на Корнелиуса: тот, судя по всему, немало впечатлен рассказом, и душа Эдварда наполняется гордостью.

– А не могли бы вы сами высказать предположение о его возрасте? – интересуется Гоф, и Эдвард наконец осмеливается взглянуть на директора.

– Я… – он пожимает плечами. – Я не стану даже пытаться, сэр.

Гоф подается вперед, и его тяжелые брови сдвигаются к переносице.

– Мистер Лоуренс, мы проверили эту глину совершенно новым методом, и я должен подчеркнуть, что он пока что является сугубо экспериментальным. Но, если верить нашим ученым, глина в этой склянке относится к доисторическим временам. Строго говоря, ее невозможно датировать.

Из камина в помещение вползает тонкая струйка дыма.

Эдвард озадаченно моргает.

– Невозможно?

– Именно.

– Относится к доисторическим временам?

– Так я и сказал, мистер Лоуренс.

– Но… но это же смехотворно! – вскрикивает Эдвард и переводит взгляд с Гофа на Корнелиуса и обратно, как будто они договорились коварно его разыграть. – На поверхности пифоса нет ни единой царапины. Ни трещин, ни выцветших пятен. Он в идеальном состоянии.

– И тем не менее…

– Вы смеетесь надо мной, сэр?

– Уверяю вас, нет.

Эдвард с трудом сдерживается, чтобы не выбежать из комнаты. Да как он смеет вот так издеваться над ним? И даже Корнелиус, кто бы мог подумать! Эдвард охвачен чувством уязвленной гордости и полного бессилия, но, когда он, кипя гневом, начинает вставать со стула, Корнелиус поднимает руку в попытке успокоить друга.

– Эдвард! Это не шутка. Мы так же, как и ты, сначала не поверили своим глазам.

Эдвард изумленно смотрит на своего друга.

Кларет разлит по бокалам. Эдвард, нахохлившийся и опустошенный, вертит в пальцах свой бокал.

– Нет, – бормочет он снова и снова, – нет. Тут какая-то ошибка. Вы же сами сказали, что это экспериментальный метод.

– Верно. Но стратиграфический[35] анализ – оценка напластований и соотношения разных слоев отложений в почве, – поясняет Гоф Эдварду, на лице которого застыло непонимающее выражение, – довольно точный научный метод, а мои ученые весьма дотошны. Они даже сравнили эту глину с поздними образцами керамики, возраст которой более или менее известен. Мои ученые, мистер Лоуренс, прошли подготовку не где-нибудь, а в Королевском обществе и являются авторитетами в своей области. Получается, что ваш знакомый, назовем его так, владеет артефактом значительной исторической ценности.

– Но…

Гоф машет рукой, призывая его помолчать.

– Я бы воспользовался такой возможностью, мистер Лоуренс. И я уверен… – тут он бросает на Корнелиуса недовольный взгляд, – вам хорошо известно, что я не имею обыкновения исследовать древности, не имеющие отношения к нашим краям. Мы слишком долго пренебрегали британскими сокровищами, предпочитая очаровываться экзотикой. Но то обстоятельство, что данное изделие… – и Гоф указывает на склянку, – является чрезвычайно древним, дает веский повод для его изучения. Безусловно, у нас нет никаких упоминаний о подобного рода памятнике, и я не могу припомнить, чтобы где-то был задокументирован артефакт такого возраста. Поскольку вы отказываетесь раскрыть свой источник, я позволю вам самолично заняться этим исследованием.

Эдвард не верит своим ушам. И лишь когда проходит первый шок, он чувствует прилив восторга и надежды. Впервые за многие годы Общество древностей дозволяет ему заняться тем, что сулит несомненный успех! Но все же…

Он снова думает о пифосе и о других предметах, хранящихся в подвале «Эмпориума Блейка». Как же он сможет написать заслуживающий доверия научный труд, если пифос был приобретен бесчестным путем? Но нет. Нет! Он должен, он просто обязан мыслить оптимистично, а не воображать себе самое худшее. Еще ведь остается шанс, что у дяди мисс Блейк имеются веские причины прятать этот пифос и другие ценные предметы в подвале, а не выставлять их в торговом зале. Они вполне могли быть приобретены им законным образом. Это же возможно. Эдвард неверной рукой подносит бокал кларета к губам и делает глоток. О, если бы чуть больше знать о тонкостях торговли древностями из-под полы! Эдвард сжимает в пальцах хрустальный бокал, избегая взгляда Корнелиуса.

– Мистер Гоф. Сэр. Еще я бы хотел спросить вас о…

– О чем?

– О черном рынке, сэр.

Гоф вновь обращает взгляд на Корнелиуса, который теперь стоит выпрямившись, словно проглотил линейку, и сжав челюсти. Директор ставит свой бокал на стол и внимательно смотрит на Эдварда.

– О черном рынке, – повторяет он.

– Да, сэр.

– Вот как. Зачем вам это?

– Я…

Эдвард краснеет. Неясно, что делать. Если объяснить зачем, то это все равно что признать, что пифос был – или мог быть – украден. А если он это признает, то Гоф может отменить данное ему разрешение подготовить доклад. Эдвард открывает рот с намерением дать какой-то иной ответ, но тут Гоф перегибается через стол и вопрошает достаточно резким тоном:

– Не хотите ли вы сказать, что наш таинственный пифос имеет сомнительное происхождение?

На верхней губе Эдварда выступает испарина, и он поспешно вытирает ее ладонью. От этого старика ничего не скроешь. Обман с ним не пройдет.

– Есть небольшая вероятность, – сокрушенно отвечает Эдвард.

– Понятно.

Гоф откидывается на спинку кресла, берет свой бокал кларета, медленно отпивает.

Мысленно Эдвард клянет себя на чем свет стоит. Надо было промолчать. А теперь он лишил себя возможности добиться успеха, все его надежды рухнули безвозвратно. Впав в уныние, он поднимается со стула.

– Прошу прощения, сэр. Мне не стоило беспокоить вас по этому поводу. Я…

– Сядьте, мистер Лоуренс.

Эдвард замирает, привстав, и бросает опасливый взгляд на Корнелиуса. Тот многозначительно кивает. Окончательно смешавшись, Эдвард опускается на скрипучее кожаное сиденье.

– Вы говорите, есть небольшая вероятность того, что пифос имеет сомнительное происхождение, – продолжает Гоф. – Из чего я могу сделать вывод, что у вас нет этому точных доказательств?

Эдвард колеблется с ответом.

– Нет, сэр, только подозрение. Но и в этом случае…

– Оно обоснованно?

Эдвард с неприязнью вспоминает дядю мисс Блейк, который надул его на пять шиллингов, навязав дешевую побрякушку, красная цена которой – не больше одного. И все же он колеблется.

– Возможно.

– Хмм, – старик смотрит на Эдварда, с явным интересом отмечая его неуверенность. – Тогда, мистер Лоуренс, я буду очень внимательно следить за ходом вашего исследования.

– Сэр?

Гоф откашливается и вновь сцепляет мясистые пальцы домиком.

– Как я уже сказал, этот артефакт имеет значительную историческую ценность. Обойти его вниманием было бы оскорблением археологической науки.

Эдвард смотрит на него с недоумением.

– То есть вы все еще хотите, чтобы я подготовил доклад, хотя этот пифос может оказаться незаконным приобретением?

– Да, хочу.

– Но Общество, конечно, не примет такой доклад?

Краешек губы Гофа вздергивается.

– Возможно, мистер Лоуренс, найдется другая тема для вашего исследования.

Эта беседа становится похожей на пытку, высасывающую из него все соки, и Эдвард вздыхает, трет рукой щеку.

– Прошу вас, сэр, выражайтесь яснее. Что именно вы предлагаете?

Директор устремляет на него внимательный взгляд из-под темных бровей.

– Вы совершенно правы, полагая, что Общество не может поощрять доклад, предметом которого является краденый артефакт. Если же он был приобретен законным путем, тогда вы вполне можете подготовить исследование и представить его нам как часть вашего прошения о вступлении в Общество. – Тут Гоф ненадолго умолкает. – Однако же, если этот пифос приобретен бесчестным образом и вы сможете установить, как именно это произошло, тогда можно будет заняться исследованием вопроса о торговле антиквариатом среди подпольных торговцев древностями. Подобный доклад имел бы огромную ценность для нашего сообщества, ибо именно мы жестоко страдаем от последствий этой порочной торговли. Конечно же, никто еще не пытался исследовать столь щекотливый предмет. – Гоф разводит руками. – Вот это, мистер Лоуренс, я вам и предлагаю. Готов поспорить, что если вы представите нам либо тот, либо другой доклад, то в обоих случаях ваше членство в Обществе будет гарантировано. Вы будете приняты в Общество, станете вести ту жизнь, о которой всегда мечтали, а мы получим исследование, которое украсит нашу библиотеку. Не могу выразиться яснее.

Эдвард обмирает.

Он всего лишь рассчитывал получить от Гофа совет, узнать, что тот думает о торговцах древностями, спросить – уклончиво, не впрямую, – каковы могут быть последствия для мисс Блейк как невольной участницы незаконной торговли. Если бы обнаружилась вероятность того, что мисс Блейк сможет как-то пострадать, он бы ни за что не взялся за это исследование. И он просительно смотрит на старика за столом.

– Но как же я смогу подготовить такой доклад, не бросая тень на вовлеченных в это дело людей?

Гоф не обращает внимания на умоляющий взгляд Эдварда.

– Ах да. Вовлеченные люди. Вы сказали, что вас заботит благополучие семьи и что ваше нежелание раскрывать их личности продиктовано исключительно их интересами?

– Да.

– Тогда я должен вас спросить, почему вы так печетесь о благополучии людей, которые нарушили законные и моральные обязательства, принятые в антикварном деле? Такие люди не стоят ничьих забот.

Эдвард чувствует, как галстук впивается ему в шею. Не в силах справиться со своим отчаянием, он смотрит на Корнелиуса, моля его о помощи, но друг стоит, вперившись в пол таким взглядом, который воспламенил бы половицы, если бы такое было возможно.

– Прошу вас, мистер Гоф, – Эдвард делает глубокий вдох, – если и в самом деле имела место незаконная сделка – а я все еще не вполне в этом уверен, – тогда могу с чистой совестью твердо заявить, что одна сторона здесь ни в чем не виновата. Но я должен обеспечить безопасность этого человека. Мне нужно сначала выяснить все тонкости такой торговли, чтобы понять…

– Конечно, вы должны выяснить, как именно они действуют. Вы же не можете написать научный доклад на данную тему, не обладая необходимыми знаниями предмета.

– Но…

– Что вы говорите, мистер Лоуренс?

– Вы не понимаете, – слабым голосом бормочет Эдвард. – Видите ли…

– Либо вы поступите так, как я сказал, либо мы не сможем оказывать вам поддержку в дальнейшем. Вы уже представили нам три доклада. У меня есть серьезные сомнения в том, что вы смогли бы найти в качестве темы нечто столь же значительное для истории древностей, как этот пифос. Если он был приобретен законно, тогда все вопросы отпадают. Если нет… Что ж, не знаю, виновен или нет ваш знакомец, но впоследствии у вас навряд ли появится еще одна возможность подать новое прошение. Вы или напишете этот доклад, или нет. Выбор за вами.

Эдвард сглатывает.

Выбора нет. У него нет никакого выбора.

– Хорошо, сэр.

– Ну вот и отлично, – торжествующе произносит Гоф. Он выдвигает ящик стола, вынимает из его глубин элегантную визитную карточку. – Отвечая на ваш вопрос о том, как действуют торговцы на рынке антиквариата, предлагаю вам разыскать Уильяма Гамильтона. Он авторитетный знаток греческой керамики и, как я понимаю, обладает знаниями о деликатных сторонах подобной торговли. Скажите ему, что вас к нему направил я, и он не откажется с вами побеседовать. Более того, скажу, что он с завидным энтузиазмом готов ухватиться за любую возможность потолковать о греческих артефактах.

Гоф протягивает Эдварду карточку, но тот так ошарашен, что не сразу вскакивает со стула, чтобы ее взять. Карточка изысканная, с тисненой золотой каемкой по краям. Адрес на Пиккадилли. Очень осторожно Эдвард убирает ее во внутренний карман сюртука.

– Запомните, я не потерплю никаких сентиментальных описаний в духе вашего последнего доклада. Строгие точные факты – вот что у нас здесь ценится. И погружайтесь в материал осмотрительно, мистер Лоуренс, – добавляет Гоф тихим размеренным голосом. – Вы не только обнаружили нечто, представляющее огромную значимость для антикварного дела, но и нырнули в опасные воды, коль скоро окажется, что этот пифос приобретен незаконно. Очень опасные воды, вы меня поняли?

Похоже, аудиенция подошла к концу. Эдвард встает со стула.

– Я понял.

– Хорошо. Жду от вас регулярных отчетов. Мистер Эшмол, – говорит Гоф напоследок и, открывая другой ящик, достает из него лист бумаги, – не проводите мистера Лоуренса?

Корнелиус наконец ловит взгляд Эдварда.

– Да, сэр, – произносит он глухо.

Еще не вполне придя в себя, Эдвард отвешивает короткий поклон.

– Благодарю вас, мистер Гоф, за то, что приняли меня.

Но директор уже словно забыл о его существовании. Последнее, что видит Эдвард: старик с превеликим тщанием обмакивает гусиное перо в чернильницу.

Они не успевают отойти от кабинета Гофа и на два шага, как Корнелиус крепко хватает его за локоть. Уже по тому, как пальцы сжали ему руку, Эдвард чувствует клокочущее в душе друга раздражение.

– О чем ты только думал? – шипит Корнелиус в ухо Эдварду, ведя его обратно к лестнице. – Как ты сейчас рисковал! Ты же знаешь: слова «черный рынок» – даже произнесенные шепотом! – в этих стенах сродни измене. – Корнелиус еще крепче сжимает пальцы. – Я же тебя предупредил, что поговорю с Гофом сам, я планировал поднять эту тему как бы между прочим в обычной беседе, и он бы не заподозрил, что ты в этом как-то замешан.

– Прости, – с несчастным видом говорит Эдвард, когда они минуют арку и выходят к лестнице. – Я же только хотел узнать его мнение. Я ни о чем подобном и не помышлял!

Корнелиус бормочет проклятия и выпускает руку Эдварда.

– Ты хоть понимаешь, какой опасности себя подверг? Именно этого я и хотел избежать. Контрабандная торговля – это же смертельно опасная игра. А ты ринулся вперед и прыгнул в самое пекло. Если ты будешь общаться с преступниками, то сам окажешься замешанным в их делишки!

– Я…

– Передам ему, что ты отказываешься, – отрезает Корнелиус не терпящим возражения тоном. – Взову к его порядочности. Я потрясен тем, что он предложил тебе ввязаться в столь грязное дело.

– Нет, Корнелиус, прошу тебя! – Эдвард замечает выражение мучительной досады на лице друга. – Подумай сам.

– Подумать о чем?

Эдварду стыдно за себя, он понимает, что нельзя быть таким себялюбцем и думать лишь о своих интересах, ведь он знает, чего это может стоить мисс Блейк, но все же…

– Это же мой шанс, Корнелиус! Гоф еще никогда не выказывал мне такого доверия!

Они стоят, пожирая друг друга глазами. Потом Корнелиус протяжно выдыхает и ерошит пальцами свои темные волосы.

– Не забывай, ты совсем недавно познакомился с мисс Блейк. Я не доверяю этой женщине. Ты можешь сколько угодно кричать о ее невиновности, но насколько хорошо ты ее знаешь? Если ты ей признаешься, что совместно с Обществом намерен изучить происхождение пифоса, она может стать для тебя опасной. Нельзя так рисковать.

– Мисс Блейк заслуживает доверия. Я в этом уверен.

Эдвард и сам не может объяснить, на чем основана его уверенность. Но он всегда доверял своим инстинктам, а его инстинкты говорят, что Пандора Блейк – человек совсем другой породы, чем ее дядя.

Она здесь ни при чем. В этом он не сомневается.

У Корнелиуса дергается мускул на лице.

– Хорошо. Давай на миг отвлечемся от реальности и допустим, что твоя достославная мисс Блейк ни в чем не повинна. Но если она прознает, что ты пишешь доклад об участии ее дяди в нелегальной торговле, ты что же, и впрямь думаешь, что она подпустит тебя к своей лавке?

– Я… – Эдвард зажмуривается. – Я бы не стал обременять ее такими вещами.

Острый укол вины воспринимается им почти как физическая боль.

– Эдвард!

Он открывает глаза и видит, что Корнелиус в упор смотрит на него, приподняв темную бровь.

– Уж не знаю, восхищаться мне или тревожиться, – сухо произносит он. – Обман – не в твоем духе.

– Знаю.

– Тогда что ты предлагаешь?

Через пару секунд Эдвард говорит:

– Я пока не готов считать, что пифос – контрабандный товар. Мисс Блейк уже предоставила мне возможность использовать и пифос, и все, что я смогу найти в подвале, как материал для моих изысканий, и я продолжу так считать, покуда не будет доказано обратное. В этом смысле мне скрывать нечего.

– А как ты намерен узнать, не был ли он добыт незаконным путем?

Эдвард задумывается.

– Для начала мне нужно выяснить, как пифос оказался в руках ее дяди. Что делать потом, я не знаю. Напишу Гамильтону, как посоветовал Гоф. Мне нужно понять, чем все это грозит мисс Блейк. Если она будет каким-то образом опорочена… – Он осекается. Корнелиус меняется в лице. – Но я этого не допущу. Я должен найти способ не вовлекать ее в это дело и при этом подготовить доклад для Гофа, да еще так, чтобы…

Эдвард прикусывает язык. Он не может сказать обо всем. Впрочем, в этом нет нужды.

– …чтобы мисс Блейк о нем не узнала.

– Да.

Пауза. Эдвард заглядывает другу в лицо и видит, что его крупные, львиные черты сложились в хмурую гримасу.

– Это, скорее, мне надо тревожиться, – бурчит Корнелиус. – Обман совершенно не в твоем духе.

Эдвард не находит, что ответить. Он испытывает удушающий приступ вины, а Корнелиус складывает руки на груди.

– Что меня тревожит еще больше, так это то, что ты готов многим рисковать ради женщины, которую едва знаешь.

И опять Эдварду нечего сказать. Не потому, что он согласен с Корнелиусом, а как раз потому, что не согласен – ведь он точно знает, что готов рискнуть многим исключительно из себялюбия.

Именно поэтому он стыдливо опускает голову.

Глава 20

Мистер Лоуренс является незадолго до того, как церковные колокола бьют полночь, и туман предвещает наступление удушливой влажности. Его глаза странно блестят, он как будто бы охвачен приступом лихорадки. Когда же Дора спрашивает, в чем дело, мистер Лоуренс сжимает ее руку и произносит только одно слово:

– Подождите!

Но очень трудно ждать, когда знаешь, что находишься всего в шаге от чего-то важного, и к тому моменту, как они отпирают подвальный замок, зажигают свечи и садятся, скрестив ноги, на пол – а пифос возвышается перед ними, словно часовой, – Дору охватывает недоброе предчувствие.

– Прошу вас, мистер Лоуренс, вы меня пугаете…

– Я не хотел, мисс Блейк. Это просто…

– Что?

– Простите, я вас растревожил. Произошли некие события.

Он как-то странно себя ведет – отчего у него такой смятенный взгляд? Дора замечает, что мистер Лоуренс с трудом подыскивает нужные слова.

– Дело в образце глины, – наконец произносит он. – Сегодня я узнал о результатах их исследования.

Она сцепляет пальцы, чтобы унять дрожь.

– Это все же подделка?

Мистер Лоуренс колеблется с ответом.

– Похоже, ровно наоборот. Мисс Блейк, это… – Он снова начинает говорить медленнее. – Этот пифос… Они не могут его датировать. Ученые Гофа уверяют, что он относится к доисторическим временам.

Повисает тишина. Раздается легкий треск – как будто воздух дрогнул и раскололся, – отчего Дора и мистер Лоуренс вздрагивают. Невидимое движение воздуха привлекает внимание Доры: пламя одной свечи на подсвечнике трепещет.

А затем ничего – лишь легкое дуновение сквозняка.

Дора делает вдох и смотрит на мистера Лоуренса.

– Ну хватит, мистер Лоуренс, – говорит она. – Я давно уже чувствую, что вам нравится меня поддразнивать. Но это уж чересчур, вам не кажется? – Она начинает злиться. – Особенно если принять во внимание мое безвыходное положение. Должна сказать, эта ваша шутка довольно дурного вкуса, – запальчиво восклицает Дора, и он тотчас вскидывает обе руки вверх, ладонями к ней, как будто отгоняя тигра, изготовившегося к прыжку.

– Пожалуйста, мисс Блейк. Я понимаю вашу недоверчивость. Я поначалу и сам этому не поверил. Но Обществу можно доверять. Честное слово, я не шучу. Хотел бы я, чтобы это оказалось шуткой.

Дора долго смотрит на него, потом переводит взгляд на пифос. Сидящий на спинке стула перед рабочим столом Гермес тихо стрекочет.

Неужели это правда? Дора протягивает палец и с неким испуганным восторгом проводит по змеящемуся меандру в нижней части керамического сосуда. Изящные перья, павлиньи глаза…

– Но как такое возможно? – шепчет она.

Мистер Лоуренс качает головой.

– Я не знаю.

Ее изумление двояко. Столь древний возраст вазы уже сам по себе поразителен. Но… Дора ощущает, как в ней поднимается волна тошноты, будто кто-то встряхнул ее так сильно, что желудок оторвался от кишечника. Это совсем не то, на что она смутно надеялась, – тут речь идет не просто о товаре с черного рынка, не просто о жульнической торговле. Теперь ясно, что она столкнулась с чем-то куда более зловещим. Где же, скажите на милость, ее дядюшка умудрился раздобыть настолько древний артефакт? Да и как ему хватило средств приобрести столь редкую и дорогостоящую вещь, как этот пифос? Тому есть лишь одно объяснение, и Дора закрывает глаза, думает о папеньке, маменьке и о том, что они бы никогда не смогли позволить себе такое. Славная фамилия Блейк стала вдруг черной и ядовитой, как вода в сточной канаве.

Когда же Дора наконец вспоминает о мистере Лоуренсе, то замечает на его лице выражение, смысл которого ей неясен.

– Что с вами? – спрашивает она.

Он отвечает не сразу, но когда начинает говорить, то выбирает слова осторожно и взвешенно.

– Вы же сами сказали, что не желаете вступать в конфликт со своим дядюшкой.

– Я не могу.

Слова застревают у нее в горле, и Доре стоит немалых усилий не расплакаться.

– Но вы же все равно позволите мне исследовать пифос?

– Я…

Он шумно выдыхает.

– Мисс Блейк, это, безусловно, одно из ценнейших в мире произведений гончарного искусства – не только древнее, но и сохранившееся в полной целости. Было бы непростительно не описать его подробно. Образец глины был датирован. Но предстоит провести еще множество других исследований. Если позволите, нам нужно выяснить, откуда эта глина, и установить, что за мастера создали этот пифос. Вы имеете хоть какое-нибудь, хотя бы приблизительное, представление о том, где его приобрел ваш дядя?

Дора его не слышит, она слишком потрясена, ошарашена мыслями о мошенничестве Иезекии и об исторической значимости стоящего перед ними пифоса. Но потом она осознает, что мистер Лоуренс ждет от нее ответа и в смущении качает головой.

– Ни малейшего понятия. – И добавляет: – Впрочем, погодите. Трое мужчин – думаю братьев – доставили ему этот пифос. Я случайно оказалась возле магазина, когда его привезли.

– Вам известны их имена?

Она пытается вспомнить, упоминал ли их Иезекия, но память не дает никаких намеков, там все как будто в тумане, таком же густом, как лондонский.

– Я не припомню.

– Тогда мы должны их узнать, – заявляет мистер Лоуренс. – Но пока я могу лишь подчеркнуть: крайне важно, чтобы вы закончили копировать изображения с пифоса.

Она совершенно обессилена, кровь гулко стучит в висках.

– Почему?

Мистер Лоуренс слегка наклоняется вперед, уперев локти в колени.

– Я понимаю, почему вы хотите зарисовать сценки пифоса. Но… мисс Блейк, у меня появилась идея. – Дора терпеливо ждет. Мистер Лоуренс вздыхает. – Вы позволили мне использовать пифос и все, что я здесь найду, в качестве материала для исследования. Написанные мной труды вследствие их чрезмерных литературных достоинств – уж простите мне такое самомнение – никогда не были в центре внимания, да, впрочем, и выбранные темы не пользовались ничьей благосклонностью. – Он осекается, в его голосе звучит обида. – Что же до моих рисунков, то, боюсь, мои навыки рисовальщика оставляют желать лучшего. – Когда же Дора опять никак не реагирует на его слова, мистер Лоуренс торопливо продолжает: – Ваше мастерство куда как более развито и сильно превосходит все, что я мог бы сам изобразить на бумаге. И я подумал, что мы могли бы оказать друг другу помощь.

– Каким образом?

Мистер Лоуренс отвечает не сразу. Очень медленно он тянется к ее руке. Дора позволяет ее сжать.

– Мисс Блейк. Дора, – начинает он и, когда она не возражает – более того, ее имя, им произнесенное, действует на нее успокаивающе, – продолжает, хотя теперь в его интонациях сквозит неуверенность, – все еще остается надежда, что ваш дядя приобрел эти предметы на законном основании, а значит, можно будет получить достоверный документ об их происхождении. И пока у нас нет свидетельств об обратном, то есть, если бы вы могли сопроводить своими рисунками мой доклад о пифосе, это имело бы огромное значение. Я мог бы тогда описать и другие артефакты из ящиков. Безусловно, это подкрепило бы ценность моего доклада. И… – тут мистер Лоуренс смущенно улыбается, – если мой труд будет иметь успех, я бы попросил вас стать моим ассистентом в будущих проектах для Общества. Оплачиваемым ассистентом. Вы бы стали…

– Независимой. Свободной, – заканчивает за него Дора.

– Да.

– А как же мои ювелирные работы? Если они принесут мне успех?

Пауза.

– Вы могли бы заниматься и тем и другим.

В последовавшей за этим тишине Дора размышляет над его словами. Это кажется мечтой, хрупкой хрустальной мечтой.

Независимая.

Свободная.

Защищенная.

И все же.

Какова вероятность добиться подобного успеха? А что, если и ее стремление стать ювелирным мастером, и надежды мистера Лоуренса о вступлении в научное сообщество рухнут, подобно упавшему в морские воды утесу? Дора рисует в своем воображении разные картины: как она низвергается в ледяной поток, как, задыхаясь, ловит губами воздух, как тонет в своих глупых мечтах, в своих безрассудных фантазиях.

– Прошу вас, мистер Лоуренс, – шепчет Дора, – вы должны меня понять. Кроме этого магазина, я ничего в жизни не видела. Он принадлежал моим родителям. Я надеялась, что придет день и он станет моим. Но мой дядюшка уничтожил его репутацию, его будущее. И вот теперь я узнаю́… – Она яростно мотает головой и прикусывает губу крепко, чуть не до крови. – Вы знаете, какое наказание грозит за торговлю на черном рынке? – Уточнения лишние, ответ написан на ее лице. – Вероятность того, что дядюшка законно владеет этими предметами старины, очень невелика. Так что мое благополучие в жизни – во всех смыслах – зависит целиком от моих успехов. Если нас обоих постигнет неудача на этих двух поприщах, что станется со мной? Что я буду делать? У вас хотя бы есть переплетная мастерская. Вы можете зарабатывать себе на хлеб – и достойным образом. Но, если Иезекию разоблачат, я буду осуждена как его сообщница. Меня повесят!

Его лицо каменеет.

– Послушайте, – говорит он, подаваясь вперед, устремляя на нее тревожный взгляд. – Директор Общества порекомендовал – на самом деле настоял – связаться с одним знатоком с целью собрать побольше сведений об этом пифосе. Вы дадите мне на это разрешение?

– Мистер Лоуренс, я…

– Просто Эдвард, прошу вас.

– Эдвард, я… Если пифос такой древний, как вы говорите, тогда дядюшка наверняка намерен выручить за него целое состояние. И, если он его продаст, от этого не будет никакой пользы ни вам, ни мне. Для нас обоих пифос будет утрачен навсегда.

– Вот почему мы должны действовать как можно быстрее. Необходимо узнать о нем все, что можно.

Она хочет что-то сказать, но передумывает.

– Дора! – мистер Лоуренс – нет, Эдвард! – сжимает ей пальцы. Она и забыла, что он взял ее за руку. – Я знаю, вам страшно. Но прошу, позвольте мне начать исследование. Вполне может найтись самое невинное объяснение появления пифоса в подвале. Позвольте мне попытаться.

Попытаться. Это слово такое многообещающее. Такое обнадеживающее. И все же… Дора качает головой, мысли в голове крутятся, как колеса экипажа. Пытаясь остановить эту круговерть, она выдергивает руку и выпрямляется на подкашивающихся ногах.

– У вас к моему дяде больше доверия, чем у меня. Но хорошо. Я даю вам позволение продолжать поиски в этих ящиках и брать из них все, что окажется полезным для ваших изысканий, а я продолжу копировать изображения на пифосе для своих будущих ювелирных работ. Когда я закончу, вы возьмете любые мои рисунки и я пожелаю вам удачи, совершенно искренне. Но давайте не будем уповать на фантазии, которым, возможно, не суждено сбыться.

Эдвард тоже встает на ноги.

– Вы говорите в точности как Корнелиус.

Дора не отвечает. Она идет к рабочему столу, чтобы взять свой альбом, который оставила там, когда они спустились в подвал. Гермес, моргая, глядит на нее и расправляет крылья, которые теперь кажутся широким серым пятном. Очень осторожно Дора поглаживает костяшками пальцев изящную голову птицы. Когда она оборачивается, Эдвард наблюдает за ней с выражением тревоги на лице.

– Что такое?

Он открывает рот, но снова закрывает его. Мотает головой.

– Ничего. Ничего, – повторяет он, а потом сбрасывает с себя пальто, разматывает шарф, идет к полкам и начинает снимать с них ящики один за другим.

Глава 21

Уважаемый сэр,

Прошу простить великодушно за то, что пишу Вам, не будучи формально Вам представлен, но этим посланием я хотел бы упредить мое появление у Ваших дверей.

Мне посоветовал обратиться к Вам за помощью директор Королевского общества древностей мистер Ричард Гоф, поскольку недавно я натолкнулся на в высшей степени необычный предмет, который, вне всякого сомнения, будет интересен и Вам, – это крупный пифос, выполненный, как представляется, в греческом стиле. Изучив образец глины, взятый с поверхности вышеупомянутого пифоса, эксперты Общества обнаружили, – к моему вящему изумлению, так же как, я убежден, и к Вашему, – что этот пифос невозможно датировать. Более того, он настолько древнего происхождения, что, как представляется, в известных нам исторических анналах не зафиксирован ни один подобный памятник.

Владельцы данного предмета в настоящий момент желают оставаться анонимными, их положение весьма деликатного свойства, в чем я им искренне сочувствую. Существует вероятность, что этот пифос – вместе с обширной коллекцией греческой керамики – был приобретен незаконным путем. Я нуждаюсь не только в Вашем мнении, но также и в Вашем содействии как уважаемого собирателя греческих древностей.

Прошу простить некоторую сумбурность моего послания – если бы Вы нашли возможность обсудить эти вопросы со мной, тогда я надеюсь быть более откровенным и смогу раскрыть Вам больше деталей.

Присовокупляю к настоящему посланию визитную карточку мастерской, где я тружусь, и буду признателен за возможность обсудить это дело с Вами в удобное время.

С глубочайшим уважением и благодарностью

Эдвард Лоуренс

Глава 22

Каждый божий день Иезекия ныряет в подвал и проводит там бесконечные часы; и всякий раз Дора наблюдает за тем, как он, хромая, спускается по лестнице и возвращается, с таким чувством, какого еще никогда не испытывала. И пусть это чувство вполне обоснованно, она все равно его стыдится.

Ненависть.

До сих пор Дора ловила себя на мимолетно возникавшем у нее отвращении к дядюшке: отвращении за его откровенно презрительное отношение к репутации ее родителей, к славному имени Блейков. Но от фальшивок Иезекии лично ей никогда не было никакого вреда. За все двенадцать лет, что он торговал своим барахлом, не возникло ни единого скандала, так что она (Дора с ужасом отдает себе в этом отчет) со всем свыклась. Она думала, что у нее есть время. Но обнаружив, что Иезекия готов беззастенчиво рисковать не только своей шеей, но и ее собственной… Конечно, неопровержимых доказательств нет, но в свете недавних событий как можно сомневаться в его виновности? Вот почему Иезекию совершенно не заботит ни чистоплотность, ни репутация магазина, ни то наследие, которое оставил после себя Элайджа Блейк, его родной брат, ибо его по-настоящему не волнуют традиции торговли древностями. И теперь Дора буквально преисполнена ненавистью – она гложет ее душу, как жирный шевелящийся червь, питающийся отвращением, которое Дора так долго таила в себе.

Но Дора сумела направить свою ненависть в нужное русло. Во время уединений Иезекии – пока из подвала доносился злобный топот его ног – она проводила долгие часы за прилавком, рисуя с удвоенной страстью. Лишь семеро посетителей за все эти дни прерывали ее работу: четверо просто заходили поглазеть на диковинки в зале, а трое купили вазу эпохи Мин (одно из недавних приобретений Иезекии), африканскую деревянную фигурку (вырезанную детфордским плотником) да пару шляпных заколок, которых даже Дора раньше не видела. Возможно, их выудили из пыльной корзины с хламом, придвинутой к задней стене.

За это время Дора сделала эскизы пяти новых изделий: трех колье, браслета и пары серег. Больше, решила Дора, и не нужно. На сей раз она не будет долго корпеть над образцами, ведь вероятность того, что мистер Клементс опять отвергнет ее украшения, увы, высока. Отныне Дора решила быть придирчивой и рисовать образцы изделий в ограниченном количестве, но по точности деталей они будут превосходить все, что она делала прежде. Сидя за прилавком, она сосредоточена на окончательных деталях эскиза короткого колье из литого золота, вдохновленного одним из декоративных орнаментов пифоса. Дора наклоняет кончик карандаша под острым углом, чтобы добиться нужного нажима для последнего штриха.

Снизу доносится вопль отчаяния, а потом – глухой звук удара.

Дора задумчиво играет карандашом. Да, мистер Лоуренс – вернее, Эдвард, как он попросил его называть, – аккуратно укладывает все предметы в ящиках на прежнее место, – но вдруг дядюшка заметит, что в подвале кто-то побывал? Впрочем, Иезекия пока что ни слова ей не сказал. Единственные звуки, которые она от него слышала, – это возгласы разочарования и бессловесные стоны боли.

Уже больше недели прошло с того дня, как Дора пригласила Эдварда ознакомиться с содержимым подвала, и за это время состояние ушибленной ноги ее дяди, похоже, лишь ухудшилось. Теперь он передвигается, сильно хромая, а предложение Доры ходить с палкой встретило его гневную отповедь. Дядино отношение к ней, и прежде не слишком любезное, низвелось до мрачной враждебности, которую ничто не может сгладить. Даже Лотти вынуждена сносить его гневные вспышки. Накануне вечером Дора слышала, как в спальне Иезекии шел разговор на повышенных тонах. Потом раздался звон стекла. И рыдания Лотти.

Дора знает, что ей впору обеспокоиться. Знает, что надо бы позвать лекаря, потому как легкий смрад гнойника уже разносится в воздухе, стоит Иезекии проковылять мимо нее.

И тем не менее.

Пусть он страдает, шепчет мерзкий голосишко ей на ухо. Он сам в этом виноват, уверяет голосок.

Ладони Доры сжимаются в кулаки. Жирный червь ненависти извивается и пожирает ее душу. Снова крик из подвала. И еще один глухой удар, как будто он в отчаянии швырнул что-то тяжелое на пол.

Почему же Иезекия так много времени проводит в подвале? И почему он каждый раз выходит оттуда с еще более сокрушенным лицом, чем накануне? Что же, гадает она, заставляет Иезекию так нервничать? Неужели все дело в пифосе? И – наверное, уже в сотый раз она спрашивает себя – отчего же дядюшка так и не продал его? Ведь нет сомнений в том, что его жуликоватые покупатели передерутся за обладание предметом столь неописуемой ценности.

– О, папенька, о, маменька, – шепчет Дора. Она кладет локти на прилавок, упирается подбородком в ладонь и обводит угрюмым взором торговый зал, останавливаясь на покрытых изморосью окнах. – Что же мне делать?

Дора представляет себе родителей такими, какими они были в пору процветания магазина. Перед ее мысленным взором возникает папенька, раскладывающий античные изделия – недавние приобретения из Венеции и Рима, Неаполя и Афин – в витрине, так чтобы спешащие мимо пешеходы сразу замечали великолепную коллекцию древностей и останавливались полюбоваться ими. Она видит маменьку, рисующую зазывные объявления, которые привлекут внимание будущих покупателей и заставят их переступить порог магазина; во время работы маменька мягким, но звонким голосом напевает себе под нос греческую песенку. А что там были за слова, в той песенке? Дора пытается их вспомнить, но память ее подводит. Этих осколков разбитого зеркала больше нет.

Сидящий наверху Гермес нервно клекочет, и Дора разворачивается к нему.

– Ну что, милый мой, знаешь, что я сейчас сделаю? – Сорока смотрит на нее немигающими черными глазками. – Нет? Очень жаль. – Она берет свой рисунок и показывает его птице. – Что скажешь на это? Тебе нравится?

На сей раз Гермес склоняет голову, и Дора улыбается. Ей самой эскиз очень нравится, она бы с удовольствием носила такое украшение. Но захочет ли его купить светская дама?

Это колье пришлось бы впору женщине с довольно широкой шеей – оно село бы как раз над ключицами. Для каймы Дора выбрала орнамент с павлинами, как на пифосе, но дополнила его узорами в своем стиле. Основа – из восемнадцатикаратного золота, каждое павлинье перо будет покрыто лазоревой эмалью и отделено друг от дружки квадратными камушками бирюзы, к которым будут крепиться украшенные камеями черные гагаты, соединенные тончайшими золотыми цепочками. На рельефных камеях символически изображены дарованные Пандоре таланты к разным искусствам и ремеслам: это и живопись, и шитье, и ткачество, и музыка, и садоводство, и целительство. Составные элементы украшения повторяются, плавно соединяясь друг с другом – за исключением самих камей, – и Дора изобразила колье так, словно оно опоясывало шею, выписав все его тончайшие детали. У нее получилось восемь отдельных эскизов одного колье – и это действительно впечатляющее предложение, которое мистер Клементс, безусловно, не сможет отвергнуть.

У Доры опускаются уголки рта, когда она вспоминает предложение Эдварда. Она опасается, что он напрасно теряет здесь время, описывая содержимое ящиков в тщетной надежде, что все было приобретено законным образом. Эдвард же не знает ее дядюшку, не знает, на что тот способен, а без содействия тех трех братьев – и без конфликта с самим Иезекией – нет способа это доказать. Но ей нравится общество Эдварда. Ведь Доре было бы так одиноко сидеть в подвале и рисовать пифос, когда рядом ни души. Но вдруг он не сможет опубликовать свой доклад, вдруг ей опять не удастся убедить мистера Клементса?..

Без учета виселицы остается лишь одно дело, каким она сможет заняться, если Иезекия решит продать магазин. Дора снова вспоминает те дядюшкины слова, их оскорбительный смысл. Более раскрепощенная среда. Но с тех пор он об этом не упоминал. Может быть, она ошибается.

Звенит колокольчик.

Это Лотти врывается с улицы, с грохотом захлопывает за собой входную дверь, отчего колокольчик издает жалобный звон, раскачиваясь на своей пружинке. Гермес протестующе стрекочет, распушая черно-белые перья, и Дора захлопывает альбом. Лотти стряхивает дождевые капли с подола своей накидки с пышной пелериной и глядит в пол. Дора вспоминает, как прошлой ночью слышала ее плач, и с сочувствием глядит на служанку.

– Лотти, – обращается она к ней несмело, – у вас все в порядке? – И когда та наконец решается поднять на нее лицо, Дора смотрит на нее с ужасом.

Служанка очень бледна, вокруг ее глаз темные круги, точно она терла их вымазанными в саже пальцами. Но не это, а разбитая и распухшая губа заставляет Дору слезть с высокого табурета и протянуть Лотти руку. Пусть она недолюбливает служанку, такого отношения она все равно не заслуживает.

– Лотти, что он с вами сделал?

– Да ничего, мисси. – Лотти не смотрит Доре в глаза и отказывается пожать протянутую руку. – Я споткнулась, когда шла к кровати вчера вечером, – она ставит принесенную корзину на пол. В корзине Дора замечает выцветшую тряпку, испещренную желто-розовыми пятнами. – Ваш дядя уже вышел? – спрашивает Лотти.

Дора сразу распознает нарочито безучастные нотки в ее голосе и хочет уличить Лотти в явной лжи, но по ее тону понимает, что о вчерашнем происшествии та больше и слова не вымолвит.

– Нет, еще не выходил, – отвечает Дора.

– Тогда, полагаю, мне надо приступить к ужину. Вы не знаете, он ел что-нибудь?

– После завтрака ничего, смею предположить.

– Тогда отнесу ему вниз что-нибудь.

С трудом она поднимает корзинку и, отворив дверь, уходит в жилую часть дома.

Дора смотрит на закрывшуюся дверь.

Итак, дядюшка перешел к рукоприкладству. А ведь Иезекия никогда не производил впечатление драчуна. Да, он легко впадал в ярость, но Дора считала его человеком, не способным на решительные действия – одни угрозы и не более того. Но сейчас… Интересно, думает она, что известно Лотти Норрис, многим ли дядюшка с ней делится? Совершенно очевидно, что служанка знает куда больше Доры, потому как Иезекия дозволяет ей спускаться в подвал, но, возможно, он и от нее что-то скрывает.

Вновь взгромоздившись на твердый табурет, Дора в задумчивости постукивает карандашом по альбому.

Она дожидается, пока колокола Святого Павла пробьют три, а потом неуверенно просит служанку подменить ее в магазине. Думала, что та заупрямится, но Лотти не возражает. Более того, она, похоже, даже рада возможности немного передохнуть.

Густой туман рассеялся, но вместо него начал моросить дождь, от которого в воздухе висит легкая дымка. Дора не успела пройти под дождиком и пяти минут, как у нее вымокло лицо. Крупная водяная капля стекает по ее носу, щекоча кожу. Дора смахивает ее ладонью и убирает мокрую прядь волос под капор.

Она не может припомнить более печальной зимы.

Дора шагает быстро, опустив голову, прижав руки к груди, чтобы шаль, под которой она прячет от дождя свой альбом, не распахнулась от порыва холодного ветра. Снег растаял три дня назад, как и льдистое месиво на тротуаре. Теперь все улицы блестят от дождя, и слякоть гулко хлюпает под подошвами. Дойдя до ограды собора Святого Павла, Дора старается держаться булыжной мостовой, а не ступать на скользкий газон.

Прежде чем ливрейный привратник впускает Дору во владения мистера Клементса, ей приходится долго и тщательно вытирать башмачки о сплетенный из камышовых стеблей коврик. В полумраке, освещенном свечами, она дожидается, пока ювелир закончит беседу с покупателем. Когда упомянутый покупатель (пожилой джентльмен по имени Финч, как случайно подслушивает Дора) наконец отходит в сторону – прижимая к груди коробку с выточенными из слоновой кости кубками, за которые он заплатил неприлично огромную сумму, – и мистер Клементс замечает ее, у него на лице тут же возникает выражение досады, которое ему не удается скрыть.

– Мисс Блейк, я…

– Осмелюсь предположить, вы не ожидали увидеть меня так скоро.

Ювелир вздыхает.

– Нет, осмелюсь признаться, не ожидал.

– Но я тем не менее пришла, как и обещала.

Дора раскрывает свой альбом, кладет его на прилавок и, прежде чем ювелир успевает хоть что-то возразить, находит нужную страницу.

– Вы сказали, что сейчас востребован греческий стиль. Я нарисовала пять эскизов в этом стиле, чтобы вы их оценили. Сначала – браслет.

Это элегантный обруч, по форме отдаленно напоминающий меандр, к которому Дора, не удержавшись, добавила кое-что по своему вкусу.

– Бриллиантовые розетки разрывают геометрические формы. Внутри каждой розетки – небольшой аметист, хотя и изумруд и сапфир здесь будут смотреться столь же великолепно. Браслет отлит из золота. Разумеется, – добавляет Дора.

Мистер Клементс поправляет очки на переносице. Дора переворачивает страницу.

– Серьги – еще изящнее. Греки, как вам, я уверена, известно… – и тут Дора делает почтительный поклон в сторону ювелира, – очень любили лавровые венки. Здесь две лавровые веточки образуют кольцо, с которого свисают три жемчужины в форме слезинок. Как я понимаю, сейчас же в моде серьги-подвески?

Мистер Клементс задумывается и кивает. Дора воспринимает это как знак поощрения.

– А теперь три колье, – говорит она. Листы альбома шуршат, когда Дора их переворачивает. – Как видите, все они весьма различны по форме, но каждое выдержано в греческом стиле.

Ювелир ахает, как кажется Доре, от восхищения, она прячет торжествующую улыбку и, глядя на разворот альбома, чувствует прилив гордости. Это ее самые лучшие творения, думает она, даже лучше, чем ажурное плетение золотой канителью.

– На эту работу меня вдохновил один средневековый пейзаж. Колье может быть из золота или серебра, хотя я предпочитаю серебро – оно красиво подчеркнет камни, как вы думаете?

Это одно из самых симпатичных ее изделий – и ее самое любимое. Дора вспоминает сценку на пифосе, которая дала толчок ее воображению, – ту, где Зевс и Прометей идут вместе к подножию горы. Хрупкое нежное колье, где чередуются камни разного цвета, играющие каждый свою роль (желтый топаз символизирует солнце, бледный нефрит – горы, голубой агат – небеса), и их отделяет друг от друга одинокий летящий скворец.

Второе колье более замысловатое в сравнении с первым, но не столь пафосное, как то, что с павлинами, на следующей странице. Оно будет сделано из длинной цепочки, которая, если вглядеться пристальнее, напоминает вереницу переплетенных змей, разделенных плоскими удлиненными звеньями.

– Цепь можно изготовить из любого подручного материала. Лучше всего здесь подойдет, думаю, латунь с высокой примесью меди. Это колье вдохновлено мотивами горы Олимп, где пируют боги. Вот, – Дора указывает на тонкую деталь одного из соединительных звеньев, – элегантный повторяющийся узор виноградных лоз, видите? Эти изображения можно будет или отчеканить на звеньях, или, возможно, сделать из слоновой кости и расписать, или вырезать из камня.

Мистер Клементс слегка кивает. И Дора переходит к последнему эскизу – колье с павлиньим орнаментом. Она поясняет, откуда взялся этот мотив, что означает сюжет каждой камеи.

Ювелир стучит пальцем по подбородку.

– Какие материалы?

– Золото, эмаль, бирюза. Гагат и раковины для подвесок-камей либо другой материал, который будет выглядеть подходящим. Может быть, черное дерево? – Дора трогает маменькину камею у себя на шее. – Я не так хорошо, как вы, знаю особенности изготовления камей.

Мистер Клементс хранит молчание. Он медленно протягивает руку к альбому и начинает его листать, сначала переворачивая страницы назад, потом снова вперед. Дора пытается прочитать выражение его лица, но оно непроницаемо, и тогда она впивается пальцами в стеклянный прилавок, стараясь ничем не выдать своего нетерпения, своей заинтересованности.

Надо держать себя в руках, думает она.

Наконец ювелир набирает полную грудь воздуха.

– Эти эскизы… мисс Блейк, я потрясен. Они прекрасны. Поистине. Они поистине прекрасны.

Но Дора улавливает легкий оттенок интонации, который выльется в отказ, – снова все то же самое.

– Что на сей раз, сэр? Они же великолепны. Вы это сами видите.

Дора немного стыдно за свое тщеславие, но ведь невозможно отрицать ни ее мастерство, ни красоту этих изделий. Она устремляет на мистера Клементса взгляд, который мастер, похоже, не в силах выдержать.

– Они великолепны, в особенности вот это, – говорит он, и его рука замирает над эскизом колье с павлиньим орнаментом. – Но… Что ж, по правде говоря, у меня нет гарантии, что они буду продаваться.

– Но почему? Разве не вы – один из известнейших в городе ювелиров, который может гарантированно продать что угодно в этом магазине только благодаря вашей репутации?

Это, конечно, неприкрытая, грубая лесть, но Дора так просто от него не отстанет. Она понимает, что сейчас поставлено на карту: ее счастье, ее свобода. Ее жизнь в конце концов. Она не позволит Иезекии утянуть ее с собой в ад.

– Разве вы не слышали? Вне всякого сомнения, вашему дяде сразу станет известно о таких продажах.

Эти слова вмиг возвращают Дору на землю.

– Сэр?

– В начале этого месяца Питт[36] ввел подоходный налог с целью финансирования наших военных действий против французов. Многие сейчас придерживают денежки, и кредиты уже не будут раздаваться с той же легкостью, как прежде. Что еще хуже, Наполеон отправил свою армию в Египет, чем отрезал нам торговые пути в Индию. Сейчас стало очень затруднительно добывать материалы для ювелирного дела, не говоря уж о продаже готовых изделий. Возможно, через несколько месяцев…

Дора не верит своим ушам. Ее глаза полны слез.

– Несколько месяцев? Мистер Клементс, вы не понимаете. Я…

Но тут звенит дверной колокольчик. Ювелир переводит взгляд с Доры на входную дверь, вмиг бледнеет, и его кадык начинает нервически двигаться под узлом галстука.

– О, моя дорогая леди Латимер! – Мистер Клементс смотрит на Дору поверх очков в форме полумесяцев и переходит на шепот: – Мисс Блейк, вы должны меня извинить! – Он отталкивает альбом с эскизами к краю прилавка и, прежде чем Дора успевает вымолвить хоть слово, торопливо раскладывает на стекле бархатные подушечки для показа ювелирных изделий.

– Клементс! Полагаю, мое украшение готово?

Дерзкая надменность в голосе. Дора оборачивается, чтобы взглянуть на ту, что так бесцеремонно прервала их беседу.

Она в растерянности.

К прилавку семенит старуха, затянутая в корсет так туго, что ее обширная морщинистая грудь чуть не вываливается из этих силков. На голове (а точнее сказать, поверх высокого белого парика, напоминающего скорее трехслойный торт) красуется шляпа с торчащим из нее страусиным пером. В паре шагов позади старухи маячит долговязый женоподобный парень, облаченный в шалфейно-зеленую ливрею, – он мельком ловит взгляд Доры, после чего устремляет взор вперед, принимая позу солдата, ждущего приказаний.

Как только дама приближается, шурша муслином и мехами и источая удушливый аромат лаванды, Дора отступает к углу прилавка, пытаясь сделаться незаметной. Ее тревоги мигом улетучиваются.

– Надеюсь, вы готовы меня поразить! – говорит леди Латимер, и ювелир почтительно опускает голову.

– Конечно! – он достает из-под прилавка красную шкатулку, явно подготовленную заранее. Покуда мистер Клементс возится с замочком, дама, не снимая перчаток, нетерпеливо барабанит пальцами по прилавку.

– Вот, – объявляет он. – Как вы и заказывали.

Крышка шкатулки откидывается. В ювелирной мастерской повисает тишина. Дора тянет шею, пытаясь рассмотреть, что лежит в шкатулке.

Это гарнитур – ожерелье, серьги, брошь, тиара и колье. Изумительный комплект ювелирных изделий – с бриллиантами, изумрудами и рубинами, во французском стиле. Работа мистера Клементса, сразу узнает Дора, и у нее тотчас возникает чувство торжества, смешанное с завистью: да, его изделия – ерунда по сравнению с ее работами, но он на них неплохо зарабатывает!

– Все камни высочайшего качества, – поясняет ювелир, – особенно хороши филигранные детали, как вы видите. Сама герцогиня Девонширская высоко отозвалась о…

– Послушайте, Клементс. Я ожидала от вас большего…

Старуха произносит эти слова с явным разочарованием. У ювелира вытягивается лицо.

– Большего, мадам?

Пауза, шорох тяжелых юбок.

– Вы знаете, кто я такая? – чеканит каждый слог посетительница, и в ее голосе теперь слышатся презрительные нотки. Ответа она, судя по всему, не ждет. – Я – женщина, которой потребно яркое великолепие, дабы восхищать моих дражайших друзей и вызывать зависть у всех остальных. Я должна оказаться в центре всеобщего внимания, должна стать царицей бала. Я живу для этого!

Дора старается не смотреть на нее. Женщина столь преклонных лет может стать царицей бала с тем же успехом, что Дора – уткой в пруду. Она бросает взгляд на спутника старухи, но лакей усердно смотрит в пустоту. Ни один мускул на его идеально гладкой щеке не вздрагивает.

– Но, миледи, – запинаясь, говорит Клементс, – то, о чем вы говорите, совсем не в моде! Современный стиль диктует свои правила… Вы желали чего-то экзотического. И я создал для вас именно то, что вы и хотели, то, что сегодня считается принятым в обществе. Я создал то, что сам принц пожелал бы носить…

– Этот шут? – мясистые щеки дамы трясутся, точно желе. – Я не желаю носить то, что стал бы носить принц. Я желаю носить то, что стану носить я!

Лицо ювелира побледнело настолько, что приобрело фарфоровый оттенок.

– Я весьма разочарована, Клементс. Совершенно очевидно, что здесь не дорожат ни мной как покупателем, ни моим добрым расположением.

– Леди Латимер, – снова обращается к ней мистер Клементс, но дама уже собирается уходить. – Умоляю вас!

– Мадам, если позволите…

Дора не может более сдерживаться. Слова вылетают у нее изо рта прежде, чем она это осознает. Когда и мистер Клементс, и леди Латимер поворачивают к ней головы и взирают на нее – ювелир с плохо скрываемым раздражением, а дама с легким изумлением, поскольку она, очевидно, только сейчас заметила высокую молодую женщину, вжавшуюся в стену, – сердце Доры начинает бешено колотиться, грозя выпрыгнуть из груди.

– А вы еще кто такая?

Дама с нескрываемым интересом оглядывает ее с ног до головы. Дора облизывает нижнюю губу.

Разве не об этом она всегда говорила? Нужен лишь один истинный ценитель. Только один. Судьба Доры теперь в ее руках, но главное – произнести нужные слова…

– Я подумала, – робко говорит она, не в силах скрыть волнения, – возможно, вы захотите взглянуть на эскизы моих ювелирных изделий.

– Ваших изделий? – леди Латимер прищуривается.

Дрожащая рука Доры тянется к прилавку, чтобы сдвинуть в сторону одну из бархатных подушечек мистера Клементса и положить на ее место раскрытый альбом. Хмурясь, леди Латимер кладет свои пухлые пальцы на рисунок колье с павлинами.

– О да! – выдыхает старуха после паузы. – Вот это. Мне нравится!

Мистер Клементс, который уже, похоже, совсем не может держать себя в руках, выпрямляет спину.

– Мадам, это вам не подойдет…

Леди Латимер припечатывает его взглядом.

– Это же колье, не так ли?

– Да, но…

– Оно идеально подойдет для моего суаре.

– Мадам, боюсь, это изделие не является частью моего…

– Клементс! – в голосе дамы звучат угрожающие нотки. – Вы же знаете, я не люблю разочаровываться!

– Я… – но тут ювелир осекается, сдаваясь. – Знаю, леди Латимер.

Леди Латимер поворачивается к Доре.

– Скажите мне… – она тычет в рисунок.

Дора моргает.

– Сказать вам что, мадам?

– Какие материалы тут использованы? Какие камни?

Краешком глаза Дора замечает пронзительный взгляд Клементса, она вспыхивает и тянет альбом с эскизами к себе.

– Что ж, миледи, это целиком зависит от мистера Клементса и его работников. Но я подумала…

И Дора описывает колье точно так же, как она недавно описывала его ювелиру. На протяжении ее объяснения старуха одобрительно мычит и ахает, а Дора улучает момент и осмеливается заглянуть в ее морщинистое лицо. Дама, похоже, в совершеннейшем восхищении.

Воодушевившись, Дора обращает ее внимание на орнамент.

– Возможно, вы уже заметили, миледи, – это можно назвать каймой-меандром. Такой орнамент древние греки использовали в архитектурном декоре, во фризах или при мощении улиц, и очень часто этот узор покрывал их гончарные изделия.

Она умолкает. Кусает губу. Леди Латимер поднимает руку в перчатке и стучит пальцем по рисунку. Поднимается удушливая волна приторного лавандового аромата. Леди кивает раз, другой, после чего смотрит на Дору, словно та – сама керамическое изделие.

– Но как же вы, моя дорогая, придумали такой красивый орнамент?

Дора колеблется.

– Меня вдохновила имеющаяся у меня большая греческая ваза, мадам.

– Насколько большая?

– Очень большая, мадам.

Леди Латимер цокает языком.

– Как ваше имя?

– Дора Блейк, миледи.

– Из?

Дора моргает.

– В каком смысле «из»?

– Вы же представляете какое-то предприятие?

В голосе леди звучит нетерпение. И недоверие.

– Не совсем, – Дора задумывается и решает сказать полуправду. – Я помогаю управлять антикварным магазином моего дяди. «Эмпориум экзотических древностей Блейка». Он расположен на Ладгейт-стрит, мадам.

– Надо же! – говорит леди Латимер. Она откашливается и смотрит на ювелира из-под широких полей своей шляпы. – Клементс, я хочу это колье! Точно такое, как описала мисс Блейк. Я хочу, чтобы вы его сделали к субботе, вы меня поняли?

– Леди Латимер, – умоляющим тоном начинает ювелир, глядя на нее таким взглядом, словно она приказала ему взлететь. – До субботы всего четыре дня.

– Но ведь раньше вы выполняли мои ювелирные заказы и в менее короткий срок. Так что не притворяйтесь, будто не сможете теперь.

Похоже, мистер Клементс передумал протестовать, ибо его плечи бессильно опустились.

– Да, леди Латимер.

– Так-то лучше. Пошлите мне счет, как только закончите. Я заплачу, сколько бы это ни стоило, вы знаете, я всегда плачу по счетам. Но не разочаровывайте меня. Что же до вас, мисс Блейк, – продолжает старуха, поворачиваясь к Доре. – Мне было бы интересно взглянуть на эту вашу вазу. Я загляну к вам завтра. Ждите меня к часу.

– Да, мадам, – еле слышно отвечает Дора.

Спорить тут не о чем.

– Хорошо. Горацио, – добавляет старуха чуть более благодушным тоном, давая понять, что разговор окончен, – нам пора!

Лакей в мгновение ока оказывается подле хозяйки и с низким поклоном выставляет изогнутую руку. С невероятно жеманной широкой улыбкой леди Латимер берет его под локоть, и Дора с мистером Клементсом разинув рты наблюдают их отбытие.

Глава 23

Мистер Клементс забрал эскизы и заверил Дору – отчасти неохотно, отчасти извиняясь, – что она получит долю вознаграждения, выплаченного ему леди Латимер.

– Возможно, – добавил он, когда Дора закрывала альбом, – я слишком скоропалительно вынес свое суждение. Возможно, – он хотел сказать что-то еще, но осекся, глаза за стеклами очков заморгали, как у совы, а впалые щеки порозовели. Дора вежливо извинилась, сославшись на дела, и пообещала прийти к нему через неделю. Ей было достаточно стать свидетельницей унижения мистера Клементса и не хотелось усугублять его чувство неловкости сверх необходимого – она же получила все, что хотела. В конце концов, думала Дора, шагая по грязным улицам в направлении дома и чувствуя, как ее приподнятое настроение постепенно тает с каждым шагом, у нее есть и другие заботы.

И вот теперь Дора глядит на каретные часы на полке шкафа и задумчиво покусывает пухлую верхнюю губу. Без четверти час.

Она не сообщила Иезекии о визите леди Латимер. Как она может ему об этом сказать, не упомянув того факта, что на протяжении целых двух недель каждую ночь тайком проникала в подвал? И что ей известно и о пифосе, и обо всем прочем. Дора никогда не боялась дядюшку, но его гнев, в который он так легко впадает, вызывает у нее сильную тревогу, особенно теперь – тут Дора вспомнила о Лотти, – когда он стал проявлять свою ярость с помощью кулаков.

Она рассказывала Эдварду о предстоящем визите леди Латимер накануне вечером, когда прорисовывала детали кузнечного горна Гефеста, а он вносил в записную книжку размеры лекифа – амфоры для масла, расписанной красными фигурами[37]. Эдвард выразил удовлетворение этой новостью (поначалу, она заметила, по его лицу промелькнула даже тень облегчения), а Дора вполголоса поведала о своих опасениях в связи с возможной реакцией Иезекии.

Он оторвался от своих записей и, задумавшись, произнес:

– Вы можете просто сказать ему правду.

– Что я напоила его джином до бесчувствия, тайком сняла с его шеи ключ и сделала с него слепок, пока он спал?

Эдвард на это ничего не сказал, казалось, утратив дар речи.

– Теперь вы понимаете, что я в безвыходном положении? Я воровка! Я злоумышляла против него.

Эдвард вновь задумался, прежде чем ответить.

– Но если он вас обвинит, вы имеете право обвинить его!

– И что я скажу, Эдвард?

– Это будет отличный повод выяснить раз и навсегда, является ли его торговля законной. Не забывайте, Дора, очень может статься, что он ведет свои дела добропорядочным образом.

Дора со вздохом качает головой. Она знает: надежда, которую лелеет Эдвард, напрасна.

– Он солжет.

– Тогда попросите его открыть несгораемый шкаф и доказать это документами.

– Он не станет этого делать. – Дора облизала нижнюю губу. – Вы же понимаете, не правда ли, что, как только Иезекия узнает, что я бывала в подвале, вашим визитам сюда придет конец?

В ответ Эдвард улыбнулся, хотя ничего веселого в его улыбке не было.

– Давайте начнем беспокоиться, когда нам придется об этом думать. Если придется.

Со стороны подвальной лестницы раздается скрип ступенек. Дора смотрит на большую двойную дверь, и в этот самый момент Иезекия выходит из подвала. Его лицо бледно, покрыто испариной, и Дора с некоторой тревогой смотрит за тем, как он хромает к ней.

– Дора, я немного передохну. А ты сиди тут и никуда не уходи, пока я не скажу. – Он утирает лицо носовым платком, обтирает атласным квадратом ткани мясистую шею, которая прет, точно поднимающееся тесто, из-под его галстука. Прежде чем он засовывает платок обратно в жилетный кармашек, Дора замечает на нем пятна пота.

– Но, дядюшка… – Она делает глубокий вдох. – К вам скоро прибудет визитер.

Иезекия непонимающе смотрит на нее.

– Визитер?

– Ну да, ле… – И тут, как по заказу, ко входу в магазин подкатывает черная карета. Дора выпрямляется за прилавком. От волнения у нее потеют ладони. – А вот и она!

– Кто? – спрашивает Иезекия, разворачиваясь к двери на пятке здоровой ноги.

Дора видит, как вчерашний лакей помогает старой даме выйти из кареты. У Иезекии слегка отвисает челюсть, когда он замечает герб на дверце экипажа. Этот герб означает деньги – любимый товар Иезекии, который он ценит больше всего на свете.

– Дора, – произносит Иезекия сдавленным голосом. Он еле ворочает языком, который, похоже, ощущается им как кляп. – Что ты наделала?

Но дверь уже отворяется, колокольчик, подпрыгивая на своей пружинке, звенит, и Дора не успевает ответить дядюшке.

– «Эмпориум экзотических древностей Иезекии Блейка»! – объявляет леди Латимер громогласным голосом, скрывающим ее истинный возраст. Лакей – его зовут Горацио, помнит Дора, – закрывает за ней входную дверь. На леди Латимер сегодня зеленое платье из жатого шелка, ее пышные юбки шуршат по половицам магазина, и Дора морщится, наблюдая, как вздымающаяся пыль оседает на крахмальных белых оборках нижней юбки.

– Известное славное имя! А вы, – надменно продолжает дама, впиваясь взглядом в Иезекию, – должно быть, мистер Блейк!

– Д-да. Да! – повторяет он, приосанившись.

За долгие годы «Эмпориум Блейка» редко посещали клиенты такого калибра.

– Чем могу вам служить, мадам? – Голос Иезекии – сама слащавость, та фальшивая любезность, которую Дора не выносит. – Я только что получил чудесного пастушка из Челси[38]. – Он бросает взгляд на Горацио, подмечает его губки бантиком и почти женственное сложение тела, изящно облаченного в изысканную ливрею, которая своим оттенком безупречно гармонирует с платьем хозяйки. – Он чем-то напоминает вашего спутника. Такой же… э-э… элегантный. Такой пастушок стал бы идеальным прибавлением к вашей коллекции.

Но леди Латимер поднимает затянутую в кожаную перчатку руку и пронзает Иезекию свирепым взглядом.

– Да как вы смеете, сэр? Вы хотите сказать, что мой выбор спутника отдает фривольностью? Что я сделала его частью своей коллекции, словно он – одна из ваших безделушек, которые тут выставлены из чванливой помпезности?

Дора смотрит на Горацио. Его красивые черты лица не омрачены ни обидой, ни удивлением. Он склоняет голову, словно в знак согласия. Иезекия тут же умолкает. Леди Латимер вздергивает подбородок, страусиное перо на ее шляпе трепещет.

– Меня не интересуют пастушки. Меня интересуют ваши греческие товары. – Леди Латимер смотрит на Дору. – Добрый день, моя дорогая! – говорит она куда ласковее, – и Иезекия вперяет в свою племянницу такой жгучий взгляд, что Дора боится, как бы он не опалил ей кожу.

– Добрый день, мадам, – Дора вымучивает улыбку, которая больно растягивает ей щеки. – Дядя, позвольте вам представить леди Латимер. Мы познакомились вчера в мастерской мистера Клементса, ювелира. Вы же помните его, не так ли? Маменькин знакомец. Он приобрел мой эскиз ювелирного изделия. Его купила леди Латимер.

Несмотря на охватившие Дору дурные предчувствия, вчерашний энтузиазм вновь запылал у нее в груди, действуя словно бальзам для ее измотанных нервов.

– Понятно, – коротко отзывается Иезекия, не утруждая себя более пространным ответом. Он не сводит с Доры пристального взгляда, секундой ранее – испепеляющего, и вновь обращается к старухе: – И чем же я могу быть вам полезен… ээ… леди Латимер?

– Я интересуюсь вашими греческими древностями. У вас есть некая ваза.

Иезекия напрягается.

– Ваза?

– Да, мистер Блейк, ваза. Большая ваза.

Леди Латимер преисполнена насмешливого терпения. Дора внимательно наблюдает за дядюшкой. Ей страшно, но в то же время хочется увидеть, как он отреагирует на эти слова, что скажет. Дора впивается пальцами в прилавок, чувствует, как острые волокна необработанного дерева вонзаются в мягкие подушечки пальцев.

Иезекия пытается выдавить из себя смех, но исторгает лишь глухой хрип.

– Я не владею никакими греческими вазами.

Леди Латимер качает головой.

– Нет, владеете. Так мне сказала эта юная леди.

У дядюшки округляются глаза, но затем он переводит взгляд с леди Латимер на Дору. Та нервно сглатывает.

– Она вам это сказала? – Иезекия сверлит Дору взглядом, желая уловить хоть какую-то реакцию, – так рыбак забрасывает сеть в море, надеясь на хороший улов, но Дора все же умудряется сохранить самообладание и стоит затаив дыхание: со стороны кажется, что в море ее души царит полнейший штиль.

– Именно так, – веско заявляет леди Латимер. – Вам не следует меня разочаровывать, мистер Блейк, ибо я не привыкла, чтобы мне отказывали.

Дама делает шаг вперед, и пыльные половицы жалобно скрипят под ее стопой.

– В субботу вечером я устраиваю ежегодное зимнее суаре. Это одно из самых заметных событий светской жизни Лондона, вы же понимаете. Каждый год у моих суаре есть своя тема, и на сей раз я решила, что это будет «Таинственная экзотика». Я потратила уйму времени на поиски центрального экспоната для моей выставки. – Леди Латимер кивает на Дору. – И ваша племянница буквально спасла меня. Она сказала, что выполненный ею эскиз колье, которое я приобрела, был вдохновлен большой вазой. И я хочу эту вазу.

Иезекия открывает рот, чтобы ответить, но следующая реплика леди Латимер заставляет его умолкнуть на полуслове:

– Я, разумеется, готова заплатить вам за это весьма крупную сумму.

Иезекия раздумывает, чешет свой шрам. На время он забывает о возмутительном самоуправстве племянницы. Дора буквально воочию видит, как в его мозгу прокручивается эта идея, как он прикидывает, какой бы могла стать упомянутая сумма, как мысленно пересчитывает банкноты и монеты, воображая, что сможет купить на вырученные деньги. Затем лицо Иезекии светлеет, как будто ему удалось раскрыть секрет фокусника.

– Вы правы. У меня есть греческая ваза. Но боюсь, миледи, она не предназначена для продажи. – Иезекия откашливается. – Однако вы в любом случае можете ее у меня одолжить.

Дора падает духом. Она безошибочно распознает в дядином голосе фальшивые интонации, видит, как в его глазах вспыхивают черные искры, – так происходит всякий раз, когда он собирается пуститься на хитрость. Если Иезекия не воспользовался шансом быстро продать эту вазу, значит, он не считает такую сделку приемлемой для себя. Следовательно, Дора оказалась права: надежды Эдварда с самого начала не имели под собой никаких оснований.

– Одолжить? – дама презрительно поджимает губы: кожа вокруг ее рта сморщивается, как кожура сушеного фрукта. – Хорошо, – леди Латимер фыркает, – раз уж она мне нужна лишь на один вечер, я принимаю предложение. Я дам вам за нее сто фунтов.

Дора потрясена. Это же целая куча денег – и всего-то за один вечер! Но Иезекию предложение не прельщает.

– За такую сумму, мадам, я бы не отдал ее в аренду и на час.

Леди Латимер уже начинает снимать перчатку с руки и застывает.

– Прошу прощения?

Лакей украдкой глядит на Дору. Та отводит глаза.

Иезекия выпрямляется, насколько ему это позволяет здоровая нога.

– Поймите меня, миледи, это ведь на самом деле старинная ваза. Она невероятно ценная, очень хрупкая. Одна только стоимость ее перевозки могла бы составить… – Он осекается и цокает языком, как заправский торгаш. – В общем, мадам, это очень дорого. Для перевозки ее надо будет передать в хорошие руки, поручить дело надежным людям. Что касается самой вазы… А если во время вашего празднества ее повредят? Ко мне уже выстроилась целая очередь желающих ее купить и что я им скажу? Нет, увольте. Сто фунтов – это даже близко не та цена!

– Хорошо, мистер Блейк, и какова, по-вашему, достаточная сумма?

Иезекия издает тихий смешок мошенника.

– Я не могу отдать ее в чужие руки меньше чем за пятьсот фунтов.

Лели Латимер ошеломлена.

– Пятьсот?

Дора наблюдает за их беседой с глубокой тревогой. Ее не одурачить. Она понимает, что Иезекия нарочно назвал несуразную цену. Проси, однажды поучал он ее, вдвое больше, чем надеешься выручить, и позволь покупателю вообразить, будто это он сам сбивает цену, соглашаясь купить вещь гораздо дороже, чем она стоит на самом деле. Торгуйся и уступай, торгуйся и уступай.

– Двести, – предлагает дама.

– Триста.

– Двести пятьдесят.

Лицо Иезекии каменеет.

– Триста – моя окончательная цена, мадам. Я просто не могу отдать ее за меньшую сумму. Поймите, она имеет огромную историческую ценность.

Дора наблюдает за леди Латимер. Та кривит губу. Стоящий около шкафа с дешевыми безделушками Горацио вскидывается.

– С вами тяжело торговаться, мистер Блейк. Но будь по-вашему. Триста фунтов. Однако я жду, что ее доставят в пятницу. Я понимаю, это значит, что ваза пробудет у меня лишнюю ночь, но обещаю: до нее никто не дотронется, разве что повесят праздничные украшения. Если хотите, ваша племянница сможет сопровождать доставку. Она проследит, чтобы с вазой обращались должным образом. Вас это устраивает?

Дора не в силах понять выражение дядюшкиного лица. Судя по его глазам, в мыслях у него мелькают ряды цифр, он подсчитывает барыши, но во взгляде таится что-то еще, и оно ее несказанно тревожит.

– Я согласен с вашими условиями, мадам.

– Отлично! – леди Латимер хлопает в ладоши и с облегчением смеется, будто неловкость прежней ситуации для нее лишь досадная мелочь. – Ну а теперь я хочу увидеть эту вазу. Я ведь выкладываю изрядную сумму за вещь, которая даже не станет моей. Так что было бы разумно увидеть ее прямо сейчас, до подписания формального соглашения.

Иезекия изгибается в поклоне.

– Разумеется!

Тут лакей выступает вперед, леди Латимер цепляется за его локоть и прижимает к себе, а Иезекия снимает ключ с цепочки на своей шее. Он мельком смотрит на Дору, словно напоминая ей, что – во всяком случае по его мнению – в природе существует единственный ключ от подвала.

Когда Иезекия отпирает замок на двойных дверях и, хромая, ведет леди Латимер и ее лакея по узкой лестнице вниз, сердце Доры начинает выстукивать болезненную дробь, отдающуюся в ребрах.

Глава 24

Иезекия дожидается, пока черная карета с грохотом исчезнет вдали, и только потом устраивает племяннице выволочку. Он демонстративно захлопывает входную дверь и слушает, как переливчатое эхо дверного звонка умирает в тиши дома, стараясь не дать волю своему гневу и страху.

Триста фунтов. Единственная причина, почему он согласился убрать вазу с глаз долой – из этих денег он выплатит долг Кумбу, да еще и останется немало. Но его гложут опасения, связанные с передачей вазы старухе для ее ночных увеселений и с сопутствующим этому риском, – впрочем, об этом он подумает позже. Пока что главный предмет его беспокойства – Дора.

Полегче, думает он, полегче.

Он оборачивается к ней. Дора беспомощно вжалась в стену позади прилавка, и это зрелище его озадачивает: с чего это она столь откровенно трусит? Дора – и вдруг напугана? Что-то на нее это не похоже, совсем не похоже, и столь странное поведение племянницы настораживает Иезекию, заставляет почувствовать себя неуверенно. Если ей стали бы известны его намерения, если она узнала тайну вазы, она бы себя так не вела. Так что, скорее всего, ему ничто не угрожает.

– Как ты туда попала?

Ради своего блага, да и ради ее блага, Иезекия старается говорить с племянницей спокойно, не повышая голоса.

– Я…

Дора осекается. Вот что его интересует.

– Я взломала замок.

– Чем?

– Шпилькой.

Он ей не верит. Но тогда как? Иезекия дотрагивается до висящего у него на груди медного ключа и делает шаг вперед, стараясь не морщиться от острой боли в гнойной ране, – такое впечатление, что перевязочные жгуты раздирают кожу.

– Ты действовала у меня за спиной.

– Я…

Еще один шаг вперед.

– Почему?

И тут она меняется в лице.

– Почему? – Она вцепляется в прилавок, и Иезекия видит, как у нее белеют костяшки пальцев. – А почему вы утаили от меня вазу? Почему вы утаиваете от меня все, что есть в подвале?

Иезекия при этих словах замирает с вытаращенными глазами, оторопев оттого, что они вроде бы говорят о совершенно разных вещах.

– Все, что есть?

В глазах Доры вспыхивают искры – но что они отражают, Иезекия не может распознать.

– Да, дядюшка! – говорит она. – Все, что там есть. Я видела ящики на полках, видела их содержимое.

Ишь какая дерзкая! В точности как Хелен. Прекрасная коварная Хелен! Иезекия чувствует, что теряет самообладание, и набирает полные легкие воздуха, чтобы взять себя в руки.

– Я не делал из этого секрета.

– Но вы ничего не сказали мне об этих вещах, то есть утаили их, – парирует она. – Вы храните подлинные древности в подвале, хотя вполне могли бы продавать их здесь, в магазине.

Иезекия свирепеет и, превозмогая боль, переступает со здоровой ноги на увечную.

– Это тебя не касается!

– Но я – Блейк!

В ее страдальческом возгласе Иезекия внезапно угадывает то непонятное ему поначалу чувство, что мелькнуло в ее взгляде. Гнев – незамутненный, неподдельный. И это его ошарашивает. Пугает.

– Это предприятие всегда было столь же моим, сколь и вашим, – продолжает Дора. – Отец устыдился бы, увидев, во что вы превратили его магазин.

Руки Иезекии сжимаются в кулаки.

– Твой отец, Пандора, был слишком мягкотелым. – Он называет ее полным именем – этим смешным именем, только когда ему хочется показать ей свою власть и когда он опасается эту власть утратить. – Я буду вести дела в этой лавке так, как считаю нужным.

Племянница качает головой и решительно указывает пальцем на двери в подвал.

– Годами этот подвал был для меня закрыт. Я даже не спрашивала почему, коль скоро мне закрыли туда доступ, когда я еще была ребенком, но потом вам доставили этот огромный ящик, и вы из кожи вон лезли, только бы не подпускать меня к нему! И теперь я знаю почему.

– И почему же? – спрашивает он обеспокоенно.

– Из-за черного рынка!

Дора произносит эти слова почти шепотом. В ее глазах теперь пылает ненависть, но Иезекия, испытав радостное облегчение, встречает ее слова чуть ли не хохотом. И это все, что ей известно? Чтобы скрыть от нее свое воодушевление, он торопливо трогает шрам на щеке и заговаривает нарочито приторным голосом.

– Да ты хоть понимаешь, моя дорогая, в чем ты меня обвиняешь?

– Понимаю! – Дора вздергивает подбородок. – Вы собираетесь продать пифос и всю керамику в ящиках. Незаконно.

– И зачем мне это делать?

– Потому что вы приобрели их незаконным образом. Это единственное объяснение. Если эти артефакты достались вам честным путем, почему же вы не выставляете их здесь, в зале?

Она говорит разумные вещи. Но все равно ей известна лишь половина правды. Тяжело сопя, Иезекия делает еще один шажок.

– Я их реставрирую. Не более того.

Дора смотрит на него с нескрываемой яростью.

– Вы лжете! Им не требуется никакая реставрация. Уж пифос-то безусловно в идеальном состоянии, учитывая его почтенный возраст.

– Почтенный возраст? – переспрашивает Иезекия.

– Да, дядя. Я знаю: он настолько древний, что его невозможно датировать. Он относится к доисторическим временам.

Иезекия пытается скрыть оторопь. Потом решает, что Дора просто дразнит его, смеется над ним. Но на ее лице нет и тени веселья, и это заставляет его призадуматься.

Дора, верно, ошиблась. Да и в конце концов откуда ей знать? Она же ничего не смыслит в древностях помимо тех, что выставлены в витринах, согласно строгим правилам торговли, которые он же сам здесь и ввел, чтобы племянница не совала свой нос куда не следует. Но, размышляет он, похоже, Дора знает куда больше, чем ему казалось. Впрочем, каким образом она это выяснила, его мало волнует. Доисторические времена…

Он знал, что пифос древний. Конечно, знал – он же сам помог Хелен его обнаружить, разве нет? Но он понятия не имел, насколько древний. Даже Хелен не предполагала, что ваза такая старинная. Хм, возможно, то, что он ищет, не стоит его усилий.

Эта мысль напоминает ему кое о чем.

– Ты его открывала?

– Пифос?

– Ну конечно, пифос!

– Да, я…

– И он открылся?

Вопрос, словно удар наотмашь, похоже, застает Дору врасплох. Ее брови сходятся на переносице.

– Да.

– Как?

– Я… приподняла крышку.

– Просто взяла и подняла? – с сомнением спрашивает Иезекия.

Дора смущенно моргает.

– Я не понимаю…

Иезекия тоже ничего не понимает. Он пытается сглотнуть слюну, но его вновь охватил приступ паники, и он не может вздохнуть, потому что грудь его сдавило так больно, словно туда засунули камень.

– Внутри что-то было?

– Нет.

Она задумалась. Задумалась! У нее на лице возникает озадаченное выражение, и Иезекия чувствует, как кровь отливает от щек. Какая хитрая игра. Она чуть не оставила его в дураках, эта маленькая ведьма.

– Нет?

Почти ласково спрашивает он и не сводит с нее глаз.

– Я же сказала, – произносит Дора медленно, потому что и она за ним тоже наблюдает.

– Ничего?

– Совсем ничего.

Вот оно! На ее лице, так похожем на лицо ее матери (просто вылитая мать!), появляется то же самое выражение – откровенного лукавства.

Крышка легко открывается. Открывается сразу, без всякого усилия.

Почему? Как?

Он ищет скрытый механизм, нечто такое, что не позволяло ему открыть пифос раньше.

Ничего похожего.

Он переворачивает крышку вверх дном, проводит пухлым пальцем по выемке вокруг нижней кромки. На подушечке пальца остается слой красноватой пыли.

Ничего.

Он исследует внутреннюю кромку пифоса, прижимает ладонь к широкому жерлу изнутри и несколько раз обводит вокруг.

Ничего.

Он приносит стул от рабочего стола, встает на него – с большим трудом – и заглядывает внутрь. Ничего не видно. Он слезает со стула, уходит и возвращается с горящей свечой, наклоняет ее над зияющей тьмой сосуда, пытаясь осмотреть его дно.

Тени, танцующие блики пламени свечи, отраженные от терракоты.

И там ничего. Пустота!

Он слышит шипение. Насупившись, задувает свечу – и шипение прекращается.

Недоумевая, Иезекия спускается со стула и стоит, выпрямив спину.

Дора нашла ее, думает он. Дора, скорее всего, нашла ее, и поэтому она знает! Она должна знать! Но если она знает, почему же не признается?

Значит, она что-то вынашивает. Специально отвлекает его внимание, заводя дурацкий разговор про черный рынок, чтобы его напугать. Что ж, этого он ей не позволит. Он зашел слишком далеко и ждал слишком долго, чтобы сейчас отступить.

– Иезекия?

Лотти появляется на верхней ступеньке и нерешительно окликает его. Он стоит к ней спиной, вцепившись в край вазы, в нем закипает гнев, его переполняет яростное разочарование.

– С вами там все…

– Уйди прочь, черт бы тебя побрал! – орет он.

– Но…

– Пошла вон!

Он вслушивается в ее удаляющиеся шаги, в звон колокольчика на двери, отделяющей лавку от жилых комнат. Старается ровно дышать.

Глава 25

Иезекия велит служанке уйти к себе и не выходить оттуда до конца дня. В свою комнату удаляется также и Дора. Но у нее нет намерения сидеть там долго. Нет уж, думает она по мере того, как сердце в груди начинает биться ровнее, надо пойти к Эдварду. Она расскажет ему обо всем, что случилось, и о том, что в виновности Иезекии можно теперь не сомневаться. Он отверг все обвинения, да – он их реставрирует, как же! – но Дора прожила под одной крышей со своим дядей слишком долго, чтобы не суметь распознать его ложь. Она зашнуровывает башмачки, потом снимает шаль с вешалки за дверью, надевает поношенный капор и завязывает тесемку пелерины под подбородком.

День сегодня ясный, на небе ни облачка, и за многие недели впервые светит солнышко. Дора поднимает створку окна, вдыхает холодный бодрящий воздух города, а потом поворачивается к клетке с птицей.

– Гермес, я вернусь поздно, – она поднимает щеколду дверцы и распахивает ее настежь. – Это тебе, – говорит она, лезет в карман и достает кусочек кекса с корицей, который ухватила на кухне перед тем, как подняться к себе на чердак. – Свеженький, испекли только сегодня.

Дора просовывает руку в клетку, но птица, которая без умолку свиристела, сидя на жердочке, вдруг клюет ее в палец. Дора вскрикивает, роняет кекс, подносит палец ко рту и посасывает, чтобы унять боль. Потом смотрит на палец – нет, Гермес не прокусил кожу, но его клюв оставил красную отметину, и Дора, хмурясь, трет ее большим пальцем. Гермес не нападал на нее с тех самых пор, как много лет назад она подобрала его на улице.

– И за что мне это?

Птица соскакивает на пол клетки и, склонив голову, глядит на нее, а Дора с отвращением разглядывает мусор, по которому топчется Гермес. Сороки те еще барахольщики, она всегда это знала и этим пользовалась. В клетке Гермеса несколько бусинок, что он принес с улицы, ленты и обрывки кружева, которые, похоже, ему нравились. А еще Дора подвесила к крыше клетки зеркальца на ниточках, в них Гермес любит тыкать клювом, явно получая удовольствие от танцующих бликов света. Но в последние две недели, летая по городу, он подобрал массу нового хлама – белые перышки, листья падуба, сосновые шишки, обрывки газет, все это разбросано здесь вперемешку с его испражнениями. Вздыхая, Дора стряхивает с пальцев крошки кекса. У нее сейчас нет времени заниматься чисткой клетки, она думает об Иезекии, копошащемся в подвале, и о том, как побледнело его лицо, когда Дора призналась, что открывала пифос.

Почему же он так странно себя повел? Когда Дора предположила, что дядя незаконно торгует на черном рынке, тот даже бровью не повел, но когда она упомянула пифос…

Испуганная реакция Иезекии – да, думает она теперь, это был испуг – ее просто ошеломила. Дора качает головой, натягивает перчатки. Нужно поговорить с Эдвардом. Он ей все растолкует.

– Веди себя хорошо, Гермес!

Когда она закрывает за собой дверь, сорока в ответ пронзительно стрекочет.

Сначала Дора идет в переплетную мастерскую. Мистер Фингл извиняющимся тоном сообщает ей, что Эдвард ушел сегодня рано и, скорее всего, добавляет старший мастер, многозначительно глядя на нее – хотя она не улавливает намек в его взгляде, – сейчас он у мистера Эшмола. Мистер Фингл дает Доре адреса своего работодателя и квартиры Эдварда, отвешивает поклон и, выпроводив ее на узкую улочку, указывает, как пройти к Бедфорд-сквер.

Дора делает вывод, что в той стороне находится резиденция мистера Эшмола, ибо простой переплетчик едва ли живет в столь аристократическом районе, и решает попытать счастья сначала там. Она идет по незнакомым улицам и поначалу выбирает путь через Ковент-Гарден, где Эдвард вел ее тем утром, когда она пришла к нему просить о помощи. Сейчас, заблудившись в лабиринте улочек, Дора останавливается, пытаясь понять, куда она забрела, и ищет другой маршрут. Когда же она наконец добирается до белого оштукатуренного крыльца величественного особняка Клевендейл (по пути она дважды спрашивала дорогу, сначала у солдата в форме, который осмотрел ее с ног до головы таким взглядом, точно она была куском мяса на вертеле, а потом – у торговки апельсинами, с полумесяцами грязи под ногтями), ее платье липнет к вспотевшей спине, а нижние юбки украшены уличной лондонской слякотью.

Дора расправляет платье, заправляет мокрую прядь волос за ухо и с глубоким вздохом берется за дверную колотушку в виде львиной головы. Она зябко переминается с пятки на носок, сжимает и разжимает пальцы. Наконец дверь отворяется и на пороге появляется женщина с волосами стального цвета, малюсеньким подбородком и весьма крупным носом.

– Уличным торговцам – с черного хода, – сурово бросает она, но, прежде чем женщина захлопывает дверь, Дора успевает сделать шаг вперед.

– Мне очень неловко вас беспокоить, – произносит она, нервничая и запинаясь. – Вы – миссис Эшмол?

Тонкие брови женщины взлетают вверх.

– Я миссис Хау, экономка мистера Эшмола. Вы хотите видеть хозяина?

– Я ищу мистера Лоуренса. Мне сказали, что он может быть здесь.

Миссис Хау окидывает Дору внимательным взглядом, и та представляет, как она выглядит в своем старомодном платье и потрепанном капоре с развевающимися лентами. Горничная. Или, может быть, попрошайка. В общем, никто.

Фыркнув, экономка заводит Дору в маленькую прихожую и просит подождать там, указывая на два стула с мягкими сиденьями, но Дора слишком перепугана, чтобы присесть. Оставаясь у двери и беспокойно шагая взад-вперед, она видит, что стулья обиты – ей даже не надо до них дотрагиваться – шелком. Дорогим узорчатым шелком. Новехоньким.

Дора озирается вокруг.

Прихожая хоть и небольшая, но при этом весьма уютная, миленькая. То, что надо для ожидающих визитеров. На узкой книжной полке – изысканно оформленные фолианты по философии и естественной истории. Есть здесь «Потерянный рай» Мильтона и даже пара романов – Дора узнает «Памелу» Ричардсона и удивляется столь причудливому выбору.

Ее внимание привлекает шкаф палисандрового дерева. В застекленной витрине выстроены в ряд старинные глобусы – от самого маленького до огромного. Их сферы выполнены из разных материалов: от дымчатого стекла до полированного дерева и сияющего мрамора. Она вспоминает глобус Иезекии – наверняка он мечтал бы приобрести такие, ведь они куда изысканнее, и пальцы Доры прямо-таки тянутся к этим глобусам, так хочется раскрутить их один за другим.

Большое окно выходит на улицу, из него виден скверик со множеством деревьев, которые, конечно же, выпускают весной целые фейерверки листвы. Дора печально улыбается. Как же тут будет красиво, думает она. Какой же это подарок судьбы – любоваться из окна на мир природы в свободные часы, живя в столь роскошном особняке, как этот. Потом она рассеянно начинает размышлять о том, не относится ли мистер Эшмол к типу светского повесы, и задумывается: как странно, что Эдвард вообще знаком с подобным субъектом, в то время как сам он такой трудолюбивый.

Отворяется дверь. Снова миссис Хау.

– Можете пройти в дом.

Дору проводят через просторный холл, где пол выложен черно-белой плиткой. Дойдя до конца передней, миссис Хау толкает дверь в большую залу – это библиотека, оформленная примерно в том же стиле, что и прихожая, но с чуть большей помпезностью, – тут более дорогая обстановка, мебель, выдержанная в темных переливающихся цветах, и глубокий камин, в котором пылает огонь. К Доре, немало шокированной видом тигровой шкуры на полу, уже спешит Эдвард и, взяв под руку, вводит в залу.

Мистер Эшмол, даже не встав с кресла, молча смотрит на нее. Эдвард выдвигает для Доры стул – этот, к ее удовольствию, обит не шелком, а добротной кожей.

– Прошу меня простить, – обращается Дора к мистеру Эшмолу, умостившись на мягком стуле, – за то, что я вторглась к вам без приглашения, но мне необходимо срочно переговорить с мистером Лоуренсом. – Она бросает взгляд на Эдварда. – Сначала я зашла в переплетную мастерскую, но мистер Фингл заверил меня, что я скорее смогу найти вас здесь.

– Я рад, что вы пришли, – поспешно говорит Эдвард, и, похоже, он и впрямь доволен. Его щеки розовеют, и мистер Эшмол это тоже замечает, задерживает на Эдварде тяжелый взгляд, после чего поворачивается к Доре.

– Мистер Лоуренс много о вас рассказывал, мисс Блейк. Более того, вы в этом доме стали прямо знаменитостью. – У него обволакивающий, густой, словно атласный, голос, в котором, впрочем, проскальзывают нотки неприязни.

– Я… – Дора бросает взгляд на Эдварда, затем вновь смотрит на хозяина особняка. – Он рассказывал обо мне?

– Разве не об этом я только что говорил?

Дора делает вид, что не заметила это ехидное замечание.

– Мне очень приятно с вами познакомиться, сэр, – говорит она, хотя пока что не испытывает от этого знакомства никаких приятных чувств.

Мистер Эшмол разглядывает ее. Потом бросает:

– Миссис Хау!

– Слушаю, сэр?

Дора спохватывается: она не заметила, что экономка так и стоит, застыв в дверях. Украдкой глядит на Эдварда, который коротко улыбается ей, как бы ободряя.

– Не принесете ли нашей гостье бокал вина? – и, вздернув бровь, мистер Эшмол глядит на Дору. – Продавщицы привычны к кларету?

– Корнелиус! – с осуждением в голосе тихо произносит Эдвард.

Мистер Эшмол отвечает невеселым смешком:

– Конечно. Миссис Хау, будьте так любезны.

Экономка делает реверанс. Дверь за ней затворяется. В комнате повисает тишина.

Дора, выдержав краткую паузу, говорит:

– Я снова прошу вас, мистер Эшмол, простить мое вторжение…

– Это не вторжение, – вворачивает Эдвард.

Мистер Эшмол безучастно смотрит на него. Потом поворачивается к ней:

– Что вас привело сюда, мисс Блейк?

Друг Эдварда – совсем не тот, кого она ожидала встретить. Дора представляла себе пожилого благодетеля, седовласого джентльмена с усами, с добродушной улыбкой и, возможно, с тростью. А этот рослый, острый на язык молодой человек с черными, как вороново крыло, волосами кажется ей слишком юным для хозяина переплетной мастерской, слишком юным, чтобы владеть такими деньгами. И, судя по всему, он слишком неприятный тип, чтобы Эдвард с ним дружил. Ведь он, как интуитивно чувствует Дора, – полная противоположность мистеру Лоуренсу.

– Я…

Возвращается миссис Хау, в ее руках – округлый серебряный поднос, на котором стоит красивый бокал из резного хрусталя. Дора берет бокал, благодарит женщину, которая слегка кивает и быстро выходит из комнаты, словно ей не по душе их присутствие.

– Прошу вас, – подавшись вперед, говорит Эдвард и добродушно улыбается. – Продолжайте.

Дора делает глубокий вдох и начинает свой рассказ, обращаясь к Эдварду, а не к мистеру Эшмолу, ибо его пронзительный взгляд так нервирует девушку, что она боится сбиться.

– Я должна рассказать вам, что даме, купившей мое колье, удалось уговорить дядю отдать ей на время пифос.

Эдвард откидывается на спинку стула так резко, что кожаное сиденье под ним скрипит.

– Понятно.

– Я, как вы мне и советовали, сказала ему все, что следовало. И… О, и теперь совершенно ясно, что мой дядя ведет незаконную торговлю, как я и предполагала. – Дора умолкает на секунду. – Вы же понимаете, что это значит. Теперь вы не сможете написать свой доклад, а я не завершу рисунки орнаментов пифоса.

Дора задумывается о том, что так и не успела окончить работу – ей осталось скопировать последнюю сценку! – но она благодарна судьбе уже за то, что смогла выполнить хотя бы часть рисунков. Но Эдвард ничего не отвечает. Его взгляд устремлен на полоски тигровой шкуры, лежащей на полу.

Он сердится на нее? Дора старается отогнать эти мысли, потому что ей очень нравилось проводить с Эдвардом все эти ночи в подвале, и она, даже не сознавая того, стала нуждаться в его обществе. Так что, если теперь он разозлится на нее, она будет ужасно расстроена.

– Мне очень жаль.

Наконец он шевельнулся. Мистер Эшмол и Эдвард обмениваются короткими взглядами, которые, похоже, исполнены глубокого смысла, остающегося недоступным Доре, но, прежде чем она об этом задумывается, Эдвард оборачивается к ней с любезной улыбкой, которая кажется ей натянутой, неловкой.

– Вам нет нужды винить себя, – уверяет он ее. – По крайней мере, вы предоставили мне возможность изучить коллекцию подлинных греческих древностей. И я вам за это чрезвычайно благодарен. А доклад я напишу о чем-нибудь другом. – Он задумывается. – О ваших рисунках. Они же все еще у вас?

– Да.

Эдвард вздыхает с облегчением, и Дора недоуменно смотрит то на него, то на мистера Эшмола. О чем-то они умалчивают, она это чувствует, но ей хочется спросить Эдварда о другом, с чем он – ей этого хочется! – мог бы согласиться, но именно по этой причине она прикусывает язык.

– Боюсь, – продолжает Дора, – я пришла сюда не только с целью рассказать вам об этом. Я хочу попросить вас оказать мне любезность.

– Еще одну?

Это подает голос мистер Эшмол. Дора буквально кожей ощущает его враждебность – он пышет ею, как кипящий чайник паром, и это ее смущает.

Эдвард откашливается. Неясно, от досады или от неловкости.

– Прошу вас, Дора, не беспокойтесь. Все, что вы хотите мне сказать, можете говорить в присутствии Корнелиуса.

Однако ей тревожно. Хотя, решает она, сейчас это не так важно.

– Эта дама, леди Латимер, хочет использовать пифос на суаре, которое она устраивает в следующую субботу. Тематический вечер. Экзотический, как она выразилась, вот почему она считает, что пифос – это идеальный центральный экспонат. И она готова заплатить за аренду огромную сумму денег.

– Сколько? – спрашивает мистер Эшмол.

Дора запинается, ей не нравится, с какой бесцеремонностью он об этом спрашивает, но все же отвечает:

– Триста фунтов.

Эдвард присвистывает. Он берет со столика бокал и отпивает изрядный глоток. В бокал налита темно-коричневая жидкость с красноватыми бликами. Может быть, бренди?

– Пифос доставят ей в пятницу. По просьбе леди Латимер я буду его сопровождать, и я надеялась, Эдвард… мистер Лоуренс, – поспешно поправляется она, заметив, как мистер Эшмол полоснул ее острым взглядом, – что вы не откажетесь отправиться туда вместе со мной.

На лице Эдварда появляется выражение приятного удивления.

– Конечно!

Дора с облегчением вздыхает.

– Я вам благодарна, я вам очень благодарна. Признаюсь, я не хочу оставаться наедине с дядей, когда пифос увезут. Я бы чувствовала себя куда в большей безопасности, будь вы рядом.

Эдвард улыбается, и она чувствует, как по ее телу пробегает теплая волна, которая приятно щекочет живот, – но ощущение тут же исчезает, когда мистер Эшмол громко кашляет. Дора краснеет, отворачивается и наконец пригубливает вино.

– Скажи мне, – обращается мистер Эшмол к Эдварду, нарочито растягивая слова, – а Гамильтон тебе что-то ответил?

Снова повисает неловкая тишина. Дора молча смотрит поверх своего бокала, Эдвард обеими руками сжимает свой.

– Как я уже сказал, я отправил ему записку, – осторожно произносит он. – Но ответа пока не было.

– Кто такой Гамильтон? – спрашивает Дора.

Эдвард глубоко вздыхает, бросает на мистера Эшмола многозначительный взгляд, который сей джентльмен встречает улыбкой и самодовольно вздернутым подбородком.

– Это знаток античности, о котором я упоминал. Я у вас спрашивал, не будете ли вы возражать, если я проконсультируюсь с ним относительно пифоса.

– Ах да, – вспоминает Дора. – Но теперь-то, конечно, уже нет необходимости в том, чтобы он вас консультировал?

Мужчины снова обмениваются мимолетными взглядами. Нет, здесь явно что-то не то, теперь она в этом не сомневается. Чего же они недоговаривают? Какую роль играет мистер Эшмол в ее делах?

– Что именно сказал ваш дядя, когда узнал, что вы побывали в подвале? – спрашивает Эдвард, нарушая ход ее мыслей.

Дора моргает.

– Он отреагировал вовсе не так, как я ожидала. Похоже, он никоим образом не был обескуражен тем, что я упомянула о черном рынке.

– Но вы уверены, что он связан с черным рынком?

– Абсолютно уверена. Если бы вы присутствовали при нашем разговоре, то по его поведению сразу поняли бы – он что-то скрывает.

– А вы спрашивали его о несгораемом шкафе?

– Нет. Мы так быстро заговорили о пифосе, что я забыла спросить.

– И что он сказал про пифос?

Дора, насупившись, припоминает.

– Вот это самое удивительное. Он спросил, открывала ли я его. И вид у него был чуть ли не испуганный, когда я ответила, что открывала.

Эдвард хмурится.

– Испуганный?

– Да.

– Потому что вы открывали пифос?

– Да.

– Очень странно, – говорит Эдвард.

Все вновь умолкают. Слышно, как за дверью миссис Хау мурлычет, жутко фальшивя, грустную мелодию.

Потом мистер Эшмол скрещивает ноги, вытягивает их, упирается каблуками в голову тигра и смотрит на Дору в упор. Ей не нравится этот беспардонный взгляд.

– Но ведь, – неторопливо произносит он, словно раскатывая слова на языке, – должна же быть какая-то причина, почему он так настойчиво этим интересовался. Вам не пришло в голову, что внутри там что-то спрятано?

Дору коробит его сардонический тон, но она решает ответить в том же духе.

– Но внутри ничего не было, сэр!

– Вы в этом так уверены?

На миг подумав, что ослышалась, она издает короткий смешок. Теперь Дора рассержена его дерзостью, его спесивостью, его самонадеянной убежденностью в том, что он вправе вообще ее расспрашивать.

– А вам что за дело? – резко спрашивает она.

Его глаза округляются. На мгновение Доре кажется, что он впечатлен ее эмоциональной вспышкой, но потом она замечает взгляд Эдварда: судя по его лицу, он сконфужен, даже пристыжен, и вдруг на нее наваливается невероятная усталость. Не стоило ей опускаться до уровня мистера Эшмола. Совсем не стоило.

– Да, – отвечает она, смягчившись. – Конечно, уверена. Там ничего не было. Я бы заметила, уверяю вас.

– В таком случае, – отзывается друг Эдварда, – это останется тайной навсегда.

Мистер Эшмол поднимает со стоящего рядом с его креслом столика бокал и, улыбаясь, подносит ко рту. Сквозь окна в комнату пробиваются прямые, как прутья, лучи полуденного солнца. Один такой луч падает в бокал мистера Эшмола и, преломляясь сквозь хрусталь, разбрасывает янтарные бриллианты по его подбородку.

Глава 26

– Что с тобой такое?

Не успела затвориться дверь за Дорой, как Эдвард поворачивается к Корнелиусу. Ему стыдно, ему чертовски стыдно за то, что с женщиной, которую он обожает, так холодно и бессердечно обошлись.

– Как ты мог столь грубо вести себя с мисс Блейк?

Корнелиус глубже садится в кресло, с которого он даже не удосужился встать, когда Эдвард повел Дору к двери.

– Я не был груб.

– Был. И ты это знаешь.

– А разве не было грубостью с ее стороны появиться в моем доме без предупреждения? – парирует Корнелиус, доливая себе вина из графина. – Когда в следующий раз увижу Фингла, сделаю ему нагоняй. У него нет права давать мой адрес без разрешения.

– Ты этого не сделаешь, – говорит Эдвард, усаживаясь на стул, где только что сидела Дора. Сиденье еще теплое. И здесь еще витает легкий аромат лилий. – Он любезно поступил, что помог ей найти меня, – очевидно, она нуждалась в моей помощи.

– О, так тебе это льстит!

Эти слова произнесены с усмешкой. Но Эдвард не обращает на них внимания.

Он надеялся, очень надеялся, что подозрения Доры будут развеяны, что прегрешения Иезекии Блейка сведутся лишь к торговле подделками, не более того. Но, похоже, это уже неопровержимый факт. Гоф, думает Эдвард, усмехаясь про себя, будет просто на седьмом небе, когда он ему об этом сообщит. Можно по крайней мере возблагодарить судьбу за то, что для Доры дело приняло столь удачный оборот. И это некоторым образом успокаивает его совесть.

– Не могу выразить, какое для меня облегчение, что леди Латимер купила один из ее эскизов, – признается Эдвард Корнелиусу. – Именно в поддержке и нуждается мисс Блейк. Надеюсь, за этой последуют и новые продажи. И судя по тому, что нам только что рассказала мисс Блейк, ей требуется как можно скорее обезопасить свое будущее, в случае если дядю изобличат. – Эдвард мрачнеет. – Дозволив открыто выставить этот пифос на публике, где его могут узнать, он пошел на смелый шаг. Так сильно рисковать…

– Триста фунтов. Многие пошли бы на такой риск и за меньшую сумму.

Эдвард задумчиво трет большим пальцем подбородок. Если Иезекия будет разоблачен после этого суаре, Дора неминуемо окажется в опасности.

– Я по-прежнему намерен оказать ей помощь, Корнелиус.

– А я по-прежнему не уверен, что она этого заслуживает.

И снова эта его усмешка. Эдвард от негодования цепенеет.

– Я изложил тебе свой план. Дора дала согласие на использование мной ее рисунков пифоса, даже не зная заранее, как и для чего я собираюсь их использовать. – И тут у него внутри все переворачивается, настолько ему стыдно за себя. – Но я твердо решил не упоминать фамилию Блейк. Я не поставлю Дору в неловкое положение, я помогу ей. И, когда передо мной откроются двери Общества, она сможет рисовать для меня. Мы создадим некое партнерство, которое позволит мисс Блейк уйти из магазина и обеспечит ей полную независимость.

Наступает долгое колючее молчание. Потом сухое:

– Понятно.

Эдвард слышит в голосе Корнелиуса недоверие и даже неодобрение. Он бросает на друга умоляющий взгляд.

– Корнелиус, если бы ты был там вместе с нами… Совершенно же очевидно: она понятия не имела, что ее дядя прячет в подвале. Даже не догадывалась!

– И почему ты так в этом уверен?

– Я просто уверен.

– Это не ответ.

Какое-то время Эдвард глядит в камин. К нему вновь возвращаются воспоминания об одиночестве, о гибельном ужасе и о том, как он кричал и кричал без умолку во тьме, которая, казалось, дышала как живая…

– Она в западне, – тихо произносит он. – Я это понимаю лучше, чем кто бы то ни было. Я должен ей помочь. Как ты помог мне.

При этих словах Эдварда лицо Корнелиуса захлопывается, словно створки раковины. Он смежает веки, глаза превращаются в тонкие щелочки, а потом снова распахиваются.

– Я просто ей не доверяю, Эдвард. Лично я считаю, она виновна так же, как и ее дядя.

Эдвард вздыхает. Больше ему нечего сказать, даже нет смысла пытаться – и двое мужчин погружаются в молчание. Огонь трещит в очаге, и Эдвард, задумавшись, слегка прикусывает изнутри щеку.

Он вспоминает о своей аудиенции у Гофа сегодня утром: как он положил черную записную книжку со своим описанием пифоса на письменный стол и осторожно пододвинул ее к Гофу и как тот внимательно читал его записи.

– Вам ответил сэр Уильям? – спросил у него директор.

– Нет, сэр. Я написал ему, но пока не получил ответа.

– Он придет со временем. Его возвращение из Италии означает, что здесь весьма нуждаются в его услугах. Сейчас, насколько я слышал, он занимается приведением в порядок своих дел, а их немало. В декабре мистер Гамильтон потерял груз антиквариата, когда перевозивший его транспортный корабль затонул у островов Силли.

– Это ужасно.

– И не говорите. Но я прошу вас проявить терпение. Когда речь идет о греческих артефактах, Гамильтон делает стойку, словно гончая. И на вашем месте я бы продолжил двигаться дальше. Каковы ваши следующие шаги?

Эдвард инстинктивно догадался: это проверка. Проба его знаний и его искренности.

– Я бы хотел продолжить изучение образцов глины, чтобы определить географический ареал ее происхождения. Без этих результатов, полагаю, я не смогу сколько-нибудь продвинуться в своих изысканиях.

– Очень хорошо, – кивнул Гоф. – Наши ученые вам помогут, я это устрою. Узнали ли вы хоть что-то о том, каким образом был добыт этот пифос?

Эдвард замялся.

– Мне стало известно о трех мужчинах, которые могли бы, вероятно, пролить свет на то, откуда он взялся. Точнее, как он был приобретен.

– Тогда поторопитесь, мистер Лоуренс, – с этими словами Гоф вернул Эдварду его черную записную книжку. – В таких делах нельзя терять ни минуты.

И вот теперь Эдвард внимательно смотрит в камин. Так долго он мечтал о том, чтобы его жизнь обрела смысл! Многие годы изнывал под бременем своих недостатков, боялся собственной тени. То первое время в Лондоне… оно все еще лежит на нем позорным пятном, остается заразой, которая преследует его по пятам точно призрак, заставляет его пробуждаться посреди ночи в холодном поту. Дора Блейк даровала ему смысл жизни. И в ее руках – его ключ к успеху.

Эдварду и впрямь следует поторопиться. Это единственное, на что он сейчас способен.

Глава 27

Тот же самый мужчина, который ранее доставил пифос в магазин, приехал его забрать. Сидя за прилавком у входной двери, Дора наблюдает, как он и дядюшка переговариваются вполголоса о чем-то весьма важном и, вероятно, малоприятном. Потом Иезекия разворачивается и стремительно хромает мимо прилавка в глубь торгового зала, не глядя ей в глаза.

Сегодня сухо, но колкий ветер со свистом задувает по Ладгейт-стрит, и прохожие, превозмогая его шумные порывы, месят подошвами слякоть. Рыжеволосый мужчина терпеливо ждет, когда уличная разносчица – за ней следуют шесть чумазых мальчишек – пройдет мимо, после чего обходит вокруг своей повозки. Он достает из нее свернутую кольцами веревку и, крякая, кивает своим компаньонам.

Его двое братьев, замечает Дора, сегодня не с ним. Вместо них он привез другого мужчину – какого-то мистера Тибба, она слышала, как к нему обратился дядюшка, – и еще двоих, источающих легкий смрад экскрементов.

Дора углубляется в полумрак торгового зала и застывает подле зеленого стула, на котором в первый день их знакомства сидел Эдвард. Проходя мимо Доры, здоровенный мужчина приветствует ее, изобразив нечто вроде легкого кивка, и Дора думает, как же он внешне постарел с того дня, когда она впервые его увидела! Кожа туго обтягивает лицо, на котором застыло выражение болезненного напряжения. Выглядит все это очень тревожно.

Дора наблюдает, как мужчины поднимают пифос по лестнице из подвала при помощи сложной системы веревок и шкивов. Она прижимает ладонь к губам, беззвучно призывая их поберечься, но Иезекия не выказывает никакого беспокойства на сей счет.

– Поаккуратнее, ты хоть знаешь, что это? – рявкает он, когда один из носильщиков – невысокий темнокожий парень, с виду совсем мальчуган, прогибается под тяжестью вазы.

– Ладно, ладно, мистер Блейк, – примирительно говорит мужчина, которого дядя назвал Тиббом. – Мы знаем, что это такое – как-никак, мы же ее грузили на повозку, не забыли?

Иезекия бросает взгляд на Дору и поправляет галстук.

– Конечно, не забыл! Но в тот день нам сопутствовала удача!

– Удача, – бурчит под нос здоровяк, сдвигая на плече веревку, на которую приходится заметная часть веса пифоса, – тут ни при чем.

Иезекия оборачивается к нему.

– Помолчи! – предупреждает он. – Я не потерплю таких разговоров.

Мужчина гневно сверкает глазами, но Иезекия, прохромав мимо Доры, выходит на улицу. Нахмурившись, она смотрит на здоровяка. Его губы кривятся в ухмылке.

– Лучше отойдите с дороги, мисс, пока мы его грузим.

Они лишь мгновение глядят друг на друга, после чего Дора кивает и выскальзывает следом за дядей.

Она находит для себя место у дальнего края повозки и с интересом наблюдает за работой. Когда пифос загружен в повозку и прикрыт простынями, мистер Тибб и двое мальчишек забираются внутрь, а здоровяк возвращается ко входу в магазин, где его дожидается Иезекия. Дора складывает руки на груди, глядя, как дядюшка вынимает из жилетного кармашка три банкноты, а здоровяк бесцеремонно прячет их себе в в карман. Обещанную леди Латимер плату доставил сегодня утром ее лакей – не Горацио, но столь же миловидный молодой человек, – но Доре удивительно, что всю эту сумму Иезекия вручает своему прислужнику. О чем же они договорились?

– Дора!

Она оборачивается и видит Эдварда, спешащего к ней со стороны Стрэнда. Запыхавшись, он останавливается подле нее.

– Прошу прощения за опоздание. Мне нужно было закончить один заказ. Прибежал, как только освободился. – Он никак не может отдышаться. Его щеки раскраснелись. Эдвард с сомнением осматривает повозку, простыни, которыми накрыт пифос, и паутину веревок, удерживающих его на повозке, после чего озабоченно глядит на Дору.

– Пифос будет в безопасности?

– Я бы не стал употреблять это слово, – отзывается здоровяк и, грубо оттолкнув их, проходит мимо. Дора с удивлением смотрит ему вслед.

– Но почему, простите?

– Если вы спрашиваете, надежно ли ваза привязана к повозке, – коротко отвечает здоровяк, затягивая потуже узел на веревке, – то да, она не свалится, в этом можете не сомневаться. Но вот насколько безопасна сама эта ваза…

– Кумб! – прикрикивает Иезекия, замешкавшийся в дверях магазина. – Довольно!

В его голосе звучит угроза. Оба молча сверлят друг друга взглядами, стоя по разные стороны от лошади, потом мужчина, которого дядюшка именует Кумбом, в последний раз затягивает веревку. Он ничего не говорит, а просто залезает на козлы и берет в руки поводья. И тут Иезекия замечает Эдварда.

– Мистер… э-э… Лоуренс, не так ли? – говорит он, и в его интонации сквозит удивление вперемешку с подозрительностью. – Боже мой, сэр, какими судьбами вы тут оказались?

Иезекия обращается к Эдварду, но при этом неотрывно смотрит на Дору, и она понимает, что дядя ждет ответа от нее.

– Он здесь по моей просьбе, дядюшка. Как оказалось, мистер Лоуренс – серьезный знаток греческих древностей.

Произнося эти слова, Дора не чувствует ни стыда, ни угрызений совести. После давешней стычки Дора ощущает свою силу и настроена дерзко. Но Эдвард нерешительно отступает на шаг назад. Иезекия буравит глазами их обоих.

– Такое впечатление, что ты многое от меня утаивала, Пандора.

– Возможно, это семейная черта?

При этих словах Иезекия молча моргает – то ли от удивления, то ли от негодования, она не понимает. Но тут мистер Кумб откашливается.

– Пора бы ехать, мисс. Вы оба можете сесть тут, рядом со мной.

Иезекия презрительно усмехается и отворачивается. Эдвард подает Доре руку и помогает вскарабкаться на сиденье. Когда мистер Кумб нагибается, чтобы подхватить ее, Дора невольно замечает ядовито-желтое пятно на его манжете.

Крытая повозка громыхает по Ладгейт-стрит в сторону более зажиточных районов города, и Дора ловит себя на том, что прислоняется к Эдварду чуть ли не всем своим телом. Он вроде бы не возражает, но и не делает попыток прижать ее к себе еще теснее.

А она ничего не может с собой поделать. И не потому, что ей хочется ощущать прикосновения Эдварда. Нет, просто зловоние от запястья мистера Кумба настолько сильное, что даже яростные порывы ветра не в силах отогнать от ее ноздрей раздражающий смрад гниения. Она старается не смотреть в ту сторону, но ее взгляд буквально прикован к грязной повязке, к синюшной коже его руки. Они едут молча, но мистер Кумб, направляя лошадь к Хай-Холборну, ловит ее взгляд и кривит губы.

– Извините, мисс. Я меняю повязку каждые несколько часов, но рана продолжает сочиться.

Дора вспыхивает, устыдившись.

– Простите меня. Я не хотела вызвать у вас чувство неловкости.

Повозка подскакивает на ухабах. Эдвард смотрит на мистера Кумба и, похоже, впервые замечает его перевязанное запястье.

– Что с вами случилось, сэр? Если об этом уместно спрашивать.

Возница фыркает и дергает поводья. Повозка медленно поворачивает.

– Не стоит церемониться со мной, сэр, как будто я вельможа. – Он мотает головой. – Что со мной случилось, спрашиваете? Да вот этот проклятый груз и случился!

Дора слегка вздрагивает.

– Пифос?

– А, вот, значит, как эта штука называется. Я ее сам добыл, вместе с братьями, но клянусь Богом, знай, как все повернется, в жизни бы не согласился на такое дело!

Эдвард наклоняется к нему.

– Так это вы его приобрели?

Позади них раздается кашель.

– Кумб, – чуть повысив голос, говорит Тибб, как бы предупреждая его. – Я бы на твоем месте поменьше болтал.

– А мне-то что? – огрызается Кумб. – Эта девушка – племянница Блейка, Джонас. Ей бы надо это знать…

– Знать что? – встревает в их беседу Дора, но Тибб уже привстает в повозке, одной рукой опираясь на пифос, отчего прикрывающая его простынка съезжает набок, а другой вцепившись Кумбу в плечо. – Тебе бы лучше держать язык за зубами. – И потом обращается к Доре: – Прошу прощения, мисс Блейк, не наше дело распространяться про эту вазу. Вы должны нас понять… вы тут совершенно ни при чем. Просто с ней связаны кое-какие обстоятельства, к которым я предпочел бы не иметь отношения.

– А разве вы уже не имеете к ним отношения? – оборачиваясь к нему, спрашивает Дора.

Мистер Тибб склоняет голову.

– Думаю, имею. Только я бы не стал об этом откровенничать.

– Но…

Мистер Тибб отворачивается и снова садится на обрывки судового такелажа, сложенные на полу повозки. Дора глядит на мистера Кумба; он неотрывно смотрит на дорогу, его крепкие челюсти сомкнуты. Она обменивается взглядом с Эдвардом. Его брови поднимаются вверх, он едва заметно качает головой, и Дора откидывается на спинку сиденья, погружаясь в свои тревожные мысли.

Городской особняк – а скорее вилла – леди Латимер фасадом обращен к реке. К вилле ведет мощенная булыжником полукруглая подъездная дорога, тянущаяся через безупречно подстриженную зеленую лужайку, в центре которой возвышается затейливой формы фонтан с лениво журчащими струями. Если Клевендейл, особняк Корнелиуса Эшмола, показался Доре величественным, то этот в сравнении с ним – настоящий дворец. За чугунными воротами высится белое здание, воплощающее в себе все архитектурное великолепие. Крупные римские колонны обрамляют массивные двойные двери, которые практически мгновенно распахивают два ливрейных лакея.

Эдвард помогает Доре сойти с повозки, и она невольно любуется красотой молодых слуг. Оба высокие, миловидные, почти кукольной внешности, они облачены, в точности как Горацио и приехавший сегодня утром в магазин слуга, в шалфейно-зеленое с головы до ног. Леди Латимер, похоже, доставляет удовольствие украшать себя не только изысканными платьями и драгоценностями.

Из раскрытых дверей появляется Горацио собственной персоной – он аккуратно держит в руках серебряное блюдо и отвешивает гостям короткий поклон.

– Мисс Блейк, добро пожаловать. Ее светлость желает, чтобы вы прочитали это письмо и дали свой ответ прежде, чем отбудете.

Дора впервые слышит голос Горацио и, беря с подноса записку, успевает всмотреться в идеальные черты его красивого, гладкого лица.

– Вы и ваш спутник приглашаетесь пройти в дом и ожидать там, покуда груз не будет внесен со всеми предосторожностями в бальный зал.

Подчеркнутая чопорность Горацио, его мелодичный мягкий голос, столь же уверенный, сколь и благовоспитанный, – отвлекают Дору. Словно во сне, она оборачивается к Эдварду, но его рядом нет. Оказывается, он увлечен беседой с Кумбом.

– Эдвард?

Он смотрит на Дору, и лицо его вспыхивает. Потом Эдвард засовывает карандаш и черную записную книжку в карман и спешит к ней.

– Прошу прощения! – Эдвард улыбается, но улыбка его слегка неестественная, натянутая. – Все в порядке?

– Да, – отвечает Дора. Она расспросит его об этом позднее.

– Нас пригласили подождать в доме.

Горацио склоняет красивую голову.

– Прошу вас обоих следовать за мной.

Он вводит их в роскошную прихожую, вымощенную белым мрамором, отполированным настолько, что Дора видит в плитах свое отражение. Она искоса смотрит на Эдварда, но он кажется совершенно равнодушным, словно подобное богатство для него привычное зрелище. Лакей подходит к двойным стеклянным дверям и резким движением распахивает их настежь.

– Украшение следует установить вон там, – говорит Горацио, жестом указывая на помещение со сводчатым потолком. В центре похожей на пещеру залы Дора замечает большой круглый постамент, стоящий почти вровень с отполированным полом и накрытый куском темно-синего бархата.

– У ее светлости грандиозные планы относительно вашей посылки – ее изысканно украсят и доведут до безупречного совершенства. Но пройдемте сюда, – добавляет он, указывая на пару стульев палисандрового дерева с высокими спинками. – Извольте подождать здесь, и я принесу вам освежительные напитки.

Дора, не в силах вымолвить и слова, глядит на его удаляющуюся спину. Горацио ее зачаровывает. Какая речь! Она-то привыкла к простонародному говору лондонских торговцев, а не к цветистым речам, произносимым сладкоголосыми лакеями. Эдвард сидит рядом, насупленно разглядывая свои колени.

– А вы, похоже, не так, как я, впечатлены столь богатой обстановкой!

Эдвард вздрагивает, и Дора понимает, что вторглась в его мысли.

– О! – он безо всякого интереса озирается вокруг. – Не подумайте, что я не способен оценить этого великолепия. Но понимаете ли, Корнелиус… Мы с ним выросли в поместье, весьма схожем с этим домом. В Стаффордшире.

Это ее удивляет.

– Да что вы! – Тем временем мистер Кумб, мистер Тибб и их помощники волокут пифос от входных дверей через прихожую к бальному залу. – И как так получилось?

Эдвард неловко ерзает на атласном сиденье.

– Я был сыном конюха старого мистера Эшмола. Мистер Эшмол бывал частенько в отъезде, и Корнелиус приглашал меня в их дом. Я провел там немало счастливых часов. Иногда и ночей. – Он умолкает, переводит дыхание. Дора наблюдает, как на его лице, сменяя друг друга, играют разные эмоции, точно лучи солнца, пробивающиеся сквозь оконную решетку. – Как вы уже успели заметить, мы с Корнелиусом очень близки. Он мне как брат. Но я всегда чувствовал себя… посредственностью рядом с ним. – Эдвард снова мрачнеет. – Не то чтобы меня коробило его богатство, он всегда был весьма щедр ко мне, но я казался себе ребенком, живущим в выдуманном мире. Мне было неуютно в столь роскошной обстановке. Я был там чужаком. Я никогда не чувствовал себя самим собой, если вы понимаете, о чем я говорю. Вы понимаете?

– Пожалуй, да, – отвечает Дора. Эдвард смотрит на нее. Ее карие глаза темнеют, наполняясь слезами от бремени воспоминаний. – Я, безусловно, понимаю, каково это – чувствовать себя в силках внешних обстоятельств.

– Да.

– Лимонад!

Вернулся Горацио с двумя стаканами на серебряном подносе.

– Из сицилийских лимонов!

И он снова удалился, стуча по полу своими вычурными туфлями.

Дора подносит стакан ко рту, делает глоток. Ее лицо искажает гримаска – какая кислятина! – но напиток холодный и освежающий, и она благодарна за это нежданное угощение. Оно напоминает ей о голубых небесах, о летнем зное, и на какой-то щемящий момент перед ее мысленным взором возникает образ маменьки. Палатка. Разговор на повышенных тонах. Воспоминание, которое она не может толком воспроизвести…

– Осторожно!

Дора поднимает глаза и обнаруживает, что пифос навис над ними, а мистер Кумб и его люди кряхтят, сгибаясь под его тяжестью. Теперь, когда с пифоса сдернуты простыни, она видит резные сценки и снова печалится, что не успела скопировать последнее изображение. Затем пифос проплывает мимо, и Дора наблюдает за процессией, идущей по бальному залу, слышит скрип и шарканье обуви по отполированному дереву. Чтобы отвлечься от своих мыслей, она опять обращается к Эдварду:

– А почему вы уехали?

Он отрывает задумчивый взгляд от стакана с лимонадом.

– Простите, что?

– Почему вы уехали? – повторяет она свой вопрос.

– Из Стаффордшира?

– Да. Почему вы перебрались в Лондон?

Эдвард задумывается, он молчит целую минуту, и Дора уже жалеет о своей назойливости.

– Эдвард, простите меня. Я не хотела…

– Нет-нет, все хорошо. – Он крепче сжимает стакан в пальцах. – Моя мать умерла при моих родах. А летом, когда мне сравнялось двенадцать, скончался мой отец, и было решено не оставлять меня в Сэндбурне конюхом, а отослать в Лондон обучиться ремеслу, какое смогло бы обеспечить мне приличную жизнь. Переплетному делу. Старый мистер Эшмол взял на себя все расходы. Это подарок, сказал он, в знак признательности за добрую службу моего отца.

– И вам нравилось учиться этому ремеслу?

Вопрос достаточно невинный, но Дора понимает – в тот самый момент, когда эти слова срываются с ее языка, – что затронула больную тему: Эдвард бледнеет, стакан в его руке дрожит, лимонад грозит выплеснуться на пол. Но потом он встряхивает головой, поворачивается к ней и спрашивает:

– Что там сказано в письме?

– В каком…

Она смотрит на письмо, зажатое в руке. Она совершенно забыла о нем.

Небольшая квадратная записка в конвертике, изящно запечатанном темно-красным кружком воска. Дора ставит стакан на пол и ломает восковую печать.

Мисс Блейк,

Не могу выразить Вам, с каким удовольствием я обнаружила, что Ваше ювелирное изделие безупречно дополняет мой наряд для завтрашнего празднества. Я выражаю Вам свою безмерную благодарность и вкладываю в это письмо два приглашения на мое суаре, для Вас и еще одного гостя. Мне не нравится Ваш дядя, посему вынуждена просить Вас не приводить его с собой в качестве Вашего спутника!

Теперь, моя дорогая, Вы убедились в том, что я – женщина, которая не любит быть разочарованной. Я ожидаю Вашего прихода. И ради моего же спокойствия предлагаю Вам воспользоваться данной возможностью как поводом для того, чтобы Вы, как и мистер Блейк, убедились в полной целости и сохранности моего приобретения в течение всего вечера.

С уважением, леди Изабел Латимер

– О боже!

– Что такое?

Ни слова не говоря, Дора протягивает письмо Эдварду, и в этот самый момент мистер Кумб и его люди выходят из бального зала, унося с собой шкивы и свернутые веревки. Дора отворачивается от них и смотрит в центр зала. Пифос – высокий, величественный – стоит ровно посередине постамента. По спине Доры пробегает холодок. Каким же одиноким он выглядит на открытом пространстве…

– А, мисс Блейк!

От лестницы к ним спешит леди Латимер в пышном одеянии из тафты цвета фуксии, в высоком парике, испещренном крошечными шелковыми розочками. Дора и Эдвард вскакивают на ноги.

– Я вижу, вы получили мою записку!

– Получила, мадам, – взволнованно говорит Дора, – и я вам премного благодарна. Но я не смогу принять приглашение.

– Чепуха! – леди Латимер взмахивает рукой перед своим нарумяненным лицом. – Я сама решаю, кому посещать мои светские приемы.

– Но мне нечего надеть.

– У вас же, разумеется, есть что-нибудь простое и удобное, – укоризненно замечает старая дама, и Дора краснеет от стыда, поскольку у нее, конечно же, есть несколько простых и удобных платьев, но всем им не менее пяти лет.

– Да, есть, но они не подходят для суаре.

– Ясно…

Сразу понятно, что леди Латимер об этом даже не подумала, не учла, что глубокая пропасть, разделяющая сословия, к которым они принадлежат, является также и препятствием для приобретения модной одежды, но тут вперед выходит Эдвард и делает неуклюжий поклон.

– Если не возражаете, миледи, я позабочусь о том, чтобы мисс Блейк надела что-то соответствующее событию.

Леди Латимер рассматривает Эдварда пристальным оценивающим взглядом, после чего вновь взирает на Дору.

– Ваш кавалер, я полагаю?

Эдвард моргает и, запинаясь, начинает:

– О нет, мадам… Ну, то есть я…

Лели Латимер перебивает его коротким смешком.

– Приводите его с собой, мисс Блейк! Он, я вижу, робкий. Мне нравятся такие мужчины. – И она смотрит на Горацио, который секунду назад вырос около ее плеча. – Они не бывают жуликами, моя дорогая! Робкие – они податливые, легко мирятся с нашими капризами. В делах сердечных мы, женщины, должны всегда иметь преимущество, вы так не думаете?

Дора теряется, не зная, что ответить, но потом догадывается, что отвечать ничего и не нужно. Леди Латимер тем временем увидела пифос. Она восхищенно хлопает в ладоши и с почти детским восторгом шагает к нему.

– Великолепно! Да-да, он само совершенство, он потрясающий. Горацио, ты же проводишь наших гостей на улицу?

Последняя фраза брошена ее светлостью через плечо, и Горацио, не теряя ни минуты, ведет их к выходу. Мистер Кумб, мистер Тибб и двое помощников уже сидят в повозке, дожидаясь их. Когда Дора и Эдвард подходят к повозке, мистер Кумб протягивает Доре руку, чтобы помочь ей залезть на козлы. Она оправляет юбки. И Эдвард усаживается рядом с ней на сиденье.

– Надеюсь, – смущенно бормочет Эдвард, – вы не считаете меня чересчур самонадеянным.

– Нет, – отвечает Дора, тоже изрядно смущенная, – хотя, должна признаться, я несколько удивлена. Вы же не всерьез об этом говорили?

– Конечно, всерьез. Мистер Кумб, вы не высадите нас у Пиккадилли?

– Как хотите, – фыркает здоровяк, щелкая поводьями по бокам лошади. – Мне-то какая разница.

Когда повозка с громыханием отъезжает от особняка по дугообразной дорожке, Эдвард оглаживает свой манжет.

– Я вовсе не робкий, – бурчит он.

Это не просто ворчливое замечание. В его голосе звучит обида и желание оправдаться. Дора тянется к нему и ласково сжимает его руку.

– Я знаю, Эдвард, – тихо говорит она.

Он отворачивается. Но руку не отдергивает.

Глава 28

Иезекия обеими руками прижимает стакан джина к своей мясистой груди. Ему нравится отупение, которое дарит алкоголь, нравится, как сознание мутится и погружается в дремотное состояние, как расплываются предметы перед глазами, когда он поворачивает голову. Вот как сейчас. Он делает большой глоток и снова прижимается головой к изголовью кровати, с удовольствием ощущая умиротворяющую твердость резной дубовой доски.

Рядом с ним на кровати сидит Лотти и выжимает прополосканную в тазу тряпицу. Сначала тряпица была белая. А теперь она вся в желтых пятнах с зелено-розовыми потеками, и на поверхности мутной воды (Иезекия старается туда не глядеть) плавают подозрительные сгустки. Просто мыльная пена, уверяет он себя. Ничего страшного.

Это не попытка отрицать очевидное. Не совсем. Он понимает: с ним что-то не так. Но выразить это словами… Увольте, он не желает этого делать. Если сказать, что он болен, если признаться в опасении, что его ногу поразила гангрена, тогда это может оказаться правдой, а он не намерен озвучивать столь ужасную правду. Пока нет.

Когда Лотти накладывает тряпицу поверх раны, он злобно шипит и судорожно сгребает влажную мятую простыню в кулак. Лотти досадливо ахает, усаживается на кровати поудобнее. Иезекия смотрит на ее распухшую губу и снова отворачивается. Он не хотел ее ударить, но он был так зол, и все вышло как-то само собой. Иезекия не испытывал такой злости с тех самых пор, как…

С тех самых пор.

В его памяти вдруг возникает лицо Кумба. Между совпадением и судьбой – тонкая грань. Может, и есть толика истины в словах этого болвана? И ваза проклята? Не потому ли у него такая реакция?

Глупец!

Иезекия гонит прочь воспоминания и вертится на кровати. Кровать скрипит под его тяжестью, а Лотти отодвигается от него и складывает влажную тряпицу несколько раз.

– Как там братья Кумбы? – интересуется Иезекия, покуда экономка обтирает сложенной тряпицей воспаленную кожу его бедра. Он старается унять невольную дрожь в ноге. Заметив это, Лотти прикладывает тряпицу бережнее.

– Лучше им не становится, но и хуже не стало.

– Мэттью тебе помогает?

– Он помогает поворачивать Сэма, чтобы я могла его помыть. И уговаривает Чарли поесть. А больше он ничего делать не может.

– Как его рана?

Лотти не сразу отвечает.

– Запястье у Мэттью выглядит куда хуже вашего.

И она тычет пальцем в расползающийся нарыв на бедре Иезекии: этой зловонной раны там быть не должно, разве что легкая царапина. Царапина, которой давно пора затянуться.

– Что-то кожа чернеет. Боюсь…

Она не говорит этого вслух, но думает, что кожа на его бедре, как и кожа на руке Кумба, вскоре начнет отмирать. Иезекия отпивает еще глоток джина.

– Я рада, – наконец произносит Лотти немного более оживленным голосом, – что мне больше нет нужды туда ходить. Вы же отдали Мэттью его деньги, так что теперь он может сам позвать лекаря. Вчера он был в полном отчаянии. Все говорил, как ему хочется усложнить вам жизнь. А ведь он может.

Иезекия крякает. Этими мыслями он тоже не собирается забивать себе голову.

Деньги, полученные им от леди Латимер, с лихвой оплатили услуги Кумба – этот олух больше не должен ему докучать! – но делу этим никак не поможешь. Покупатели вопреки его хвастливому заявлению вовсе не выстраиваются к нему в очередь. Иезекия хотел – прежде чем вместе со своим компаньоном выставить все в открытую продажу – получить вначале свой куш, обеспечить себе будущее, упрочить положение.

Мысль о том, что эта ваза болтается сейчас где-то вне поля зрения, его сильно беспокоит. А вдруг ее кто-нибудь узнает? Но, успокаивает он себя, кто? Все, кто смог бы ее узнать и кому известна ее истинная ценность, либо давно умерли, либо находятся очень далеко от Лондона. Ну и, разумеется, нет ни единого шанса, что кто-либо из гостей Латимер сможет ее откупорить и найти там то, что он отчаянно искал все эти долгие годы. Не Дора же…

Он думает о племяннице, думает о том, в чем она не желает ему признаваться, ведь Дора, конечно же, может знать…

– Она, должно быть, ее припрятала, – бормочет он.

Лотти замирает с влажной тряпицей в руке.

– Что припрятала?

Он даже не понял, что разговаривает вслух. Иезекия смотрит на Лотти помутневшими от джина глазами.

– То, что было в вазе. А это там было. Я точно знаю.

– Что, Иезекия?

Он переводит дыхание. Он же не все открыл Лотти, лишь то, что ей нужно знать. Это слишком опасно. Слишком…

– Проклятая девчонка ее забрала. Она прячет ее от меня. Но почему она ничего не предпринимает?

Он силится повернуться на бок. Вода из опрокинутого таза выливается Лотти на юбки. Иезекия прижимает кулак к одному глазу, стакан с джином к другому.

– Должно быть, она выжидает, – стонет он. – Она злоумышляет против меня. Я знаю. И еще втянула этого парня. Она все ему разболтала, и он наверняка ей помогает. Все ему выболтала!

Как она посмела? Да как она только посмела!

– После всего что я для нее делал все эти годы. Я дал ей кров. Я потакал всем ее капризам! Не я ли подготовил для нее место, когда придет время все распродать?

– Какое место?

Иезекия осекается, прикусывает язык. Он подносит дрожащей рукой стакан ко рту и делает глоток.

– Я же мог ее там бросить, Лотти. Я мог бы убедиться, что…

– Тише!

Он чувствует, как Лотти поднялась с кровати. Стакан исчезает из его рук, раздается звяканье графина, бульканье льющейся жидкости. Стакан возвращается к нему в руку, край прижимается к его губам.

Он пьет. Пьет.

Лотти затягивает песню. Через мгновение она снова обтирает тряпицей гноящуюся рану и водит ладонью вверх и вниз по его ноге.

Он закрывает глаза, слушая ее тихий сипловатый голос.

Джин помогает притупить боль. Боль телесную и душевную. Ее прикосновения ему приятны, как щекотка. Он чувствует, как сладостная дрожь пробегает по его чреслам. Лотти мурлычет:

Королевства объяты кромешною тьмой.

Пусть над ними рассвет воссияет —

От восточных брегов и до западных

Утро пусть ночь прогоняет.

Лотти умолкает. Иезекия открывает глаза. Она рассматривает гнойник на его бедре.

– Похоже, немного подсыхает.

Она снова проводит тряпицей по гнойнику – легко, словно облачком. У него перехватывает дыхание. Укол боли. Краткий миг наслаждения.

Лотти вздыхает. Бросает тряпицу в таз. Тряпица всплывает, точно дохлая рыбина, а потом исчезает в мутной воде.

– Прошу вас, – шепчет она, – позвольте мне вызвать лекаря. Я бы хотела вам помочь, но я не могу, не могу!

В ее словах сквозит тревога, даже отчаяние, и в этот самый момент Иезекия принимает решение.

– Давай-ка! – Он берет ее руку и направляет вверх, сжимая крепче, когда Лотти пытается высвободиться.

– Нет, нет… Я…

– Ты же этому обучена! – шепчет Иезекия. – Ты же знаешь, какое удовольствие мне доставляешь. – Свободной рукой он демонстративно сбрасывает с себя простыню. – Это отвлечет меня от боли.

Она все еще терзается сомнениями. Медленно он прижимает палец к рваной ранке на ее нижней губе и надавливает.

– Запомни, Лотти, я взял тебя сюда не бездельничать.

Иезекия наблюдает, как она меняется в лице. С торжествующим видом он кладет ее руку на свой отвердевший жезл и стонет, сжимая стакан с джином.

Глава 29

Корнелиус не терпит опозданий, он буквально одержим пунктуальностью, поэтому Эдвард надеется, что Дора не заставит их ждать. Это же делается ради нее, а не ради него, мрачно думает он, глядя на Корнелиуса, откинувшегося на мягкие подушки кареты.

Его смуглый друг сидит со скучающим видом, вертя в длинных тонких пальцах небольшую курительную трубку. Дымок от трубки вьется вверх и растворяется в воздухе над крышей кареты. Но на самом деле Корнелиус – Эдвард это точно знает – отнюдь не скучает. Он напряжен, он готов к любой неожиданности. Хотя и привычный к светской жизни, Корнелиус не жалует людных собраний. Эдвард мог бы удивиться, зачем Корнелиус настоял, чтобы они взяли его с собой, если бы заранее не знал ответ: другу очень нравится роль, скажем так, наставника.

Эдвард искренне надеялся, что его друг переменит свое отношение к Доре, как только познакомится с ней лично. Рассчитывал, что Корнелиус увидит в ней ту, кого видит в ней Эдвард – честную, достойную молодую женщину, такую же мечтательницу, как и он сам, и заслуживающую куда большего, чем она имеет, – но друг ничуть не изменил своего первоначального мнения. Корнелиус твердо решил, что Дора ему не по душе. Почему – этого Эдвард понять не может.

Он уже сожалеет, что рассказал Корнелиусу о просьбе Доры сопровождать ее, как и сожалеет о мимоходом сделанном признании, что купил ей новое платье.

– Что ты сделал? – возмутился Корнелиус, наморщив длинный нос и шумно сопя от возмущения.

– Я дал ей денег на покупку платья. Не было времени заказывать у портнихи. После того как мы доставили пифос, мы отправились в лавку старьевщика и купили там подходящий наряд. Там же ей подогнали его к фигуре… Дора была в восторге, – закончил Эдвард, словно оправдываясь.

– Деньги, что я даю, предназначаются только тебе, для твоих удовольствий, а не чужих. И уж, конечно, не для нее!

– Но покупка платья Доре доставляет мне удовольствие! – парировал Эдвард, в смятении глядя на Корнелиуса. – На что мне еще тратить деньги? Ты обеспечиваешь меня всем необходимым! – напомнил он другу, и от этих слов у Эдварда защемило в груди, потому что в тот самый момент он осознал – здесь не могло быть ни грана сомнения, – что находится на содержании.

Почему же эта мысль не приходила Эдварду в голову раньше? Почему он никогда не признавал того факта, что деньги, которые он зарабатывает в переплетной мастерской, выплачиваются ему в виде жалованья из кошелька Эшмолов, что из этих самых денег он оплачивает свое жилье, пропитание, одежду? Подаяния, которые Корнелиус, по своему настоянию, регулярно, как само собой разумеющееся, совал ему в карманы пальто, были щедротами, от которых его друг не позволял ему отказываться. Кроме того, Корнелиус постоянно снабжал его бумагой, перьями, чернилами – всем тем, что Эдвард принимал с благодарностью и до сих пор бездумно. Разумеется, Эдвард всегда был – и всегда будет – благодарен Корнелиусу. Но с каких пор благодарность стала равносильна заточению в клетке?

От этой мысли Эдвард задохнулся, похолодел и, не в силах сдержаться, резко бросил:

– Благодеяние, Корнелиус. Я сделал это ради благодеяния.

– Ты сделал это из чувства вины. И не делай вид, будто это не так.

– Нет! – возражает Эдвард, хоть и чувствует, что в словах друга есть доля правды. – Только ради благодеяния. Ровно то же самое ты делаешь для меня каждый день! – И только после эти слов Корнелиус умолкает, нервно подергивая желваками.

– Думаю, я должен пойти на суаре леди Латимер, – наконец произносит он, аккуратно подбирая слова. – Мне не составит труда получить у нее приглашение. К тому же ты раньше не бывал на подобных мероприятиях. Я могу быть тебе полезен.

Столь резкая перемена в его настроении ошарашила Эдварда. Какое-то время они молча взирают друг на друга поверх тигровой шкуры на полу, и Эдвард понимает, что спорить тут бесполезно: коль скоро Корнелиус что-то решил, никакой возможности переубедить его не существует – ни единого шанса на свете!

Они едут по Флит-стрит. За стенками кареты Эдвард слышит нестройный гомон лондонского люда: веселые крики вперемешку со взрывами пьяного хохота несутся из дверей пивных и разбитых окон под пиликанье разухабистой скрипочки. Но за этой какофонией он различает другой, не слишком-то приятный звук, похожий на шелестящий шепот осенней листвы, звук, который так легко пропустить мимо ушей, но который Эдварду хорошо знаком, поэтому он сразу его распознает.

Он выглядывает из окошка и ищет глазами источник звука. Ему хватает мгновения, чтобы расслышать его в многоголосье толпы, и вот он уже видит плачущего ребенка с голыми ножками и пустыми глазами. Детский плач звучит в его ушах, как щемящее душу церковное песнопение. Этот звук пробуждает в Эдварде ощущение одиночества и страдания, и он чувствует, как к горлу подступает комок, грозящий его удушить. Но громыхающие по ухабистой мостовой колеса кареты крутятся без остановки, плачущий ребенок остается далеко позади, а Эдвард глубоко вздыхает, слыша, как детский плач медленно растворяется в воздухе.

Сегодня вечером он не будет думать о таких вещах. Он отодвинет эти мрачные мысли в дальние закоулки памяти. Сегодня он будет думать только о Доре и о предстоящей встрече с Уильямом Гамильтоном. Думай о будущем, приказывает себе Эдвард. Думай лишь о том, что тебе предстоит.

Сидящий напротив него Корнелиус попыхивает трубкой. Эдвард наклоняется к нему.

– А ты уверен, что он там будет?

Корнелиус выпускает струйку дыма в окошко и скользит скучающим взглядом по прохожему, что мочится у фонарного столба.

– Сейчас пик лондонской светской жизни, Эдвард, – говорит он с прежней теплотой в голосе. – Старушка Латимер не упустит возможности пригласить Гамильтона, если ей известно, что он в Лондоне. Ей нравится развлекать себя необычными гостями.

– Развлекать себя?

Корнелиус теряет интерес к окрестностям и поворачивается к нему с сардонической усмешкой на губах.

– Жена Гамильтона – Эмма. Певичка, которую он подобрал в Неаполе и которая досталась ему от его племянничка. Она моложе сэра Уильяма на несколько лет, и, говорят, теперь она строит глазки адмиралу Нельсону. Скандальная история! – Он снимает табачную крошку с языка. – Так что да, Латимер изрядно позабавится их присутствием на своем суаре.

Карета убыстряет ход. Подпрыгивающие на ухабах колеса заставляют Эдварда так крепко вцепиться в ухватные ремни, что они врезаются в его ладони.

К радости Эдварда, Дора уже ожидает их на улице перед магазином.

Завидев ее еще издали, Эдвард поражается тому, какой потерянной она выглядит, какой сиротливой. Девушка стоит, зябко обхватив локти, холодный ветер, должно быть, безжалостно кусает ее голые руки, и Эдварду приходит в голову, что надо было купить ей еще и вечернюю накидку с пелериной! Помогая Доре забраться в карету, он извиняется и набрасывает шерстяное покрывало ей на колени. Но устраиваясь подле него на сиденье, Дора взмахом руки пресекает поток его извинений.

– О, прошу вас, не беспокойтесь. Вы были ко мне более чем щедры. И я вам премного благодарна.

Краешком глаза Эдвард замечает, как презрительно кривит губы Корнелиус, и думает, уж не хочет ли его друг сделать очередное колкое замечание, но тот бросает на Дору единственный неодобрительный взгляд – и стучит по крыше, подавая кучеру знак двигаться дальше. И они снова ныряют в ночную тьму.

Карета покачивается. Дора натыкается на плечо Эдварда, и он, затаив дыхание, ощущает исходящий от нее приятный аромат лилий. Она опирается рукой о раму окошка, чтобы сохранять равновесие при тряской езде, смущенно бормочет извинения и крепко вцепляется другой рукой в покрывало.

Потом она умолкает. И покуда Эдвард лихорадочно соображает, о чем бы завести беседу, он замечает, как тусклые блики уличных фонарей скользят по ее скулам, по мягким округлостям ее щек, по изящной линии ее удлиненной шеи. Сам того не желая, он опускает взгляд чуть ниже. На ее шее висит замысловатое колье из переплетенных колец и спиралевидных соцветий, а в центре – крупный овальный камень размером с куриное яйцо. На фоне ее бледно-ореховой кожи камень кажется почти серым.

– Одно из ваших изделий?

Дора смотрит на колье и издает короткий робкий смешок.

– Да, имитация канители. Одно из моих самых любимых. Я… – Эдвард чувствует обуревающие ее сомнения. – Я боюсь, там, куда мы идем, оно будет смотреться неуместно, но я подумала, что, если надеть что-то из сделанных мною украшений, люди могут заинтересоваться и станут задавать вопросы.

– Почему бы и нет, – соглашается Эдвард, страстно желая, чтобы она перестала нервничать. – Леди Латимер пригласила вас, я уверен, именно с той целью, чтобы другие начали расспрашивать вас о ваших работах. Надеюсь, сегодня вечером вы получите немало заказов.

Дора опускает голову.

– Спасибо! – После небольшой паузы она продолжает разговор: – Как вы сегодня себя чувствуете, мистер Эшмол? Я благодарна, что вы за мной заехали. Насколько я понимаю, для этого вам пришлось сделать изрядный крюк.

Сначала Эдвард сомневается, что Корнелиус вообще расслышал ее слова, так как его друг сосредоточенно разглядывал все это время мелькающие за окошком пейзажи. Но он поворачивает голову, слегка прикусывает щеку изнутри и отвечает:

– Эдвард настоял на том, чтобы мы не позволили вам самостоятельно искать дорогу. И я не мог с ним спорить, ведь как-никак вы – почетная гостья леди Латимер.

В его голосе звучит ехидство и в общем не свойственная ему язвительность, и Эдвард благодарен судьбе за то, что в карете царит полумрак, который скрывает его смущение.

Дора смотрит на Эдварда.

– Ну, я надеюсь, что не причинила вам слишком много неудобств.

– Не причинили, – говорит Эдвард, бросая свирепый взгляд на Корнелиуса. Тот отворачивается и снова разглядывает пейзажи. – Никаких неудобств абсолютно.

Дора кивает.

Эдвард сгорает от стыда.

Остаток пути проходит в молчании; как только карета наконец выползает из петляющей Флит-стрит и, сделав круг, едет через Холборн, лошади, к счастью, переходят на резвый аллюр.

На подъезде к вилле леди Латимер дороги становятся ровнее, в воздухе уже не пахнет печным дымом и гнилыми овощами, а гам на улицах стихает. Впрочем, на суаре леди Латимер собралось немалое количество гостей, и, судя по изобилию других карет, подъехать к дому будет весьма непросто. В конце концов Корнелиус предлагает пройтись пешком. Порывистый ветер все еще, свистя, раздирает воздух, и нелепо выглядящая троица кое-как бредет в направлении виллы.

Корнелиус шагает впереди, вынуждая Эдварда и Дору двигаться в его фарватере. Эдвард галантно предлагает Доре руку, и она ее принимает, как ему кажется, с благодарностью.

– Должен извиниться за Корнелиуса, – бормочет Эдвард, стараясь говорить как можно тише, чтобы не услышал друг. – Я не понимаю, отчего он ведет себя так вызывающе.

– Не понимаете? – отзывается Дора, хватаясь пальцами за его рукав. – А я думаю, тут все довольно очевидно. Очень уж я ему не нравлюсь.

Нет смысла это отрицать.

– Да, это правда. Но правда и то, что я не вижу причин для этого. Поверьте, не вижу. Прежде он никогда не вел себя так нелюбезно. Тем более с леди.

– Возможно, он не считает меня леди?

– Но вы же, без сомнения, леди!

Она глухо смеется.

– Да я просто продавщица из магазина, как он не преминул заметить. И едва ли его можно осуждать за то, что он меня в грош не ставит.

Эдвард собирается возразить ей, напомнив, что он и сам всего лишь «мастеровой», но тут улица расширяется, вливаясь в площадь, и они, обомлев, останавливаются, во все глаза глядя на открывшееся им зрелище.

В тот день, когда они доставили сюда пифос, зеленая лужайка была просто красиво скошена, но ничем не украшена. Сегодня же вся площадь освещается воткнутыми в газон факелами, соединенными друг с другом витыми гирляндами из плюща, что протянулись над каменными постаментами. На каждом постаменте красуется позолоченная клетка с сидящим в ней попугаем всех цветов радуги. Всего таких клеток двенадцать, и даже Корнелиус замедляет шаг.

– Старая леди превзошла саму себя!

– Как же это… – Эдвард старается подыскать нужное слово. «Претенциозно» – конечно, подошло бы. «Излишне помпезно» – тоже было бы неплохо. Ведь как еще можно выразить свое отношение к прихотям представителей высшего общества?

– Именно, – бросает Корнелиус через плечо, как будто прочитав мысли Эдварда.

Две густо напудренные пожилые дамы торопливо семенят, старательно удерживая на головах белые парики, которые ветер так и грозит сорвать. Три женщины помоложе с хохотом пробегают мимо, запахивая на груди пелерины. Лакей сражается с зонтиком, безуспешно пытаясь защитить их от ветра.

Корнелиус вновь ускоряет шаг, и Эдвард ведет Дору мимо скопления карет и, успев вовремя обойти круп белой кобылы, которой приспичило в этот самый момент опорожнить кишечник прямо на булыжную мостовую, встает вместе с Корнелиусом в очередь на вход в виллу. По бокам затейливо украшенной двери стоят двое слуг, настолько одинаковых с лица, что их можно принять за близнецов, и Эдвард ловит себя на мысли, что все лакеи леди Латимер как будто отлиты в одной и той же гипсовой форме.

– У нее все слуги очень молодые и симпатичные, не правда ли? – шепчет он на ухо Доре.

При этих словах Корнелиус сам обращает внимание на слуг, оценивает их беглым взглядом и начинает пощипывать кружевную оторочку своего манжета.

Долго стоять в очереди не приходится. Вскоре они минуют распахнутые двери, и Эдвард с замиранием сердца оглядывается, невольно сжимая руку Доры. Он с самого начала решил не приезжать слишком рано, ибо надеялся раствориться в толпе и избежать повышенного к себе внимания, но теперь, когда они оказываются среди щеголеватых мужчин в красиво завитых париках и дам в вечерних платьях, Эдварда одолевает легкая паника, знакомый страх оказаться в западне. Корнелиус приближается к Эдварду и прижимает губы к его уху:

– Все в порядке?

Когда Эдвард с сомнением кивает, Корнелиус снова отходит и говорит уже громче: – Пойду изучу местность. Полагаю, вы с мисс Блейк без меня тут справитесь?

Теперь он смотрит не на своего друга, а на Дору. Эдвард видит: Корнелиусу явно не хочется оставлять их одних, но его нарочито враждебный выпад заставляет Эдварда подавить в себе чувство неловкости.

– Разумеется, Корнелиус, – бросает он, почти теряя терпение. – Я уж как-нибудь смогу прожить без тебя полчаса.

У Корнелиуса округляются глаза. Дора тоже недоуменно смотрит на него.

– Очень хорошо, – Корнелиус поправляет галстук. – Найду вас тут позже, если, конечно, вы не будете чем-то заняты.

В его голосе сквозит подспудная обида. Эдвард кусает губу.

– Корнелиус, я…

Но тот уже исчезает в толпе.

Глава 30

Дора наблюдает, как Эдвард ищет глазами друга, размышляет об оскорбленном выражении лица мистера Эшмола – и тут ее осеняет. Неужели Эдвард и впрямь не догадывается? Неужели у него не возникало подобных подозрений?

– Пойдемте, – ласково говорит она с улыбкой, и ее спутник, опомнившись, словно стряхивает с себя наваждение. – Давайте смешаемся с толпой, что скажете?

И они отдают себя на волю людскому водовороту; духота, благоухание медовых свечей и прочие ароматы (с нотками человеческого пота и лука) обволакивают их со всех сторон. Почти все гости облачены в одежды, соответствующие теме сегодняшнего суаре леди Латимер – «Таинственная экзотика», как она сама ее обозначила. Дора никогда в жизни не видела ничего подобного: мужчины и женщины наряжены львами, египетскими фараонами, тропическими птицами, горгонами Медузами… Покои виллы изукрашены с еще более вычурной роскошью, нежели прилегающая территория; покуда они движутся вместе с гомонящей толпой и минуют широкую лестницу, Дора оглядывается вокруг, пораженная масштабами роскошного убранства. Леди Латимер украсила широкие аванзалы еще большим количеством попугаев в клетках, которые водружены на колонны, оплетенные белыми и позолоченными ажурными сетками; гирлянды из плюща и колючих трав покрывают каждую поверхность, на всех стенах развешаны крупные картины, изображающие экзотические пейзажи и романтические сценки. А над головами гостей ярко сияет пара колоссальных канделябров, и Дора невольно думает о Гермесе: как бы засверкали сейчас его черные глазки.

Она так старается ничего не пропустить, что случайно наступает на пятку престарелому джентльмену в одеянии индийского махараджи и в великолепном лиловом тюрбане, расшитом тонкой золотой нитью. Дора громко извиняется, стараясь перекрыть всеобщий гвалт. Мимо них проскальзывает гейша. Когда затянутая в кимоно женщина (или это мужчина?) смешивается с толпой, Дора замечает двух миловидных юношей, наряженных лебедями, – они сидят в темном уголке и покрывают поцелуями шеи друг друга.

– Мисс Блейк!

Дора и Эдвард оборачиваются. Величественно шагая по ступенькам грандиозной лестницы, одетая в ослепительно-белую тогу, к ним спускается леди Латимер. Парик ее увенчивает корона из бронзового лавра. А на шее у нее…

У Доры перехватывает дыхание. Украшенное павлинами колье, словно живое, сверкает золотыми бликами.

– Мадам! – выдыхает Дора.

Она делает книксен. Эдвард следом тоже отвешивает низкий поклон.

Леди Латимер сияет.

– Я так рада, что вы пришли, моя дорогая! И, как я вижу, со своим кавалером. Вы правильно сделали, мистер… э-э?..

– Лоуренс! – приходит ей на выручку Эдвард.

– Что ж, мисс Блейк, вы прекрасно выглядите!

– О, я…

Дора оглядывает свое платье. Они с Эдвардом решили, что ей не стоит одеваться в духе суаре, довольно будет надеть что-то подходящее их положению в обществе. Дора выбрала простое платье из муслина с кремовыми узорами, украсила волосы голубой лентой, гармонирующей с серо-голубыми камнями ее колье. Эдвард же, по мнению Доры, выглядит весьма импозантно в простом костюме из черного атласа.

– Что скажете, моя дорогая? Нравится? – Ее светлость, не дожидаясь ответа, продолжает тараторить. Ее щеки ярко алеют от избытка то ли румян, то ли вина. – Ваше украшение выглядит великолепно на моей шее, не правда ли?

И она передергивает плечами, красуясь, точно юная девушка. Толщина колье эффектно скрывает морщинистую область декольте леди Латимер, и, хотя Дора предпочла бы увидеть свое изделие на более молодой шее, она не может отрицать, что колье выглядит безупречно и на старой даме.

– Вы правы, миледи. Никогда не думала, что… – Дора осекается, внезапно почувствовав, что не может подобрать нужных слов, – он так быстро его изготовит, – сконфуженно заканчивает она фразу, и леди Латимер хохочет.

– О-ля-ля! Всего, чего угодно, моя дорогая, можно добиться с помощью денег! Клементс весьма проворно справится с любой работой, если захочет.

Эдвард, который на протяжении их беседы неловко переминался с ноги на ногу, делает шаг вперед.

– Ваша светлость, если позволите, я так понимаю, что Уильям Гамильтон сегодня здесь?

Дора бросает на него удивленный взгляд.

– О да, да, он здесь, – отвечает старая дама. Один из лавровых листочков в ее парике покачивается на золотой веточке. – Полагаю, он не собирался приходить, последнее время он пребывает в расстроенных чувствах, – добавляет она заговорщицким тоном, – но Эмма пожелала, а этот мужчина не может разочаровывать такую женщину, как она! – Она снова хохочет. – Хотите я вас представлю?

– Да, мадам, – щеки Эдварда пунцовеют. – Я и сам занимаюсь древностями.

– Что ж, он будет рад отвлечься. Пойдемте, я вас познакомлю.

Леди Латимер стремительно идет вперед, и Дора с Эдвардом с трудом за ней поспевают. Для женщины столь почтенного возраста у нее быстрая походка, и им приходится приложить усилия, чтобы не отстать от нее.

– Эдвард? – обращается к нему Дора, которой никак не дает покоя одна мысль.

– Да?

– Этот Гамильтон…

– Простите меня, – Эдвард смотрит на нее виноватыми глазами. – Я не собирался посвящать этот вечер разговорам о делах, но…

– Это лорд Гамильтон? Сэр Уильям Гамильтон?

– Да, – оживляется Эдвард, – он самый.

Дора так резко останавливается, что Эдвард тоже вынужден остановиться и теперь озабоченно смотрит на нее.

– А в чем дело?

У Доры сердце бешено бьется в груди.

– Так это он – ваш знаток? Ему вы писали?

Опередившая их леди Латимер уже стоит у дверей бального зала. Она оборачивается и манит их пальцем. Дора нехотя продолжает идти, Эдвард следует за ней.

– Я и не предполагала, – говорит Дора, когда они входят в бальный зал, – что вы имели в виду сэра Уильяма.

– Хотите сказать, что вы с ним знакомы?

Дора отвечает на его вопрос не сразу.

– Он спас мне жизнь.

– Он… – Эдвард снова замирает на месте. Вид у него обомлевший. – Он что?

– Эмма, дорогая!

Их беседу перебивает возглас леди Латимер. Дора нехотя вновь переключает внимание на хозяйку вечера.

Кто мог такого ожидать?

– Моя дорогая леди Латимер!

Высокая, поразительно красивая женщина в костюме птицы-феникс приветствует старую даму безукоризненно грациозным поклоном.

– Выглядите просто потрясающе! – восклицает леди Латимер, когда к ним обеим подходят Дора с Эдвардом.

Эмма Гамильтон учтиво склоняет темноволосую голову, унизанную драгоценными камнями.

– А где же ваш трудолюбивый муж?

– Восхищается вашим главным экспонатом, – с улыбкой отвечает леди Гамильтон. – Сами взгляните, мадам, он просто глаз от него оторвать не может!

Дора поворачивается, и у нее вырывается шумный вздох – она и не заметила, как затаила дыхание.

Пифос – как можно было позабыть о том, что он тут находится! – изысканно украшен гирляндами из плюща, к которым привязаны яблоки, груши и апельсины, перевязанные золотыми косичками. Такой внушительный, он высится на круглом постаменте, но отделен от публики голубым с золотом шнуром. В основании постамента видны две ступеньки, на одной из которых стоит, опираясь на трость, мужчина. Он постарел – сейчас он куда старше, чем был тогда, – но Дора сразу вспомнила и эти аристократические черты лица, и этот упрямый, чуть выдвинутый подбородок, и эти добрые глаза, что неотрывно разглядывают третью сценку, где Гефест превращает кусок глины в первую женщину на земле – Пандору.

– И почему я не удивлена! – восклицает леди Латимер, беря Дору под руку. – Пойдемте, моя дорогая, я покажу вашу вазу, главное украшение сегодняшнего празднества!

Сердце Доры гулко колотится. Ей хочется убежать, она к такому не готова, но что она может поделать… Леди Латимер держит ее цепко, и на Дору, словно девятый вал, обрушивается ощущение неизбежности происходящего.

– Лорд Гамильтон! Позвольте представить вам джентльмена, который хочет с вами познакомиться. Мистер Лоуренс, прошу!

Сэр Уильям поднимает на них взгляд; его лоб сильно нахмурен, но глубокая морщина разглаживается, когда они подходят ближе. Он спускается с постамента и протягивает Эдварду руку в знак приветствия.

– Мистер Лоуренс, рад знакомству!

– Сэр, – чуть ли не срывающимся голосом говорит Эдвард. – Я искренне рад наконец встретиться с вами.

– Наконец? – Брови дипломата сходятся к переносице.

– Я много о вас слышал. Дело в том, что я изучаю древности.

– Да что вы! И какова ваша специализация?

Эдвард чуть приосанивается.

– Вообще-то, сэр, у меня нет специализации как таковой, но я надеялся…

Леди Латимер нетерпеливо взмахивает рукой.

– О, довольно об этом! Вы, господа, можете обсуждать кости и черепки сколько вашей душе угодно, но только не в моем присутствии!

Она подталкивает Дору вперед.

– Сэр Уильям, позвольте вам представить мою почетную гостью. Мисс Дора Блейк. Ей я обязана главным экспонатом, которым, как я вижу, вы любуетесь. Разве это не чудо?

Стоило старой даме произнести фамилию Доры, как внимание сэра Уильяма тотчас переключается с Эдварда на нее. Он долго, невыносимо долго смотрит на нее, потом подчеркнуто ласково берет ее руку и сжимает в своих ладонях.

– Дора! – он целует ей руку. – Ты просто вылитая мать!

– Сэр Уильям! – произносит Дора. У нее пересыхает во рту. – Вот уж не думала увидеть вас снова.

– Да, твоя правда. Сколько лет прошло…

– Что сие значит? – Леди Латимер в изумлении глядит на обоих. – Хотите сказать, что вы знаете друг друга?

Сэр Уильям откашливается.

– Мисс Блейк – дочь Элайджи и Хелен Блейков, ваша светлость. Блейки были моими уважаемыми коллегами много лет назад. Они тоже собиратели древностей, – поясняет он, и леди Латимер не может скрыть удивления. Старая дама хохочет и хлопает в ладоши.

– Какое счастливое совпадение! Ну вот, моя дорогая, – обращается она к Доре, похлопывая ее по руке. – И для вас нашлось развлечение. А то я волновалась, что вам будет скучно. Теперь простите меня, мне нужно бежать к гостям.

Оставляя за собой облачко лавандового аромата, леди Латимер исчезает в толпе, пока все трое – сэр Уильям, Дора и Эдвард – недоуменно взирают друг на друга, и в воздухе повисает напряжение. Возвышающийся рядом пифос, как кажется, излучает призрачное золотое сияние, освещая весь бальный зал. Неловкое молчание нарушает сэр Уильям.

– Леди Латимер сказала, что ты, Дора, предоставила ей этот пифос, – говорит он, указывая на вазу. – Могу я узнать, каким образом?

Дора смущенно молчит. Они с Эдвардом обмениваются тревожными взглядами. Что-то в тоне сэра Уильяма – некая настороженность – заставляет Дору соблюдать осторожность.

– Я клянусь, что…

– Позвольте мне, сэр, – перебивает ее Эдвард, бросая на Дору извиняющийся взгляд. – Нам безмерно повезло, что вы сегодня оказались на суаре. Я послал вам домой записку в надежде обсудить с вами как раз этот артефакт.

Теперь сэр Уильям с нескрываемым интересом смотрит на Эдварда.

– Боюсь, после моего приезда в Лондон я получил слишком много записок. Но, имея массу неотложных дел, едва успел разобрать этот ворох.

– Я понимаю. Но…

Дора наблюдает за ними. Во мгновение ока ее прошлое навалилось на нее, и ей хочется спастись от него и в то же самое время встретиться с ним, но потом… Она снова ловит себя на мысли, что Эдвард ей что-то недоговаривает. То, как он с места в карьер захотел обсудить пифос. Без всяких предварительных любезностей…

Она смотрит на пифос: даже при излишне пышном убранстве он поражает своей сдержанной красотой. Выглядит он в точности как она себе и представляла: богато украшенный экспонат, идеально соответствующий подобному великосветскому собранию, – но почему, недоумевает Дора, он кажется здесь таким чужеродным? Странное дело, он смотрелся куда лучше в полумраке подвала. И тут вдруг она ощущает покалывание в кончиках пальцев. Оно напоминает ощущения той первой ночи в подвале, когда Дора вообразила, будто слышит тихий рокот, пульсирующее предчувствие чего-то неведомого.

– Мисс Блейк, не так ли? – раздается чей-то голос, и Дора, благодарная, что ее отвлекли от малоприятных воспоминаний, оборачивается и видит перед собой молодую женщину, чей наряд, отмечает она про себя, под стать цветочной гирлянде, увенчивающей ее длинные, как у Офелии, волосы.

– Да?

– О, замечательно! – женщина широко улыбается, обнажая ровный ряд жемчужных зубов. – Леди Латимер посоветовала мне поговорить с вами. О ваших ювелирных украшениях.

– О! – Дора прикладывает дрожащую ладонь к шее. – Ну конечно, прошу вас…

– Я весь Лондон обыскала в поисках чего-то необычного, и всякий раз меня ждало разочарование. – Женщина смотрит на шею Доры, где застыла ее рука. – Это тоже ваше изделие? Какая прелесть! Я хочу сделать вам заказ. Колье, которое вы придумали для ее светлости, – такой красоты я в жизни не видела! – Она смотрит на Эдварда и сэра Уильяма. – Вы позволите мне ее у вас украсть?

Дора оборачивается к своим спутникам – так не хочется покидать их именно теперь, когда она инстинктивно поняла, что от ее внимания ускользнуло нечто важное, – но рука Офелии уже подхватывает ее и тащит прочь, а через мгновение она уже вовлечена в вихрь пышных юбок и трепещущих вееров.

И в самых смелых своих мечтах Дора не ожидала услышать такого обилия восторженных отзывов. Похвалы летели к ней со всех сторон – от юных девушек, для которых суаре леди Латимер стало первым выходом в свет, до пожилых графинь и самой леди Гамильтон. Даже герцог похвалил ее работу и поинтересовался, попадают ли в сферу ее интересов мужские украшения, так что Доре оставалось лишь улыбаться да кивать, улыбаться да смеяться, улыбаться и…

Она прижимает пальцы к вискам, пытаясь выбраться из дамской комнаты в прихожую, чтобы сбежать. Она пресыщена не только всеобщим вниманием, но и потрясением от новой встречи с сэром Уильямом, и жаркой близостью множества тел, и вычурными украшениями, и слепящим пламенем сотен свечей, и пьяной болтовней, и оглушительным оркестром, и воплями попугаев в их позолоченных клетках; по случаю празднества леди Латимер даже приобрела двух обезьянок-капуцинов, которые сидели на красных подушках по обеим сторонам столика с прохладительными напитками, причем одна из зверушек опустила длинный хвост прямо в чашу с пуншем.

Да, но зато какие перспективы перед ней открываются! У Доры голова идет кругом. Из этого, конечно, может ничего и не выйти, говорит она себе. Но если получится? Все, о чем она всегда мечтала, наконец упало с неба…

Дора останавливается. Куда теперь свернуть – налево? Или направо? Она не помнит. Не надо было пить предложенный Офелией бокал вина. И в тот самый момент, когда ее охватывает паника, Дора слышит взрыв задорного смеха и, успокоившись, идет туда, где смеются, – в конец коридора. Она сворачивает за угол и чуть не сталкивается с лакеем, на ходу застегивающим пуговицы на бриджах.

– О, прошу прощения, я…

Слова застывают у нее на языке, ибо следом за лакеем появляется Корнелиус Эшмол, завязывающий длинными пальцами свой галстук. Изумленная Дора отступает на шаг. Тот, в свою очередь, тоже. Лакей – с двумя пунцовыми пятнами на бледных напудренных щеках – торопливо прошмыгивает мимо них, не говоря ни слова.

Несколько секунд Дора и мистер Эшмол молча смотрят друг на друга. Затем мистер Эшмол смущенно откашливается.

– Мисс Блейк.

– Мистер Эшмол, – она стоит как вкопанная. – Мне нужно было немного проветриться.

– Именно. – Он ленивым жестом затягивает узел на галстуке. Подобно ей и Эдварду, он решил не обряжаться в карнавальный костюм. – Вы пришли в себя?

– Да, благодарю вас. Я…

Он заставляет ее замолчать, взяв ее руку в свою и шагая в противоположном направлении.

– Тогда давайте потанцуем, мисс Блейк!

Дора не смеет спорить. Он тащит ее за собой так, словно она лента, волочащаяся за ним. Они оказываются в освещенном яркими огнями бальном зале, когда звучат первые такты аллеманды[39].

– Сэр, – шепчет она, – я не умею.

– Просто смотрите на других и повторяйте их движения, – строго шепчет мистер Эшмол.

Прежде чем Дора успевает что-то проговорить, начинается танец, и Дора довольно безуспешно пытается копировать па своего нежеланного партнера. Хорошо хоть длинные юбки скрывают ее ноги!

Мистер Эшмол медленно ведет ее по кругу, сжимая ее руку в своей.

– Как вам нравится ваше первое суаре, мисс Блейк?

Все тот же снисходительный тон. Дора сжимает зубы.

– Должна сказать, ничего подобного в моей жизни еще не было.

– Не сомневаюсь. Теперь направо!

Мистер Эшмол кивком приказывает ей следовать за другой женщиной, а затем возвращает ее в исходную позицию, и целую минуту они кружатся молча. Дора следит за дамой рядом – на ней платье цвета бледно-розового фламинго, маска с перьями такого же цвета, и она проделывает целую серию замысловатых па, которые Дора даже не надеется повторить. Когда же мистер Эшмол вновь берет ее за руку с намерением закружить, она шумно выдыхает.

– Вы его так сильно оберегаете.

Нет нужды называть имя. Мистер Эшмол прекрасно понимает, кого она имеет в ввиду.

– Я в полном праве так поступать, – бросает он в ответ.

– Почему?

Он сжимает челюсти.

– Это не ваша забота.

Дора пытается сохранять спокойствие.

– Мистер Эшмол, я знаю, вы меня недолюбливаете, но вы должны понять, что я не желаю никому зла.

Делая поворот, он усмехается.

– Правда, не желаю.

Мистер Эшмол оглядывается через плечо. Дора пытается проследить за его взглядом. И с некоторой тревогой отмечает, что ни Эдварда, ни сэра Уильяма здесь нет.

– Что вам рассказывал Эдвард? – резко спрашивает он.

Дора вновь обращает к нему лицо. Итак, сейчас им предстоит весьма откровенный разговор. От этой мысли Доре становится легче, и она смотрит на него со всей искренностью, на какую способна.

– Он рассказал мне, что вы выросли вместе. Что он был сыном конюха, а вы наследником имения.

– Что-то еще?

Она знает, что есть еще что-то, – инстинктивно она в этом уверена, – но надо, чтобы об этом сказал сам мистер Эшмол. Темп музыки нарастает, и на некоторое время Дора целиком поглощена копированием движений своего партнера по танцу и не может продолжать беседу. Когда же музыка замедляется и они вновь сходятся лицом к лицу, мистер Эшмол рассказывает.

– Мой отец платил за все – за обучение Эдварда, за его пансион… Многие годы мы не виделись. Я старше него, он вам не говорил?

Дора отрицательно качает головой.

– Меня отправили в Оксфорд, потом я отправился в Гранд-тур, по примеру многих юношей моего круга.

– А потом?

– А потом я вернулся домой. Устроил Эдварда на работу.

– В переплетную мастерскую…

– Вас что-то смущает?

– Но это же необычно, не так ли? Чтобы наследник немалого состояния владел предприятием? Разве типично для таких праздных людей, как вы, заниматься каким-то ремеслом?

– Я купил эту мастерскую, – мрачно говорит мистер Эшмол, – с определенной целью.

– Какой?

Мистер Эшмол вздергивает темные брови, игнорируя ее вопрос.

– А вы всех владельцев крупных состояний считаете праздными людьми, мисс Блейк? – спрашивает он, беря ее за руку и поднимая как раз вовремя, когда звучит высокая нота.

Дора думает о клиентах «Эмпориума Блейка», которых там раньше обслуживали. И о гостях этого светского раута. Легким кивком она указывает на танцующих.

– Многие ли богачи в этом зале могут сказать, что держат коммерческое предприятие?

Танец, похоже, завершается: темп замедляется под финальные пассажи скрипок, и, привстав на колено, мистер Эшмол криво усмехается.

– Я не «держу» мастерскую. Для этого там есть Фингл.

Дора гневно сощуривается.

– Не будьте столь высокомерны, сэр. Вы понимаете, о чем я.

– А какое это имеет значение – владею я переплетной мастерской или нет? – Он спесиво вздергивает подбородок. – Чем отличаюсь я как владелец переплетной мастерской от нуворишей, сколотивших себе состояние на торговле? От тех же владельцев плантаций в Америке?

– То есть вы уподобляете себя рабовладельцам?

Тень гнева пробегает по лицу мистера Эшмола, и, когда Дора пытается высвободить руку, он безжалостно сжимает ей пальцы.

– Черт побери, нет же! Всякая идея рабства в любом виде мне противна!

Мистер Эшмол прижимает свободную руку к спине Доры и грубовато ведет ее, делая последнее па, и от столь пренебрежительного тона партнера по танцу терпение Доры в конце концов лопается.

– Почему вы все время пытаетесь чуть ли не вызывать меня на дуэль? В чем вы меня подозреваете?

Музыка стихает. Танцующие начинают хлопать. Но ни Дора, ни мистер Эшмол не присоединяются к аплодирующим, и ее партнер тяжко вздыхает.

– Хорошо, я отвечу. Эдвард считает, что вы не имеете никакого отношения к делишкам вашего дяди. Может быть, он и прав. Но я не живу – и давно уже отвык жить, – полагаясь на слепую веру. Покуда не будет доказано обратное, мисс Блейк, я буду продолжать относиться к вам так, как я к вам отношусь. Ничего личного! – добавляет он. И Дора, не веря своим ушам, издает короткий смешок.

– Напротив. Очень даже личное – и вы уже не раз ясно давали это мне понять, но я всей душой отвергаю ваши обвинения. В чем бы ни был замешан мой дядя, я в этом не участвую.

– А разве вы в своей лавке в открытую не торгуете подделками?

Дора кусает губу.

– Это совсем другое дело.

– Да неужели?

Танцующие пары начинают расходиться. Мистер Эшмол бесцеремонно выводит Дору из бального зала и останавливает в сумрачном вестибюле около покрытого золотой чеканкой горшка с разросшимся папоротником, из которого торчит бокал для пунша. Он изучающе смотрит на Дору темными глазами и снова заговаривает:

– И вы в самом деле полагали, что я поверю, будто вы ни сном ни духом не подозреваете, что ваш дядя занимается незаконной торговлей? Я же читал заметки Эдварда. Немыслимо поверить, что ваш дядя умудрился скрывать от вас свои дела все те годы, что вы прожили с ним под одной крышей.

От этих слов у Доры все внутри переворачивается. Его слова и впрямь звучат как неоспоримая правда, она понимает его сомнения. Если трактовать ситуацию таким вот образом, все выглядит весьма скверно. И все же…

– Но это правда, – шепчет она.

Мистер Эшмола фыркает.

– Уж простите меня за то, что я силюсь вам поверить – и не могу.

– Мистер Эшмол, – сгорая от стыда, произносит она скованно, – Эдвард был исключительно добр ко мне. Я…

Тут Дора вдруг осекается и, насупившись, спрашивает:

– Какие еще заметки?

На мгновение повисает мучительная тишина. Потом мистер Эшмол меняется в лице, словно кто-то дернул рычаг внутри него. И его рука, стальным захватом впившаяся Доре в локоть с той минуты, как он завел ее в этот темный вестибюль, разжимается и падает так внезапно, будто она стала раскаленной. Мистер Эшмол сквозь зубы бормочет проклятия, медленно разворачивается, но теперь уже Дора решительно встает у него на пути, ведь у нее в груди пылает пламя.

Глава 31

По предложению сэра Уильяма они отправляются беседовать в павильон и останавливаются около балкона, где и народу поменьше и где, с усмешкой замечает дипломат, ему будет легче сосредоточиться. Следуя за ним, Эдвард снова вспоминает слова Доры.

Он спас мне жизнь.

Ветер здесь не такой пронизывающий. Задний фасад виллы – павильон – выходит на берег Темзы, ограждая их от затхлых миазмов водной артерии большого города, и Эдвард рад дуновению прохлады, потому как из-за жары в танцевальном зале разыгравшаяся у него клаустрофобия (хотя он и старался изо всех сил скрывать ее от Доры) начинала проявлять себя сполна. Он чувствует себя мало того что не в своей тарелке, так еще и ужасно смешным. Узкие туфли жмут. Чрезмерная помпезность виллы раздражает. Украшения покоев леди Латимер – хотя и, без сомнения, впечатляющие, – на его вкус, слишком вычурны. Эдвард предпочитает строгую простоту. Он любит тишину и покой. Его поражает, какие бешеные деньги богачи готовы выбросить на ветер ради единственного вечера.

Они проходят мимо двух пар, которые тоже вышли подышать свежим воздухом, и группы пожилых джентльменов в греческих тогах. На мгновение Эдварду кажется, что он заметил среди них знакомое лицо: длинная седая борода, пронзительный взгляд голубых глаз, – и он замедляет шаг, чтобы получше разглядеть старика.

Гамильтон останавливается и смотрит на него с легким нетерпением.

– Мистер Лоуренс?

– Я… – Эдвард всматривается в группу гостей. Но седобородый джентльмен уже исчез.

– Прошу прощения, мне показалось… – Он мотает головой. – Не важно.

– Тогда идемте же, – говорит его спутник, и Эдвард позволяет сэру Уильяму провести его в безлюдный уголок в правом крыле павильона.

– Итак, мистер Лоуренс, – опершись на трость, начинает Гамильтон, когда они оказываются вдали от посторонних ушей. Он крепко сжимает набалдашник из слоновой кости с вырезанным на нем греческим профилем. – Я весь внимание.

Дипломат пристально смотрит на Эдварда, и тому становится неуютно под этим немигающим взглядом. Эдвард понимает, что времени на обмен пустыми любезностями нет, и сразу берет быка за рога.

– В письме, написанном мною по совету Ричарда Гофа, я сообщил, что случайно обнаружил пифос. Тот самый пифос, – добавляет он, дернув подбородком в направлении бального зала. – Я также упомянул о том, что у владельца пифоса имеется немаленькая коллекция греческой керамики, которая, возможно, была приобретена бесчестным образом.

– Понятно.

– Мне нужен ваш совет.

Сэр Уильям предельно спокоен.

– Если я правильно понял, то владелицей этих артефактов является Дора Блейк, как упомянула леди Латимер?

– Владелец – ее дядя.

Лицо Гамильтона мрачнеет.

– А вам известно, где он их приобрел?

– Нет. Но именно это я и пытаюсь установить.

Эдвард вспоминает субъекта по фамилии Кумб и решает посетить его жилище при первом же удобном случае.

– Дора нашла этот пифос в подвале антикварного магазина.

– А как он попал сюда?

– Мисс Блейк использовала его как образец для эскизов своих будущих ювелирных украшений. Леди Латимер увидела один из эскизов, который ей очень понравился, и ей захотелось узнать, что послужило источником вдохновения для Доры.

Сэр Уильям кивает.

– Да, ее светлость во всем предпочитает поступать по-своему. Но где взял пифос дядя Доры?

– Спросите это у нее.

Гамильтон умолкает. Вертит трость в пальцах.

– Так какой совет вы надеялись получить от меня, мистер Лоуренс?

Вот оно. Момент настал.

– Дора разрешила мне взять этот пифос в основу моего исследования, благодаря которому я надеюсь получить членство в Обществе древностей. Она делала копии орнаментов пифоса. А я намеревался написать его историю, но проблема в том, что, с учетом того, что изделие имеет сомнительное происхождение, Общество едва ли сможет опубликовать мою работу. И я надеялся, что вы, как знаток греческих древностей, захотите взглянуть на него и, кроме того, дадите мне хоть какое-то представление о черном рынке и о том, как он работает.

– Зачем?

Эдвард запинается.

– Для другого моего исследования.

– А Дора в курсе, что вы мне писали?

Эдвард снова не находит слов и шаркает ногами, морщась от боли: ступням больно в тесных туфлях.

– Ей известно, что я обратился к вам за советом относительно пифоса. Что же касается другого вопроса…

– Хм.

Гамильтон не высказывает упрека, но Эдвард чувствует, что он вертится у него на кончике языка. Упрек, коего он заслуживает.

– И как вы намерены поступить с этими сведениями?

Щеки Эдварда вспыхивают. Им вновь овладевает чувство вины, которое буквально терзает его изнутри.

– Я намерен опубликовать добытые сведения.

– Вы собираетесь обнародовать ее имя?

– Я не собираюсь называть чьи-либо имена.

Сэр Уильям хмурит брови.

– А вы отдаете себе отчет, какая здесь таится опасность? Вам же придется поставить в известность власти. Вне зависимости от того, назовете вы Дору или ее дядю или не назовете… Понимаете, о чем я?

Эдвард еще как понимает. Он зажмуривается, снова открывает глаза; черные точки, словно мошки, пляшут перед его взором. Стараясь успокоиться, он делает глубокий вдох.

– Меня чрезвычайно заботит благополучие Доры. Поверьте мне, сэр, я понимаю всю степень опасности. Но я не допущу, чтобы с ней случилось что-то дурное.

Он не позволит. Он предпримет для этого все необходимое.

Гамильтон долго смотрит на Эдварда испытующим взглядом. Потом отворачивается и шагает к краю балкона – его трость гулко стучит по каменным плитам павильона, – приникает к каменной балюстраде и вглядывается в ночь. Эдвард идет за ним, встает рядом.

Под ними убаюкивающе плещется вода. Где-то вдалеке ухает сова. Из бального зала раздаются взрывы хриплого смеха и доносятся развеселые мелодии котильона.

– У меня нет сомнений, что Иезекия Блейк приобрел и свою коллекцию, и этот пифос незаконно, – наконец изрекает сэр Уильям, и Эдвард с удивлением смотрит на него, ибо сам он не упоминал имя Блейка. – Я всегда знал, что этот человек – жулик. Как я уже сказал леди Латимер, много лет тому назад я знал чету Блейков. Мы встретились в Неаполе. Хелен – мать Доры – была талантливой художницей, и я частенько поручал ей рисовать для меня. В те далекие годы Иезекия нередко сопровождал их в поездках. Он неплохо разбирался в картах.

Гамильтон впадает в глубокую задумчивость, и Эдвард украдкой рассматривает его лицо. В свете луны его орлиный нос и высокие скулы очерчены еще четче. Ветер теребит алую ленту на его парике. Подобно Эдварду, Гамильтон решил не обряжаться сегодня в тематический костюм.

– А как так вышло, сэр, что вы спасли Доре жизнь?

Его спутник поворачивается к нему и смотрит в упор.

– Скажите мне, – говорит он, пропуская мимо ушей вопрос Эдварда и задавая свой собственный, – что вы знаете об этом пифосе?

– Мне известно из исследований, проведенных учеными Общества, что он относится к доисторическому периоду. Отчасти поэтому я и написал вам. – Эдвард делает эффектную паузу, но это заявление, странное дело, никоим образом не привлекает внимания сэра Уильяма. Эдвард откашливается. – Теперь Гоф поручил им выяснить географический регион происхождения пифоса.

Гамильтон усмехается.

– Могу сэкономить им время.

– Сэр?

– Этот пифос был найден при раскопках у подножия горы Ликайон[40]. Полгода назад.

У Эдварда округляются глаза.

– Откуда вам это известно?

– Дело в том, мистер Лоуренс, что именно я организовал те раскопки!

– Ах, вот вы где! – восклицает леди Гамильтон, выйдя на балкон. В ее голосе звучат притворные нотки недовольства, когда она обнаруживает Эдварда и своего мужа, увлеченных беседой. Эдвард, натужно улыбаясь, пытается придать своему лицу выражение беззаботности, каковой он вовсе не ощущает.

Даже напротив, Эдвард чувствует, как на него вдруг накатывает волна усталости. Того, о чем поведал ему дипломат, он и вообразить не мог. Он ловит взгляд сэра Уильяма и видит в нем грозное предупреждение весьма недвусмысленного свойства.

Ей – ни слова, говорит ему этот взгляд. Не сейчас.

– Право, Уильям, неужто вы весь вечер собираетесь обсуждать дела? – капризно заявляет леди Латимер, сверкая бронзовыми лаврами. – Ты вынудил своего нового друга оставить мисс Блейк без внимания.

– Где она? – вскрикивает Эдвард, а дама, видя, как он озабочен, улыбается и игриво стучит веером по его плечу.

– О-ля-ля, да прямо за мной с мистером Эшмолом. Видите? Цела и невредима.

И правда, он видит Дору, выходящую из широких дверей бального зала, и шагающего рядом Корнелиуса. Эдвард ласково улыбается Доре, но при виде выражения ее лица – хмурого, напряженного, пугающе холодного – улыбка сползает с его губ.

Что-то между ними произошло.

– Я нашла их, мисс Блейк! – со смешком восклицает леди Латимер. – Мужчины в своем репертуаре! Когда речь заходит о делах, о нас, женщинах, сразу забывают. Между тем вечер еще в самом разгаре, а мисс Блейк утомлена и хочет домой. Нет, правда, мистер Лоуренс, – обращается она к Эдварду, снова раскрывая веер. Золотое перо из него падает на пол. – Как же вы могли покинуть свою подопечную?

– Дора, – с преувеличенным почтением говорит Эдвард, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Простите меня. Я не собирался отнимать у лорда Гамильтона так много времени. Вы и вправду хотите уехать?

– Да. Мое удовольствие от праздника несколько омрачено.

Она произносит эти слова ледяным тоном. У Эдварда затряслись поджилки. Он смотрит на Корнелиуса. Его друг спокойно встречает его взгляд и словно предупреждает о чем-то, но Эдвард не может понять, о чем.

– Вы уверены? – Эдвард снова пытается заговорить с Дорой, но та отворачивается от него.

Она не хочет на меня смотреть, с ужасом думает он.

– Я уже принесла извинения леди Латимер.

– Думаю, и мне тоже пора, моя дорогая, – добавляет сэр Уильям, обращаясь к жене. – Ты же знаешь, как меня утомляют подобные мероприятия.

– Как скажешь, Уильям, если тебе угодно.

Гамильтон поворачивается к Доре:

– А что будет с пифосом после суаре?

Эдвард с бьющимся сердцем наблюдает за ней. Он хочет поговорить с Дорой. Хочет узнать, что произошло. Почему она любезно улыбается сэру Уильяму, но не ему…

– Его вернут в магазин завтра. Я не знаю, что дядя планирует с ним сделать после этого.

И только сейчас Дора смотрит на Эдварда, но стоит ему поймать ее взгляд, как она тут же отводит глаза. Что ж, ему довольно и этого мимолетного взгляда. Он видит в ее глазах осуждение и даже гнев, который она старательно пытается сдержать. Эдвард с тревогой смотрит на Корнелиуса, но его друг демонстративно разглядывает пол.

– Понятно, – говорит Гамильтон. – Дора, я хочу пригласить тебя и мистера Лоуренса – ну и, разумеется, мистера Эшмола – отобедать у нас завтра вечером. Ты же не будешь возражать, Эмма?

– Ни в коем случае! Я с радостью воспользуюсь возможностью поболтать с мисс Блейк в более приватной обстановке. У меня есть в высшей степени восхитительная задумка! Моя дорогая Хора… – Кокетливо зардевшись, она осекается и, глядя на Дору, исправляется: – Дора, прошу вас, приходите. Окажите нам такую честь!

Наступает неловкое молчание. Короткий кивок в знак согласия.

Сэр Уильям стучит тростью по полу, одаряя всех улыбкой. Впервые за весь вечер Эдвард видит, как старый дипломат улыбается, но улыбка выглядит довольно вымученной.

– Договорились, – говорит он.

Леди Латимер взмахивает веером.

– Ну, коли вы расходитесь, я вернусь в бальный зал. Я, знаете ли, обожаю танцевать, и сегодня вечером я намерена натанцеваться до упаду. У вас теперь все будет в порядке, мисс Блейк?

Дора многозначительно вздыхает.

– Да, миледи. Благодарю вас.

– Тогда я желаю всем вам доброй ночи.

И с этими словами леди Латимер упархивает – точно великолепная птица феникс в бурном водовороте юбок.

Глава 32

Мистер Эшмол подает знак кучеру кареты, что стоит прямехонько напротив распахнутых дверей виллы. Дора шагает впереди всех, твердо настроенная совершить обратное путешествие на Ладгейт-стрит самостоятельно, но Эдвард догоняет ее, берет за руку, и, прежде чем Дора успевает вывернуться, ее уже водворяют в карету.

Она слышала, как Эдвард и его друг яростно перешептывались у нее за спиной, и не сомневается, что молодой знаток древностей понимает: ей все известно. Не успевает карета отъехать от виллы, как Дора накидывается на него. Клокочущие в груди ярость и гнев ее пугают, но она не может, просто не может остановиться!

– Да как вы смели, – злобно шепчет она, когда карета выезжает из чугунных ворот, – я же вам доверилась! Я пригласила вас в свой дом, предложила помощь, и вот как вы мне отплатили?

– Прошу, – умоляет Эдвард, ломая руки, – поймите, это совсем не то…

– Но вы пишете обо мне!

– О нет, я вовсе не то имел в виду, – встревает в их беседу мистер Эшмол, но Дора не обращает внимания на его слова и повышает голос чуть ли не до истеричного крика.

– Вы пишете о магазине, о моем дяде!

– Только вкратце, клянусь вам. Я…

– Вы рассказали о нас директору Общества!

– Нет же, Дора! Ничего я не рассказал. Я не упомянул ни одного имени, поверьте мне!

Она слышит в его голосе мольбу, но не верит ему. Эдвард подается всем телом вперед, на самый край сиденья, и тщетно пытается поймать ее ладони, но Дора отдергивает их и прячет под согнутыми локтями.

– Прошу вас меня понять, – умоляет он. – Позвольте я все объясню. Дора, я бы не смог воспользоваться пифосом как законным предметом для исследования, зная, что его приобрели нечестным путем. Моя репутация, репутация Общества была бы скомпрометирована! Но исследования о черном рынке антиквариата никогда еще ранее не публиковались. Если бы вы только…

– Нет, черт бы вас побрал! – в сердцах восклицает Дора. – Я не хочу ничего слышать! Вы полностью утратили мое доверие! А как насчет моей репутации? О ней вы подумали? Меня же могут повесить, вы что, не понимаете?

Она словно отвесила ему оплеуху. Эдвард тяжело откидывается на спинку сиденья. В темноте Дора не видит ни его лица, ни лица мистера Эшмола, чему несказанно рада, потому, как если бы она их видела, это бы вывело ее из себя окончательно. Она слышит лишь их дыхание да свистящие порывы ветра за окошком кареты.

– Дора…

Эдвард говорит с придыханием – и это уж слишком! Дора решительно колотит кулаком по крыше кареты. Она не может находиться рядом с ними ни минутой более. Ни секундой. Карета раскачивается на рессорах из стороны в сторону, замедляет бег, и тормозные колодки, прижимаясь к колесной оси, пронзительно скрежещут.

– Дора, – снова умоляет Эдвард, – не надо. Вы…

– Со мной все будет хорошо, мистер Лоуренс, – холодно возражает она. – Должна сказать, я прекрасно без вас справлюсь. Даже лучше, чем с вами.

Карета останавливается.

– Дора, я…

– Ах, Эдвард, оставь ее в покое! – снова вмешивается мистер Эшмол. – Тебе самому не любопытно, зачем мисс Блейк устроила этот скандал? Возможно, ей и впрямь есть что скрывать.

– Ради всего святого, Корнелиус, – рявкает Эдвард, – не сейчас! Дора, прошу вас!

Но Дора успела соскочить с подножки кареты на булыжную мостовую, и злой ветер уже кусает ее щеки. Бросив на обоих прощальный взгляд, который мог бы превратить воду в лед, она захлопывает дверцу и быстро уходит в ночь.

Дорогая Дора,

Мне так много нужно сказать Вам, но будет лучше, если я объяснюсь с Вами лично. Прошу Вас, знайте, что Вы глубоко ошибаетесь в своих подозрениях. Корнелиус в точности передал мне содержание разговора, состоявшегося между вами вчера вечером. Я могу лишь извиниться за его поведение и, разумеется, за свое собственное. Мне следовало ранее Вам рассказать, о чем я пишу и почему. Я проявил себя себялюбивым глупцом. Я искренне хочу восстановить наши прежние отношения и жду, что Вы, услышав мои объяснения, соблаговолите меня простить. Вы должны понять, сколь много для меня значит наша дружба. Льщу себя надеждой, что она будет иметь продолжение.

Нас ждут сегодня у лорда Гамильтона к шести часам пополудни. Корнелиус по доброте душевной согласился послать за Вами карету, которая подъедет к магазину в половине шестого. И я прошу Вас сесть в нее и присоединиться к нам. Наш вечер без Вас сегодня будет испорчен. Ведь, как я убежден, сэр Уильям пригласил нас только ради Вашего общества.

Ваш,

Эдвард

Дора примостилась на краешке табурета за прилавком, спрятав лицо в ладони. Высоко над ней Гермес восседает на своем обычном месте и спит, сунув голову под крыло.

Сейчас без четверти десять, и она уже прибрала и проветрила торговый зал, открыв входную дверь – попутно купив несколько веточек лаванды у уличной торговки, которая заглянула внутрь, – чтобы заглушить перегар дешевого джина и стойкое зловоние гнойника Иезекии, которое распространилось из жилой половины по всему дому. Впрочем, здесь, в магазине, зловоние ощущается меньше, хотя время от времени Дора улавливает его тошнотворные дуновения.

Из-за кухонной двери доносится грохот и звяканье – там хлопочет Лотти. Кусок хлеба с сыром, который Дора тайком стащила из кладовки сегодня утром, не может унять разыгравшийся голод. Но, не обращая внимания на бурчание в животе, она думает об Эдварде и чувствует прилив ярости.

Как он мог? Учудить такое у нее за спиной, рискнуть всем, что у нее есть, лишь ради собственной карьеры – это же непростительно! Она и не предполагала, что Эдвард на такое способен. После всего, что они вместе пережили… Но, с другой стороны, а что она вообще знает про Эдварда? Дора вспоминает о тех случаях, когда у нее возникало ощущение, что он намеренно сторонится ее, о многих недосказанных им вещах, о странных взглядах, которыми они обменивались с мистером Эшмолом в тот день, когда она пришла в Клевендейл. Дора отнимает ладони от лица. О, как же страшно она ошиблась в нем!

Она проводит пальцем по письму Эдварда, лежащему перед ней на прилавке, и мысленно вновь возвращается к сэру Уильяму. Они успели перекинуться лишь несколькими словами. И ведь правда: Эдвард умудрился полностью завладеть его вниманием. О чем же он рассказал сэру Уильяму? В глубине души Доре совершенно не хочется ехать на обед к Гамильтонам, но она понимает, что, манкируя приглашением, ничего не добьется, а лишь сама будет терзаться. Нет, надо поехать. И там, решает она, побеседовать с сэром Уильямом наедине.

Звенит дверной колокольчик. Ей даже не надо оборачиваться, чтобы понять, кто вошел в торговый зал: она сразу почуяла смрадный запах, словно исходящий от падали в сточной канаве.

– Ты вчера поздно вернулась!

Каркающий голос Иезекии не вызывает у нее никакого сочувствия. Если он хочет упиться джином до смерти, ей-то какое дело.

– Да, – отвечает она, не глядя на него.

Длинная пауза.

– Ты тут прибралась.

– Кому-то надо этим заниматься.

Он крякает, заходит в помещение, волоча ногу. Дора складывает письмо Эдварда и убирает в кармашек юбки.

– А когда ее светлость, – говорит Иезекия с кривой усмешкой, – собирается вернуть мне мою вазу?

Дора хмыкает.

– Обещала сегодня днем. Сомневаюсь, что там в такую рань уже кто-то проснулся. Сами знаете, подобные гулянья длятся до утра.

– Откуда мне знать! – злобно цедит он, подойдя к прилавку и схватившись мясистой рукой за край. – Меня же не пригласили!

Другой рукой дядя хлопает по прилавку, Дора вздыхает и наконец поднимает на него взгляд. Глаза Иезекии налиты кровью. Сеточка нитевидных капилляров украшает его нос красной вышивкой. Вчерашний джин сильно на него подействовал.

– Если бы не я, вы бы не стали богаче на триста фунтов, дядюшка, – Дора дерзко добавляет последнее слово, чтобы его разозлить, хотя для этого ему не нужен никакой стимул. Его ноздри и без того гневно раздуваются. – Это же благоприятное развитие событий, не правда ли? Учитывая, что к вам уже выстроилась целая очередь покупателей, желающих купить пифос. – Дора видит, как обвисают его щеки, и ей сразу становится ясно, что он и тут соврал. – Вы ведь это сказали леди Латимер? Так что могли бы меня поблагодарить.

Годами Дора ходила вокруг Иезекии на цыпочках. Не то чтобы она его боялась, но с того момента, как он взял Дору на свое попечение, он обращался с ней не как с племянницей и не выказывал никакой скорби из-за гибели своего брата. Стоило Доре достичь возраста, когда она могла стать ему полезна, он этим тут же воспользовался. Ничего необычного. В один прекрасный день жизнь Доры резко переменилась: родительская любовь и нежность сменились одиночеством и холодным равнодушием дядюшки, и она очень быстро научилась как можно реже иметь с ним дело. Но после появления в доме пифоса… Казалось, что она вдруг очнулась после долгого забытья. Что до сих пор существовала некая плотная завеса, отгораживавшая Дору от полноты ощущений. Но вот она наконец прозрела и никогда раньше так не нуждалась в родителях, как теперь.

Иезекия стоит по ту сторону прилавка и злобно пялится на нее. Набрякший шрам ярко белеет на покрасневшем лице. Видя, как подрагивают его пухлые пальцы, Дора понимает, что он еле сдерживается, чтобы не впиться ими ей в шею. И от этой мысли ей становится чуть ли не радостно.

Бренчит звонок магазинной двери, и возникшее между ними напряжение тает. Дора смотрит, как в магазин входит высокая дама. Ее платье в тонкую полоску намекает на богатство, а чересчур большая шляпа в полный голос говорит о тщеславии. Иезекия с первого взгляда улавливает эти флюиды и спешит к посетительнице с заученной фальшиво-слащавой улыбкой ушлого торгаша.

– Чем могу вам помочь, мисс?

– Я ищу…

– Позвольте, я отгадаю! – Иезекия поднимает палец и задумчиво вращает им в воздухе, пытаясь, по всей видимости, очаровать покупательницу. – Оттоманку эпохи Ренессанса? Или, возможно, стул в стиле рококо… – Он умолкает, как только дама брезгливо морщит нос, – наверное, учуяла его запах, думает Дора, – и мотает головой.

– Нет! – Ее тон безапелляционен. – Меня не интересует подобное барахло. Мне нужна мисс Блейк.

Иезекия ошеломлен.

– Мисс Блейк, – глухо отзывается он.

– Да, именно… А, вот вы где! – Лицо дамы проясняется, когда она замечает за прилавком Дору. Она проскальзывает мимо Иезекии, и тот в смятении смотрит ей вслед. – Вы сказали прийти по этому адресу, не так ли?

– Мисс, – жеманно подает голос Иезекия, – моя племянница мало что смыслит в древностях. Вам лучше поговорить со мной.

– Древности? Боже правый, они мне ни к чему! Я пришла заказать ювелирные украшения. Это ведь еще возможно, мисс Блейк?

Дора облегченно выдыхает.

Все-таки кто-то пришел! Дамы вчера обещали, но она не была уверена, даже не смела надеяться. Дора достает свой альбом для рисования и выходит из-за прилавка.

– Да, разумеется, мисс… Понсенби, так? Прошу вас, проходите, присядьте.

– Чудесно! – Дама снова проскальзывает мимо Иезекии и усаживается в обитое зеленым бархатом кресло.

– Ювелирные украшения? – почти выплевывает Иезекия, и Дора, подходя к своей клиентке (само это слово вызывает у нее восторг!), с удовлетворением замечает, что дядино лицо теперь приобрело темно-багровый оттенок.

– Да, дядюшка, – отвечает Дора и неторопливо усаживается в кресло напротив дамы. – Леди Латимер была вчера очень любезна. Многих ее гостей заинтересовали мои эскизы ювелирных украшений.

Не в привычках Доры быть мстительной, но сейчас она просто не может сдержаться. Его надо хорошенько проучить, думает она, за то, что ни в грош меня не ставил.

– Да неужели, – холодно отзывается Иезекия.

Это не вопрос. Он прищуривается. Щека нервно дергается.

– О да! – с энтузиазмом восклицает мисс Понсенби, бросая высокомерный взгляд на Иезекию. – Мисс Блейк изготовила прекрасную вещицу для леди Латимер – она просто в восторге от нее! И я уверена, что окажусь не единственной из гостей леди Латимер, кто нанесет сегодня визит мисс Блейк.

Повисает молчание. Иезекия сжимает кулаки. А потом стремительно – насколько ему это позволяет увечная нога – шагает к двери. Резким движением распахивает ее, отчего колокольчик на пружинке оглашает помещение жалобным звоном. Дверь захлопывается, но колокольчик еще долго продолжает звонко выплясывать. Разбуженный шумом Гермес в знак протеста распушает перья. И, только когда снова воцаряется тишина, мисс Понсенби заговаривает.

– Какой неприятный человек, – произносит она, но тут же спохватывается и трогает Дору за руку. – Но он же ваш дядя. Простите мои слова…

– Не за что просить прощения, мисс Понсенби. Вы не ошиблись в своей оценке. – Дора раскрывает альбом на чистой странице, заносит над бумагой карандаш и с улыбкой говорит: – Так, а теперь я вас слушаю. Чего бы вам хотелось?

Мисс Понсенби увлеченно описывает тиару, а Дора начинает рисовать эскиз.

В течение дня порог «Эмпориума Блейка» переступают еще шесть леди и два джентльмена, желающих заказать ювелирные украшения, и карандаш Доры так и летает по бумаге, набрасывая эскизы один за другим. В какой-то момент в магазин заходит старик с длинной белой бородой, который надолго задерживается возле фальшивой фарфоровой чаши эпохи Мин, и, задав несколько ни к чему не обязывающих вопросов о происхождении этой чаши, расписанной орнаментом из голубых быков, исчезает, так ничего и не купив. Иезекию, если бы он это видел, хватил бы апоплексический удар.

Но Иезекия так и не вернулся в торговый зал – даже для того, чтобы присутствовать при возвращении пифоса, который в три часа пополудни доставили мистер Тибб и трое его помощников, пропахших конскими и человеческими испражнениями. (Дора отметила, что на сей раз мистер Кумб отсутствовал.) А ровно в четыре Дора запирает магазинную дверь на все засовы.

У нее голова кружится от количества принятых ею сегодня заказов. Еще никогда она не была так занята в магазине – да еще и своими собственными делами! Если бы она могла, то ни за что не закрылась бы так рано, но, коль скоро должна подъехать карета мистера Эшмола, ей нужно собираться. Как только Дора ставит ногу на нижнюю ступеньку лестницы, собираясь подняться к себе (Гермес сидит у нее у на плече), она слышит грохот из кухни – там что-то разбилось. Скорее всего, фарфор. Нахмурившись, Дора мчится по коридору, толкает кухонную дверь.

Кухня небольшая, но Лотти здесь не тесно, поскольку, кроме нее, тут обычно никто не бывает. Поначалу Дора решила, что служанка забивала какую-то живность – возможно цыпленка, – и впрямь все вокруг усеяно перьями, в воздухе пахнет птицей, но Лотти почему-то сидит на полу среди глиняных черепков и горько рыдает.

– Лотти!

Дора спешит к служанке, прикрывшей лицо руками, но та отмахивается от нее.

– Вы поранились? Вы… – слова застревают у Доры в горле.

Лицо Лотти представляет собой сплошной лиловый кровоподтек, один глаз полностью заплыл.

Дора перемещает Гермеса на пол, и он начинает клевать голубые и белые осколки керамики.

– Что случилось? – как можно спокойнее спрашивает Дора.

Служанка мрачно глядит на свои колени и судорожно глотает.

– Думаю, вы мне не поверите, если я скажу, что снова упала.

– Конечно, не поверю, – тихо соглашается Дора. Лотти качает головой, и крупная слеза падает ей на фартук.

– Он так… – ее дрожащий голос срывается. Она хлюпает носом и снова заговаривает. – Он так разозлился, что вы вчера ушли, что забрали вазу. Я пыталась его утешить. Раньше это всегда получалось, но на этот раз… – Лотти смахивает слезы со щек, не в силах скрыть досады от того, что ее видят в таком жалком состоянии.

Это все из-за меня, виновато думает Дора. Нет, не она, конечно, ударила Лотти, но если бы она не поехала на суаре…

Гермес теперь слегка поклевывает юбки Лотти. Дора хочет отогнать птицу, но, к ее изумлению, Лотти не позволяет.

– Не надо, – говорит она, икая. – Оставь его.

Дора недоумевает. Лотти хватает ее за руку. Надо же, ловит себя на мысли Дора, служанка впервые в жизни до нее дотрагивается. Она достает из кармана носовой платок и передает его Лотти. Служанка после некоторых колебаний берет его и громко высмаркивается в тряпицу.

– Я сегодня сама не своя, – говорит она после паузы. – Налетела на стол. Сшибла тарелки. – Она прикладывает платок к губе. – Платок окрашивается кроваво-красным. – Знаете, он раньше никогда так себя не вел. Когда-то он был моим любимым клиентом. Задолго до вас.

Дора глядит на нее, понимая, как мучительно для Лотти говорить об этом.

– А почему вы вообще стали с ним жить?

Лотти долго не отвечает. Слышно, как дышит огонь в печке, как чиркают сорочьи когти по каменным плитам. Наконец служанка пожимает плечами и складывает носовой платок в крошечный квадратик.

– Он предложил мне крышу над головой, безопасность. Деньги. Женщины вроде меня… Это разве жизнь, мисси. Я бы никому такой жизни не пожелала. Но выбор у меня был небольшой.

Дора кусает губу. Есть масса вопросов, которые она хочет задать, но теперь, когда слезы на щеках Лотти высохли, та не станет раскрывать ей свои карты – и как бы она ее ни расспрашивала, разговорить ее не удастся.

– Извините, Лотти, – вместо этого говорит Дора.

Та косится на нее.

– Это еще за что?

– Я во всем виновата.

– Не говорите ерунды. Он виноват в том, что распускает кулаки.

– Да, но…

– Лучше помогите мне встать.

Вот ведь упрямица. Лотти меняет позу. Звякают обломки тарелок. Дора подает служанке руку. Пальцы Лотти вцепляются в ее кисть, и Доре приходится обхватить Лотти за талию, чтобы та смогла подняться на ноги. Стоящий на полу Гермес склоняет голову.

– Вам надо лечь в постель, – твердо говорит Дора. – А я приведу лекаря.

Лотти сбрасывает руку Доры с талии. Теперь она избегает ее взгляда.

– Я не больна. Мне не нужен лекарь.

– Прошу вас, дайте я хоть кого-нибудь приведу, – настаивает Дора. – Или позвольте мне с вами остаться. Я тут все закончу за вас…

Служанка презрительно хмыкает и говорит грубовато:

– Да вы хоть стряпать-то умеете?

– А вы? – так же грубовато парирует Дора, словно оправдываясь, но тут же сожалеет о вырвавшихся словах; она дотрагивается кончиком языка до нёба. – Я хотя бы помогу, – добавляет она примирительно. – А то ваш глаз…

Но Лотти отворачивается, ковыляет к печке, где стоит кипящий котелок.

– Я в порядке, мисси. Мне не нужна помощь.

Похоже, спорить с ней бесполезно. Бросив напоследок обеспокоенный взгляд на Лотти, Дора зовет Гермеса и собирается уйти. Но, когда она уже стоит в дверях, Лотти окликает ее.

– Да?

– На обед будет суп из цесарки. И тушеная картошка. И творожный сыр на десерт.

Она проговаривает эти слова поспешно, но без уничижения, и Дора догадывается: так служанка пытается выразить ей свою благодарность.

– О, но меня не будет за обедом.

Лотти замирает на миг.

– Опять уходите?

Дора сразу понимает смысл непроизнесенных слов.

– Но я могу остаться, если хотите.

И она останется, если Лотти попросит. Но та отрицательно мотает головой.

– Вам тут нечего делать. Держитесь-ка лучше в стороне. – И она начинает помешивать деревянной ложкой суп в котелке. А потом добавляет: – И куда вы идете на этот раз?

– Сегодня вечером я обедаю с лордом и леди Гамильтон. И не знаю, когда вернусь. Но все равно спасибо вам.

– Лорд и леди? Ишь ты, в каких высоких кругах вы теперь вращаетесь! Ладно, не важно! – добавляет она поспешно. – Зря время там не потратите, я уверена.

Дора смущенно смотрит на нее. Лицо Лотти опухло от слез, и даже на таком расстоянии ее подбитый глаз выглядит устрашающе. Многие годы Дора испытывала к этой женщине одну лишь неприязнь. Из-за того, что Иезекия всегда оказывал ей предпочтение перед родной племянницей и что позволял ей говорить с Дорой свысока, а та всегда небрежно прибиралась в магазине и вообще не заглядывала к ней на чердак. Но теперь что-то изменилось в ее отношении к Лотти…

– С вами все будет хорошо? – тихо спрашивает Дора.

Рука с деревянной ложкой на миг замирает.

– Вы лучше идите, мисси, – наконец произносит она. – У нас с вами нет времени на обмен любезностями, верно?

Глава 33

Перед застольем сэр Уильям пригласил гостей осмотреть свою обширную коллекцию древностей, выставленную в специально предназначенной для этого комнате. Дора – которая, к великому облегчению Эдварда, все же соблаговолила приехать – не перебросилась с ним ни словом, позволив леди Гамильтон целиком завладеть своим вниманием, лишь бы не оказаться рядом с Эдвардом. И тот, разочарованный, довольствуется возможностью наблюдать за ней издали, замечая, как она проводит пальцем по изгибам мраморной статуи Афины, и не осознавая, насколько очарован – не красотой Афины, но красотой Доры. Он даже забывает ответить на заданный сэром Уильямом вопрос! Корнелиус довольно бесцеремонно встает между ними и сухо замечает, что сэру Уильяму повезло завладеть этой статуей до французов, после чего небольшая компания живо обсуждает сию тему в беседе за камбалой, тушенной в белом вине.

– Он носится с этой глупейшей идеей, – говорит дипломат, – будто воровство – это вовсе не воровство, а лишь приобретение военных трофеев. Более того, он полагает, будто Франция – наилучшее в мире место для вещей, которые он ворует. Но Наполеон даже не догадывается ни об их истинной стоимости, ни о том, что они значат для народов, у которых он их украл. У него нет ни осознания ценности, ни понимания искусства. Это для него всего лишь игрушки. Безделушки.

И он ударяет кулаком по столу. Столовое серебро звякает о фарфор. Леди Гамильтон – прекрасное видение в темно-синем одеянии – неодобрительно поджимает губы.

– Для него это игра, а мы – его пешки, – продолжает Гамильтон, – увлеченный темой разговора. – Какие картины он забрал! Говорят, уже потребовал полотна Рафаэля, Корреджо, Тициана, да Винчи… это же непростительно!

– То есть это правда, – произносит Эдвард, – что сегодня французские официальные лица могут войти в любое здание Европы – общественное, частное или религиозное – и конфисковать любые художественные произведения?

Лицо сэра Уильяма искажается гримасой.

– К сожалению, да. У меня есть заслуживающие доверия сведения о том, что они захватили триста артефактов из частной коллекции одного кардинала.

– Да как он смеет? – восклицает Дора, занеся вилку над рыбой, ее брови сходятся к переносице, и у Эдварда все сжимается внутри. О, если бы она только заговорила с ним!

– Еще как смеет, моя дорогая! – отвечает хозяин дома. – Потому что он ни перед кем больше не отвечает, кроме как перед Господом, в которого он, я даже не сомневаюсь, не верит.

Корнелиус лениво поигрывает пальцами.

– Нет ли опасности, сэр Уильям, что Бонапарт может высадиться в Англии?

Гамильтон вздыхает, поднимает свой бокал.

– Он, несомненно, чудовищная сила. Мы на волоске от его вторжения, но я уверен в мощи нашего флота… – Он бросает многозначительный взгляд на жену. – Ведь как-никак у его штурвала стоит великий человек.

Сидящая напротив леди Гамильтон пунцовеет.

– Но если Наполеон не может к нам вторгнуться, – продолжает сэр Уильям, словно не замечая этого, – тогда он постарается нанести Британии урон иным способом. Известно ли вам, что, захватив Египет, он перерезал торговые пути между нами и Индией? – Вопрос задан сразу всем сидящим за столом, и они отвечают ему опасливыми кивками. – В таком случае вы также должны знать, что именно по этой причине растут налоги, а наши кошельки оскудевают. Если Наполеона не остановить, то через несколько лет… Что ж, мы можем оказаться на грани революции. А если это произойдет, считайте, что Наполеон победил, пусть и не тем способом, на какой он рассчитывал.

Прозвучавший вывод вселяет тревогу. Эдвард задумчиво перегрызает тоненькую рыбную косточку.

– И как это повлияет на рынок древностей, по вашему мнению?

– В условиях блокады торговых путей источником торговли древностями станут частные коллекции, а не внешние поставки. А теперь, когда Бонапарт захватил их бóльшую часть… – Гамильтон сокрушенно мотает головой. – Он сможет, как сорока, похваляться своими блестящими безделушками.

– Кстати, о сороках, – встревает Корнелиус, словно ему смертельно наскучил этот разговор, – у мисс Блейк есть своя, ручная.

Эдвард бросает на Корнелиуса разгневанный взгляд. Он надеялся, что его друг выкажет хотя бы толику раскаяния в связи со своим вчерашним поведением, и хотя тот извинился перед Эдвардом за то, что назвал «случайной оговоркой», он ничем не выразил своего сожаления.

– А за что я должен извиняться? – воскликнул он после того, как Дора так бесцеремонно выскочила из кареты. – Это же самым очевидным образом доказывает ее вину, разве нет?

– …Ручная сорока? – восклицает леди Гамильтон, восторженно хлопая в ладоши. – Какая прелесть!

– А по мне, так грязная птица! – фыркает Корнелиус, трогая свой галстук. – Просто подумал, что всем было бы интересно об этом узнать.

Дора откашливается и аккуратно кладет вилку и нож рядом с тарелкой.

– Гермес не грязный, – тихо говорит она, сохраняя полное самообладание, но Эдвард, чувствуя, как в ней клокочет гнев, ерзает на стуле. – Он очень чистоплотный. На самом деле он невероятный франт. Может часами прихорашиваться и чистить перышки. Это очень красивая птица.

– Но какой своенравный! – говорит Эдвард, поддразнивая ее, в попытке снять возникшее напряжение. Он демонстрирует руку, куда его клюнула сорока. – Вот, смотрите. Думаю, останется шрам.

Но он кривит душой. Ранка прекрасно заживает, Доре это известно, и его попытка пошутить не ломает лед между ними. Более того, девушка полностью игнорирует Эдварда.

– Он вас клюнул? – недоумевает сэр Уильям, отпивая из бокала.

– Он защищал Дору, – поясняет Эдвард. – Скорее всего, он решил, что я собираюсь на нее напасть.

– А может быть, – тихо говорит Дора, – он решил, что вы не тот, за кого себя выдаете?

Ее замечание больно ранит. Обескураженный Эдвард опускает вилку.

– А правду говорят, что сороки – вестницы неудач? – спрашивает леди Гамильтон, нарушая неловкую паузу, повисшую над столом. – Как там у Брэнда?[41] Одна – к печали, две – к радости…

– Вовсе нет, моя дорогая, – возражает ей Гамильтон спокойным голосом. – В Китае считают, что сороки приносят удачу, а того, кто убьет сороку, ожидает та же участь. Но вообще сороки отождествляются со счастьем, на северо-востоке Китая их почитают как священных птиц. У правящей китайской династии Манжчоу-го сорока – символ имперского правления.

– Неужели? – улыбается Дора сэру Уильяму, и Эдвард невольно ощущает укол ревности, оттого что улыбка предназначена не ему, а другому мужчине. – А я не знала.

Дипломат поднимает бокал в знак шутливого приветствия, чем сразу разряжает обстановку.

– И все же, – продолжает его жена, – одна сорока – к несчастью… Это конечно, суеверие. Но откуда-то же оно взялось? Суеверие само по себе обладает тревожной властью.

– Власть суеверия заключается в его способности вызывать у нас тревогу, дорогая, – отвечает Гамильтон. – Оно в наших умах. Мы частенько доводим себя до исступления, приписывая неким событиям смысл, которого нет.

– О, перестаньте, умоляю вас!

Корнелиус вытирает губы салфеткой и бросает ее рядом с тарелкой. Он, похоже, разочарован, что предпринятая им попытка сменить тему ни к чему не привела, и Эдвард разрывается между двумя чувствами: злорадством и желанием поколотить Корнелиуса за его надменность.

– Мой дорогой мистер Эшмол, – смеется леди Гамильтон, – чем вы так недовольны? Вы же сами затронули эту тему.

– Затронул, – говорит тот, старательно избегая взгляда Эдварда. – Но я легко меняю темы, как вы уже наверняка заметили.

– О да! Вы во многом напоминаете мне короля Фердинанда[42]. Он тоже любит перескакивать с предмета на предмет. И это доводит бедную Марию до умопомрачения.

– Я так понимаю, вы весьма близки с ее величеством?

Леди Гамильтон сияет.

– Очень близки, мистер Эшмол. Она доверяется мне во многих, многих вещах. – Леди Гамильтон бросает на мужа милый нахмуренный взгляд. – Я скучаю по двору.

Лицо сэра Уильяма принимает задумчивый вид.

– Ты же знаешь, наше возвращение было вызвано необходимостью, Эмма. Откладывать его далее оказалось невозможно.

Дора чуть наклоняется вперед.

– Но почему же вы вернулись, сэр Уильям?

Эдвард сжал губы. Он надеялся, что ради Доры… Сидящий рядом с ним Гамильтон ставит бокал на стол.

– А… Да. Не думал, что эта тема возникнет так скоро. Я надеялся, мы сможем побеседовать об этом после ужина. Дорогая, – продолжает он, глядя на жену, – не возражаешь, если мы поговорим о «Колоссе»?

Леди Гамильтон машет рукой.

– Ты же знаешь, я не буду возражать, Уильям. Я в таком же негодовании от того, что произошло, как и ты. Ужасная потеря. Почти половина твоей коллекции утрачена.

Между бровей Доры прорезывается морщинка.

– Что значит утрачена, сэр Уильям?

– Называй меня просто Ульям, прошу тебя, Дора, как-никак, мы давние знакомые. Боюсь, то, что я скажу, имеет прямое отношение к тебе!

– Ко мне? – недоуменно моргает Дора.

Эдвард стонет про себя. Они же договорились, что Эдвард не станет рассказывать Доре и даже не намекнет, о чем они беседовали накануне вечером, потому как сэр Уильям хотел самолично раскрыть правду Доре, но теперь неизвестно, как Дора воспримет новость, особенно после их размолвки прошлым вечером. Если бы эту новость ей поведал друг – может ли он еще считаться другом? – безусловно, так было бы лучше.

– Дора, та история, которую я собираюсь рассказать, состоит из двух частей, – говорит Гамильтон. Он опускает локти на стол и складывает пальцы домиком над своей тарелкой. – Как тебе известно, я многие годы собирал греческие древности. Сегодня это занятие для меня перестало быть просто увлечением…

– Скорее, я бы сказала, это стало наваждением! – вворачивает жена, и сэр Уильям хмурится в ответ.

– Да, наваждением, признаю. – Он откашливается. – Я начал собирать свою коллекцию с тех самых пор, как переехал в Неаполь тридцать пять лет назад. А шестнадцать лет назад, когда ситуация в Неаполе становилась все более неспокойной, я решил обезопасить свою коллекцию и отправить ее часть в Лондон. Она благополучно прибыла к месту назначения. Но в прошлом году, когда Неаполь захватили французы, я счел благоразумным погрузить на корабль оставшуюся часть моего собрания керамики и вместе с другими произведениями искусства отослать в Англию. Увы, корабль с грузом в страну так и не прибыл.

Корнелиус выпрямляется. Невзирая на его нежелание участвовать в обсуждении, которое так заинтересовало Дору, он тоже захвачен услышанным.

– Эмма и я собирались отправиться в Лондон со следующим судном. Меня ждали неотложные дела в военном министерстве, но пришлось пробыть в Италии еще несколько дней, чтобы завершить кое-что. Только после этого я мог отплыть следом за «Колоссом». Что мы и сделали, и, если бы не эта задержка, полагаю, мы бы тоже оказались на борту затонувшего корабля.

– Корабль затонул? – воскликнула Дора, напрочь позабыв о своей тушеной камбале.

Гамильтон смотрит на нее с вполне объяснимой грустью.

– Я планирую организовать спасательную экспедицию, но больших надежд на успех не питаю. Мне рассказали, что корабль сел на мель и раскололся, а в то время там бушевали жуткие штормы… – Он качает головой. – Я все потерял. Или, по крайней мере, так мне казалось. Теперь вы можете вообразить мое потрясение, когда вчера вечером я приехал к леди Латимер и обнаружил там некий безвкусно украшенный предмет, который поразительно похож на один из утраченных мной артефактов.

Дора замирает.

– Пифос!

– Он самый.

Наконец-то Дора ловит взгляд сидящего напротив нее Эдварда. А затем медленно отодвигает тарелку и кладет руки на накрахмаленную скатерть.

– Я прошу вас, пожалуйста, ничего от меня скрывать.

Сэр Уильям кивает.

– Очень хорошо. Двенадцать месяцев назад я начал раскопки в Греции. Работа шла тяжело. Полгода у нас ушло на то, чтобы добраться до той «комнаты» под землей, которую я искал. Оттуда мы и извлекли этот пифос. Он был огромный, необычайно тяжелый, и, чтобы вытащить его, пришлось привлечь пятерых сильных мужчин.

Гамильтон умолкает.

– Продолжайте, – говорит Дора. Ее лицо совершенно бесстрастно.

– Мы сняли с пифоса грязь и наслоения песка. Весьма тщательно его очистили. И были крайне удивлены, не обнаружив на нем ни клейма, ни внешних повреждений. Он был в идеальном состоянии. Только я знал его истинную ценность и подозревал, насколько он древний. Но правда в том, Дора, что этот пифос не принадлежит мне по праву. И никогда не принадлежал. Я просто все эти годы хранил его в безопасном месте. Я упаковал пифос и отправил в Палермо, где он находился на складе в ожидании момента, когда можно будет перевезти его в Англию.

Пламя свечей на середине стола начинает беспокойно дрожать, все присутствующие замирают, затаив дыхание, пока Дора не выпаливает:

– Пифос нашли в Греции.

– Да.

Дора впивается ногтями в ладони. И спрашивает тихим, взволнованным голосом:

– А где именно в Греции?

Сэр Уильям долго смотрит на нее изучающим взглядом.

– У горы Ликайон, Дора, где я возобновил раскопки, начатые твоими родителями.

Воцаряется тишина. Эдвард видит игру эмоций на лице Доры: на смену скорби приходит понимание, за ним – смирение, и Эдварду не терпится встать с места, чтобы подойти к ней и обнять.

А потом Дора прячет свое лицо в ладонях, чтобы скрыть слезы.

Глава 34

Он видит сон. Ему снится сырая промозглая земля, непроницаемая тьма гробницы, сложенной из древней глины и камней.

Он не понимает, где находится. Не понимает, кто он. Он ощущает себя самим собой, но тот голос, что шепчет из глубины сознания – дышит, вздыхает, напевает, – принадлежит не ему.

А потом появляется свет.

Он ощущает радость, легкость. Он смеется, вдыхает сладкий воздух. О, как ему этого не хватало, как он мечтал о его чистоте! Но потом, потом…

Вода, он всегда ее ненавидел. Сначала грязь и всплывший мусор, потом соль и слизь. Бесконечная тьма бездны.

Он снова ждет. Снова. Вечно ждет.

Он зовет. Он исторгает песнь боли над океаном, дает жизнь ветру. И потом, неотвратимые как звезды, они являются.

Как же легко они его нашли! Его мутит от их жадности, пока они освобождают его.

Долгие дни напролет он мечется и всплывает, дни напролет чует их недуг, их ненасытную алчбу. Так почему же он должен сделать их путешествие приятным? Почему не вселить страх в их сердца, не ослабить их тела и не обрушить на них жуткие бури? Им известно, кто они, они знают, что творят. Им ведомо, что час их близок, ибо он – их спасение и он же – их кромешный ад.

Вода.

Это лишь переход в иные места. Он слышит убаюкивающий плеск волн, слышит крики чаек, ощущает знакомый запах земли, принесенный морским ветром, и улыбается, чувствуя скорость.

– Иезекия?

Он пробуждается от того, что Лотти трясет его за плечо. Он стонет, перекатывается на спину. Подвальный пол под ним холоден и тверд, и он долго пялится в потолок, в прогнившие балки, обильно покрытые седой паутиной, что свисает ажурными гирляндами.

– Что вы тут делаете? – спрашивает Лотти.

Иезекия слышит, как нервно дрожит ее голос, и это его раздражает. Он садится, проводит рукой по лицу. Несмотря на то что в подвале прохладно, его разгоряченная кожа покрыта липкой пленкой пота.

– Который час?

– Одиннадцатый.

Лицо Иезекии омрачается.

Он вернулся домой в половине седьмого – в затуманенном джином сознании возникает воспоминание: вчера он достал из кармана позолоченные часы, которые носит с собой с тех пор, как купил их, и спустился в подвал проверить вазу, удостовериться, что ее благополучно доставили и водрузили там, где ей положено стоять. Он уселся перед вазой, приложил руки к ее бокам (теплым, как он с удивлением обнаружил), и ему захотелось, чтобы она с ним заговорила. Разумеется, он этого не ждал. Он не ожидал услыхать голос из ее глиняных недр. Нет, он лишь хотел узнать, хотел понять, почему она так долго ему сопротивлялась, почему она пуста, почему, почему, почему…

– Я, должно быть, уснул, – бормочет он невпопад.

Лотти шевелит пальцами. И это его тоже раздражает.

– Вы голодны?

– Нет!

Пауза.

– Почему эта ваза так важна для вас, Иезекия? Почему вы так жаждете ею обладать?

Глубоко в его груди вздымается гнев, точно изготовившаяся к броску змея – гнев вот-вот прорвется, Иезекия уже слышит его громкое гудение в голове.

– Потому что она моя, – рявкает он.

– Ваша?

Иезекия сжимает кулаки. Он слышит, как Лотти делает шаг назад, к лестнице.

– Хелен ее не заслуживала. Я же говорил, она была такая расчетливая. Лживая. Она мной пользовалась.

– Но Хелен мертва.

– Да. И теперь это мое.

Гудение прекращается. Иезекия вздыхает.

– Тогда почему вы ее не продадите?

Иезекия хранит долгое молчание. Он размышляет. Много ли ей можно доверить? Рассказать все? Но он знает Лотти, знает, что она как бульдог, вцепившийся в кусок мяса, – не успокоится, пока все не сожрет.

Он шумно дышит, ощущая во рту противный вкус перегара.

– Это сокровище.

Еще пауза.

– Что за сокровище?

Иезекия косо смотрит на Лотти.

– Деньги. Большие деньги. Ваза связана с каким-то местом, которое Элайджа держал от меня в секрете. От меня! – вскрикивает Иезекия с горьким смехом. – Своего родного брата! – Он судорожно вздыхает, крепче сжимая кулаки. – Были, конечно, еще и вещи в лавке; я давным-давно их продал. Чтобы ей ничего не досталось. Но было что-то еще. Гораздо более ценное. Но я не знаю где. А эта ваза – ключ к загадке.

– Понятно.

В полумраке подвала он не может разглядеть выражение на избитом лице Лотти, к тому же она стоит далеко от него. Она его понимает? Осуждает? Но раньше она ничем таким не интересовалась. Ни разу не задала ни единого вопроса о деньгах, которые он скопил за эти годы. Еще бы, ведь благодаря этим деньгам она имела крышу над головой. Они обеспечивали ей надежную жизнь.

– Эта ваза – ключ?

Иезекия проводит рукой по глазам, внезапно ощутив смертельную усталость.

– Была записка. Клочок бумаги с текстом, который написала Хелен под диктовку Элайджи. В ней было сказано, что Дора может потребовать это себе. Это сокровище.

Лотти молчит. Потом добавляет:

– Записка находилась внутри? – она показывает пальцем на вазу.

Иезекия кивает.

– И что вы собирались сделать?

– Заявить на нее свои права. Уничтожить все доказательства. Продать лавку.

Иезекия корчится на полу, морщась от пронзающей ногу боли, пытаясь не обращать внимания – хотя это становится все труднее и труднее – на вонь, исходящую от нарыва.

– А почему же они не написали об этом в завещании?

– Не было никакого завещания.

– Тогда как…

– Не важно! – Иезекия машет рукой, желая отогнать слова, срывающиеся со змеиного языка Лотти. – Главное, что записка была написана и оставлена в этой вазе. А теперь ее там нет.

Лотти снова молчит. Его нога дергается от болезненных спазмов. Он едва дышит, превозмогая боль.

– Иезекия!

– Да?

– А что Дора?

– А что с ней?

– Вы сказали, что для нее нашлось место. Что вы имели в виду?

Иезекия смотрит перед собой невидящими глазами.

– Я ходил в твой старый бордель. Там ей выделят комнату, когда все будет готово.

Он слышит, как Лотти шумно вдыхает, как воздух со свистом врывается ей в глотку.

– Нет. Вы не можете.

– Могу и сделаю!

– Но…

Над их головами раздается громкий стук. Дверной колокольчик истерично звенит, болтаясь на пружинке, – словно визжит от боли.

Лотти оборачивается, взбегает по лестнице – для Иезекии сей подвиг требует куда больше сил и времени, – и, когда они оба оказываются в торговом зале, входная дверь сотрясается, грозя вот-вот сорваться с петель.

– Погодите, погодите! – вопит Иезекия и, задыхаясь, хромает между шкафов и этажерок. Фарфоровая «веджвудская» чаша-фальшивка падает на пол и разлетается вдребезги.

– Открывай, Блейк! Открой дверь, будь ты проклят!

Иезекия замирает на месте; внутри у него все переворачивается.

Черт побери, это же Кумб.

Иезекия нервно сглатывает и поднимает трясущуюся руку.

– Лотти, не вздумай… – Но она уже отодвинула засов.

В следующую секунду дверь распахивается с такой силой, что служанка отлетает в сторону, и в магазин врывается Кумб. Он замирает на пороге и, когда его глаза привыкают к полумраку, находит взглядом Иезекию. Кумб шагает к нему с вытянутыми руками, у Иезекии подкашиваются ноги, и, чтобы удержать равновесие, он вынужден схватиться за полку.

Кумб тут же хватает его за шиворот, полка опрокидывается, и раздается грохот летящих на пол изделий из очередного лжеведжвудского фарфора.

– Он умер! – ревет Кумб, и Иезекия чувствует смрад гниющего мяса. – Он умер, умер, – и это твоя вина!

Всякий раз выкрикивая «умер», Кумб так сильно встряхивает Иезекию, что у того громко стучат зубы. Слыша, как кровь стучит в его висках, Иезекия вроде бы слышит еще и истошные вопли Лотти.

– Кто умер? – дрожащим голосом спрашивает он. И потом чувствует, к своему стыду, что обмочился: моча тут же просачивается сквозь штаны и капает на половицы.

– Кто умер?! – переспрашивает Кумб, сверкая взглядом так, что белки его глаз светятся в темноте. – Кто умер?

Он разражается оглушительным смехом, в котором нет ничего веселого, и отпускает свою добычу. Иезекия теряет равновесие и, грохнувшись об пол, вопит, потому что падает прямо на перевернутую полку и осколки дешевого фарфора.

Кумб отворачивается, яростно ероша волосы пятерней.

– Это же в твоем духе, а, Иезекия Блейк? Ничего не помнить, на всех плевать! Ты себялюбивый ублюдок, вот ты кто! – Он сверлит его взглядом. И Иезекия замечает, что его лицо в слезах. – Ты ведь даже имени его не знаешь, а?

– Сэмюэл.

Голос Лотти. Кумб вздыхает.

– Да, Сэмюэл. Его одолела лихорадка. Видели бы вы… – Он осекается. Кумб обхватывает голову руками, и какое-то время слышны лишь его рыдания.

– Сочувствую, – шепчет Лотти.

Кумб вытирает щеки и неуклюже кивает.

– Вижу, Блейк, что и тебе несладко. Но он…

Иезекия осторожно смахивает с себя осколки, но встать на ноги не в состоянии, пока нет. Он заставляет себя как ни в чем не бывало схватиться за край полки и безуспешно пытается отклеить от бедер мокрые штаны – они уже остывают, но ткань слишком плотная и облегающая, поэтому штаны липнут к нему, как вторая кожа.

– Я тоже сочувствую, – говорит Иезекия, хотя и неискренне. – Но не могу понять, в чем тут моя вина!

– Не можешь понять? – Кумб прикасается к своей длинной замшевой перчатке, достигающей локтя. – Это же ты послал меня в Грецию, когда узнал про раскопки! Это ты заставил меня отследить эту прóклятую штуковину, ты заставил нас поднять ее со дна, когда она затонула!

– Говорю тебе в сотый раз: ваза не проклята! – Несмотря на весь страх, который ему внушает этот человек, в душе Иезекии вновь поднимается волна гнева. – Ты просто суеверный болван! Как ваза может причинить столько бед? Это всего лишь глиняный сосуд, просто керамическое изделие – и больше ничего!

Кумб опять шагает к нему, и Иезекия съеживается, мечтая обрести силы и сбежать. Здоровяк срывает перчатку с руки.

– Тогда чем ты мне это объяснишь?

Хотя в лавке стоит полумрак, Иезекия отчетливо видит то, что ему показывает Кумб. То, что раньше было кистью и локтем, теперь превратилось в черную культю. При тусклом свете с улицы он различает множество блестящих гнойников. И зловоние. Ну и зловоние, боже праведный!

Иезекию начинает тошнить, он отворачивается, но Кумб здоровой рукой хватает его за подбородок и сжимает так сильно, что Иезекия взвывает от боли.

– Смотри, сволочь! Все это началось после того, как я натер кожу веревкой. Той самой веревкой, с помощью которой я поднял твой чертов трофей со дна моря. И ты будешь мне говорить, что твоя драгоценная ваза здесь ни при чем?

Но Иезекия непреклонен. Он с этим не согласится. Ни за что.

– Это была твоя веревка, а не моя. И с вазой она никак не связана. Она могла быть пропитана какой-нибудь отравой, ядовитым веществом, заразившим твою кожу.

Кумб яростно мотает головой. Его ноздри раздуваются, как у взбесившегося быка.

– Все еще не видишь связи, да? А что твоя нога, стала лучше?

Иезекия сжимает губы. А Кумб усмехается, отвесив челюсть.

– Мэттью, – Лотти выходит вперед, заламывая руки. – Ты уверен, что твой недуг – от вазы? Смерть Сэма, болезнь Чарли, нога Иезекии… это все из-за вазы?

Кумб медленно натягивает перчатку.

– Да. Именно в этом я и уверен.

У Лотти такой вид, словно она сейчас заплачет.

– Иезекия…

– Хватит! – рявкает Иезекия.

Он поднимается на ноги. Он не потерпит, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Да еще кто? Мерзкий простолюдин Мэттью, так его, Кумб – в его, черт побери, собственной лавке.

– Я не верю в проклятия. Мне жаль твоего брата, но его смерть это не моя вина. И древнее изделие из терракоты тоже ни в чем не виновато! От горя ты тронулся умом и поэтому не способен мыслить здраво! – Поскольку Мэттью ничего на это не отвечает, Иезекия вновь обретает уверенность в себе и выпячивает грудь. – Кроме того, ты пришел сюда в неудачное время. Ты попортил мои товары. Ты напугал мою служанку, и ты, в общем-то, обвинил меня в убийстве. Нет, я этого не потерплю. Ты должен немедленно покинуть мой дом. Немедленно, ты слышишь?

В наступившей тишине Кумб смотрит на него, сжимая и разжимая здоровый кулак, и Иезекия замечает, как в его глазах снова вспыхивают опасные искры. В этот момент внезапно охватившая Иезекию бравада начинает таять; им овладевает сомнение, и колкие капли страха скользят по его позвоночнику, как ртуть.

Кумб переминается с ноги на ногу. Половицы под его башмаками скрипят.

– Значит, ты не считаешь себя ответственным за это?

Иезекия вздергивает подбородок.

– Не считаю.

– Отлично. Ты не оставляешь мне выбора. Завтра же, после похорон брата, я обращусь к властям. И я им обо всем расскажу. О твоей племяннице в том числе. Запомни мои слова, Иезекия Блейк, ты заплатишь за все, что натворил.

– Попробуй! Ты потонешь вместе со мной.

Но Кумба уже и след простыл, только дверь лавки болтается на петлях. Иезекия не замечает, как у него перехватывает дыхание, и через несколько секунд он начинает задыхаться. Он думает об Элайдже, о его стервозной жене, которые оба давно сдохли и похоронены, об их взбалмошной дочке, об их сокровищах, его сокровищах, о записке…

Лотти делает шаг вперед и протягивает руку:

– Иезекия…

Он улавливает едкий запах собственной мочи, и тут что-то щелкает у него в голове: он слышит череду резких щелчков.

– Иезекия…

– Где Дора? – орет он, и черепки разбитой посуды громко хрустят под его ногами. – Сейчас я с ней разберусь! – Он отталкивает Лотти в сторону и, припадая на одну ногу, яростно топает вперед. – Она наверху, на чердаке? В своей конуре?

– Ее там нет!

Эти слова выкрикнуты с таким паническим ужасом, что остолбеневший Иезекия резко оборачивается к ней.

– Что? – выкрикивает Иезекия, и Лотти бледнеет как полотно. Ее бледная, в кровоподтеках кожа напоминает грушевидную мантию осьминога, которого Иезекия однажды видел на Миконосе – осьминога выбросило прибоем на берег, – и впервые в жизни эта женщина вызывает у него омерзение.

– Она… – и Лотти снова заламывает руки, – обедает у Гамильтонов. У лорда и леди, так она сказала.

Молчание.

Лорд Гамильтон.

Ему словно тисками сжали легкие.

– Что? – снова спрашивает он, и на этот раз им овладевает ужас.

Лотти умолкла, кажется, она заметила в его взгляде отражение самого дьявола, а Иезекия распахивает дверь в жилую половину так свирепо, что колокольчик вдавливается в стену. Он вскарабкивается на первую ступеньку лестницы, ведущей наверх, и с усилием поднимается.

– Вы куда? – кричит она, взбегая следом за ним.

– В ее комнату! Она там прячет записку! Она все знает. А стало быть, и он знает! Я должен заполучить ее раньше, чем Кумб до нее доберется!

– Иезекия, не надо!

Но, доковыляв до первой лестничной площадки, он преодолевает вторую и вскоре уже стоит перед чердаком Доры, дергая дверь с такой силой, что дерево расщепляется у петлей.

В опрятной комнатушке все прибрано – даже не скажешь, что это сумрачный чердак. Сорока – мерзопакостная поганая птица – при виде Иезекии громко верещит, но он не обращает внимания на ее обиженный стрекот.

Он направляется прямиком к гардеробу и начинает вываливать его содержимое на пол. Ничего. Дальше комод. Он выдвигает каждый ящик, роется в одежде и тоже бросает все на пол. Ничего.

Где еще искать?

Застыв в дверях, Лотти наблюдает за ним.

– Иезекия…

– Бога ради, женщина. Оставь меня в покое! Проваливай! Пошла прочь!

Лотти не сводит с него глаз. Потом со смиренным вздохом, который безмерно его раздражает, исчезает, и он ждет, когда на лестнице стихнут ее тяжелые шаги, после чего возобновляет поиски.

Хромая, Иезекия приближается к кровати, опускается на колени. Под кроватью – матерчатый саквояж. Он тянется к нему и замирает, когда его палец нащупывает вышитую толстыми нитками букву Х. Иезекия вспоминает, что он купил этот саквояж для Хелен, и в гневе раскрывает его, раздирая ткань. Ничего. Ничего!

Сорока клекочет.

– Заткнись! – визжит он. – Заткнись!

Где еще? Где еще она может ее прятать? Он замечает небольшой письменный стол и радостно улыбается. Ну, конечно!

Он выдвигает ящик, его губы кривятся в усмешке. Какое-то барахло. Стекло, проволока, куски кожи и кружев. Он сжимает в пальцах бисерину. Не так давно у него пропал браслет, инкрустированный фальшивыми нефритовыми бусинами. Он накажет ее и за это воровство!

Иезекия копается в ворохе бесполезного хлама. Ничего! Но только он собирается отвернуться, как вдруг замечает знакомый мешочек.

Его мешочек с монетами! Она его стащила! Он хватает мешочек и раскрывает. Денег нет. Записки тоже нет. Вместо этого небольшая трутница. А внутри…

– Ах ты, маленькая хитрая дрянь!

Коробочка заполнена воском – восковая форма, прищурившись, понимает он, – а в ней лежит маленький металлический ключ.

Иезекия тянется к цепочке на шее, выуживает ее из-под рубашки и, приложив оба ключа друг к другу, внимательно рассматривает их со всех сторон.

Одинаковые. Но ее ключ поновее, медь еще не потускнела от времени. Но вот бороздки…

Он вспоминает ночь, когда она опоила его джином.

Так! Вот как все было.

Он выпускает цепочку из пальцев. Ключ отскакивает от его пухлой груди.

Потом бросает коробочку, и ключ-дубликат с глухим звяканьем падает на пол. Иезекия разворачивается на здоровой ноге, бешеными глазами оглядывая комнатушку.

Так где же она? Где записка?

Неужели он ошибся? Но как он мог! Может быть, Дора носит записку с собой? Может быть, она прямо сейчас показывает ее Гамильтону, может быть…

Сорока, которую истеричные вопли Иезекии заставили на какое-то время умолкнуть, издает истошный протяжный крик, и тот подпрыгивает от неожиданности. Птица наблюдает за ним из клетки, и ее маленький черный глаз смотрит укоряюще, осуждающе. Птица склоняет голову. Иезекия решительно сжимает челюсти.

– Ну, вот что…

Когда Иезекия приближается к клетке, птица начинает злобно шипеть.

Глава 35

– О, дорогая моя!

Леди Гамильтон обхватывает рукой плечо Доры, но та даже не замечает этого доброго жеста.

Как такое возможно? Каким образом дядя приобрел пифос, как он мог узнать?

Доре в ладонь вкладывают стакан воды и заставляют выпить.

– Простите меня, – шепчет Дора, осушив стакан. Она смотрит на сэра Уильяма, на Эдварда: оба с беспокойством глядят на нее. – Прошу вас, продолжайте! Я должна это услышать. Мне нужно знать все.

– Дора, – сэр Уильям весьма встревожен. – Речь идет об очень неприятном деле. Если б я мог, то предпочел бы оградить тебя от этого.

– Рассказывайте! – Дора сознает, что говорит с ним неуместно строгим, не терпящим возражений тоном. Но она не может остановиться, особенно теперь, когда она в шаге от истины. – Прошу вас!

Лели Гамильтон садится рядом с ней на стул. Сэр Уильям нервно откашливается.

– После смерти твоих родителей я несколько лет следил за раскопками. Видишь ли, я купил там землю и нанял надсмотрщиков, чтобы они сообщали мне обо всех изменениях.

– Что вы имеете в виду под изменениями? – встревает мистер Эшмол.

Пауза.

– Я не смогу рассказать остальное, если вы предварительно не узнаете историю Хелен и Элайджи Блейков целиком. Дора, если ты не против…

Она колеблется. Эдвард наклоняется к ней.

– Если вы опасаетесь, что не сможете…

Он глядит на нее с таким нежным участием, что Доре приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не расплакаться.

– Нет. Я попытаюсь объяснить, если сумею. Я ведь была ребенком, поймите. Мои воспоминания в лучшем случае скрыты туманом.

Она вздыхает.

– Я выросла, фактически не имея отчего дома. Был, конечно, магазин, который мои родители часто оставляли под присмотром дяди, и я проводила там многие месяцы в ожидании их возвращения. Но они никогда не оставались надолго на одном месте. Они всю жизнь изучали Средиземноморье, и я сопровождала их во всех поездках туда. Моя мать была увлечена историей культуры своей родины. Она рассказывала мне греческие мифы, рисовала их сюжеты и героев на клочках бумаги, которые рассовывала по карманам. Это она научила меня рисовать. – Дора печально улыбается. – И во время нашей поездки в Неаполь мы встретили сэра Уильяма.

– Я был поражен мастерством Хелен, – вмешивается сэр Уильям. – Я просил Иоганна Тишбейна зарисовывать найденные мной артефакты, но, когда он был занят, я нанимал вместо него Хелен.

– Погодите! – восклицает леди Гамильтон. – Кажется, я помню… Как-то летом к тебе приехали гости, Уильям, и с ними была маленькая девочка. Мисс Блейк, это были вы?

– Это была она, дорогая, – подтверждает сэр Уильям, – но пожалуйста, Дора, продолжай! Итак, Неаполь…

Дора собирается с духом.

– Мне кажется, вы сможете изложить эту часть лучше, чем я.

– Хорошо. – Хозяин стола делает глоток из бокала и снова наполняет его вином. – Помню, мы обедали на балконе, выходившем на залив. – Он бросает взгляд на Дору. – А ты сидела у мамы на коленях.

Дора улыбается со слезами на глазах.

– Я помню.

Он наклоняет голову.

– Я одобрил решение Хелен назвать тебя Пандорой. Это греческое имя означает «всем одаренная», и оно показалось мне очень милым. А Хелен сказала, что это в честь мифа и что он с самого детства ее завораживал.

– А что это за миф? – спрашивает леди Гамильтон.

Эдвард ловит взгляд Доры. Она понимает, о чем он хочет спросить, пусть даже не произносит вслух ни слова. Вы в порядке? Об этом говорят его глаза, и у Доры все сжимается в груди. Она сердится на него по-прежнему, но сейчас почему-то не чувствует никакой злобы и кивает ему в ответ, а сэр Уильям, похоже, расценивает ее кивок как дозволение продолжить свой рассказ.

– В истории сохранилась масса вариантов этого мифа. Но, чтобы вы лучше поняли мой рассказ, я изложу самый распространенный. – Он набирает полную грудь воздуха. – Вам, разумеется, известно, что в греческой мифологии верховным божеством был Зевс. На протяжении тысячелетий в мире существовали одни лишь боги, полубоги и мифические существа. И хотя их жизнь не была, мягко говоря, гармоничной, во многих отношениях это был идеальный мир. Но Зевс, уставший от так называемого «идеального мира», который, замечу, он считал в общем и целом довольно скучным, поручил своему доброму другу Прометею сотворить первых людей из земли, смешав ее со слюной Зевса, а богиня Афина вдохнула в них душу.

Все первые люди были мужского пола и не обладали способностью разводить огонь, потому как это умение Зевс считал присущим лишь богам. Но Прометей понимал, что людям суждено развиваться и созидать свой мир, поэтому он похитил огонь у Гефеста, бога кузнецов, и передал его людям. Зевс же, узнав о предательстве Прометея, поручил Гефесту создать первую женщину и наделить ее всеми женскими хитростями, что и стало, как многие верили, причиной всех людских бед. Первую женщину нарекли Пандорой.

Но этим месть Зевса не ограничилась. Перед тем как отпустить Пандору на землю, он дал ей сосуд – вовсе не ящик, как многие полагают. Эта ошибка объясняется неверным переводом с древнегреческого, приписываемым голландскому философу Эразму. В его написанном на латыни пересказе мифа греческое слово «пифос» заменено на «пиксис», что буквально означает «ящик» или «ларец». Но суть в том, что на самом деле это был пифос, и Зевс повелел никогда его не открывать.

Зевс отдал Пандору в дар брату Прометея Эпиметею. Они горячо полюбили друг друга и жили счастливо много лет. Но искусительная тайна пифоса не давала Пандоре покоя. Как-то ночью, мучаясь бессонницей, она открыла крышку сосуда, и – увы! – месть Зевса осуществилась. Из сосуда вышли все невзгоды мира, от которых мы до сих пор не можем избавиться: Болезни, Распри, Обман, Бедность и Нужда. Пандору так ужаснуло содеянное, что она захлопнула крышку до того, как последний порок сумел вырваться наружу. Зевс вложил в пифос Надежду, дабы ею наказывать и мучить людей. Он полагал, что Надежда дает ложное обещание победы добра над злом. Но, по моему мнению, все зависит от того, как вы трактуете надежду – как благо или зло.

Присутствующие сидят в молчании, пораженные услышанным. Даже воздух, кажется, напрягся, словно мифическое предание – это живое существо, разбуженное его пересказом. Сэр Уильям отпивает вина, другие следуют его примеру. Тишину нарушает мистер Эшмол.

– И как все это связано с мисс Блейк?

Сэр Уильям смотрит на Дору.

– Дорогая, расскажешь? – подбадривает он ее.

Дора делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Среди зеркальных осколков, из которых состоит ее память, этот кусок долгие годы неотступно владел ее разумом, обретая зримую четкость перед мысленным взором. Она помнит маменькин голос, рассказывающий ей перед сном миф о Пандоре, помнит, как при этом вертела в крохотной ладошке мамину камею. Но, конечно, ей и в голову не могло прийти, что пифос, обнаруженный в подвале у Иезекии, – тот самый, о котором маменька поведала ей много лет назад.

– Моя мама верила, – начинает Дора, – что первая Пандора существовала в реальности. Это была, конечно, не женщина из мифа, но я помню, она говорила – как и вы, леди Гамильтон, ранее заметили, – что все подозрения и легенды так или иначе связаны с действительно происходившими событиями. Мама считала, что в Древней Греции жила некая женщина с таким именем, женщина, обладавшая необычайной красотой и невероятными талантами, вполне возможно, аристократического происхождения, и что эта ваза была создана в знак почтения к ней. Впрочем, можно предположить и другое – Пандора была весьма порочной женщиной, потому как миф рассказывает нам, что она выпустила в мир все людские пороки, и тогда эту вазу вылепили ради оскорбления ее памяти. В любом случае мама считала вполне возможным существование некоей вазы, отличавшейся от многих, которая была воплощением этой легенды и донесла ее до последующих поколений. Но я понятия не имела, что мои родители упорно искали именно эту вазу в последние недели своей жизни. Для меня это было просто очередное место раскопок, одно из многих, где я побывала.

Тут сэр Уильям стучит пальцем по бокалу.

– Да и как ты могла это знать? Ты же была ребенком. – Его губы расплываются в ласковой улыбке. – Но да, они искали именно эту вазу. Видишь ли, Хелен мне говорила, что, изучив миф во всех подробностях, она узнала, что Пандора утонула при Всемирном потопе. Однако, согласно одной легенде, у Пандоры и Эпиметея была дочь, ее звали Пирра – и она выжила. Итак Хелен знала эти три имени и знала предание о потопе – это и стало для нее отправной точкой в поисках. Она, по-видимому, потратила многие годы на изучение древних письменных документов – родословных, списков поселений – и в конце концов нашла не только нужные названия в исторических источниках, но и их географическое местоположение. Все эти изыскания привели в район Южной Греции, Хелен сравнила все случившиеся там природные катастрофы и установила, что там действительно произошло сильное наводнение… в городке у подножия горы Ликайон.

Дора щиплет свою переносицу.

– Вот точно не вспомню, каким образом мы все оказались на Пелопоннесе и откуда там взялся сэр Уильям. И еще это был редкий случай, когда нас сопровождал в поездке мой дядя. Я мало что помню о том дне или о предшествовавших ему, но помню что-то нехорошее. Мои родители по какому-то поводу спорили с дядей. Постоянно спорили. Я…

Леди Гамильтон сжимает ее руку.

– Продолжайте!

Дора закрывает глаза. Она представляет себе высокое синее небо. На нем ни облачка, а солнце сияет так ярко, что больно смотреть. Перед ней высится гора, ее склоны покрывает густой лес, длинные ветви деревьев гнутся под пышной листвой. Земля под ногами сухая, она испещрена глубокими трещинами, словно древний пергамент, слишком долго пролежавший на открытом воздухе. Где-то в траве, превратившейся под зноем в солому, поет сверчок. Дора представляет разрушенные каменные монолиты, узкие лазы, укрепленные деревянными балками. Глубокая яма в земле, темный туннель, ведущий неведомо куда. Она спускается вниз по веревочной лесенке. Вокруг нее белые палатки, их полотнища хлопают на ветру, который не приносит свежего воздуха в душное помещение. А потом осколки зеркала дрожат и снова рассыпаются, и Дора уже не в силах составить из них цельную картину.

– Я находилась на раскопе в тот день, когда это случилось, – слышит Дора свой голос. – Была жара. Палящая жара. Тот иссушающий зной, который, кажется, заполняет твои легкие, и становится трудно дышать. Вокруг никого. Рабочие спали. И помню, я пошла к колодцу за водой для родителей. Помню, как по ступенькам спустилась в углубление перед источником, и вдруг земля вокруг меня затряслась и начала обрушиваться. Но я знала, что мои родители находятся еще глубже под землей, и попыталась до них добраться, я звала их…

Она говорит торопливо, ее начинает трясти, пелена застилает глаза, и вдруг мистер Эшмол – мистер Эшмол, кто бы мог подумать! – протягивает ей руку, и Дора изо всех сил вцепляется в нее.

– Помню, я оказалась в земляной ловушке. Я не могла кричать, не могла дышать. Потом я очнулась на носилках в палатке. Сэр Уильям вытащил меня оттуда…

Очнувшись, Дора понимает, что ловит губами воздух, а леди Гамильтон наливает ей стакан воды. Она жадно, не отрываясь, пьет, и проходит несколько минут, прежде чем она берет себя в руки.

– Я так тебе сочувствую, Дора.

Это говорит сэр Уильям. Дора обводит взглядом сидящих за столом и со смущением отпускает руку мистера Эшмола. Побледневшая кожа на его пальцах снова розовеет, когда кровь приливает к руке.

– Прошу прощения, сэр, – бормочет мистер Эшмол, разминая затекшие пальцы, – но вы сказали, что ваш рассказ состоит из двух частей.

Эдвард привстает со стула.

– Корнелиус, я не думаю, что…

– Нет-нет, – возражает Дора, собравшись с силами. – Мистер Эшмол прав. Что вы имели в виду, сэр Уильям, говоря об этом?

Тот печально вздыхает.

– Я бы не хотел причинять тебе еще больше страданий.

– Рассказывайте!

Он снова вздыхает, проводит ладонью по лицу и отпивает еще вина из бокала.

– Как тебе известно, твои родители оказались не слишком глубоко под землей. Видимо, они попытались спастись после обрушения почвы. Их тела быстро нашли под завалом. А тебя сразу же отправили в Лондон под присмотром дяди. Все сочли происшествие трагической случайностью, такие далеко не редкость при археологических раскопках. – Между бровей сэра Уильяма пролегла глубокая морщина. – Но кое-что меня тогда насторожило. И я сам обследовал раскоп. Ты говоришь, Дора, что не знаешь, каким образом мы все оказались в Южной Греции. Теперь могу сказать, что версия Хелен меня заинтриговала. Я вложил средства в эти раскопки и изъявил желание тоже участвовать в поисках пифоса.

Твои родители с восторгом отнеслись к моей идее. Я курировал многие раскопки и всегда принимал в них деятельное участие, все прекрасно знали, что я не какой-то там праздный аристократ. И нам удалось добиться успеха, Дора, мы нашли пифос. Он до мельчайших деталей соответствовал пифосу, описанному в исторических и географических источниках. И помимо всего прочего его подлинность убедительно подтверждал тот факт, что он был украшен изображениями сценок из мифа о Пандоре. У нас не было причин сомневаться в том, что это именно тот пифос, который мы искали. Мы были вне себя от радости. Можешь себе представить, какую историческую ценность он представлял? Мы начали готовить документы для его официального вывоза. Но… Дора, я убежден, что тот раскоп был очень надежно укреплен. Да, возможно, нам не помешало бы дополнительно укрепить почву, но не было ровным счетом ничего, что указывало бы на опасность для участников раскопок, поэтому, когда произошел обвал, я сразу стал подозревать чей-то злой умысел. Никаких доказательств, конечно, у меня не было. И все произошло так внезапно, что… – Сэр Уильям замолкает и откашливается. – Все, что я мог сделать, это сохранить место раскопок таким, каким оно было в тот момент. Как я уже сказал, я купил весь участок земли и нанял надсмотрщика. А потом, в прошлом году, мне сообщили о наводнении. Землю, завалившую раскоп, размыло так сильно, что у нас появилась надежда вновь отправить туда экспедицию. И я возобновил раскопки.

Пока сэр Уильям говорил все это, Дора ощущала, как сжимается ее сердце. Она догадалась, к чему он клонит.

– Мой дядя… – начинает она.

Его лицо мрачнеет.

– После обвала почвы на месте раскопок мы нигде не могли найти Иезекию Блейка. Он появился значительно позже, с кровавым шрамом через все лицо. Иезекия уверял, что тоже оказался под землей и выбрался из-под завала другим путем. Но дело в том, что существовал лишь единственный путь, по которому можно было спуститься в раскоп и выбраться из него. И еще, Дора… – взгляд сэра Уильяма суровеет. – Я ведь все время был там. Откапывая тебя.

У нее нет ни малейшего желания медлить – ровным счетом никакого!

Дора оставляет Эдварда и мистера Эшмола в карете и, не дожидаясь их, распахивает входную дверь в магазин.

Как только она переступает порог, в ноздри ударяет едкий гнойный смрад и еще какой-то запах – вроде бы аммиачный. Она останавливается, замечает перевернутую полку, осколки фарфора, валяющиеся на полу, словно мусор, выброшенный на берег Темзы.

– Дядя! Дядя!

Доре хочется плакать – она чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, – но ее гнев сильнее горя. Как он мог такое сотворить? Если он виновен в смерти ее родителей и посягательстве на ее жизнь, то он поступил так только из-за пифоса. Но каким образом пифос оказался здесь, в Лондоне, после стольких-то лет? И почему? С криками она бежит по торговому залу и спотыкается о полку. Фарфоровые осколки гремят по разбитым половицам. Она слышит треск рвущегося материала.

– Дора!

Это голос Эдварда, но она не обращает на него внимания. Она добегает до подвальных дверей, дергает за ручки – двери не поддаются. Дора присматривается и видит, что замок заперт и цепь, сколько она ее ни трясла, лишь тяжело покачивается в петлях.

Тогда на чердак.

Она разворачивается и поспешно бежит через весь торговый зал.

– Дора! – снова зовет Эдвард, протягивая к ней руку, но она, не замечая этого, протискивается мимо него и мистера Эшмола, который, застыв столбом у прилавка, наблюдает за ней с плохо скрываемой жалостью. Она вбегает в дверь, отделяющую магазин от жилой половины – дверной колокольчик резко звенит ей вслед, – несется вверх по узкой лестнице, безжалостно заставляя ступеньки скрипеть под ее башмачками.

Она дубасит в дверь спальни Иезекии, но ответа нет. В сердцах Дора толкает ее, но в пустой комнате темным-темно.

– Мисси…

Дора резко оборачивается. В дверях ее бывшей спальни стоит Лотти. Служанка заламывает руки, и ее здоровый глаз кажется покрасневшим и опухшим, как будто она только что плакала.

– Где он?

Ее голос окреп – даже она сама слышит в нем угрозу, – и Лотти таращится на Дору, боясь произнести хоть звук.

– Где он?!

Лотти дергается, ее лицо сморщивается.

– Ушел! – наконец выкрикивает она, прижимая кулаки к подбородку. – И я не знаю куда.

Дора издает вопль, страшнее которого она еще никогда в жизни не слыхала. Она хватается за перила и бессильно оседает. Перед глазами мельтешат черные пятнышки. Потом она решительно встает на ноги и идет вверх по лестнице.

– Не ходите туда, мисси!

Что-то в голосе Лотти заставляет Дору обернуться.

– Почему?

Но Лотти только трясет головой и не отвечает. Видимо, попросту не может вымолвить ни слова, и тут в груди Доры, в ее голове заколотилось дурное предчувствие. Она разворачивается и пулей взлетает наверх.

Дверь ее чердака распахнута настежь, сорванная с верхней петли. Еще с лестничной площадки Дора замечает, что ее одежда в беспорядке разбросана по полу, и в мгновение ока весь ее гнев улетучивается. Такое впечатление, что все вдруг начинает происходить в замедленном темпе, как будто она шагает под водой, не в силах прочно стоять на земле, и ноги сами собой заводят ее в комнату.

Дора в ужасе смотрит на разметанные по полу вещи, на раскрытые дверцы шкафа, выдвинутые ящики комода, разгромленный рабочий стол. Бисерины и проволока, все заготовки будущих ювелирных изделий раскиданы повсюду, точно мусор.

Холодный ветерок ласково треплет занавески на окне, лунный свет струится в комнату, и белый лучик чертит узоры на половицах. Она поворачивает голову.

– Нет… О нет, нет!

И словно марионетка, которую ведут вперед, дергая за ниточки, Дора переступает ногами по дорожке из черно-белых перьев, устилающих половицы. Она поднимает глаза. Дверца клетки болтается на петлях, и Дора обхватывает ладонью рот, чтобы сдержать рыдание.

На дне клетки лежит Гермес, ее красавец Гермес, чья изящная шея переломана пополам.

Часть III

Когда же все – желанье, радость, скорбь

В мятежном наслажденье разрешатся,

Потом на отдых опочиют в неге,

Тогда ты оживешь еще юнее,

Чтобы опять страшиться,

Надеяться, желать![43]

Иоганн Вольфганг Гёте. Прометей (1773)

Глава 36

Пешая прогулка от восточного берега реки до «Лошади и дельфина» занимает обычно не больше часа, но у Иезекии адски болит нога, и, несмотря на суровый февральский мороз, пот градом катится по его животу и спине под батистовой сорочкой. Поход отнимает у него чуть не два часа.

Небо затянуто предрассветной тьмой, город живет своей жизнью. Брезгливо морща нос, Иезекия плетется по промозглым зловонным проулкам и с удивлением отмечает, что даже в столь ранний час из недр проулков эхом доносятся раскаты хохота. Все объято отвратительной мглой. Когда он наступает на брусчатку, подошва скользит, из-под расшатанных булыжников летят комья грязи и пачкают ему брюки. Каблуки проваливаются в размокшую землю, и ему приходится выдергивать их с противным чмоканьем из слякоти. Даже теперь, когда Иезекию ждут куда более важные дела, он беспокоится, как бы не замарать одежду.

Он старается не замечать жалких попрошаек, выглядывающих из обшарпанных дверных проемов. Поплотнее запахивая на груди пальто, он охает и отшатывается от лежащего перед трехэтажной хибарой тела. Это просто смешно, если учесть, где он только что был.

И что он только что сделал.

Иезекия идет, свесив голову. Он не будет об этом думать, нет, он будет думать о другом, о том, что ждет его в подвале лавки.

Записка, которую он так долго искал, лежит в жилетном кармане, прямо у сердца, – мятая, драная, в птичьем помете, но он таки ее раздобыл. Он похлопывает себя по карману и радостно вспоминает то, о чем только что узнал. Сокровище все это время было у него прямо под носом! И ключ от несгораемого шкафа Брама – он спрятан внутри глобуса в столовой! – откроет ему дорогу к нему. Как же он не заметил? Как он не понял? Это же все придумала Хелен, эта коварная ведьма! Она с самого начала играла с ним, дурила ему голову. Но он победил. В конце концов, после двенадцати лет ожидания, он победил!

Он сожжет записку, когда закончит дело. А Дора, с мстительной радостью думает Иезекия, выходя из Хедж-лейн на Сент-Мартин-стрит, никогда ни о чем не узнает. Он отправит ее в бордель, и с ней будет покончено. Больше она его не потревожит.

«Лошадь и дельфин» – неприглядного вида таверна с фасадом из грязных кирпичей и низким козырьком над входом. Изнутри несется громкий пьяный гогот, а тусклый свет из решетчатых окон освещает бледно-желтым сиянием неровно выложенную булыжную мостовую. На углу – группка уличных девок, устало предлагающих ему поразвлечься, и на мгновение Иезекия подумывает воспользоваться приглашением и даже нащупывает в кармане завалявшуюся монетку.

Нет, решает он, для подобных утех у него еще будет время – и немало.

Зайдя в таверну, он оказывается в просторном шумном зале с высоким грязно-оранжевым потолком, крест-накрест пересеченным деревянными балками. Витающий в зале табачный дым сразу же раздражает глотку, Иезекия закашливается и сует палец за ворот, чтобы ткань не так сильно давила на шею. Он нервно облизывает губы и украдкой осматривается.

Вон он!

Иезекия, хромая, подходит к столику, задвинутому в альков слева от входа. Седеющий мужчина в приличном, но поношенном черном сюртуке, с удивлением подняв брови, встает со скамейки и протягивает руку, которую Иезекия пожимает.

– Блейк, – приветствует он Иезекию, когда тот усаживается на скамейку напротив. Сидеть здесь неудобно: живот вдавливается в край деревянного стола. – Не ожидал увидеть вас здесь в столь ранний час. – Пауза. – Что с вашей ногой?

– У меня для вас есть работа, – говорит Иезекия, пропуская вопрос мимо ушей. Мужчина снова садится и сощурившись глядит на него.

– Работа для меня, да что вы? Последите-ка за своим тоном, Блейк. Помните, – мужчина переводит взгляд на выпирающий живот Иезекии, – без меня вы бы не так сытно ели. – Снова пауза. – У вас кровь на манжете.

Иезекия прячет манжет под рукавом пальто.

– Я хочу сказать, что у меня есть истинный трофей, нечто совершенно изумительное. Ваши покупатели не будут разочарованы.

– Хм.

Мужчина достает из кармана небольшую кожаную книжицу и открывает ее на одной из последних страниц. Из другого кармана он извлекает карандаш и перочинный ножик. И начинает медленно, тщательно точить грифель.

– И что это за трофей? Боюсь, моим клиентам наскучили ваши так называемые греческие горшки. Их все труднее сбывать. Сколько этого добра у вас еще в запасе? Шестьдесят? Восемьдесят?

Иезекия ерзает на скамейке. Твердое дерево впивается в ягодицы.

– Это уж точно из Греции, могу гарантировать, – с жаром произносит он, и сидящий за столом мужчина перестает чинить карандаш. Стружки падают с лезвия ножа на стол. – И ничего подобного вы никогда не видели!

– Докажите.

Иезекия переводит дыхание.

– Если я вам скажу, что у меня есть огромная ваза в безупречном состоянии? Ваза, которая имеет громадную историческую ценность?

– Могу сказать, что эту песню я уже слышал не раз.

– Но это истинная правда. Дело в том, что мои авторитетные источники утверждают: ваза доисторического происхождения.

Это, конечно, не совсем так, думает он. Так утверждает Дора, а какой с нее спрос? Но сейчас это не важно. Ценность вазы не станет меньше, даже если она окажется не настолько древней.

Мужчина аккуратно кладет перочинный нож на стол. Лезвие поблескивает в полумраке. Он закрывает книжицу.

– Сейчас не самое подходящее время, чтобы играть со мной в игры, Иезекия Блейк!

– Я ни в какие игры не играю!

Иезекия прикусывает язык. Нужно быть поучтивее. Не перегибать палку. Говорить с торговцем – все равно что с покупателем в лавке. Надо думать о продаже, надо устроить ему головокружительный спектакль.

Поласковее, поласковее!

Иезекия подается вперед, пытаясь скрыть гримасу боли, спазмом сковавшую ему ногу.

Он вымучивает из себя улыбку.

– Расскажу вам одну историю. Она связана с событиями двадцатилетней давности. Представьте себе молодого человека, картографа. Это мечтательный, впечатлительный юноша. Однажды он встречает гречанку, художницу и историка, и та увлекает его рассказами о греческих мифах, о магии. – Он умолкает для вящего эффекта, но разочарованно видит, что собеседник всего лишь хмурится с выражением насмешливого нетерпения. Тем не менее Иезекия сдерживается и делает глубокий вдох. – Ее назвали Хелен в честь Елены Прекрасной, самой красивой женщины в Древней Греции, чьим воплощением она и показалась юноше. Ни до, ни после он не встречал женщины умнее и красивее. Он готов был отдать за нее жизнь. Мог бы убить за нее – так она вскружила ему голову. И этот юноша захотел чем-то себя проявить и стал помогать гречанке в ее изысканиях. Он даже привлек к этим изысканиям своего брата, потому что его брат обладал познаниями, о которых юноша понятия не имел, – тут у Иезекии сжимаются кулаки. – И они втроем начали выяснять, возможно ли, что артефакт, описанный в древних легендах, существовал на самом деле. Много лет спустя, когда эта женщина, отвергнув сватавшегося к ней бедного юношу, уже вышла замуж за его брата, они обнаружили место, где мог бы находиться тот артефакт. Начинаются раскопки. И артефакт найден! Однако происходит несчастье. В месте раскопок происходит обвал почвы, котлован погребен под землей. Погребенными в завале оказываются и эта женщина, и брат этого юноши. И, что самое трагичное, тот артефакт.

На мужчину в черном сюртуке эта история не производит никакого впечатления.

– Надеюсь, вы к чему-то клоните. Скоро рассвет, а я всю ночь провел на ногах и хотел бы поскорее лечь в постель.

Иезекия поднимает палец.

– Проходит еще двенадцать лет, и все эти годы он терпеливо ждет, пока ему снова представится счастливый случай. И вот он настал. Наконец он завладевает этим артефактом. Для своего древнего возраста предмет искусства находится в идеальном состоянии. И клянусь Богом, он прекрасен. Его стенки покрывает тончайшая греческая резьба с мельчайшими, изумительно проработанными деталями. Это поразительное произведение древнего искусства пролежало в земле несколько тысяч лет и вновь явилось миру. Это живая память истории.

Щека мужчины дергается.

– Можете себе представить? – Иезекия намеренно понижает голос, стараясь слегка поддразнить торговца. – Древняя ваза. Подумайте о ее исторической ценности. Подумайте, как сбегутся покупатели, желающие ее приобрести. Подумайте о связанной с ней трагедии и о том, что почувствуют ваши покупатели, узнав, как ради этой вазы гибли люди. Начнется битва ставок! Яростная битва ставок, какую рынок не знал никогда! Ничего подобного не видели даже на «Кристис». Разве это не потрясающе?

И словно в подтверждение его слов из глубин таверны доносится пронзительный вопль, за которым следует взрыв надсадного хохота и звон разбитого стекла.

– Она может стоить тысячи, – шепчет Иезекия.

Торговец ничего не говорит. Он сидит почти неподвижно, лишь только медленно вертит в пальцах карандаш, наклоняя его из стороны в сторону. Влево – вправо. Влево – вправо. О, этот ублюдок играет в свою игру: ведь он поднаторел в таких вещах. У Иезекии слезятся глаза. Он трет их, его вдруг тоже клонит в сон.

– Тридцать тысяч фунтов. Самое меньшее.

Щека вновь нервно дергается. Самонадеянная уверенность Иезекии крепнет. И он использует ее сполна.

– Сорок процентов выручки, разумеется, пойдет вам.

Мужчина долго смотрит на него, и Иезекия опасается, что переиграл сам себя, что его рассказ производит впечатление слишком невероятного, выходит за все мыслимые рамки правдоподобия. Но потом торговец расплывается в улыбке, демонстрируя золотой зуб.

– Что ж, мистер Блейк… – Он снова раскрывает свою книжицу и заносит карандаш над чистой страницей. – Позвольте мне взглянуть на ваш артефакт. Если он именно таков, каким вы его расписали, мы определенно договоримся.

Теперь можно и отпраздновать. Это будет правильно.

Иезекия медленно, превозмогая боль, бредет к дому – мимо Лонг-Эйкр, потом вниз по Стрэнду – и издали замечает магазинчик, который, похоже, уже открыт. Одинокая свеча горит в окне, и Иезекия стучит по стеклу, а его взгляд уже остановился на симпатичном кожаном кошельке, свисающем с крючка на стене за прилавком.

Его впускают в магазин, желанный кошелек завернут в оберточную бумагу, и Иезекия теперь только и думает что о теплой постели, обильном завтраке да стаканчике джина, чтобы притупить боль в ноге, а потом (все его нутро трепещет от предвкушения) он будет целый день нежиться в мыслях о долгожданных вознаграждениях за свои труды – и тут вдруг продавец называет цену за покупку.

– Запишите это на мой счет. Иезекия Блейк из «Эмпориума Блейка».

Продавец глядит на него, беспомощно моргая.

– О нет, сэр, – говорит он. – Боюсь, это невозможно.

Иезекия таращится на него.

– Что за чушь ты несешь?

– Это не чушь, сэр. Мы больше не будем предоставлять вам кредит, во всяком случае до тех пор, пока ваш счет не будет приведен в порядок.

– В порядок?

– Именно так, – говорит парень. – Мы принимаем от вас только наличные.

Иезекия не в состоянии оценить глубину своего унижения. Сейчас еще слишком рано, у него была тяжелая ночь, и он не сомкнул глаз.

– Да вы же много лет меня обслуживаете! Я – постоянный покупатель всех магазинов на этой улице, и никто еще на меня не жаловался!

– Вы, сэр, приобрели товары на изрядную сумму, но пока ничего не оплатили. Даже если бы не повысили налоги, что не позволяет нам теперь отпускать товары в кредит, мы все равно попросили бы вас покрыть долги. Вы не оплачивали свой счет вот уже полгода.

Иезекия выходит из себя. Гнев захлестывает его, словно волна, и, не отдавая отчета в своих действиях, он впечатывает кулак в стеклянный прилавок, который разлетается вдребезги.

– Да ты знаешь, кто я такой? – тяжело дышит он, уже не в силах совладать с собой. – Я уважаемый торговец. Я владелец антикварного магазина! Более того, очень скоро я осуществлю продажу весьма престижного товара. Очень престижного товара. И тогда я полностью расплачусь с вами… Пока же…

– Пока же, сэр, – следует ответ, – вам придется обождать. У нас много таких кожаных кошельков. А этот я отложу для вас.

Это неслыханно! Раньше с ним такого не случалось. Но Иезекия, глядя в решительное лицо продавца, понимает, что этот спор ему не выиграть – не сегодня. Изобразив, насколько смог, презрение на лице, он разворачивается, насколько это ему позволяет проделать увечная нога, и не оглядываясь покидает магазин.

Глава 37

За все годы жизни в Лондоне, с тех пор как его, двенадцатилетнего, привезли сюда в почтовом дилижансе, Эдвард ни разу не был на другом берегу Темзы. Он никогда не приближался к докам, не видел тамошние убогие халупы, и теперь, когда он проходит мимо нагого старика, спящего (он и вправду спит?) около пустой бочки, то невольно думает, что все то, чего он натерпелся от Кэрроу, было в конце концов не таким и ужасным, если сравнить с условиями, в которых вынуждены жить некоторые лондонцы.

Этим утром над рекой стелется туман. Эдвард прикрывает ладонью рот, чтобы уберечься от гнилостного смрада, теряясь в догадках, не туман ли является источником зловония. Интересно: а запах можно увидеть?

Он останавливается и озирается, пытаясь понять, где находится. Когда Кумб объяснял, как найти его квартирку на последнем этаже портовой постройки, и говорил о том, что ему предстоит преодолеть море грязи, Эдвард решил, что тот шутит. Глядите вправо, за груду ящиков, вспоминает он указания здоровяка. Завидев ящики, Эдвард продолжает свой путь и благодарит судьбу за то, что сегодня утром подморозило и слякоть затвердела. Но он все равно старается держаться деревянных мостков, положенных здесь, судя по всему, недавно, а не шагать по голому грунту.

Эдвард едва не проскакивает мимо лестницы и с сомнением разглядывает полусгнившие ступеньки, ведущие наверх. Выдержат ли они его вес? Но коли они выдерживают массивного Кумба, рассуждает он, то, наверное, и под ним не обвалятся. Держась за перила одной рукой (второй он по-прежнему защищает лицо от вони), он взбирается по шатким ступеням. Дойдя до двери, стучит.

Ответа нет. Эдвард хмурится. Он понимает, что явился слишком рано, но после прошлой ночи, после того, что случилось с Дорой… Уже не в первый раз за нынешнее утро он вновь восстанавливает весь ход событий, и в его душе закипает гнев.

Они с Корнелиусом поспешили за Дорой в магазин, вошли в дверь, отделяющую жилую половину, и, проследовав мимо перепуганной женщины, которая молча указала им пальцем наверх, поднялись по лестнице на самый верхний этаж. В чердачной комнате царил полный разгром: здесь явно что-то искали. Личные вещи Доры – он и не подозревал, насколько скуден ее гардероб – разбросаны по полу. А сама она стояла на коленях, спиной к двери, и Эдвард, оставив Корнелиуса снаружи, подошел к ней и протянул руку…

Ему никогда не забыть ее лица. Никогда не забыть, как бережно она держала на руках мертвую птицу.

У нее шок, сказал ему тогда Корнелиус. Дора не проронила ни слова, когда они помогли ей подняться на ноги, ни звука не произнесла в карете, она молчала, когда, не желая будить миссис Хау, они сами уложили ее в постель в одной из гостевых комнат особняка Корнелиуса, после чего Эдвард и принял решение увидеться с Кумбом как можно скорее.

Он заставит Иезекию заплатить за все.

Эдвард исправит все, что тот наделал.

Он снова стучит в дверь. Тишина. Эдвард уже собрался уйти, но тут какое-то интуитивное чувство – возможно, дурное предчувствие – заставило его передумать. Он с силой толкает дверь, надеясь ее распахнуть, и она пугающе легко поддается.

Если смрад в порту казался Эдварду невыносимым, то к пахну́вшей на него вони он оказался просто не готов. Даже сквозь свою ладонь, прижатую к лицу, он ощущает зловоние, которое не в силах описать. Вонь заставляет его придавить ладонь ко рту и ноздрям так, что ему становится трудно дышать. Он опускает свободную руку в карман, достает оттуда носовой платок и прижимает его к лицу. Это помогает, хоть и не слишком.

Превозмогая отвращение, он входит в комнату. Оказывается, это единственная комната, которая не ведет больше никуда, – только поперек комнаты висит занавеска. Вместо стола – перевернутый ящик со стоящими вокруг него тремя колченогими стульями. В углу небольшая печурка, а справа от нее старенькое бюро с выдвинутыми ящиками. И больше ничего. Как Кумб может жить в таких жутких условиях? Да и кто бы смог?

Эдвард смотрит на занавеску. Она изгваздана коричневыми пятнами. Ему совсем не хочется знать, что за ней, но его ноги словно обладают собственным разумом и властно несут его через комнату. Он останавливается перед занавеской и шумно дышит через носовой платок. А потом свободной рукой отдергивает занавеску вбок.

– Господи Иисусе!

Эдвард отшатывается назад и, уже не в силах сдержаться, извергает из себя поток рвоты. Потом роняет носовой платок, теперь уже совершенно бесполезный, и, судорожно сделав несколько глубоких вдохов, проводит дрожащей ладонью по глазам.

Такого я не ожидал, думает он, это выше моих сил. Кто мог такое сотворить?

Но он знает ответ. Он сразу все понимает.

Эдвард сглатывает и приседает. Потом очень медленно снова отодвигает занавеску.

Там стоят три лежанки. На каждой лежит человек. Ближайший к нему, похоже, умер какое-то время тому назад. Кожа ссохлась и пожелтела, остекленевшие глаза широко раскрыты, в уголках губ запеклась белая корочка. Подушка под его головой покрыта кроваво-коричневыми пятнами. Но странное дело, вовсе не от вида трупа – хотя это и устрашающее зрелище – у него сводит живот, и он снова чувствует рвотный позыв.

Эдвард заставляет себя посмотреть туда.

Если бы подушка под головой второго человека не была пропитана кровью, он бы мог решить, что тот спит. Вероятно, он так и решил – этот трусливый убийца. Пырнул спящего ножом в шею. И тот быстро истек кровью. Ничего не понял. Но третий… Вполне возможно, что и Кумб тоже спал, потому что не видно никаких следов борьбы, хотя нож убил его не сразу. Может быть, Иезекия промахнулся. А может быть – но Эдвард не может подойти поближе и удостовериться наверняка – ему пришлось всадить нож три или даже четыре раза подряд, прежде чем зарезать спящего насмерть. На стене рядом с лежанкой нет кровавых брызг, но простыня в ногах Кумба смята и вся пропитана жидкостью темно-алого цвета. Истек кровью и умер. На лице мертвого застыла гримаса ужаса, а в широко раскрытых глазах – то ли изумление, то ли страх, то ли, мрачно думает Эдвард, и то и другое. Кумб лежит, свесив с края лежанки руку – или то, что кажется Эдварду рукой, – всю в буграх гнойников и почерневшую, как обугленная головешка.

Эдвард роняет простыню на пол, зажмуривается, но и с закрытыми глазами видит только что представшее ему жуткое зрелище. Он глубоко дышит и размышляет.

И что теперь? Кого мне спросить? Что я еще могу сделать? Здесь больше делать нечего. По крайней мере, это ясно. На нетвердых ногах Эдвард поспешно ретируется и, наткнувшись на стул, роняет его. Сам не зная зачем, нагибается, поднимает стул и, уже направляясь к двери, вдруг краешком глаза замечает оранжевый всполох.

Он замирает. Лицо его мрачнеет.

Печку кто-то недавно разжег.

Эдвард осторожно приближается к ней, присаживается на корточки, и, когда открывает закопченную дверцу, янтарные угольки в топке на секунду ярко вспыхивают и с тихим шипением гаснут. Заглянув внутрь, Эдвард различает обгорелую кипу бумаги с почерневшими углами, завернутыми, точно пожухлые осенние листья.

Очень осторожно он засовывает руку внутрь. Недогоревшая бумага еще теплая, но не горячая, и, хотя некоторые листы от прикосновения его пальцев рассыпаются в золу, ему удается вытащить увесистую пачку бумаг. Эдвард кладет их на пол и пытается рассмотреть. Сощурившись и чуть наклонив голову над одним листом, он может разобрать графики доставки грузов, сроки приливов и отливов, списки торговых кораблей.

Эдвард вздыхает и переворачивает страницу.

Обгоревшие листы практически нечитабельны. Но потом, дойдя до половины стопки, где огонь почти не повредил бумагу, он замечает какие-то названия: «Орел», «Розита», «Впередсмотрящий» «Колосс»… Эдвард останавливается. «Колосс»! Это, должно быть, реестр сделок Иезекии. Он качает головой. Жаль, что так трудно понять смысл этих записей. Но что-то вдруг привлекает его внимание внизу обугленной страницы. Вереница букв, написанных как будто детскими каракулями:

Эдвард долго изучает запись. Это шифр? Ну, во всяком случае, не сложнее, чем надпись Шагборо! Он наклоняет голову, читает по буквам вслух, и его лицо проясняется, когда он разгадывает простейшее значение записи.

Это уже второй док, который он посещает этим утром, и ароматы здесь ничуть не лучше, чем в первом.

Эдвард приближается к куче нечистот, убеждая себя, что запах экскрементов его не отпугнет. Высоко в небе пронзительно кричит чайка – задрав голову, Эдвард устремляет взгляд между двух высящихся, словно башни, строений с заколоченными окнами и наблюдает, как птица описывает дугу над печной трубой.

– Поберегись!

Эдвард спохватывается как раз вовремя и отскакивает от золотаря, толкающего перед собой тачку – к счастью, пустую, но все равно нестерпимо воняющую, – и тот бесцеремонно топает мимо него, поднимаясь вверх по наклонному съезду с разгрузочной платформы, по которому Эдвард спускается. Эдвард бормочет слова извинения, но они тонут в шуме утренней суматохи, и он даже не думает окликнуть золотаря.

В последние двое суток он как будто стал намного взрослее – от всего, что слышал и видел… И теперь у него нет ни сил, ни желания тревожиться из-за того, что он мог кого-то толкнуть. Зрелище окровавленного трупа Кумба все еще стоит у него перед глазами. Были ли его поиски оправданны? Если бы он заранее знал, что знакомство с Пандорой Блейк столь жестоко нарушит его размеренную жизнь, согласился бы он с ней встретиться? Послушался бы того седобородого старика в кофейне, кто дал ему совет? Он вовсе не уверен, он сомневается.

Эдвард продолжает спускаться к реке, разыскивая глазами человека, которого видел в тот день, когда они с Дорой сопровождали пифос в особняк леди Латимер. Его нет в толпе портовых рабочих, что возят тачки с экскрементами на пришвартованную баржу, и на мгновение Эдварда охватывает паника – верно ли он разобрал детский почерк Кумба? Но потом он видит того, кто ему нужен. Человек по имени Тибб, стащив с головы шапку, чешет за ухом, и Эдвард спешит к нему, и его башмаки тонут в скрипучем песке.

– Джонас Тибб?

Человек оборачивается. Он окидывает Эдварда взглядом с ног до головы и, не узнавая, мрачно щурится.

– Мистер Тибб, меня зовут Эдвард Лоуренс. Я был вместе с мисс Блейк и мистером Кумбом, когда вы позавчера доставили вазу в дом леди Латимер.

– Ах да, – говорит мистер Тибб, угрюмо сверля его глазами. – Вы тогда совали нос не в свое дело.

Эдвард негодующе сверкает глазами.

– Дело в том, мистер Тибб, что теперь это и мое дело, как и, не сомневаюсь, ваше.

Что-то в его тоне заставляет мистера Тибба бросить на него опасливый взгляд. Он снова нахлобучивает шапку, натягивая ее на уши.

– Слушайте, я делаю только то, за что мне платят. И не мое дело знать больше, чем положено. От многих знаний, – добавляет он с презрительной гримасой, – много бед.

– Именно так, сэр. – Эдвард издает невеселый смешок. – Это я могу подтвердить. И, как выяснилось, Мэттью Кумб тоже.

Тибб прищуривается.

– А?

Эдвард вздыхает.

– Думаю, вы уже поняли, что я пришел поговорить про Иезекию Блейка. Расспросить о его делишках, какие вам известны.

– Мне известно очень мало. А теперь, прошу прощения…

Он собирается проскользнуть мимо Эдварда, но тот кладет руку на плечо Тибба.

– Кумб мертв.

При этих словах Тибб резко останавливается.

– Что-о?

– Я нашел его труп – и еще два – у него в комнате. Не далее как полчаса тому назад.

Тибб молча таращится на него. Выражение его лица меняется. Он топчется с ноги на ногу и прячет руки в карманах пальто.

– Сюда, – тихо говорит он.

Он ведет Эдварда вверх по наклонному съезду, мимо золотарей, уставших после ночной смены и мечтающих поскорее оказаться в кровати. Эдвард невольно замедляет шаг, поражаясь, сколько же работяг находится под началом Тибба – все эти люди, разных цветов кожи и разной веры, в силу своей непохожести на местных жителей определены на столь презренные работы! И снова у Эдварда возникает мысль: как же ему повезло в жизни! А еще он думает о Фингле, о его должности в переплетной мастерской и о том, как много это должно для него значить – что он добился надежного положения и уважения, коего лишены многие представители его сословия, и Эдвард смущенно сглатывает и стыдится того, что всегда относился к старшему мастеру столь неучтиво.

– Мистер Лоуренс?

Эдвард вскидывает взгляд на Тибба и ускоряет шаг. Тибб сворачивает в переулок, такой узенький, что Эдвард даже не заметил его, когда проходил мимо, и приглашает войти в замызганную дверку, ведущую в крошечное конторское помещение, меньше которого он в жизни своей не видел. Бригадир жестом предлагает ему присесть на табурет, закрывает за ним дверку, а сам усаживается на другой табурет, задвинутый за письменный стол не шире самого табурета.

– Так, говорите, Мэттью Кумб мертв? И его братья тоже?

– Судя по их виду… – Эдвард бледнеет, вспоминая лежанки за занавеской. – Трудно было усомниться.

Тибб морщится.

– Не знаете, от чего они умерли?

– Один выглядел так, словно мертв уже несколько часов. А то и целый день. Кожа вся пошла пятнами. Может быть, вздулась.

Его собеседник кивает.

– Мэттью говорил, что Сэм подхватил лихорадку. А что Чарли? И сам Мэттью?

Эдвард крепче вцепляется в край табурета.

– Я думаю, их зарезали. Чарли получил удар ножом в шею. Мэттью – в грудь, несколько ударов, насколько я мог увидеть сквозь кровоподтеки.

Тибб закрывает глаза.

– Бедолаги. Но я бы удивился, если бы такое сделал Иезекия. У него для этого кишка тонка.

– Вы бы удивились, узнав, на что способны люди, когда у них возникает нужное побуждение.

Тибб на это ничего не отвечает. Эдвард собирается с духом.

– Мистер Тибб, вы же в курсе вещей. Того, что мне нужно знать. Насколько я понимаю, Иезекия вовлечен в контрабандную торговлю. На это откровенно намекал Мэттью Кумб. И он собирался все мне рассказать. Вот почему я отправился его повидать.

И снова Тибб молчит, но Эдвард не унимается.

– Есть вероятность, что он причастен кое к чему похуже. Помимо смерти братьев Кумб, в чем он, по моему убеждению, виновен, Иезекия, похоже, ответственен еще и за смерть своего брата и невестки.

Тибб по-прежнему хранит молчание. И Эдвард начинает терять терпение.

– Прошу вас, сэр. На карту поставлена жизнь молодой леди. Вы же ее помните, не так ли? Девушка на кóзлах повозки.

– Племянница.

– Да. Его племянница. Ее зовут Дора.

Тибб касается губы кончиком языка.

– Ее жизнь, говорите?

– Вы же слышали. – Пауза. – Прошу вас, сэр. Помогите мне. Помогите ей.

Тибб делает глубокий вдох, проводит чумазой рукой по лицу, смотрит вниз. И через мгновение произносит:

– Вы должны понять, и я вправду мало чего знаю. Я никогда не задавал лишних вопросов. Мне за это платили.

Ну наконец-то. Дело сдвинулось с мертвой точки.

– Просто расскажите, что вам известно, – произносит Эдвард как можно более миролюбиво.

Тибб снова стягивает с головы шапку, нервно мнет ее в руках.

– Я встретил Иезекию лет шестнадцать тому. Лавка тогда еще ему не принадлежала, как я понял, но он уже начал вести торговлю сам по себе. А знал ли об этом его брат или нет, сказать не могу.

Эдвард мрачно усмехается. Он подозревает, что Элайджа все прекрасно знал.

– Как-то летом он подошел ко мне. Я запомнил, что дело было летом, потому как Иезекия заметил, что вонь от дерьма будет удачным прикрытием. Никто не станет искать в куче нечистот неоформленные грузы, уверял он. Он пообещал платить мне десять фунтов в год за то, что я буду принимать на пристани его корабли и посылать ему весточку, когда корабль бросит якорь. Но я не должен был задавать никаких вопросов, я и не задавал. А десять фунтов – огромные деньги для такого, как я.

Эдвард кивает. Да, огромные. Куда больше его обычного жалованья.

Тибб откашливается.

– Но шестнадцать лет – срок немалый. Ты начинаешь соображать, по каким схемам все работает. Ты много чего слышишь. У него связи в других странах. Я это точно знаю. Каждый месяц приходил новый груз. Иногда большой, иногда малый, но регулярно. И все упаковано в ящики, так что я ни разу не видел, что там. А Кумбы появились лет семь как. Понятия не имею, где Иезекия их нашел, он просто сказал, что мне придется размещать в порту и их судно, когда он об этом попросит, а за дополнительное неудобство он давал мне еще пять фунтов сверху.

Каждые полгода он получал письма из Греции. А в прошлом году ему пришло письмо из Италии. Из Палермо. Я помню об этом, потому как раньше оттуда почта ему никогда не приходила. Обыкновенно он получал письма из Неаполя, если их отсылали из Италии. К тому же я тогда не видал Мэттью несколько недель. А потом в декабре он заявился. Нес какую-то чушь про кораблекрушение, как он едва не погиб. Но вскоре он снова исчез, а Сэм и Чарли вместе с ним. А Иезекия… – тут Тибб трясет головой. – Я его таким раньше никогда не видал. Приходил в порт чуть не каждый день всю неделю перед их прибытием. Так ему не терпелось заполучить тот груз. Весь был как на иголках, что, по-моему, странно, ведь он сам велел Кумбам идти кружным длинным путем.

– Говорите, длинным?

Тибб кивает. Снова мнет шапку в руках.

– Было бы куда быстрее везти груз посуху после того, как они с Самсона высадились на берег. Но они весь путь проделали по морю, таща на буксире ящик. Мэттью еще поднял бучу из-за того, что, мол, эта штука проклята.

Эдвард удивленно моргает. Это что-то новенькое.

– Проклята?

Тибб взмахивает шапкой.

– Я не обратил на это внимания, ясное дело. Видели бы вы, в каком состоянии некоторые возвращаются в порт после долгого плавания. Многие месяцами не видят земли. Чего удивляться, если у таких мутится рассудок. Но Иезекия был в ярости. Они эту штуку сразу увезли. И я не видал никого из них до того дня, как мы доставили ее мадам Латимер. – Тибб хмурится. – А я-то все удивлялся, чего это Мэттью не было с нами, когда Иезекия подрядил нас привезти ее обратно. Я решил, что он его отослал куда-то.

Эдвард сидит молча и обдумывает услышанное.

– Что-нибудь еще, мистер Тибб?

– Больше ничего и не вспомню, – отвечает тот. – Как я уже сказал, мне мало что известно. На многое я закрывал глаза, и мне за это хорошо платили. Надеюсь, я вам помог.

Эдвард кивает и встает с табурета. Он протягивает Тиббу руку. Бригадир неуверенно пожимает ее.

– Вы мне очень помогли. Благодарю вас, мистер Тибб. Вы рассказали мне все, что мне надобно было знать.

Развернувшись было к двери, Эдвард замирает: совесть не дает ему уйти так просто.

– Они ведь так и лежат там. Братья Кумб. Я…

Тибб замечает выражение лица Эдварда и угрюмо кивает.

– Я о них позабочусь.

Эдвард бормочет слова благодарности и затворяет за собой дверку, но вид окровавленного тела Мэттью Кумба преследует его, словно привидение, всю дорогу от Паддл-Дока.

Глава 38

Поначалу она не понимает, где находится. В комнате царит тишина, все в полумраке из-за чуть задернутых штор, которые не полностью застят дневной свет. Дора шевелится под покрывалом, ее тело утопает в мягкой незнакомой кровати. Она кладет руки на покрывало: бархат фиолетово-голубого цвета. Она озирается, видит на стенах картины в рамах – пейзажи в азиатском стиле: горные цепи, леса, озера, красивые цветочные композиции. Она долго смотрит на одну из картин, где изображены три белые бабочки с черными точками на крылышках. Бабочки порхают над подстриженной травой. А потом птичка за окном издает свою полдневную трель, и она все вспоминает.

Объятая печалью, Дора вслушивается в птичью песнь. Гермес. Многие годы он был ее единственным другом. И Иезекия отнял его у нее. Но почему? Она не может этого понять. Зачем убивать птицу, кроме как назло ей? Дядя никогда не любил Гермеса, вечно насмехался над ее любовью к сороке, самому милому ее сердцу существу. С рыданием Дора зарывается лицом в подушку. Подушка мягкая, гладкая, чистая. Не то что у нее дома.

Дома.

Еще один удар судьбы. От осознания, что «Эмпориум Блейка» – ее единственное прибежище – перестал быть домом и никогда им уже снова не станет, у нее сжимается сердце.

Она не будет сейчас думать о родителях.

Дора неподвижно лежит, уставившись в потолок, больше часа. И только когда где-то в глубине дома часы бьют половину второго, она начинает ворочаться. Откинув покрывало, с удовлетворением отмечает, что на ней вчерашнее платье. Значит, никто не пытался ее раздеть. Уже хорошо. Но, скользнув ногами – на них надеты чулки – в домашние туфельки, она понимает, что придется вернуться домой. Дора оглядывает платье… Все мятое, с засохшими брызгами грязи внизу. Рукав надорван, рано или поздно оторвется.

Она идет к туалетному столику у окна, разглядывает себя в зеркале. Ее обычно оливковая кожа побледнела, под глазами темнеют мешки, похожие на смазанные полумесяцы. Дора пытается вправить выбившуюся прядь под зеленую ленту для волос, но тщетно. Волосы надо бы расчесать, а то они так и останутся всклокоченными. Нет-нет, ей надо возвращаться. И чем скорее, тем лучше. Главное – не попасться на глаза Иезекии.

Прошмыгнуть внутрь, собрать вещи и выскользнуть.

Мистер Эшмол, должно быть, услышал на лестнице ее шаги, потому что он выходит в залу, чтобы ее поприветствовать. Он меня дожидался, догадывается Дора, и, когда хозяин, стоя внизу у лестницы, произносит приветственные слова, она не знает, что сказать. Да и он, похоже, на мгновение теряет дар речи.

– Как вы спали? – наконец выдавливает он.

– Ну, я спала, – отвечает она. – Что само по себе неплохо, я думаю.

Несмотря на смущение, Дора не может скрыть своей неприязни, потому что еще помнит, какую роль мистер Эшмол сыграл в предательстве Эдварда, и хозяину хватает совести покраснеть. Он отводит взгляд и смотрит на каретные часы. Стрелки показывают почти два.

– Крепко же вы спали.

Излишнее замечание. Вроде бы мистер Эшмол и сам это понимает, потому что неловко переминается с ноги на ногу. Это движение Дору тоже раздражает.

– Как вы поступили с Гермесом?

Ее тон слишком резкий, осуждающий. Мистер Эшмол поднимает руки и растопыривает пальцы, словно обороняясь.

– Миссис Хау положила его в холодный чулан. Он там будет… – мистер Эшмол, похоже, мысленно проверяет уместность слова, которое он собирается произнести, – храниться до тех пор, пока вы не решите, что с ним делать. Хотите, из него сделают чучело?

В его голосе слышится сарказм, к которому Дора уже привыкла, но на сей раз неуклюжая попытка пошутить не имеет успеха. Дора молча смотрит на него.

– Я хочу его похоронить.

Мистер Эшмол, осознавая, что допустил бестактность, коротко кивает.

– У меня есть сад при доме.

Часы громко тикают, вращение зубчатых колесиков в них в точности соответствует ритму пульсации крови в висках.

– Мне нужно вернуться в магазин, – говорит Дора. – Собрать вещи.

Он опять кивает и указывает пальцем куда-то в сторону.

– Ваша накидка и перчатки.

Дора поворачивается и замечает на стойке лестничной балюстрады свои перчатки и накидку. Мистер Эшмол наблюдает, как Дора натягивает перчатки, берет накидку и завязывает тесемки пелерины под подбородком. Кажется, он борется с каким-то возникшим у него намерением: краешком глаза Дора замечает, будто бы хозяин дома хочет что-то выговорить – то открывает рот, то снова закрывает.

– Не желаете, чтобы я пошел с вами? – наконец произносит он, и она отвечает не раздумывая.

– Нет! – и вновь ее голос звучит довольно грубовато. Но на сей раз Дора этого не хотела. – Нет, – повторяет она уже спокойнее и, игнорируя стремление мистера Эшмола проявить галантность, быстро проходит мимо него, сама толкает тяжелую дверь и выходит на холодный воздух.

Долго она стояла перед магазином или нет, ей неведомо. Дора совершенно не помнит, что произошло с того момента, как она вышла из Клевендейла, и до того, как очутилась перед обшарпанным фасадом «Эмпориума Блейка», не помнит и за какое время преодолела это немалое расстояние. Она как будто в полудреме, ее мозг словно зафиксировал все, что произошло накануне вечером, все, что прояснилось во время ужина у сэра Уильяма, но ее сердце напрочь отказывается это принять. Она понимает это умом, но душой не чувствует, она все видит, но остается слепа к очевидным выводам и, осознавая это, не ведает, как ей действовать в свете вскрывшихся фактов.

Тем не менее. Она же не может целый день слоняться по городу.

Прошмыгнуть внутрь, собрать свои вещи и выскользнуть.

Дрожа всем телом, Дора толкает входную дверь. Звенит колокольчик. С превеликим облегчением она понимает, что в доме одна только Лотти, которая стоит посреди торгового зала со шваброй в руках. Они долго глядят друг на друга. Дора закрывает дверь.

– Где он? – спрашивает она и видит, как у служанки дрожит подбородок от страха, который та не в силах скрыть.

– Ушел опять, – отвечает Лотти. Тихо, неуверенно. – Куда, не знаю.

Но Доре все равно, куда он пошел. Главное, его нет дома.

– А вы, я смотрю, тут прибрались.

Перевернутая полка снова стоит на месте, керамические осколки исчезли. Даже пыль вытерта. Лотти пунцовеет от смущения.

– Вы же сами всегда наказывали мне это делать, так?

Дора с изумлением смотрит на Лотти. Та смотрит на Дору. Но если Дора хранит молчание, то Лотти нервно кусает губы.

– Мне так жаль вашу соро…

– Не надо! – прерывает ее Дора. – Не будем об этом говорить. Я не хочу ничего слышать.

А ведь это неправда, признается она себе, поднимаясь по лестнице на чердак. Просто именно сейчас она не может об этом думать. Не надо. Надо собрать свои пожитки и уйти до возвращения Иезекии. Так что теперь не время давать волю чувствам.

И в таком вот настроении Дора собирает свои платья, нижние юбки, сорочки. Маменькин матерчатый саквояж – губы Доры злобно кривятся, когда она видит разорванную ткань – еще достаточно прочен, чтобы из него не вывалилась ее одежда, но она все равно выстилает дно стареньким платьишком, а сверху складывает остальное.

Она облегченно вздыхает, найдя свои очки – к счастью, они целехоньки, – но застывает, увидев на полу мешочек для монет, трутницу и свой дубликат ключа от подвальных дверей. Значит, думает Дора, он все нашел. Потом замирает, до конца осознав произошедшее.

Он нашел.

Но что он, скажите на милость, искал?

– Мисси?

Дора оглядывается. В дверях стоит Лотти. Сжимает в руках Дорин альбом для рисования.

– Вы оставили это под прилавком. – Служанка нерешительно входит в комнату. – Надеюсь, вы не против, что я его пролистала. Ваши рисунки… – Лотти собирается с духом. – Они очень хорошие.

– Что вам от меня надо, Лотти? – бросает Дора, теряя терпение. Головная боль, которая всю дорогу от Клевендейла грозила стиснуть в стальных тисках ее череп, наконец гулко запульсировала в висках. – Вы же никогда не были со мной так милы. Что это? Чувство вины?

– Да.

Дора беспомощно моргает. Она не ожидала такого признания. Да и сама Лотти, похоже, тоже, потому как она густо краснеет, неловко протягивает ей альбом, и тот выскальзывает у нее из рук, шлепнувшись на половицы.

– Почему?

Но Лотти лишь молча трясет головой, а Доре не хочется давить на нее.

– Как вам угодно, – бормочет она, засовывая в саквояж последние пожитки – маменькину камею, гребень для волос, заготовки ювелирных изделий, сделанные ею украшения (в ее псевдоканительном узоре одна проволочка сломана), ножницы, нитки, – покуда Лотти топчется возле сорванной с петли скособоченной двери. И только когда Дора наконец собирается с духом и, повернувшись к пустой птичьей клетке, вынимает оттуда мягкое переливчатое перышко, служанка выпаливает:

– Он ее продает.

Дора ласково гладит перышко. Она чувствует, как комок подкатывает к горлу и поспешно засовывает перышко в саквояж, прежде чем этот комок не разросся и не задушил ее.

– Что продает?

– Вазу.

Пифос. Причину ее несчастья. Всех ее несчастий, как оказалось.

– И кому?

– Не знаю. Сегодня приходил человек посмотреть на нее. Он собирается выставить ее на аукцион.

– Ясно.

Но какое ей теперь до этого дело? Как сказал сэр Уильям, доказательств никаких нет. Не было тогда и, конечно же, нет и сейчас. Так какая ей разница, если Иезекия наконец-то продаст пифос?

– Я видела ваши рисунки. В этой книжке. – Лотти кивает на альбом, так и валяющийся на полу. – Вы ведь не закончили ее рисовать, да?

– Не закончила, – еле слышно отвечает Дора.

– А зачем вы ее рисовали?

Дора задумывается.

– Для моих украшений. Для… – Она осекается. Ее губы кривятся.

Для Эдварда.

– Тогда, если хотите закончить свой рисунок, – замечает служанка, – вам следует поторопиться. – И, когда Дора наконец ловит ее взгляд, Лотти серьезнеет. – Дело в том, мисси, что он хочет отвезти ее в аукционный дом на следующей неделе.

Глава 39

Он находит письмо, которое переслали из переплетной мастерской на его домашний адрес, написанный на конверте убористым паучьим почерком Тобиаса Фингла. Глядя на конверт, Эдвард осознает, что не был на службе уже несколько дней. Сколько же у него накопилось работы? Он тщетно пытается представить себе освещенную свечами маленькую комнатенку; приставной столик, где лежат стопками книги, переплеты которых требуют завершения, и чуть ли не впервые в жизни чувствует себя виноватым.

В последние дни он словно пережил откровение. Много живых душ в этом городе страдали и продолжают страдать так, как он себе даже вообразить не может. Он думает о Доре, о братьях Кумбах, о Джонасе Тиббе, о ночных золотарях, что изо дня в день месят лопатами дерьмо в порту. Он думает о плачущем ребенке на улице, которого увидел из окошка кареты, направляясь на суаре к леди Латимер, и о нищем старике этим утром. Эдварду неловко думать о свободах, дарованных ему судьбой, и о причинах столь великих даров, о том, что их ему обеспечила дружба с Корнелиусом, – но, сказать по правде, это его больше не мучает, уже много лет как не мучает. У нет поводов ни для самодовольства, ни для неприязни. Больше нет. А работа в мастерской все накапливается и накапливается. Заказы, которые его ждут. Чего же удивляться, что работники мастерской его недолюбливают.

Прежде чем вскрыть письмо – похоже, это записка от Гофа, потому что на сургучной печати виден оттиск герба Общества, – Эдвард пишет записку Финглу с обещанием прийти на следующий день. Дора все равно не желает его видеть, она это четко дала понять. И каковы бы ни были его планы на будущее, и как бы ни развивались его отношения с Дорой, у него остаются обязательства, которые следует выполнять. День-два без его общества пойдут и ему, и Доре на пользу.

Эдвард посыпает чернильные строки мелким песком, после чего заклеивает письмецо и только потом ломает сургуч на конверте от Гофа. Он пробегает глазами по строчкам, и на его губах возникает недовольная ухмылка.

Ученые Гофа подтверждают все, что ему уже поведал Гамильтон. Пифос изготовлен в южной Греции, судя по внешним признакам, на Пелопоннесе. И хотя эти выводы нельзя воспринимать как неопровержимо верные, ибо наука, предупреждает Гоф, еще не достигла таких высот, – это добрый знак. Не соблаговолит ли Эдвард повидать его в ближайшее время, когда ему будет удобно?

Если бы события не развивались столь стремительно, Эдвард бы уже потянулся за своим пальто, которое снял совсем недавно. Но теперь его ждут куда более важные вещи – мечта вступить в Общество утрачивает первоочередную важность, оттесненная в сторону всем тем, что он видел и делал в последние несколько часов. Поэтому Эдвард направляется к умывальному столику и долго смывает с себя смрад лондонских доков, саму память о них.

Сэр Уильям проводит Эдварда в дальнюю комнату, которую он, по его словам, использует как свой рабочий кабинет, покуда леди Гамильтон ею не завладела, чтобы сделать там ремонт и перестановку. Усевшись в глубокое кожаное кресло, Эдвард озирается по сторонам.

Гамильтон не оставил тут ни одного свободного дюйма. Потеря ценностей на борту затонувшего «Колосса», похоже, никоим образом не нанесла урона всей его коллекции древности в целом. Превратив одно из помещений дома в небольшой музей, дипломат выставил здесь многие из своих любимых экспонатов. Он указывает на вазу, весьма похожую на вазу из Портленда, проданную им несколько лет тому назад (к своему глубочайшему сожалению), – судя по всему, он собирал древние артефакты чуть не полжизни.

– Знаете ли, раньше я совсем не интересовался греческой керамикой, – говорит Эдвард, не задумываясь принимая бокал бренди, который сэр Гамильтон протягивает ему через стол с кожаной столешницей. Тело Эдварда умиротворено чистотой после тщательного утреннего умывания, но душа его по-прежнему в тревоге от того, что случилось вчера, и, хотя часы бьют всего лишь час пополудни, Эдварду не стыдно, что он в такую рань пьет кое-что крепче чая.

– Нет? – отзывается Гамильтон, усаживаясь напротив. – А чем же тогда?

– По правде говоря, ничем конкретным. Я много читал, когда был помоложе, читал все, что попадало в руки. Но идея понимания прошлого через произведения искусства увлекла меня. И до сих пор увлекает.

Сэр Уильям не может сдержать улыбки.

– У вас сердце истинного антиквара, мистер Лоуренс. Моя любовь к древностям всегда будет ограничиваться теми, что происходят из Средиземноморья. Я нахожу мифы и тайны этого региона весьма пленительными.

Далее их беседа довольно быстро перескакивает на причины визита Эдварда. Он вспоминает словечко, употребленное Тиббом – прóклята, – и отпивает большой глоток бренди, дабы унять нервное возбуждение. Обжигающий напиток стекает по глотке в пищевод, и Эдвард подносит кулак ко рту, чтобы скрыть приступ кашля.

Гамильтон усмехается.

– Урожай тысяча шестьсот сорок девятого. Весьма удачный год для крепких напитков. – Он поднимает собственный бокал. – Известно ли вам, что древние греки использовали бренди как антисептик и анестетик? Существуют свидетельства арабских алхимиков седьмого и восьмого веков, которые экспериментировали с дистилляцией винограда и прочих фруктов для производства медицинских спиртов.

– Я не знал, – говорит Эдвард, и его голос срывается. На глазах выступают слезы.

– Тогда будем считать, что вы получили небольшой урок истории. Но я уверен, вы пришли не ради сведений о дистилляции спиртов. – Лицо сэра Уильяма серьезнеет. – Так о чем вы хотите мне поведать?

Несколько минут Эдвард излагает события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра – смерть Гермеса, мертвые братья Кумб в их убогом жилище на верхотуре портовой постройки, обнаруженные в печке обгоревшие документы и зашифрованная надпись, направившая Эдварда в Паддл-Док. Он старается вспомнить во всех подробностях разговор с Джонасом Тиббом, а Гамильтон внимательно слушает его, храня молчание и прижав палец к середине верхней губы. Когда Эдвард завершает рассказ, сэр Уильям молча хмурит брови, а потом не спеша отпивает большой глоток из бокала.

– А этот ваш Тибб не упомянул, где братья Кумбы принимали грузы, которые они отправляли в Лондон?

– Нет, но поскольку я нашел множество артефактов в подвале магазина…

Сэр Уильям качает головой.

– Этот магазин древностей, безусловно, не единственное место, куда направлялись грузы. Иезекия мог продавать их где-то еще. Он бы не стал рисковать и торговать ими в собственном доме. Вы же слышали пословицу: «Не надо гадить в своем гнезде»?

Эдвард кивает.

– Тогда вы меня понимаете. Уверены, что Тибб ничего от вас не скрыл?

– Думаю, что нет. Как он ясно дал понять, ему платили за то, что он не задавал вопросов.

– И вы считаете его заслуживающим доверия?

– Скорее, он показался мне простаком.

Брови Гамильтона ползут вверх.

– Я имею в виду, что у него простые запросы. Видели бы вы его контору! – добавляет Эдвард. – Тиббу не нужны неприятности. Его предприятие – каким бы малоприятным оно нам ни казалось – для него, без сомнения, ценное, хотя и с трудом позволяет ему сводить концы с концами. Так что предложенные Иезекией деньги коренным образом поменяли его жизнь.

И тут Эдварду приходит в голову пугающая мысль. Когда Иезекию разоблачат и призовут к ответу, карманы Тибба очень скоро опустеют, и это произойдет по его вине…

– Тогда мы в тупике, – раздумчиво произносит сэр Уильям. – Если мы не сможем узнать, где именно Иезекия занимается незаконной торговлей, или найти свидетелей его преступных деяний, тогда нам нужно очень постараться и отыскать доказательства его причастности к контрабанде. Очень жаль, что найденные вами бумаги ничем не могут в этом помочь. То немногое, что вам удалось в них разобрать, бесполезно, коль скоро эти обрывки фраз вырваны из текста. Их смысл невозможно растолковать.

Гамильтон цыкает зубом.

– Я бы отдал что угодно, лишь бы засадить Иезекию за решетку. Он всегда был хитрецом и мошенником.

Они пьют бренди. И на сей раз Эдварду куда легче его глотать.

– По словам Тибба, – неуверенно продолжает он, – Кумб был уверен, что пифос прóклят.

Сэр Уильям, не отводя бокала от губ, бросает на него недовольный взгляд.

– Суть антикварной науки – сосредоточенность на эмпирических фактах из прошлого. И эта суть нашла, пожалуй, наилучшее выражение в любимом изречении сэра Ричарда Хора[44]: «Мы говорим, исходя из фактов, а не гипотез».

– Так бы мог сказать и Гоф, – вырывается у Эдварда.

Гамильтон склоняет голову.

– Многие разделяют подобные взгляды. Странно придерживаться верований в магию, когда факты вопиют об ином. Нас всех, как человеческих существ, можно разделить на два извечных типа: тех, кто верит в магию, и тех, кто не верит. Неужели некий предмет может обладать властью над человеком? Или это всего лишь совпадение, что несчастья, происходящие в чьей-то жизни, как-то связаны с неким предметом?

– Я лично полагаю, что грань между совпадением и судьбой весьма тонкая, – упрямо заявляет Эдвард, и сэр Уильям откидывается на спинку кресла.

– Пожалуйста, мистер Лоуренс, не заставляйте меня разочаровываться в вас!

– Но разве не вы только признались в том, что миф и тайна вас пленяют?

– Да, но лишь на уровне идеи, не более того. Реальность нередко связана с мифом. Хелен, мать Доры, не верила в миф о ящике Пандоры, но это не означало, что ящика никогда не существовало в том или ином виде, и именно это она вознамерилась доказать.

Похоже, Гамильтон видит, как в душе Эдварда зреет разочарование, и поэтому одаривает его добродушной улыбкой.

– Кумб верил, что на пифос наложено проклятие. А я не верю. Не пифос стал причиной кораблекрушения, а шторм на море. И не пифос вызвал обрушение котлована на месте раскопок много лет назад. Это дело рук Иезекии. И Иезекия был во власти не старинной глиняной вазы, а собственной алчности. Только и всего.

Эдвард сидит молча.

– У леди Латимер вы сказали, что всегда знали Иезекию как жулика. Теперь вы говорите, он был мошенником. Что вы имеете в виду?

Сэр Уильям вертит в пальцах почти пустой бокал.

– Вы помните, что сказала вчера вечером Дора? Ее родители и Иезекия спорили в течение нескольких дней накануне их гибели. Все время спорили – так она сказала. И была права. Я как-то случайно подслушал их спор в палатке. – Гамильтон наполняет свой бокал, предлагает Эдварду, но тот отказывается. – Когда я познакомился с Хелен и Элайджей в Неаполе, Иезекия был в их археологической группе. Он мне с первого взгляда не понравился, но я терпел его присутствие ради них. Я так понимаю, что Иезекия сумел выгодно продать самые крупные и самые ценные артефакты, найденные Блейками, и они позволили ему хозяйничать в магазине Элайджи всякий раз, когда сами были в отъезде. Но все детали их спора мне неизвестны. Однако подозреваю, что чувство гордости не позволяло Элайдже откровенно описать мне сложившуюся ситуацию, а Хелен… та была чуть более словоохотлива. Она догадывалась, что Иезекия незаконно подторговывал кое-какими из найденных предметов искусства.

Те размолвки, о которых упоминала Дора, касались пифоса. Иезекия знал, что они выручат гораздо больше денег, если предложат его покупателям на подпольном рынке, чем если станут продавать в открытую. Понимаете, на протяжении веков контрабандные товары представляли собой дешевую альтернативу дорогим предметам легального импорта. Налоги на импортируемые товары значительно удорожают многие из них. А незаконно ввезенные товары, если их продавать из-под полы, решают эту проблему. Бренди, – тут сэр Уильям поднимает свой бокал, – табак и чай стали самыми ходовыми товарами на завоевывающем все большую популярность черном рынке. И еще, как мы установили, антиквариат. Правительство и Ост-Индская компания сильно обеспокоены потерей денежных средств вследствие контрабандного ввоза товаров. Подсчитано, что за последние сорок лет или около того в страну незаконно ввозили три миллиона фунтов чая ежегодно, что второе больше, нежели стоимость законного импорта. Если бы их изобличили… – Гамильтон качает головой. – Репутация Блейков была под угрозой. Их, замешанных в таком деле, пусть даже Элайджа и Хелен напрямую никак с контрабандой не были связаны, могли казнить. И выкрутиться здесь не получилось бы. Так что можно понять, отчего Элайджа так рассвирепел. Вечером накануне своей гибели Элайджа и Хелен велели Иезекии отправляться домой. – Дипломат печально смотрит на Эдварда. – Как я намекнул вчера вечером, мистер Лоуренс, я полагаю, что Иезекия Блейк убил родителей Доры. И я убежден, что он тогда намеревался убить также и Дору.

Эдвард допивает свой бренди и осторожно ставит пустой бокал на стол перед собой.

– В таком случае я кое-чего не понимаю, – Эдвард ловит печальный взгляд сэра Уильяма. – Если вы знали, что Иезекия их убил, почему же вы сразу не сообщили об этом властям?

По лицу Гамильтона пробегает тень горького переживания. Он ставит свой бокал и тяжко вздыхает.

– Я боялся, что вы меня об этом спросите. Но прошу вас, не судите меня чересчур строго. Я сам себе строгий суд. Мне чрезвычайно стыдно.

– Сэр?

Дипломат откидывается на спинку кресла.

– Вчера вечером я сказал, что у меня нет доказательств, и это истинная правда. В суде рассматривали бы мое слово против слова Иезекии. Но Иезекия Блейк далеко не глупец и уж точно никогда не считал глупцом меня, к сожалению. Он и Дора остановились в отеле, который я им оплатил после того, как закрыли раскоп. Я навещал Дору там каждый день, пытался как-то ее утешить, принес ей брошь-камею, которую носила Хелен. Боже, малышка переменилась в одночасье. Она всегда была веселым смешливым ребенком, но очень близко к сердцу приняла свое горе – и это можно понять. Дора буквально в одну ночь стала грустной тихоней, погруженной в себя. Девочка вцепилась в эту брошь, словно от нее зависела ее жизнь.

Сэр Уильям качает головой, вновь вспоминая те печальные дни. У Эдварда сжимается грудь. Он частенько видел ту камею на платье Доры, но даже не догадывался, что эта брошь для нее значит.

– Как это ужасно.

– Да, – Гамильтон колеблется, потом все же продолжает: – Вчера вечером я заметил некоторую враждебность между вами и Дорой, – и Эдвард болезненно морщится, вновь охваченный чувством вины.

– Во время суаре она узнала, что я пишу доклад и упоминаю в нем о магазине и о незаконной торговле, которой занимается ее дядя. Я пытался заверить Дору, что не называю никаких имен, но она не пожелала слушать моих объяснений. Вчера утром я написал ей записку, но Дора даже не стала ее читать. И когда в следующий раз мы увиделись…

– Ясно, – губы сэра Уильяма кривятся в ироничной улыбке. – Но вы едва ли можете ее винить за проявленный гнев.

У Эдварда нет слов в свое оправдание, нет слов, которые могли бы прозвучать убедительно.

– Дайте ей время, – ободряюще говорит Гамильтон. – Правда всегда выйдет наружу. Так или иначе.

Эдвард осушает свой бокал и ставит его на рабочий стол сэра Уильяма со стуком, о чем тут же сожалеет. Он вымученно улыбается и просит дипломата продолжать.

– Вы сказали, что Иезекия не считал вас за глупца?

Гамильтон откашливается.

– Именно так. Я спросил у Иезекии, какие у него планы. Задал ему не слишком деликатные вопросы.

– Какие, к примеру?

Гамильтон разводит руками.

– Каким образом он спасся из-под завала? Почему на его одежде ни пятнышка? Почему его порез на щеке выглядит таким аккуратным? Его ответы всегда были неудовлетворительно туманными. Ясное дело, Иезекия понял, что я его подозреваю, хотя я ни разу не обвинил его напрямую. Впрочем, то, что он сказал мне напоследок, все прояснило.

– И что же?

Сэр Уильям проводит тыльной стороной ладони по щеке.

– Как вам известно, долгие годы я собирал коллекцию изумительных предметов искусства. Многие из них я продал покупателям в Европе. Однако существуют строгие законы, запрещающие вывозить древности из Неаполитанского королевства. Я полагал, что благодаря моим тесным отношениям с королем Неаполя он мог бы сделать для меня исключение. Но он отклонил мою просьбу. – Гамильтон фыркает. – Боюсь, мне все же удалось вывезти кое-какие артефакты. Я совершал свои сделки втайне, и, как Иезекия умудрился о них прознать, я не понимаю. Но полагаю, мошенник мошенника видит издалека, не так ли?

Эдвард с ужасом смотрит на дипломата.

– Вы занимались контрабандной торговлей?

Сэр Уильям пронзает Эдварда суровым взглядом.

– Нет-нет. Я решительно отвергаю это обвинение. Начнем с того, что эти предметы являлись моей собственностью. Деньги перешли из рук в руки вполне законным образом. И бóльшую часть своей коллекции я передал в дар Британскому музею. Благодаря мне лучшие древности Средиземноморья были доставлены к нашим берегам, дабы ими тут любовались и восторгались. Я подарил все это людям. Тогда как король Неаполя поступал весьма эгоистично, лишая мир этих культурных ценностей. – Гамильтон корчит гримасу. – Мне просто очень жаль, что это было проделано вопреки закону. Вывоз древностей из Италии – серьезнейшее преступление. Это незаконно. Но я являюсь – являлся – британским послом при неаполитанском дворе, а здесь, в Англии, я – уважаемый пэр. Нет нужды объяснять, не так ли, мистер Лоуренс, чем бы это для меня обернулось, если бы Иезекия, как он весьма неделикатно намекнул, осуществил задуманное, а именно – уведомил бы власти о моих тайных сделках.

Эдвард изумленно заморгал.

– То есть он вам угрожал?

– Если вкратце, то да.

Оба некоторое время сидят молча. Эдварда обуревают противоречивые чувства. Это сильное потрясение – узнать, что человек, которым ты восхищаешься, нарушал закон, и не важно, какими доводами он оправдывает свое деяние. Но, думает Эдвард, что сделано, то сделано, и теперь куда важнее – что из этого выйдет.

– Вы позволили Иезекии увезти Дору в Лондон, – бормочет Эдвард, и лицо сэра Уильяма мрачнеет.

– А как я мог этому помешать? После гибели родителей Иезекия стал ее законным опекуном.

– Но ваше положение в обществе…

– Да, это сыграло бы свою роль, но нужно было преодолеть слишком много сложностей. Проще было позволить им уехать.

Эдвард, волнуясь, выдыхает.

– А вас не беспокоило, что Иезекия мог ей навредить?

– Конечно, я этого опасался. Я даже нанял человека, который регулярно докладывал мне о ее жизни, особенно в первый год. Но когда стало ясно, что в Лондоне Доре ничего не угрожает, что она по-прежнему живет с ним… – Гамильтон пожимает плечами. – Прошло двенадцать лет. Я даже начал сомневаться в своих подозрениях относительно того, что он планировал убить Дору, и стал считать простым совпадением то, что ее засыпало землей во время обвала. Она же, что ни говори, сама спустилась по лесенке в котлован. Как Иезекия мог об этом знать заранее? Но его поведение в последнее время говорит об обратном, вы так не считаете? Братья Кумбы. Дорина птица… – сэр Уильям с сомнением качает головой. – Нет, мистер Лоуренс, теперь я убежден, что Иезекия все эти годы оставлял ее в живых не просто так. У него была для этого причина.

Глава 40

Мистер Эшмол, к немалому удивлению Доры и вопреки ее мнению о нем, позволил ей превратить небольшую гостиную в передней части особняка в свою студию. Из другой комнаты сюда было перенесено маленькое бюро, и теперь ее заготовки для ювелирных украшений аккуратно разложены в ящиках, а проволока, ленты и кружева рассортированы по полочкам, и еще остается место, чтобы свободно разложить раскрытый альбом для рисования. Дора проводит ладонями по поверхностям из палисандра, отполированным до блеска и натертым душистым пчелиным воском. За столь великолепным столом ей еще не приходилось работать. А стул (обитый знакомым ей узорчатым шелком) удивительно удобный, на нем так приятно сидеть и придумывать эскизы украшений. Никакого сравнения с ее жалким столиком и тем высоченным табуретом на чердаке. Никакого сравнения с прилавком в магазине. Ее новое рабочее место удобством превосходит оба.

И все же.

Она сидит перед пустым листом бумаги. Вдохновение, посетившее ее в тот день, когда мисс Понсенби и прочие заказчицы набежали в «Эмпориум Блейка», бесследно улетучилось, и его сменило некое отупение, тревожная пустота в душе.

Она поправляет очки на носу.

Впервые в жизни вдохновение ей изменило. Все творческие души неизменно время от времени истощаются. А единственное существо, способное дать ей утешение, сейчас погребено под розовым кустом в саду мистера Эшмола, и некому ее порадовать, некому избавить от творческой засухи.

Дора рассеянно листает страницы альбома, рассматривает свои прежние работы. Самые последние она сделала для мистера Клементса – ей надо вернуться к нему хотя бы для того, чтобы отдать ему эскизы и получить причитающиеся ей деньги, – но есть еще и другие эскизы, придуманные раньше: колье из канители со стеклышками вместо драгоценных камней (починенное и висящее сейчас у нее на шее), три пары серег, браслет из томпака с гранатами, две броши в стиле воксхоллского стекла, шейная лента с фальшивыми агатами.

Она открывает последние страницы альбома. С рисунками пифоса.

Вот общий абрис, вот эскизы резных сценок. А вот и сами сценки. Дора внимательно их разглядывает, и в глубине души ощущает гордость: как же точно она прорисовала все детали. Всего сценок на пифосе было четыре, но она успела скопировать только три. Она вспоминает слова Лотти о том, что Иезекия собирается вскоре увезти пифос и тогда у нее больше не будет возможности закончить рисунки.

Но, думает она, так ли уж это плохо? Она получила от пифоса все, что ей требовалось. Ей больше не нужны эти наброски – только Эдварду они могут сослужить какую-то пользу. Дора закрывает глаза. Она все еще сердится на Эдварда за обман, но ее гнев угасает, точно на обожженную кожу наложили холодную влажную повязку.

Вы глубоко ошибаетесь в своих подозрениях.

А в чем состоят ее подозрения? Что он использовал сведения о контрабандной торговле Иезекии для исследования, которое могло бы помочь ему сделать карьеру? Но ведь это правда. А что еще? Что еще он намеревается сделать? Сдать ее дядюшку властям, а вместе с ним и саму Дору?

Это предположение просто не укладывается у нее в голове. Это противоречит всему тому, что ей уже известно о нем как о человеке. Друге. Не будь Эдварда, она бы не находилась сейчас в Клевендейле, на безопасном расстоянии от Иезекии. Если бы он желал ей зла, он бы уже его причинил. Дора со вздохом закрывает альбом. Нет, она должна закончить рисунки ради Эдварда. В конце концов, она ему обещала. Кроме того, есть и еще одна причина.

Дора устало снимает очки и, сунув одну дужку в рот, покусывает ее.

Почему же, думает она, Иезекия так долго не продавал пифос? Чем он, скажите на милость, все это время занимался в подвале? И зачем обыскивал ее комнату на чердаке? Зачем убил Гермеса? Она не понимает. Это кажется ей бессмысленным. А чтобы разобраться, ей надо вернуться в магазин – и поскорее.

Когда дверь открывается, Дора подскакивает от неожиданности и вопросительно смотрит на вошедшего. Вошедшую. На пороге стоит миссис Хау, которая явно без особого энтузиазма отнеслась к новости, что Дора в обозримом будущем останется гостьей особняка. Брови миссис Хау вздернуты так высоко, что Дора опасается, как бы они не исчезли в волосах.

– Вас хочет видеть леди Латимер, мисс.

– О! – Дора встает. – Прошу вас, – добавляет она смущенно, потому как не привыкла давать указания слугам, – пригласите ее сюда.

Пожилая дама входит, тряся перьями сиреневого и розового цветов и расточая лавандовый аромат. Позади нее маячит лакей Горацио.

– Мисс Блейк! – восклицает дама, на чьей голове опасно колыхается белый парик. – Почему мне пришлось тащиться чуть ли не через весь город?

– Простите, мадам?

Леди Латимер бросает на нее раздраженный взгляд.

– Я приехала в ваш магазин, а там какая-то неотесанная служанка заявила, что вы просили всех, кто интересуется вашими изделиями, направлять в этот дом. Полагаю, раз я вас нашла, значит, приехала по верному адресу. – Дора кивает, и лицо старой дамы светлеет. – Но это крайне неудобно. Вы хоть представляете себе, мисс, какое плотное движение на улицах в такое время дня?

– Боюсь, нет, мадам.

– Разумеется, нет. – Леди Латимер бегло оглядывает комнату, находит глазами второй стул, обитый узорчатым шелком, и стремительно идет к нему. Горацио тотчас следует за ней. Когда старая дама доходит до стула, лакей изгибается и ловко приподнимает ее пышные юбки.

– Опустить! – дает ему указание леди Латимер, и, когда она усаживается на стул, Горацио выпускает из рук юбки. Розовый шелк шуршит, опадая к ее ногам.

Доре приходится прикрыть рукой невольную улыбку, но вдруг ее охватывает чувство благодарности. Сейчас она впервые за два последних дня улыбнулась.

– Ну что ж, – озираясь, говорит леди Латимер. – Очаровательная комната, должна заметить. – Ее взгляд устремляется на шкаф рядом с бюро, за которым сидит Дора. – Какие милые глобусы, – замечает дама, кивая на выстроившиеся шеренгой шары на подставках. Потом ее внимание вновь возвращается к Доре. – А теперь расскажите мне, мисс, почему вы здесь.

Объяснение уже вертится на кончике ее языка, и это чистая правда, или, во всяком случае, один из ее вариантов.

– У меня возникли разногласия с моим дядей, леди Латимер. И я сочла, что для меня было бы лучше пожить пока в другом месте, пока я не обзаведусь собственным домом.

Ее светлость взмахивает рукой, унизанной кольцами.

– О да, вам не стоит там жить. Эта его развалюха совершенно не соответствует вашим талантам. На следующий день после моего суаре все с восторгом только и говорили о вас. – Она хмурится и добавляет: – Впрочем, мне поступило и немало жалоб. Многие мои гости наутро страдали расстройством пищеварения.

– Да что вы?

– А вы не слышали? Все дело, очевидно, в пунше.

– Леди Гамильтон мне ничего не говорила.

Леди Латимер морщит нос.

– Эмма не любительница пунша. Она предпочитает вино. Но те, кто пил пунш… что ж, может быть, это и хорошо, что их стало тошнить лишь на следующий день. Представляешь, Горацио, что бы сталось с моими папоротниками в горшках. Я даже думать об этом не могу!

Самое умное сейчас – промолчать, решает Дора, но при этом она вспоминает обезьянку, опустившую свой хвост в чашу с пуншем, и гадает, не в этом ли причина недомогания гостей.

Леди Латимер опять оглядывается по сторонам, и то и дело одобрительно кивает, отчего ее забавный парик опасно балансирует, грозя свалиться. Но Горацио, похоже, готов в любую секунду его подхватить.

– У вашего мистера Лоуренса миленький домик.

Дора при этих словах покашливает: ее смущает и характеристика жилища, и предположение о том, кто его хозяин. Она бы не назвала Клевендейл «миленьким домиком», хотя в сравнении с виллой леди Латимер, думает Дора, он, возможно, и впрямь таков.

– Дом принадлежит не мистеру Лоуренсу, мадам. – Старая дама удивленно хлопает глазами. – Здесь живет мистер Эшмол.

Пауза.

– О! Выходит, вы и мистер…

Совершенно ясно, что подразумевает ее светлость.

– Боже правый! Нет, миледи, вовсе нет! – Дора сомневается, стоит ли продолжать. – Мистер Лоуренс не мог приютить меня у себя. Здесь, по крайней мере, есть гостевые комнаты, а миссис Хау, экономка, меня опекает.

Леди Латимер выслушивает эти слова с облегчением.

Дора с иронией думает о том, что Корнелиус Эшмол навряд ли представляет собой опасность для ее девичьей чести. Но ее пробирает дрожь, и она прочищает горло, прежде чем задать вопрос.

– Чем я обязана удовольствию видеть вас, леди Латимер?

– Ах да! – Старая дама поправляет юбки, хотя в том нет никакой необходимости. – Я бы хотела заказать у вас еще кое-какие украшения. Но коль скоро вы, как я вижу, несколько выбиты из колеи, я готова подождать, пока в вашей жизни все образуется. У вас есть капитал? – Дора теряется, но ее светлость, похоже, не замечает замешательства девушки. – В любом случае, буду рада взять вас под свое покровительство. Я вам бесконечно благодарна, моя дорогая, за то, что вашими трудами мои украшения оказались в центре всеобщего внимания на суаре, и я была бы огорчена, видя, что женщина ваших талантов не добивается успехов. Другие, я полагаю, проявили интерес к вашим услугам?

Что еще за новости! Дора с трудом заставляет себя кивнуть.

Покровительство? Она что, и правда имеет это в виду?

– Очень хорошо. Больше не буду вам докучать сегодня, – изрекает леди Латимер и стремительно встает со стула, окутанная удушающим лавандовым облаком. – Подумайте над моими словами, хорошо?

Дора никак не может заснуть. Вот уже несколько часов она беспокойно ворочается в постели, и мысли суматошно бьются в ее мозгу, словно бабочки в стеклянной банке.

Она думает о высказанном леди Латимер намерении опекать ее. Душа трепещет от восторга, но при этом щедрое предложение старой дамы омрачается тревожными мыслями о другом событии. Дора не в силах смириться ни с утратой Гермеса, ни с правдой о роли Иезекии в…

Дора зажмуривается. Она все еще не может об этом спокойно подумать. Пока нет.

Когда бьет час пополуночи, она сдается. Встает с постели и тянется к индийскому халату папеньки, который ей удалось вынести из чердачной комнаты. Она затягивает пояс-шнур вокруг талии, пальцами нащупывает прорехи на ткани, оставленные сорочьими когтями, вспоминает о возникавших у нее ощущениях, когда Гермес садился ей на плечо, и подавляет рыдание, осознавая, что воспоминания о нем уже начинают таять.

Она хочет пойти в свою студию и еще раз попытаться сделать набросок нового украшения. Но, спустившись по лестнице, замечает на каменных плитках оранжевый отблеск. Дора оборачивается. Из-под дальней двери – это библиотека, куда ее привели в самый первый день, – струится свет. Мистер Эшмол не спит.

Проходит несколько мгновений, Дора стоит, замерев, на последней ступеньке. Она не хочет его видеть, не хочет с ним говорить. Но все же, размышляет она, его компания – даже его! – безусловно, взбодрит ее скорее, нежели беспокойные мысли, и вот она скрепя сердце медленно идет по коридору. Мистер Эшмол сам отворяет дверь на ее стук. Он тоже в индийском халате, но его халат куда более изысканный и современный, и он вдруг распахивается у него на груди. У мистера Эшмола гладкая кожа, рельефно очерченные мышцы, как у греческих скульптур, Дора вспыхивает от смущения и отводит глаза.

– Не тревожьтесь, – устало говорит он. – Вы же знаете, я вас не трону. Входите, – добавляет он, направляясь к стулу около пылающего камина. – Затворите за собой дверь, пожалуйста.

Она выполняет его просьбу и идет за ним следом. Мистер Эшмол жестом приглашает ее сесть на соседний стул, перед которым лежит тигровая шкура.

– Выпьете?

В руках у него винный графин, где плещется жидкость янтарного цвета. Виски или бренди, думает Дора и кивает, желая чуть притупить свои чувства. Мистер Эшмол наливает ей щедрую порцию, Дора берет бокал и садится на стул.

– Тоже бессонница?

Он откидывает голову на спинку стула.

– Я вообще не могу спать.

Дора делает глоток и от неожиданности морщится.

– Ром, – поясняет мистер Эшмол.

В пламени что-то лопается, на пол с шипением вылетает янтарный уголек. Сияет секунду-другую и гаснет.

– Мне жаль вашу сороку.

Молчание.

Дора кивает.

Мистер Эшмол отворачивается от нее и смотрит на пляшущие в топке языки пламени. Поначалу ей кажется, что он хочет сидеть в молчании, но потом он начинает ерзать на стуле и шумно выдыхает, как бы подавая знак, что сейчас начнется беседа.

– Когда я вернулся из Гран-тура, – говорит он тихо, – и приехал в Сэндбурн, я написал Эдварду в переплетную мастерскую. Ею тогда владел ремесленник Маркус Кэрроу, чудовище, а не человек, хотя я узнал об этом лишь несколько месяцев спустя.

Дора греет бокал в руке.

– Я писал Эдварду каждую неделю. Но он ни разу мне не ответил. Мне и в голову не приходило, что с ним приключилась беда. Я просто решил… – Мистер Эшмол проводит рукой по глазам. – Я решил, что он завел себе новых друзей, позабыл о нашем детстве в Стаффордшире. И я разозлился. Это меня ранило. После всего, что я для него сделал. Я делился с ним книгами, я принял его у себя в доме. Я делил с ним свою жизнь. А мой отец обеспечил Эдварда средствами к существованию, дал ему все для лучшей жизни и как он поступил? Взял то, что ему было нужно, уехал и даже не оглянулся. – На его губах играет кривая улыбка. Он смотрит на Дору, потом отводит взгляд. – Поверьте, именно так я и думал. Уверен, вас не удивит, что я изо всех сил старался быть ему другом. Всю жизнь я был заносчивым говнюком. Я терпеть не мог Оксфорд. Мне не нравилось, что меня решили отправить в Европу. О да, я узнал, что почем в этом мире, это правда. Я получил отменное образование, я вращался в нужных кругах и заручился уважением сильных мира сего. Я узнал, как подниматься по карьерной лестнице. Но мне просто хотелось вернуться домой. Вместе с ним. И то, что он отверг меня… было чертовски больно.

Дора наблюдает, как мистер Эшмол внимательно изучает свой бокал.

– Когда вы поняли, что любите его?

Он издает смешок, но очень невеселый.

– А когда вы догадались? Когда увидели меня с лакеем?

– Вообще-то чуть раньше.

В ответ мистер Эшмол только качает головой, подносит к губам бокал, и, видя, как тот едва не выскальзывает из его пальцев, Дора понимает, что он начал пить задолго до того, как она пришла. Он отпивает ром и, ощутив жжение во рту, раздвигает губы, словно в улыбке, и шипит сквозь зубы.

– Я это понял, когда нашел его. Прождав его девять месяцев, может быть и десять, теперь уже и не помню сколько, и не получив от него ответа, я не мог это так оставить. Сначала моя упрямая гордость не позволяла мне действовать, чего я никогда себе не прощу. Если бы я отправился его искать после первого же неотвеченного письма… – Он снова качает головой. – В конце концов я поехал в Лондон, разыскал эту мастерскую. Но Эдварда там не оказалось. Я ничего не мог понять. Что, Эдвард взял расчет? Да нет, сэр, я этого не припомню. Тогда где же он? Да тут неподалеку. Что значит неподалеку? Как это понимать? – Мистер Эшмол делает еще глоток рома. – Этот Кэрроу просто водил меня за нос, и ему было наплевать, что своими уклончивыми заявлениями он только усиливал мои подозрения. Но поняв, что мне от него ничего не добиться, я просто ушел. Я снял жалкую комнатушку напротив переплетной мастерской, поселился там и стал наблюдать. Эдварда я ни разу не видел, но там был человек – Тобиас Фингл, как потом выяснилось, – который каждое утро отлучался из мастерской ровно на час. И вечно у него под глазами были синяки. Спустя неделю я остановил его на улице и потребовал рассказать, что у них там происходило. Три дня у меня ушло на то, чтобы вызвать его на откровенность. Помню, каким он был отощавшим. В конце концов только купленная мной еда и развязала ему язык.

Мистер Эшмол отпивает большой глоток. Когда он опускает стакан, в нем остается рома на два пальца.

– Так вот выясняется, что эта сволочь Кэрроу избивает всех парней, что работают под его началом, а Эдварду, самому маленькому из них, достается больше всех. Кэрроу всех их держал в черном теле, не платил им ни гроша и редко когда позволял спать, не говоря уж о том, чтобы поесть. В один год у него умерли трое мальчишек, так мне сказал Фингл. Ему самолично пришлось сбрасывать трупы в реку. Что же до Эдварда… Я никогда не узнаю, как ему удалось выживать все эти годы. Кэрроу неделями держал его в кладовой для дров в полной темноте.

Дора холодеет, вспоминая, что видела темный угол в переплетной мастерской в тот день, когда туда заходила. Она думает о множестве зажженных свечей в рабочей комнате Эдварда, о его нежелании спускаться в темный подвал в ту первую ночь, о его боязни темноты, – и она в ужасе смотрит на мистера Эшмола.

– И что вы сделали?

– Обратились к властям. Кэрроу арестовали – и на следующий год он уже болтался на Тайбернском дереве[45].

– А что Эдвард?

Мистер Эшмол чуть щурится.

– Я его сам вывел из хранилища. Боже мой, видели бы вы его. Кожа да кости, весь в кровоподтеках и синяках. Я отвез его поправляться в отцовское имение… Остальное вам известно.

Дора чуть не плачет. О, Эдвард…

– Он об этом не говорит. Теперь уже прошло несколько лет, а он по-прежнему не может это вспоминать. Как-то я попытался его расспросить, но он так разъярился, что мы почти неделю не разговаривали. И с тех пор я эту тему больше не поднимаю. – Наконец мистер Эшмол устремляет на нее взгляд. – Я знаю: Эдвард никогда не ответит мне взаимностью. Он никогда не будет любить меня так же, как я его. Хотя я всегда лелеял надежду, что, может быть, когда-нибудь… И тут появились вы.

Он глядит на нее, как ей кажется, целую вечность, и в этом его бесконечно длящемся взгляде отражается и его ревность, и разочарование. А потом он отводит взгляд и снова устремляет его в камин, на пляшущие языки огня.

– Не осуждайте Эдварда за его честолюбие, мисс Блейк. – Его обволакивающий, точно шелковая лента, голос звучит умиротворяюще. – Он не хотел причинить вам зла, когда написал то, что написал. Все, о чем он мечтает, так это подняться над своим ужасным прошлым. И я никоим образом не стремлюсь испортить ваши отношения. Я знаю, как много вы для него значите. Он не более желает навредить вам, чем я ему.

Поленья трещат в камине. У Доры внутри все сжимается. Мистер Эшмол осушает свой бокал.

Она ждет, что он еще что-то скажет. Но мистер Эшмол молчит, и Дора ставит свой наполненный ромом бокал на небольшой столик рядом со стулом.

– Пожалуй, я пойду спать.

Сначала он никак не отзывается, но дойдя с ней до двери, произносит ее имя так тихо, что Дора не уверена, не послышалось ли ей это, но потом он повышает голос:

– Он ни о чем не догадывается. И думаю, ему это даже в голову никогда не приходило. Он еще мало что видел в жизни, чтобы… – Мистер Эшмол досадливо прищелкивает языком. – Вы же ему не скажете?

Дора качает головой.

– Разумеется, нет.

Он кивает.

Пауза.

Дора поворачивается к нему.

– Я вас еще не поблагодарила. За то, что вы меня приютили. Я благодарю вас.

– Что ж, – он смотрит на нее с высоты своего роста. – У меня вроде и выбора не было, ведь так?

Опять саркастические нотки. Пожалуй, это ей теперь даже нравится.

– Доброй ночи, Корнелиус Эшмол.

Мимолетная улыбка на его губах.

– Доброй ночи, Пандора Блейк.

Глава 41

Иезекия во все глаза смотрит на зажатый в руке ключ от несгораемого шкафа Брама с черным вращающимся диском на головке. Он оглядывается на стену, которая многие годы была обычной стеной – и ничем иным.

Сначала он решил, что речь идет о совсем другой стене, сдвинул все шкафы и ящики на середину подвала и потом долго и последовательно простукивал пальцами оголившуюся кладку. Но никаких замочных скважин он не обнаружил, а значит, вот эта стена ему и нужна. Стена, за которой скрыта недостающая комната. Это вполне логично. Ему никогда не приходило в голову, что в подвале помимо сводчатого помещения должно быть другое свободное пространство – но ведь это совершенно очевидно. Иезекия клянет себя за то, что раньше об этом не подумал.

Воспользуйся черно-золотым ключом, сказано в записке.

Ясное дело, ключом Брама. Но почему же он никак не может найти этот чертов замок?

Он прикладывает ладонь к стене и, стиснув зубы, стонет. Нога жутко болит. Боль невыносима, вонь от гнойника – тоже, но сейчас он старается об этом не думать. Сначала ему нужно каким-то образом проникнуть за стену, заполучить сокровища, и только потом можно будет позаботиться о своем здоровье.

Иезекия снова стонет, пот ручьем бежит по его спине.

Я что-то упускаю, думает Иезекия. В отчаянии он проводит рукой по неровной стене, обдирая кожу о выщербленные каменные плиты. Раз за разом, снова и снова он проделывает это, пока, запыхавшись, не решает действовать иначе. Он плетется к дальней левой стороне стены и, привалившись к ней, как к опоре, медленно ощупывает стену сверху донизу. Он продвигается так медленно, как только может, проглотив свой гнев, свое разочарование, свое нетерпение, свою боль, пока не…

Иезекия останавливается и во второй раз прикасается к тому же самому месту. В первую секунду он ничего не чувствует, или, точнее, чувствует пустоту. Он нагибается, чтобы разглядеть получше. Вот! Небольшая овальная вмятина, в точности совпадающая размерами с диском на головке ключа Брама. Его душа воспаряет.

Удалось! Он нашел! Боже правый, он же знал, что в конце концов победит!

Он разражается хохотом, диким и таким безудержным, что даже забывает о боли в ноге, он судорожно ищет в кармане ключ, прикладывает овальный диск к вмятине в стене и нажимает…

Ничего.

Он предпринимает новую попытку.

Снова ничего.

Еще разок. Ничего.

Ничего! Ничего! Ничего!

Не получается. Ключ ничего не отпирает.

Иезекия убирает ключ, нажимает пальцем на вмятину, жмет на нее, жмет и жмет, а потом его ноготь цепляется за зазубрину. Он нагибается и внимательно всматривается какое-то время, перед глазами у него все плывет, и только через несколько мгновений к нему вновь возвращается четкое зрение – и тогда он видит рельефное изображение. Бородатое лицо.

Он бесконечно долго смотрит на черно-золотой ключ в своей руке и оторопело видит лишь гладкую поверхность диска. Лицо исчезло.

Лица на диске больше нет.

Кто-то хмыкает. Вздыхает.

Иезекия оборачивается. Перед ним возвышается пифос. Высокий, величественный, красивый… Измученному болью Иезекии чудится, что пифос дразнит его из полумрака. И он с воплем швыряет ключ на пол, осознав, что даже после своей смерти Элайджа и Хелен не дают ему исполнить задуманное.

Глава 42

Записку от служанки из антикварного магазина принесли днем, когда Эдвард, Корнелиус и Дора пили чай в гостиной. Дора глухо поприветствовала Эдварда, а он, хотя девушка все еще не смотрела ему в глаза, так обрадовался, что Дора смилостивилась и одарила его своим вниманием, что не захотел разрушить хрупкий мир между ними и не стал раскрывать ей всю полноту прегрешений Иезекии. Пугало, что Дора слушает его рассказ молча, – даже когда Эдвард поведал ей во всех жутких подробностях о смерти братьев Кумбов, ни один мускул на ее лице не дрогнул. Вот почему, когда доставили записку, у него отлегло от сердца. «Приходите немедленно, гласила записка, он не вернется до полуночи», и Дора быстро собралась – обвязав тесемкой альбом, чтобы ураганный ветер, поднявшийся накануне ночью, не разметал листы, – а Эдвард и Корнелиус принесли свои пальто.

– Вы куда? – удивилась она, видя, как они засовывают руки в рукава.

– Мы с вами, – ответил Эдвард, заматывая шарф вокруг шеи. – Неужели вы правда думаете, что после всего мы позволим вам ехать одной?

Дора помолчала, сомневаясь.

– Вы оба? Лучше не надо.

– Нет, мы едем, – твердо заявил Корнелиус, поднимая воротник. – И не надо возражать.

Эдвард наблюдал за тем, как на лице Доры сменяются чувства, увидел, как она силится найти аргумент против. Но через мгновение девушка просто кивнула, Корнелиус кликнул карету, и уже через час они оказались перед «Эмпориумом Блейка».

Дебелая служанка впускает их в дом. Эдвард замечает ее разбитую губу и синяк под глазом. Судя по зеленоватому ободку вокруг кровоподтека, ему уже несколько дней. Дело рук Иезекии, без сомнения.

– Насколько мне известно, он отправился устраивать торги, – сообщает служанка, принимая мужские пальто и Дорину накидку с пелериной. – Он сказал, чтобы я его ждала не раньше сегодняшнего вечера.

– Торги? – переспрашивает Эдвард.

– Он утром собрал все мелкие изделия и отослал их.

– А вы не знаете, куда? – спрашивает Эдвард, окрыленный надеждой. Если служанке известно, куда повезли изделия, тогда они могут что-то предпринять, но его надежда вмиг рассыпается, когда Лотти качает головой.

– Он мне о таких вещах никогда не говорит. Но Кумб знает. Вам надо его спросить.

– Кумб мертв.

Лотти в страхе прикрывает ладонью рот.

А Корнелиус с интересом смотрит на нее.

– Вы хорошо знали Кумба, не так ли?

Экономка страдальчески ломает руки.

– Вообще-то, не слишком хорошо, но достаточно, чтобы сожалеть о его смерти. И как он умер?

Дора сжимает губы.

– Не без участия Иезекии, разумеется.

Лотти бледнеет, ее мясистый подбородок дрожит.

– Мисси… простите меня. За все простите. Надо было мне вам раньше рассказать.

– О чем? – резко восклицает Дора, и глаза Лотти наполняются слезами.

– Он что-то искал. В ту ночь, в вашей комнате. Записку. Он нашел ее в клетке.

Дора меняется в лице.

– Лотти! – вскрикивает она. – Выражайтесь яснее!

У служанки такой вид, думает Эдвард, что она и впрямь сейчас расплачется.

– Я спросила у него, почему он до сих пор не продал вазу. А он сказал, что в ней что-то спрятано.

Корнелиус складывает руки на груди.

– Вот видите! Я же говорил!

Но Дора не обращает внимания на его слова.

– Что именно? – настаивает она, и Эдвард видит, что Дора с таким усилием сдерживает себя, что еще чуть-чуть – и это ее сломит.

Служанка делает судорожный вдох.

– Он говорил, что внутри вазы спрятана записка. Записка, оставленная вашими родителями, о сокровище, которое они спрятали в доме. В записке вроде бы говорится, как его можно найти.

– Господи! – Эдвард шумно выдыхает.

Дора стоит не шелохнувшись, побледнев как полотно. И тихим голосом, таким тихим, что им приходится напрячь слух, будто бы они подслушивают за дверью, произносит:

– И он нашел ее? В клетке Гермеса?

Лотти кивает.

– Но как?

Она недоуменно морщит лоб. Но тут вмешивается Корнелиус.

– А где сейчас записка?

Лотти переводит взгляд на него.

– Я не знаю. Правда! Клянусь, я не знаю.

Дора молчит. Ее молчание тянется мучительно долго. Эдвард видит, как у нее на шее пульсирует жилка. Ему хочется сжать ее руку, но он догадывается, что Дора ему этого не позволит, и Эдварду остается лишь наблюдать, как девушка переводит взгляд на него, на Корнелиуса, а потом снова на Лотти.

– Почему вы мне все это рассказываете? Почему вы нам помогаете?

Служанка качает головой, ее разбитая губа дрожит.

– Мне нет оправдания за то, как дурно я с вами обходилась. Я знала Иезекию задолго до того, как он познакомился с вашей матерью. Понимаете, я любила его. И когда я увидела, как он терзался из-за Хелен после того… Я ненавидела вас, потому что ненавидела ее. Но я была неправа, теперь-то я это понимаю.

Дора долго смотрит в пол, потом наконец со вздохом шепчет:

– Все в порядке, Лотти.

– Правда?

На Дору накатывает смертельная усталость.

– У нас много дел. Могу я попросить вас принести нам чаю?

Дора устраивается на полу перед пифосом и с таким рвением развязывает тесемку на альбоме, что Корнелиус и Эдвард озадачено переглядываются.

– Не хотите поговорить об этом? – пытается завязать беседу Корнелиус, но Дора обрывает его, резко мотнув головой.

– Нет, не хочу.

Эдвард хочет что-то добавить и открывает рот.

– Мне лучше сосредоточиться, если не возражаете, – продолжает Дора, занеся карандаш над чистым листом. Эдвард нехотя сжимает губы.

Она заговорит, когда будет готова. Попытки заставить ее поделиться с ними своими мыслями ни к чему не приведут, и Эдвард грустно наблюдает, как она водит грифелем по бумаге, понимая, чего ей стоит эта сосредоточенность. Ему самому слишком хорошо известно, как работой можно заглушить свою душевную боль.

Займи себя чем-нибудь – это не вызывает страданий. Будь чем-то занят – и у тебя не останется времени на раздумья о дурном.

Корнелиус начинает медленно обходить пифос по кругу и изумленно присвистывает.

– Да он и впрямь великолепен, а? Раньше, у леди Латимер, я его толком и не рассмотрел. – Когда его взгляд падает на альбом Доры, он останавливается и наклоняется над ее плечом, упершись ладонями в колени.

– А Эдвард был прав, – бормочет он. – Ваши рисунки весьма впечатляют! Вы необычайно одаренная художница, мисс Блейк.

– Благодарю вас, мистер Эшмол.

Эдвард с изумлением смотрит на Дору, замечает, как розовеют ее щеки и с каким восхищением Корнелиус глядит на ее эскиз: его красивое лицо буквально сияет.

От внимания Эдварда не ускользнуло, что отношение Корнелиуса к Доре очевидным образом переменилось. Он понимает, что у его друга не оставалось выбора, кроме как позволить Доре остаться у него в доме, ведь пригласи Эдвард ее в свою комнатушку, это вышло бы за рамки приличий. Конечно, после их размолвки подобное было бы немыслимо, но коль скоро Дора пребывает у Корнелиуса в доме, тот воздерживается от злобных нападок на нее, ведя себя с ней если не добродушно, то любезно, отчего Эдвард чувствует теперь уколы ревности.

А если между ними что-то произошло? От этой мысли он теряет душевный покой.

– Что изображает эта сценка? – спрашивает Корнелиус Дору, указывая на фрагмент пифоса, который она сейчас копирует, и у Эдварда замирает сердце.

По-прежнему сидя на полу, Дора меняет позу.

– Это Афина, одаряющая Пандору всеми теми талантами, которыми она, по мысли Зевса, должна обладать. Есть разные версии этого мифа – кто-то утверждает, что этими талантами Пандору наделила не одна, а разные богини. И боги. – Дора ерзает, потом досадливо вздыхает. Она ложится перед пифосом на пол, чтобы получше рассмотреть какие-то мелкие детали орнамента в самом низу. – Аполлон научил ее петь и играть на лире, Афина – ткать, Деметра – ухаживать за садом. Афродита, очевидно, научила ее танцевать, не сходя с места.

– Впечатляющее умение, должен заметить.

– Но едва ли доступное кому-либо, я бы сказ… – Дора осекается.

Корнелиус сдвигает брови.

– Что такое?

– Боже ты мой, – шепчет Дора. – Вы только взгляните сюда!

– Что там? – спрашивает Эдвард.

– Сами поглядите!

Эдвард ложится на пол рядом с ней и, прижимаясь грудью к холодным камням, пытается увидеть то, на что указывает пальцем Дора.

Вереница слов на греческом:

εδώ βρίσκεται η τύχη των κόσμων

Корнелиус присаживается рядом на корточки.

– И что тут сказано?

Дора, облизнув губы, читает: «dó vrísketai i týchi ton kósmon».

– Прошу прощения…

Пауза.

– Здесь покоится судьба миров.

В воздухе отчетливо слышится некая пульсация.

– Дора… – позабыв о ревности, шепчет Эдвард.

Корнелиус бормочет, удивленно глядя на друга:

– На греческой керамике никогда не делали надписей, не правда ли?

– Лишь в очень редких случаях, – не раздумывая, отвечает Эдвард, – и речь не шла о целых предложениях.

– О чем вы? – с сомнением спрашивает Дора.

Эдвард глубоко вздыхает. Неужели такое может быть?

– А вам не приходило в голову, что, возможно… – Он пытается подобрать нужные слова. Не важно, что говорил Гамильтон, это же неоспоримо.

– Что?

Он собирается с мыслями.

– Этот пифос настолько древний, что даже ученые Гофа не смогли его датировать. На нем изображена история сотворения Пандоры. Все, что произошло тогда, что происходит сейчас… – И Эдвард начинает загибать пальцы, перечисляя события: – Крушение «Колосса», болезнь вашего дядюшки, смерть братьев Кумб. И почему вдруг на море необъяснимо разыгрался шторм. Даже Бонапарт! Распри в Европе, тяготы экономики, блокада наших торговых путей. Мы находимся на грани вторжения, как заметил сэр Уильям. Вам не приходит в голову, что все эти напасти происходят не просто так, не беспричинно? Что если этот пифос и есть тот самый ящик Пандоры?

Корнелиус взирает на своего друга так, будто тот сошел с ума.

– О, Эдвард, нет! Ты что, утратил рассудок? Ящик Пандоры – это же легенда. Легенда! Всего лишь предание, обычная история, выдуманная для развлечения.

– Но ведь даже самые фантастические измышления произрастают из реальной жизни.

Корнелиус поднимается на ноги и мотает головой. А Эдвард обращается к Доре умоляющим голосом:

– Это же вы все затеяли, да?

Дора ошарашенно смотрит на него.

– Это безумие! Этого не может быть, просто не может быть. Хотя…

Корнелиус скрещивает руки на груди и с плохо скрываемым унынием взирает на нее.

– И вы туда же! Честно говоря, я полагал найти в вас больше благоразумия.

Но Дора кусает губу.

– Если моя мать чему меня и научила, так это всегда искать фактические и исторические основы в любом мифе. Смешно даже думать, будто этот пифос был создан каким-то богом. Кроме того, – добавляет она и указывает на опоясывающие пифос резные сценки, – какой мифический артефакт будет рассказывать историю своего создания? Это безумие! – восклицает Дора, и в ее голосе звучит дрожь. – Существует много способов дать этому объяснение. Логическое объяснение. Но вот у Эдварда есть свои аргументы на сей счет, – Дора снова указывает на пифос. И Эдвард мысленно благодарит ее за то, что она не отвергла его идею полностью. – Почему он не разбился, каким образом после многих тысячелетий сохранился без единого изъяна, отчего его так боялся Гермес? Животные понимают, они всегда все понимают. Какая сила заключена в этом сосуде?

Корнелиус шутливо поднимает руки вверх в знак капитуляции.

– Помилуйте! Я разочарован в вас обоих. Не думал, что услышу столь смехотворные, столь глупые рассуждения… – Он осекается, когда дверь отворяется и на пороге возникает Лотти с подносом. Корнелиус понижает голос, и по очереди бросает серьезный взгляд на Эдварда и Дору. – Позже у нас будет полно времени на эти споры. Последнее, о чем я хотел бы дискутировать, так это о нелепых теориях. Уверен, я сумею потратить свое время на нечто более полезное.

Глава 43

Все четыре дня, что прошли с момента их последнего посещения магазина древностей, Дора целиком посвятила себя завершению рисунков пифоса. Все дни напролет лил дождь, да такой сильный, что водосточные желоба на крыше протекли, и миссис Хау пришлось пригласить рабочего их залатать, и теперь Дора, сидя у окна своей новой спальни с изумительным видом на сад, смотрит, как потоки воды струятся по оконному стеклу.

Она в неглиже, и поэтому не спустилась к себе в студию поработать. За дверью на полу стоит поднос с обедом, который сменил утренний поднос с завтраком и вчерашний поднос с ужином – все они были возвращены нетронутыми на кухню.

Сегодня мистер Эшмол уже раза три стучался в ее дверь, и все три раза Дора ему не ответила.

Она еще не настроена вести откровенный разговор. И не уверена, что в ближайшее время сможет.

Дора разминает пальцы и крепче сжимает карандаш. Ее первоначальные наброски резных сценок требуют дальнейшей прорисовки мелких деталей, весь пифос целиком следует нарисовать снова; и надо сделать еще три рисунка, чтобы передать нюансы изображений на всех сторонах сосуда. И еще – слова. Дора склоняется над альбомом, лежащим на согнутых коленях, и, щурясь, глядит через очки, выписывая завитушки у прописной буквы каппа, добавляет оставшиеся буквы.

Здесь покоится судьба миров.

Дора не знает, чему верить. Как она сказала Эдварду, все, что произошло, имеет логическое объяснение. «Колосс» – да и если на то пошло, любой корабль – бессилен перед лицом стихий, особенно в декабре. Рана Иезекии возникла от укола ржавого гвоздя, к тому же он ее долго не залечивал. А улицы Лондона, что ни говори, грязны, так что нет ничего удивительного в том, что рана воспалилась. Дора вспоминает слова Мэттью Кумба, сказанные им в тот день, когда они увозили пифос к леди Латимер: Да вот этот проклятый груз и случился! Что ж, и для полученной им раны тоже можно найти такое же объяснение, как для Иезекии, в этом она уверена.

О чем еще упоминал Эдвард?

Что все трое братьев Кумб умерли от рук Иезекии. Дора хмурится. Нет, пифос в этом винить нельзя. Наполеон Бонапарт? Но все его действия продиктованы его собственной волей. И вину за все постигшие Европу беды можно возложить на Наполеона, который уже многие годы грозит Англии вторжением. Что же до ненастья… Она снова выглядывает в окно. Снегопад, завывание ветра, кусачий мороз. Или нескончаемый ливень. Но сейчас ведь зима, разве можно в такое время года ожидать благоприятных погодных условий? Дора мимолетно вспоминает гостей леди Латимер, которые на следующий день после суаре мучились расстройством желудка. Возможно, во всем повинна обезьянка с ее шустрым хвостом. И все же…

Почему самой Доре это кажется дерзостью – верить в силу пифоса?

Чтобы гончарное изделие было погребено под землей и не получило ни единой царапины в течение многих тысяч лет? Небывалый случай. Понятно, что пифос мог бы прекрасно сохраниться, не соприкасаясь с вредоносным открытым воздухом. Но ведь его смыло под землю наводнением – и это просто чудо, что бурные воды его не повредили. Даже при том, что пифос остался цел при разрушительном потопе, ее родителям пришлось вырыть довольно глубокий котлован, чтобы извлечь его из-под земли, где он был погребен. А когда произошел тот обвал почвы, почему же пифос вновь не пострадал? Даже если он уцелел, то второе наводнение и новые раскопки уж точно нанесли бы ему урон. А если он и тогда остался целехонек, то кораблекрушение уж точно бы его не пощадило. Но и на этот раз он не был поврежден…

Дора мотает головой. Чем все это можно объяснить?

К тому же пифос говорил с ней… разве нет? Она же слышала голоса. Рыдания. Возможно, она себе это вообразила, как и все прочее…

Но Гермес, Гермес же ничего не вообразил! Гермес почувствовал что-то недоброе. И в ту первую ночь он отказывался спускаться вместе с ней в подвал, был необычно беспокойным. Она вспоминает, как он поспешно вылетел наружу, стоило ей прошептать имя Пандоры. А как сосредоточенно он клевал крышку пифоса перед тем, как…

Дора опускает карандаш.

Так вот оно что.

Записка, свернутая в трубочку или сложенная в крошечный квадратик, скорее всего, была спрятана в крышке, так что она ее сразу и не заметила. Вот почему Гермес так яростно распушал перья, словно защищался, когда она проходила мимо его клетки, вот почему он тогда так забеспокоился…

Дора изо всех сил зажмуривается, чтобы не дать слезам политься из глаз.

Иезекия убил ее любимую птицу ради клочка бумаги, который ему даже не принадлежал.

В седьмом часу, когда Дора уже умылась, оделась и поела, ливень прекратил свою атаку на город. Теперь она направляется прямиком к Эдварду, зная, что тот давно вернулся из своей переплетной мастерской.

Экономка – дородная женщина со множеством подбородков – указывает ей на узкую площадку второго этажа, и Дора, прижав свой альбом к груди, громко стучит в дверь.

– Дора! – восклицает Эдвард в изумлении. – Какими судьбами…

Он краснеет. Его рубаха выпростана из-за пояса, развязанный галстук болтается на шее, светлые волосы на висках – мокрые, и Дора понимает, что застала его за совершением туалета.

– Я… – Дора пытается успокоиться. После того как мистер Эшмол поведал ей о прошлом Эдварда, она не знает, как вести себя с ним, что теперь чувствовать. Ее прежний гнев теперь превратился скорее в ноющую боль, и по мере того как она больше узнает его… Что ж, это многое меняет.

– Дора?

– Я подумала, вам следует знать, что я закончила копировать пифос. Для вашего…

Слова застревают у нее в горле. А он как будто бы стряхивает с себя смущение.

– Конечно! Прошу вас, входите!

Он отступает в сторону. Чуть пригнув голову, Дора входит.

Она впервые видит его жилище. Комнатки, в которых он ютится, размером не больше ее чердака, но здесь, отмечает она, чисто, тепло и вполне уютно: ни облупленных оконных рам, ни изъеденных древесными жучками потолочных балок. Дора улавливает плесневелый запах старых книг и тонкий аромат свечного воска. Она с интересом озирается вокруг, видит книжный шкаф, задвинутый в альков рядом с узким камином, в котором весело пляшут языки пламени, письменный стол у окна, заваленный листами бумаги, исписанными убористым текстом.

– Простите мой беспорядок! – Эдвард мечется по комнате, сгребает в охапку разбросанные чулки, сорочки, обувь и стоит, сконфуженный и взволнованный. – Дайте мне минутку, я только… – и убегает, ныряя в крошечную спаленку слева и унося с собой мятую одежду.

Дора подходит к письменному столу, достает из альбома листы с рисунками пифоса, раскладывает их по порядку – и случайно задевает нижний лист рукописи, который сразу привлекает ее внимание. В глаза бросается абзац. Она откладывает в сторону свои листы с рисунками, чтобы получше разглядеть текст.

«Довольно просто спрятать подобные вещи в заведении, которое известно лишь тем, что продает подделки. Хотя такие дубликаты вызывают у знатоков презрение, они далеко не редкость в кругах торговцев древностями, поэтому власти едва ли заподозрят, что подлинные артефакты могут быть спрятаны в потайных уголках торгового дома, чей ассортимент сплошь состоит из фальшивок. Именно так и работает черный рынок – обман внутри обмана, – и этот трюк известен человечеству издревле».

– Я так рад, что вы пришли, – звучит голос Эдварда у нее за спиной. – Я хотел…

Он осекается, замечая, что она читает. Его руки повисают безвольно как плети.

– Итак, – тихо говорит Дора. – Вот оно.

Лицо Эдварда бледнеет как полотно.

– Да.

Они молча смотрят друг на друга. Он делает шаг к ней. Дора отворачивается.

– «Подлинные артефакты могут быть спрятаны в потайных уголках торгового дома, чей ассортимент сплошь состоит из фальшивок», – цитирует она, и, невзирая на то что лед между ними подтаял, нанесенная его предательством рана вновь свербит у нее в груди. – Интересно, сколько же еще есть торгующих древностями заведений, таких как «Эмпориум Блейка»? И вы можете, глядя на меня честными глазами, утверждать, что это написано не обо мне?

Ей удается сдерживать чувства и говорить спокойным тоном, но гнев дрожит в ее горле. Слышится стук дождевых капель в оконное стекло, и ливень возобновляется с новой силой.

Эдвард проводит рукой по глазам и глубоко вздыхает.

– Есть ли еще лавки, как у Блейка? Да, вполне вероятно. Стал ли ваш магазин для меня источником вдохновения? Да, конечно, стал. Но я же не упоминаю впрямую ваше имя. Магазин, о котором я пишу, может быть чьим угодно.

Дора едва сдерживает горький смех.

– Но это же не так!

Умоляюще глядя на нее, Эдвард делает шаг вперед.

– Я же обещал помочь вам, помните? Я убежден, что только так смогу выполнить свое обещание. Этот доклад обеспечит мне членство в Обществе, а значит, тогда я смогу официально нанять вас в качестве художника. И вы будете свободны от дяди, от магазина. Вы обретете независимость, о которой так долго мечтали.

– Но мне не нужна ваша помощь! – кричит она. – Разве я сама это уже не доказала? В меня верит леди Латимер! И клиенты, которых она ко мне послала! Вы не нужны мне, Эдвард, и никогда не были нужны!

– Вы правы, – говорит он. – Теперь я это понимаю. Виноват. Но я не был уверен в вашем успехе, и я полагал… – Он осекается, взъерошивает пальцами волосы. – Вы должны услышать всю правду от своего дяди – раз и навсегда. О торговле древностями, о ваших родителях…

Дора задыхается от волнения и зажимает уши ладонями, но Эдвард в отчаянии повышает голос.

– Вы не можете вечно открещиваться от этого! Вы должны припереть его к стенке, Дора, вы должны!

Это уж слишком. Слишком. Неужели Эдвард не видел, как в последние дни она пыталась обуздать свои чувства? И неужели сейчас он не видит, что она еще не готова дать им волю? Со стоном Дора яростно мотает головой и только в этот момент понимает, что плачет.

– Нет! – отчеканивает она. – Я не желаю этого слышать. Я не могу это слышать!

И тут в ее груди словно прорывает дамбу. Потоки ливня хлещут по окну, а Дора опускает руки и сжимает кулаки. Она оборачивается, озирается невидящим взглядом, а Эдвард произносит ее имя снова и снова, и потом решительно идет через комнату к ней, и она не знает, что ей делать.

– Вы использовали меня, – всхлипывает она. – Вы с самого начала меня использовали.

При этих словах он останавливается как вкопанный.

– Нет-нет! Дора, что вы! Я не использовал вас. По крайней мере не так, как вы решили…

– Вы с мистером Эшмолом, вы же с ним заодно, не так ли? Вы же смеялись надо мной – все это время!

Она понимает, что ее обвинения беспочвенны, что ничего такого они и в мыслях не имели, но внутри ее закипел прежний гнев, и слова теперь льются неудержимым потоком, словно сами собой срываются с языка.

– Нет, черт возьми, нет, никогда! – Эдвард подскакивает к ней и крепко хватает за обе руки повыше локтя. – Как вы только могли подумать такое? После всего, что мы вместе пережили! Дора, мои чувства к вам…

Она силится вырваться.

– Ваши чувства ко мне – не более чем…

И он ее целует.

Ощутив его рот, прижатый к ее рту, она цепенеет. Губы Эдварда скользят по ее губам, и она их чуть приоткрывает, чувствует привкус эля на его языке, и потом ловит себя на том, что ее язык проникает внутрь, а гнев и обида куда-то улетучиваются, превращаясь в иные чувства. Эдвард пахнет кожей, мылом, и эта хмельная смесь ароматов ударяет ей в голову, с ней что-то происходит, словно кто-то нежно пощипывает каждый нерв в ее теле, чего она еще никогда не испытывала. Край его незаправленной рубахи щекочет ее запястье, и она просовывает руку под рубаху, ее ладонь бежит по его плоскому животу, ласкает его гладкую кожу, и ее завораживает, как он дрожит от ее прикосновений. Продвигаясь все выше и выше, она ногтем задевает его сосок, отчего у Эдварда перехватывает дыхание, и он еще крепче сливается с ней в поцелуе, а она ему отвечает, окончательно забываясь в пьянящем удовольствии.

– Дора, я…

– Шшш, – шепчет она, ибо это ей необходимо – чтобы ее трогали, ласкали, чтобы забыть хотя бы ненадолго, – и она обеими руками стискивает ткань его рубахи, рывком стаскивает с него через голову, и, оставшись полуобнаженным, Эдвард еще крепче прижимает ее к себе и снова целует.

Одной рукой он обвивает ее талию, другую нежно кладет на ее щеку. Ладони Доры прижаты к его груди, словно оказавшись в ловушке, и ей ничего другого не остается, как продолжать гладить его, и, пробегая пальцами вверх и вниз по его груди, она вдруг нащупывает участок затвердевшей бугристой кожи. Ее рука останавливается. Губы Эдварда все еще прижаты к ее рту.

Он ни слова не говорит, когда Дора отклоняется назад, чтобы получше рассмотреть шрам. Он глубокий, неровный, пересекает правую ключицу. Дора слышит, как у Эдварда перехватывает дыхание, когда кончик ее пальца нежно скользит вдоль шрама.

В опьяняющей темноте – покуда ливень смывает грязь с лондонских улиц – она целует бороздку огрубелой кожи на его груди и спрашивает, как это случилось, и он рассказывает ей все-все, а ночь властно прогоняет вечерние сумерки.

Глава 44

Пробудившись на следующее утро, Эдвард обнаруживает, что Дора ушла.

Сначала он потягивается в кровати и – впервые в жизни, насколько он помнит, – чувствует себя счастливым. Минуту-другую Эдвард наслаждается этим новым ощущением и, зарывшись лицом в пуховую подушку, улыбается.

Из-за окна доносятся звуки города, занимающегося своими утренними делами, и сквозь вой ветра он слышит зазывные крики уличных торговцев. Он слышит стук колес проезжающих мимо карет, что оставляют неровные следы в чавкающей уличной слякоти и лужах, и, когда от осознания, что Доры рядом нет, у него сжимается грудь, он резко садится в постели, хмурясь в утреннем сумраке.

– Дора?

Может быть, она в соседней комнате? Он выходит из спальни неодетым и замирает на пороге, видя, что и в другой комнате пусто.

Где же она? В голове мелькает мысль: уж не вернулась ли она в Клевендейл? Но почему-то он не может избавиться от интуитивной догадки, что Дора отправилась не в Клевендейл, а решила сделать именно то, к чему он ее призывал накануне вечером.

Вы должны услышать всю правду от своего дяди!

Он чертыхается сквозь зубы и торопливо поднимает с пола свою одежду.

Дверь заперта. И на его стук никто не открывает. Нет ни Иезекии, ни Лотти, ни Доры. Эдвард стоит несколько минут перед магазином, вглядываясь через застекленную дверь в полумрак торгового зала. Никаких признаков движения, и ни одна из свечей в подсвечниках-блюдцах не зажжена, и Эдвард чувствует, как волнение стягивает, словно петля, его сердце и превращается в безотчетный страх.

Не может же он тут торчать все утро. А что, если Дора там, внутри, и Иезекия над ней измывается? Что… если… Но Эдвард гонит прочь эту мысль.

Он украдкой озирается вокруг. Никто не обратит внимания, никто ничего не услышит в грохоте уличного движения, что, словно река, течет по Ладгейт-стрит. Поспешно, прежде чем дать себе передумать, Эдвард сильно вдавливает локоть в стеклянную панель входной двери. При звоне раздавленного стекла он морщится и снова воровато оглядывается – но никто ничего не заметил. Даже глазом не моргнул.

Он ловко просовывает руку внутрь, нащупывает засов и отодвигает его. Входит в магазин, и тут же над его головой звенит колокольчик. Эдвард торопливо затворяет дверь.

В магазине царит полумрак. Эдвард ждет несколько мгновений, покуда его глаза привыкают к темноте.

– Дора? Лотти?

И тут волосы на его затылке встают дыбом.

Он делает судорожный вдох, медленно проходит через зал и видит за рядами многочисленных полок двери в подвал.

Эдвард не верит своим глазам. Двери стоят нараспашку, но не это изумляет его. Половицы!

– Что за чертовщина?

Он делает несколько неверных шагов вперед, останавливается. Ноздри улавливают зловонный сквозняк, который заставляет его поморщиться.

Смрад. Тот самый смрад, что ощущался в комнате у Кумбов.

Скрип за спиной. Ослепляющая боль.

И больше ничего.

Глава 45

Дора прижимает к груди сумочку, ее переполняет радость: какая увесистая! Она и не ожидала от мистера Клементса такой щедрости, но когда ювелир сам распахнул перед ней двери – а она прибыла к нему в такую рань, что даже ливрейного привратника еще не было, – он излучал восторг и изумление.

– Они купили все, мисс Блейк! Я глазам своим не поверил. Рано утром в понедельник! Вы оставили мне лишь несколько своих изделий, и, когда я их распродал, они смели все, что было у меня на полках! – Он с изумлением смотрит на нее поверх очков. – Вы же делаете новые, не так ли?

Дора заверила его, что делает, и рассказала об очереди новых заказчиков, о том, как леди Латимер предложила ей свое покровительство, и тут мистер Клементс извинился, исчез за портьерой и вскоре вынес сумочку размером со свой кулак, наполненную банкнотами и монетами.

Выйдя из ювелирной мастерской, Дора нащупывает в складках платья карман и помещает в него сумочку. Она идет, слегка клонясь набок под весом сумочки, но не обращает на это внимания: опасение подвергнуться нападению уличных грабителей (хотя вероятность подобного события в столь ранний час весьма мала) заставляет ее быть предельно осмотрительной.

Дора долго обдумывает свои дальнейшие действия. Она замечает пустую скамейку во дворе собора Святого Павла и направляется туда. Скамья мокрая, но она подбирает юбки и усаживается.

Тучи в небе грозят новым ливнем. Какая же несчастная страна, думает Дора, и воображает себе лазурные небеса, теплый средиземноморский бриз, изумрудно-синий океан и покрытые кипарисами горы. Все радости ее детства, безвозвратно утраченные. Дора медленно вынимает черно-белое перышко, спрятанное в рукаве у запястья, и, зажав конец перышка между пальцев, вертит им, печально наблюдая, как перышко переливается на свету, словно у живого Гермеса.

Вы не можете вечно открещиваться от этого!

Дора понимает, что Эдвард прав – ей больше нельзя откладывать решающий разговор. Она поднимается со скамейки и медленно идет в сторону «Эмпориума Блейка».

Она думает о докладе Эдварда. Он дал ей почитать его, когда они лежали в постели, и она складывала прочитанные листы рядом с их голыми ногами. При воспоминании об этом ее щеки вспыхивают.

– Вот видишь, – шептал он, нежно убрав локон с ее шеи. Он прижался губами к обнажившейся нежной коже, отчего у нее побежали мурашки. – Твое имя нигде не указано. И его имя тоже. Я бы никогда не навредил тебе, Дора. Я просто не смог бы. Это было бы все равно что навредить самому себе.

А потом он снова ее поцеловал, и она притянула его к себе.

Глава 46

Очнулся он в кромешной тьме.

Какое знакомое ощущение! Ему-то казалось, что оно осталось в далеком-далеком прошлом, но вот все вернулось. Он думал, что совладал со своим прежним ужасом, с необъяснимым страхом темноты, но этот страх снова пробудился в душе, и Эдварда начинает бить крупная дрожь.

Страх – чувство непостижимое. Он убедил себя в этом после того, как свыкся с кладовой для дров, со всеми ее глухими углами, и вмятинами на стенах, и запахами, и звуками. Пораскинь мозгами, говорит он себе. Ты же не там, не в переплетной мастерской. Это не Кэрроу тебя запер. Ты – здесь.

Но где это «здесь»?

Эдвард поднимает вверх руки и вскрикивает от боли, когда они натыкаются на что-то твердое. Пытается унять объявший его ужас, холодной змеей ползущий по позвоночнику.

Попробуй еще раз.

Он медленно поднимает руку. Рука к чему-то прикасается. Бумага? Или кожа? Когда он поднимает ладонь чуть повыше, пальцы касаются чего-то холодного, прочного. Он вглядывается во тьму, проводит рукой по поверхности. Это… полка? Он снова поднимает руку, нащупывает, как ему кажется, одинаковые предметы, громоздящиеся друг над другом. Да, это полка. Много полок. А дальше что? И словно в ответ на его вопрос, рука утыкается в потолок. Сердце громко колотится в груди.

Он поднимает другую руку, проводит пальцами теперь у себя за спиной. То же самое.

Все то же самое.

Эдвард принюхивается, ощущает едкий запах какого-то механизма, отчетливый маслянистый запах. Он опасливо двигает ногами и слышит, как каблуки царапают металл.

Нет. Не просто металл.

Железо.

Боже мой!

Он заперт в несгораемом шкафу.

Его тотчас охватывает паника, и он кричит, снова и снова, и потом, выбившись из сил, напрягает слух, силясь что-то услышать, но слышит лишь тишину и уже ничего не может понять. Его пульс учащается, Эдварда бросает в холодный пот, он прижимается лбом к твердой железной поверхности перед собой, он старается дышать, но не может, он задыхается, задыхается, задыхается…

Глава 47

Под башмачком хрустит стекло. Дора поднимает ногу и видит на полу осколки. Ее сердце начинает бешено колотиться.

Она теперь начеку и ступает очень осторожно, опасливо глядя под ноги, с превеликими усилиями стараясь не шуметь. Ее глаза гневно прищуриваются, когда она замечает уродливую железную рыбину Иезекии, лежащую на половицах. Она осторожно подходит к ней и невольно заходится смехом, мысленно себя укоряя. Эта железка на нее не нападет. Но потом Дора присматривается к рыбине повнимательнее и присаживается на корточки.

Кровь. Да, это кровь на остром железном плавнике.

Дора нервно сглатывает слюну и снова выпрямляется во весь рост. Оборачивается к подвалу, устремляет взгляд мимо полок с безделушками. И ее глаза округляются. Такое впечатление, будто что-то вышвырнули из подвального помещения прямо сквозь пол. Половицы обращены в щепы, причем некоторые выдраны прямо сквозь вбитые в балки гвозди. Она подходит ближе. Доски разломаны надвое, с неровными краями, многие сгнили. Дора заглядывает в прореху в полу и, странное дело, видит лишь каменную кладку.

Снизу не доносится ни звука. Подвальные двери распахнуты настежь, а из подземелья струится призрачное сияние.

Она понимает: произошло что-то очень-очень плохое.

Дора заставляет себя пройти через торговый зал к подвальным дверям, потом – снова через силу – кладет ладонь на лестничную балюстраду.

Снизу доносятся новые звуки – и теперь она понимает, что это такое: шуршание разгребаемой земли, звон металла о камень. Набравшись смелости, она ступает на лестницу.

Подвал озарен светом. Это горят свечи. Царственно высится пифос, величественный, как и всегда, но вокруг его днища разбросаны обломки каменной кладки и куски затвердевшей извести, крупные и мелкие, и Дора подпрыгивает, когда очередной обломок вылетает откуда-то из-под лестницы.

Она идет вниз и слышит шумное дыхание, чует зловоние от воспалившейся раны и, дойдя до самой нижней ступеньки, с ужасом смотрит на открывшееся ей зрелище.

Весь пол усеян мусором. У дальней стены подвала лежит на боку Лотти, ее руки и ноги связаны упаковочным канатом. Увидев Дору, Лотти стонет сквозь заткнутый в рот кляп, и отчаянно вращая глазами, призывает ее оглянуться, и Дора оборачивается.

– Боже правый, дядя! Что вы наделали?

Стена за его спиной проломлена в нескольких местах, но еще целехонька, а Иезекия, кое-как балансируя на увечной ноге, стоит посреди огромной груды обломков. В окровавленных руках дядя сжимает кирку. Дора улавливает исходящий от него неприятный запах – джин, догадывается она и понимает, что дядя мертвецки пьян. Парика на нем нет, лицо в грязи, рубашка порвана и почернела. С него в три ручья льет пот, и, поймав его взгляд, Дора видит, что он глядит на нее с нескрываемой дикой ненавистью.

– А, явилась наконец…

Это даже не голос, а мерзкое шипение.

– Иезекия! – Его имя, сорвавшееся у нее с языка, похоже, приводит его в состояние шока.

Подволакивая ногу, он выходит на свет. Его глаза налиты кровью, в них словно вселился дух безумия. Он с трудом поднимает кирку, направляя ее железный язык в лицо Доры.

– Не смей разговаривать со мной так, будто ты мне ровня! – брызжа слюной, выкрикивает он. – Ты пустышка! Такая же, как твоя стерва мамаша! Гляди, что со мной сделала Хелен!

Кирка со свистом рассекает воздух, Дора отшатывается назад, воздевая руки над головой, защищаясь, и тут же осознает, что ей нужно его успокоить, умаслить, чтобы вызнать у него правду.

Если, конечно, он ее прежде не убьет.

– И что же она сделала? Что с вами сделала Хелен?

– Ах, Хелен, – выдыхает Иезекия.

Вдруг смущенно заморгав, он глядит на Дору, точно нашкодивший мальчишка, и опускает кирку. Ее смертоносный язык чиркает по каменному полу.

– Как тебе известно, я первый ее встретил. Я их познакомил! – Он разражается горьким смехом. – Я хотел произвести на нее впечатление! Я осыпал ее подарками. Но в конечном счете она предпочла мне Элайджу и, как и положено такой шлюхе, с готовностью раздвинула перед ним ноги еще прежде, чем они добежали до алтаря.

Ядовитый сарказм в голосе. Дора старается не возмущаться.

– Наверное, вам было обидно.

– Еще как! – И снова у него сконфуженный вид. – Еще как. Почему она так со мной поступила? После всего, что я для нее сделал?

Дора крепится, молит Бога, чтобы он дал ей силы сохранять спокойствие.

– А что вы для нее сделали?

И тут лицо Иезекии становится несчастным, и на какую-то долю секунды Дора замечает тень человека, каким он когда-то был – молодым, беспечным. Даже красивым.

– Это же я восстановил для нее географические и исторические корни ее любимого мифа о Пандоре. Но я не понимал древней истории и не мог совместить разные факты. А Элайджа, тот всегда разбирался в таких делах. И потом… – Он умолкает. Его глаза тускнеют. – Я влюбился в нее. Я любил ее. Но она выбрала его. Можешь себе представить, что я тогда почувствовал? Она же просто меня использовала!

Дора качает головой. Она не может найти подходящих слов.

– Элайджа считал, что оказывает мне великую милость, позволив управлять лавкой древностей. Это вознаграждение, говорил он, в знак благодарности за то, что я их свел. Как будто я мог быть благодарен ему за то, что он забрал у меня ту единственную, кем я воистину хотел обладать. – Иезекия презрительно смеется. – И все же они меня использовали. Она меня использовала. Мои знания. Но они меня недооценили, Дора! Они понятия не имели, на что я способен. Я мог бы их озолотить, если бы они не были столь слепы.

Злобы, кипящей в его словах, оказалось довольно, чтобы и у Доры развязался язык.

– Зачем вы их убили? – тихо спрашивает она.

Иезекия криво усмехается.

– Им недоставало ни воображения, ни понимания. О, что бы мы могли со всем этим сделать! Мы заработали бы кучу денег, если бы продали это все по моим каналам. – Он смотрит мимо Доры, на пифос, и она понимает, что Иезекия уже утонул в воспоминаниях, снова попал в ловушку своих грез. – Я им рассказал о том, чем занимался в лавке. Какие у меня были продажи! Я считал, что их это обрадует, а они указали мне на дверь. Прогнали! И это после того, как я, именно я нашел место, где была спрятана эта проклятая ваза!

Он качает головой. Позади Доры раздается крик – или это ей только кажется?

– Я спустился к ним в раскоп, пытался привести свои доводы, но они ничего и слышать не захотели, сказали, что, если я попытаюсь хоть пальцем шевельнуть, они сдадут меня властям. Можешь в это поверить? – На потном лице Иезекии появляется недоверчивое выражение. – Свою родную кровь он пригрозил отправить на виселицу! Это стало последней каплей. И я принял решение. Если уж я не могу заполучить эту вазу, так пусть она никому не достанется.

Он снова бросает взгляд на Дору. Теперь в его глазах пылает презрение.

– Было несложно найти слабые места в опорах котлована, он и так-то держался на честном слове. Оползни каждый день. Мы планировали укрепить стенки, но Элайджа и Хелен вечно куда-то торопились. Гамильтон уверял, что раскоп вполне надежно укреплен, что он еще простоит какое-то время, и да, он мог бы простоять дольше… если бы не я! – Его губы кривятся. – Ослабить последнюю стенку, подрубить балку там, балку сям… Я все заранее подготовил. Сильный удар ногой, взмах кувалды – вот и все, что требовалось. Но мне захотелось дать им еще один шанс. Я хотел, чтобы они поняли, из-за чего это происходит. И вот, когда Гамильтон лег спать, я спустился в туннель, зная, что они там вдвоем. Они горячо спорили. Ваза лежала между ними, все еще полузасыпанная землей. Я спрятался. – Глаза Иезекии блестят. – А Хелен знала, знала, что я предприму. Она всегда держала ушки на макушке. Иезекия хочет убить нас обоих, говорила она Элайдже, и что тогда будет с Дорой? Элайджа уговаривал Хелен уехать с раскопа, но она отказалась, аргументируя тем, что не для того, мол, они предприняли все эти усилия, чтобы бросить тут вазу, и тогда… И тогда! Они заговорили о частной коллекции, о сокровищах в Лондоне, вот только не упомянули, где они хранятся. Я видел, как Хелен вынула из кармана листок бумаги. Элайджа попросил ее оставить указания. Для тебя, Дора. Для надежности, с гарантией. Так он выразился. Сокровища! Которые они прятали от меня все это время. И тут я не выдержал. Напал на них. Хелен выхватила нож и… – Иезекия тычет пальцем в шрам на щеке.

С отвращением Дора наблюдает, как он проводит пальцем по всей длине рубца, как тяжело дышит.

– И что потом?

На губах дядюшки возникает невеселая усмешка.

– Я выхватил бумагу из ее рук и убежал. Близился вечер. Мы нанимали местных землекопов, поэтому в котловане в тот момент уже никого не было. Время отдыха. Все спали в своих палатках. Меня никто не видел. Я обрушил стенку, сбив несколько подпорок… Грохот от обвала был неимоверный. Весь котлован засыпало в считаные мгновения.

Они молча смотрят друг на друга. Дора шумно вздыхает.

– А как вы узнали, что записка спрятана в пифосе? Зачем было ее искать после стольких лет?

Иезекия внезапно выпускает из рук кирку, она с лязгом падает на пол, и Дора вздрагивает.

– Я в то время все думал, отчего они не бросились за мной вдогонку. Почему не попытались отнять у меня этот листок бумаги. Если бы они побежали за мной, они бы меня схватили, я уверен. Но они не побежали. И в поднявшейся после обвала суматохе я даже не взглянул на бумажку. Только потом, вечером, я увидел, что это обрывок бумаги, на котором ничего нет. А когда их тела обнаружили недалеко от входа на раскоп, никакой записки при них не было… И я сразу понял, что сделала Хелен. Когда стенки начали обваливаться, она, должно быть, спрятала записку в вазе, зная, что Гамильтон впоследствии возглавит раскопки и извлечет ее из земли. В то же время Хелен понимала, что эта записка непременно попадет в мои руки. Но чего она никак не могла предугадать, так это сколько времени пройдет, прежде чем раскопки возобновятся. Вот уж действительно надежная гарантия. – Иезекия запускает руку в карман штанов. – Мне пришлось ждать двенадцать лет, чтобы заполучить эту вазу. Ты можешь представить, как я исстрадался за эти годы? Знать, что сокровище где-то спрятано, но не знать, где?

Больше она не в силах выдержать.

– Вы собирались убить меня? – шепчет Дора с мукой в голосе.

Иезекия склоняет голову.

– Честно? Нет. Я даже не понял, что ты тоже была там, в котловане. Очень жаль, что Гамильтону удалось тебя откопать, но, увы, что сделано, то сделано. И с тех пор ты стала для меня обузой.

– Тогда зачем оставлять меня в живых?

За ее спиной снова раздается приглушенный всхлип.

– О, Дора! – насмешливо восклицает Иезекия. Он оборачивается, берет свечу в подсвечнике-блюдце. – В жизни я совершил много грехов, но хладнокровно убить ребенка – это не по мне. Кроме того, – тут его глаза хищно прищуриваются, – ты же все равно ничего не знала. Да и не смогла бы узнать о существовании сокровища – ведь я тебе о нем только сейчас сообщил. Так что убивать тебя не имело смысла. В конце концов, ты была мне полезна во многом другом. – Он вздергивает подбородок. – Пойми, Дора, у тебя нет возможности доказать хоть что-то из того, о чем я тебе только что рассказал.

Очень медленно Иезекия вынимает руку из кармана. Он сжимает сложенный клочок бумаги с оторванным краем. Бумага сильно измялась и пожелтела от времени, но Дора знает, что это такое.

– Записка, – бормочет она.

Иезекия смотрит на сложенный обрывок бумаги, проводит грязным пальцем по пожелтевшему краю.

– «Настоящим доверяем сэру Уильяму Гамильтону действовать в интересах нашей дочери Пандоры Блейк…» – читает он, потом разворачивает записку и снова бросает взгляд на племянницу. – Скажи мне, Дора, а что за черно-золотой ключ?

То, с каким нажимом он произносит последние слова, немного сбивает Дору с толку. Она недоуменно смотрит на него.

– Какой черно-золотой ключ?

– Ты слышала, о чем я спросил!

Дора качает головой.

– Я не знаю. Замок в шкафу черно-золотой…

– Это не то. Я уже пробовал!

Дора ничего не говорит. Иезекия долго буравит ее взглядом.

– Эта записка написана для тебя. Хелен пишет, чтобы ты воспользовалась черно-золотым ключом. Она не сомневалась, ты поймешь, что она имела в виду.

Сердце гулко колотится в груди, Дора не понимает, чего он от нее добивается. Она оглядывается назад, на безжалостно связанную Лотти, потом смотрит на огромный пифос, на разбросанные по полу каменные обломки и мотает головой в полном замешательстве.

– Я не понимаю, – шепотом отвечает она.

Иезекия все так же пожирает ее глазами. Потом воздевает руку и держит перед своим лицом записку, словно молитвенник.

– Ладно. Если я не могу завладеть их сокровищем, то и ты не сможешь. В конце концов, у меня есть пифос. Представляешь, сколько денег я выручу за него!

Иезекия ухмыляется – от этой самодовольной ухмылки Дору подташнивает, но она не сразу понимает, что он намерен сделать. В следующее мгновение он хватает свечу и приближает пламя к уголку записки…

– Нет!

Огонь быстро охватывает бумагу, и Иезекия, наблюдая, как обугливается горящая записка, разражается маниакальным хохотом. А затем его смех становится все пронзительнее и пронзительнее, и Дора с ужасом осознает, что Иезекия уже не смеется, а визжит.

Пламя с невероятной скоростью взбегает по его рукаву. Огонь охватывает грудь, змеей скользит вниз по ногам. Иезекия в отчаянии раздирает на груди рубаху, но его пальцы и ладони тотчас становятся объяты огнем, от которого он не может найти спасения. Похоже, он осознает тщетность попыток сбить пламя, пускается бежать, но его увечная нога не позволяет ему сделать даже пары шагов, а когда у него подгибаются колени и он тяжело валится на пол, Дора смотрит на него не отводя глаз и, кажется, не мигая. Кожа Иезекии покрывается волдырями, а запах горелой плоти столь едок, что Дора не в силах сдержать рвоту. От его обожженного тела поднимаются клубы дыма, и, когда языки пламени уже облизывают лицо Иезекии, он протягивает к ней опаленную трясущуюся руку. На мгновение их взгляды встречаются, но тут пламя охватывает его целиком, Иезекия дико вопит и начинает бешено кружиться на месте, превратившись в огненный сноп.

За спиной Дора слышит приглушенные рыдания Лотти. Придя в себя, она отворачивается от кошмарного зрелища, спешит к лежащей на полу служанке и вытаскивает у нее изо рта кляп.

– Мисси!

– Тихо, Лотти, я знаю. Нам надо отсюда выбираться.

– Нет! – задыхаясь, восклицает служанка, когда Дора развязывает веревки у нее на ногах. – Ваш молодой человек! Он в несгораемом шкафу!

Дора застывает. Позади нее Иезекия уже больше не вопит. Слышится лишь треск и шипение угасающего огня, да в воздухе витает запах горелой плоти и едкий дым.

– Что вы такое говорите?

– Нет времени объяснять! – вскрикивает Лотти. – Смотрите!

И Дора смотрит: деревянные перила уже охвачены огнем.

– Theé mou![46] – Дрожащими пальцами Дора снимает веревки с запястий Лотти. – Ключ, Лотти! Где ключ?

– Торчит в замке!

Ее сердце бьется так, словно хочет выскочить из груди. Дора кидается к несгораемому шкафу Брама, поворачивает ключ, и из шкафа прямо ей на руки вываливается обмякший Эдвард.

– Эдвард, какой ужас! Я не знала! Я…

Дора старается удержать его, но Эдвард такой тяжеленный, что она не в силах сделать это в одиночку.

– Лотти! – кричит Дора, стараясь перекрыть вой разгорающегося пламени, но та уже подхватила Эдварда с другой стороны.

– Держу его, – хрипит она, и Эдвард, придерживаемый с обеих сторон, шевелится.

– Дора…

– Эдвард, очнись! – молит его Дора, покуда они с Лотти волокут его мимо пифоса, и с радостью видит, как Эдвард протягивает руку к пифосу и держится за него, как за опору, чтобы встать на ноги.

Подвальная лестница уже вся пылает, огонь грозит перекинуться и на них, но каким-то образом – каким-то образом – им удается увернуться от пламени, взбежать по ступенькам вверх, выскочить в торговый зал, а потом и на Ладгейт-стрит, мучительно ловя губами холодный утренний воздух.

Глава 48

Они сидят, привалившись к стене сапожной мастерской напротив «Эмпориума», и смотрят, как шестеро мужчин выносят из магазина древностей тело Иезекии. Мужчины сгибаются под тяжестью его обугленных останков, и Дора утыкается лицом в плечо Эдварда, точно в подушку.

Он подносит к губам ее пальцы и целует. Другой рукой трогает ссадину на затылке. Отняв руку, глядит на пальцы и видит, что они в крови.

– Дайте-ка я, – предлагает Лотти, и он позволяет ей нагнуть свою голову и осмотреть затылок. Ее прикосновения не грубы, не нежны, это нечто среднее, но она не делает ему больно и, досадливо цыкнув, отпускает.

– Из-за крови кажется, что рана серьезнее, чем на самом деле, – выносит она вердикт. – Там небольшой порез, который довольно быстро заживет. Но несколько дней будет ужасная шишка.

Он выдавливает улыбку.

– Благодарю вас, Лотти.

Лотти смущенно молчит. Эдвард смотрит на лицо служанки, на ее синяки, разбитую губу и покрасневшую от кляпа кожу.

– Вы же не пропадете?

– Со мной все будет замечательно, сэр! – Она чешет пальцем под носом. – Я найду, куда податься. Я знаю места.

Дора поднимает голову.

– Нет, Лотти, не надо!

Лотти отворачивается.

– Вам не стоит обо мне беспокоиться, мисси.

Дора смотрит на Эдварда. Он сжимает ее руку, понимает, о чем она хочет его попросить, но не осмеливается сказать вслух.

– Вы отправитесь с нами в дом к мистеру Эшмолу. По крайней мере, на предстоящую ночь, – добавляет он не терпящим возражения тоном, и Лотти медленно выдыхает.

– Тогда пойду соберу вещи. Коли вы не передумаете.

– В доме точно безопасно? – озабоченно спрашивает Дора.

Мужчины, которые вынесли тело Иезекии из магазина, потушили пожар прежде, чем огонь успел распространиться по всему зданию. По их словам, хотя ступеньки лестницы почернели, огонь их не уничтожил, да и вообще не проник дальше подвальных дверей.

– Безопасно, – заверяет ее Эдвард.

Дора и Лотти переглядываются, потом служанка кивает, пересекает улицу и исчезает в дверях магазина, а Дора смотрит ей вслед и тревожно нахмуривается.

– Что такое? – спрашивает Эдвард.

Она отвечает не сразу.

– Это просто чудо, что огонь не перекинулся на магазин! Тебе разве так не кажется?

– Ты же знаешь, я не верю в чудеса.

– Не веришь, – говорит Дора и снова прижимается лбом к его плечу.

В этот момент мимо них по булыжной мостовой с грохотом проезжает карета, чьи колеса громко дребезжат на рессорах. Эдвард поднимает глаза на карету и обомлевает.

– Дора, ты видела?

Но карета уже далеко, и Дора устало зевает в ладонь.

– Что видела, Эдвард?

– Старика. В окошке.

Дора видит, что Эдвард прилип взглядом к карете, и трогает его за руку.

– Эдвард, что там?

Он отвечает не сразу.

– Ты не помнишь, не встречался ли тебе, а может быть, твоим родителям, старик с длинной седой бородой и голубыми глазами? Поразительно голубыми?

Дора задумчиво нахмуривается. Выражение ее лица говорит ему, что, судя по описанию, старик ей знаком, но потом она вздыхает и отрицательно качает головой.

– Я никогда с таким не встречалась. Во всяком случае лично. Возможно, мои родители, но… – Она внимательно смотрит на него. – Когда мы только познакомились, ты мне рассказывал, что с тобой беседовал некий джентльмен, который уверял, будто знает меня.

– Да.

– Это тот самый джентльмен?

– Да.

– Так я и думала.

Он обнимает ее, привлекает к себе. Они сидят так, обнявшись, какое-то время. Эдвард нюхает ее пропахшие дымом волосы.

– Я хочу знать, что он там искал, – тихо говорит Дора, уткнувшись ему в грудь.

– Дора, – Эдвард пытается ее отговорить, но она отшатывается, встает и тянет его за руку через улицу – в магазин.

– Мне надо это узнать, Эдвард!

Войдя внутрь, она выпускает его руку. Отворачивается и решительно шагает через торговый зал, а Эдвард следует за ней, мимо вывороченных половиц, к подвальным дверям.

– Осторожно! – предупреждает он.

– Нет никакой опасности, – отзывается Дора, ступая на лестницу, – ты же сам сказал.

Эдвард не может с ней спорить, но все равно старается не отставать и идет, вытянув вперед руку на тот случай, если Дора оступится и начнет падать вниз, но ступеньки прочны, и, спустившись донизу, они осматриваются.

Стены подвала почернели. Письменный стол обуглился, а несгораемый шкаф Брама – Эдвард смотрит на него с содроганием – покрыт слоем сажи и пепла. Даже свечи в подсвечниках-блюдцах все еще горят, а пифос…

Цел-целехонек.

Как Эдвард и предполагал.

Дора во все глаза смотрит на пифос, но ничего не говорит. Похоже, она тоже смирилась с мыслью, что этот величавый сосуд обладает загадочным свойством «выживать» в любых условиях.

Она отворачивается.

– Вон там, Эдвард, – говорит Дора и манит его к порушенной стене, где на куче обломков каменной кладки валяется черная, обугленная кирка.

– Иезекия пытался пробить стену. Зачем?

Эдвард опасливо скользит взглядом по камням.

– Полагаю, потому что за этой стеной находится нечто, что он хотел заполучить.

Дора кивает.

– Он говорил, что подслушал разговор моих родителей, которые обсуждали сокровище, но не сказали, где оно. Что, если они спрятали сокровище прямо у него под носом?

По спине Эдварда пробегает холодок предвкушения.

– Потайное помещение!

– Потайное помещение, – эхом отзывается она. – Но он не смог туда попасть.

– И почему?

– В самом деле, почему? А ну-ка, помоги мне.

– Как помочь?

Но она уже проводит рукой по стене – по ее уцелевшим участкам, – и вдруг он все понимает.

– Маменька ни за что бы не стала утруждаться такими сложностями. Иезекия пытался пробить стену, потому что ему нечем было открыть потайную комнату надлежащим образом.

Эдвард подходит к стене и встает рядом.

– То есть мы ищем замок?

– Хм, да, замок. Но обычный замок – это слишком очевидно. Нет, тут что-то другое…

Эдвард проводит пальцами по стене, все еще теплой от огня, прочерчивая следы на закопченных камнях. Замирает. И, воодушевившись, принимается ладонью расчищать кладку, стараясь удалить как можно больше сажи, а Дора затаив дыхание наблюдает за его действиями, и ее охватывает восторг.

– Да, – шепчет она, – продолжай! – И он продолжает, хотя всего через несколько минут его воодушевление проходит. Он просто копошится в саже – и все!

Но затем…

– Эдвард!

Взгляд Доры падает на нижнюю часть стены, что вровень с его коленями. Оба нагибаются и вглядываются в обычное на первый взгляд овальное углубление в камне.

– Что это?

Дора боязливо протягивает кончик пальца к стене, вжимает его в углубление и снова убирает.

На подушечке пальца отпечатался черный овал лица.

Лица бородатого мужчины.

– Невероятно, – выдыхает Эдвард.

Дора переводит взгляд на него. Она улыбается. И он ловит себя на мысли, что впервые видит ее искреннюю улыбку.

– Ты знаешь, кто это?

– Тот самый старик, – отвечает он не задумываясь, словно иного ответа и быть не может.

– Эдвард… Ведь это Зевс!

Он глядит на нее с недоумением.

– Я не понимаю.

– Ключ! – Эдвард глядит все так же недоуменно, и тогда она выпрямляется в полный рост. – Смотри сам! – Дора шагает к несгораемому шкафу, вынимает торчащий из замка ключ и передает ему.

– Мои родители поставили здесь этот шкаф много лет назад. Он огнеупорный, самозапирающийся. И они были уверены: что бы они в нем ни спрятали, это будет там надежно храниться. Ключ от шкафа черно-золотой. Иезекия спрашивал меня про черно-золотой ключ. Я подумала про этот! – Тут она поднимает ключ, чтобы Эдвард мог его рассмотреть. Золотой, с филигранным орнаментом на стержне, с головкой в виде вращающегося гагатового диска. – Готова спорить, что именно этим самым ключом Иезекия и пытался открыть замок. Но ключ не подошел! Потому что он взял не тот! Не понял, дуралей, что было два ключа. Вот и пытался проникнуть в потайную комнату сверху, через пол, да увидел, что и на потолке она прочно обложена каменной кладкой…

– И тогда он попробовал пробить стену.

– Именно.

– Ладно, – говорит Эдвард, – и где же этот второй ключ?

Дора, ни слова не говоря, разворачивается и взбегает вверх по лестнице.

– Ты куда? – кричит он ей вслед. – Будь осторожна!

– Я его нашла, – отвечает она сверху, – еще несколько недель тому назад, когда искала папенькины старые артефакты. Черно-золотой ключ, с которым я играла в детстве. Сначала я про него даже не вспомнила, я была сбита с толку, не могла понять, что дядюшка имел в виду…

До его слуха доносятся беспорядочный лязг и стук предметов, разбрасываемых по полу, а потом Дора появляется в дверях, чуть ли не вприпрыжку сбегает по лестнице, и Эдвард, обомлев, взирает на нее.

– Бога ради, Дора, – стонет Эдвард, – будь осторо…

Она протягивает ему руку.

На ее ладони лежит ключ, почти такой же, как ключ от шкафа, зажатый у нее в другой руке. С той лишь разницей… Он делает глубокий вдох.

На поверхности гагатового диска выдавлено лицо бородатого мужчины.

Лик Зевса.

Ключ подходит идеально.

Раздается щелчок, жужжание и протяжный скрип запирающих механизмов. А потом дверь – огромная, фута два толщиной – отъезжает вглубь и в сторону, глухо скрежеща о камень.

Дора поднимает канделябр высоко над головой, трепетно пламенеющие свечи ярко вспыхивают.

Она делает шаг вперед, Эдвард за ней – и у него глаза лезут на лоб.

Все помещение сверху донизу забито древними артефактами.

В несколько рядов от пола до потолка высится античная керамика: вазы и амфоры разных форм и размеров, сотни блюд, расписанных красной, белой и черной красками. Древности минойской и микенской цивилизаций. Мраморные статуи и стеклянные чаши, фарфоровые бюсты и терракотовые фигурки. Древние сокровища, о которых можно только мечтать, все в целости сохранены для Доры – в подвальном тайнике.

– Боже милостивый! – шепчет Дора срывающимся голосом. – Как такое возможно? Неужели все это мое?

Эдвард изумленно качает головой.

– Они думали о тебе до самого конца.

Дора с содроганием вздыхает.

– Ну что, идем? – говорит он, беря ее за руку.

И они вместе заходят внутрь.

Лондон

июнь 1799 года

Уважаемый мистер Лоуренс,

как директор Общества древностей я уполномочен его Президентом выразить Вам благодарность за представленный Вами «Опыт изучения греческого пифоса» вечером в пятницу 14-го дня сего месяца. Другой доклад в дополнение к первому, хотя и оговоренный нами, не ожидался, и даже при том, что в изложении темы Вы отчасти впадаете в спекулятивные допущения, я с радостью сообщаю Вам, что вышеупомянутый документ, как и Ваш сопроводительный, в высшей степени блестящий доклад, озаглавленный «Подделки и практика черного рынка в торговле древностями» нами одобрены, и тем самым Ваш прием в члены Общества успешно состоялся подавляющим большинством голосов 30 к 5, и я спешу поздравить Вас с Вашим вступлением в Общество в качестве нового и уважаемого эксперта, присоединившегося к нашим рядам.

Сопутствующие рисунки, имеющие отношение к теме Вашего первого доклада, произвели на всех нас неизгладимое впечатление. Мы готовы и впредь поощрять Вас к сотрудничеству с Вашей невестой мисс Пандорой Блейк в последующих Ваших трудах и надеемся, что Вы продолжите представлять Обществу свои изыскания в ближайшие годы. Члены Общества неизменно выражают глубокую признательность всем, кто споспешествует продвижению полезной цели развития Науки, с каковой целью мы и создали наше сообщество;

засим остаюсь,

сэр,

с совершенным почтением,

Вашим покорным слугой,

Ричард Гоф,

Сомерсет-плейс,

19 июня 1799 года

От автора

«Пандора» возникла из мимолетной идеи, которая зародилась вне всякой связи с каким-либо историческим событием. Мне захотелось написать художественное произведение о моем любимом периоде истории – георгианской эпохе. И я хотела, чтобы моя героиня была дизайнером ювелирных изделий, и в моем воображении сорока по имени Гермес почти сразу же оформилась в персонаж. А еще мне хотелось использовать миф о ящике Пандоры просто потому, что в тот момент я сочла это удачной задумкой.

Мнение о том, что ящик Пандоры не был, по сути, ящиком в буквальном смысле слова, как утверждал голландский философ Эразм, стало для меня стимулом для размышлений, и я начала рыться в книгах, пытаясь выяснить, чем же он мог быть на самом деле. В результате моих изысканий возник образ кувшина, вазы, пифоса – и в конечном итоге я обратила внимание на древнегреческую керамику. Но как вместить античную керамику в роман, действие которого происходит в георгианском Лондоне?

Мне всегда удавалось работать наиболее успешно, если я использовала историческое событие как якорь сюжета, и я стала искать такой сюжетный якорь, который смог бы надежно удержать и связать воедино мои первоначальные идеи. Представьте мою радость, когда я наткнулась на выдержку из письма безымянного очевидца, которая была опубликована в первом томе британского периодического издания «Нейвал ньюс» в декабре 1798 года. В нем подробно описывалось крушение «Колосса», боевого корабля британского военно-морского флота, на борту которого находилась значительная часть бесценной коллекции древнегреческой керамики, собранной известным дипломатом той поры сэром Уильямом Гамильтоном. Фрагмент этого письма можно найти на моем веб-сайте www.susanstokeschapman.com.

«Ювелирное дело в георгианскую эпоху. 1714–1830» Джинни Редингтон и Оливии Коллингз имело неоценимое значение для моего представления о ювелирных работах Доры. Знакомству с мифом о Пандоре я глубоко обязана книге Стивена Фрая «Миф» и исследованию «Ящик Пандоры: изменяющиеся аспекты мифического символа» Доры и Эрвина Панофски. Для воссоздания Лондона георгианской эпохи я многое почерпнула из «Тайной истории георгианского Лондона» Дэна Крикшенка, «Прогулок по улицам георгианского Лондона» Люси Инглис и «Лондона доктора Джонсона» Лизы Пикар. Чтобы лучше понять, чем занимался Эдвард в переплетной мастерской, я обращалась к публикациям «Гильдии Теофилиуса»[47] и их блестящим онлайн-ресурсам.

Общество древностей и по сей день является процветающей институцией, и труд «Мечты о старине: лондонское Общество древностей. 1707–2007», опубликованный самим Обществом, оказал мне существенную помощь в моих исследованиях. Среди других полезных источников могу назвать «Историю Общества древностей» Джоан Эванс, «Древности: открытия прошлого в Британии восемнадцатого века» Розмари Суит, а также эссе из сборника «Лондон и возникновение европейского рынка искусства. 1780–1820» под редакцией Сюзанны Эвери-Куош и Кристиана Хьюмера.

Впрочем, как это часто и бывает в исторической прозе, я вольно поступила с кое-какими фактами. Эдвард не смог бы обеспечить себя только написанием докладов для Общества древностей, как не смог бы оплатить Доре ее рисунки для него. Хотя Общество нанимало и оплачивало труд рисовальщиков, создававших детальные иллюстрации антикварных предметов для их публикаций, оно не платило своим членам за их научные доклады, как и не финансировало раскопки – это вошло в практику много позже. Что же касается датирования археологических находок, то антиквары XVIII века полагались на условную датировку, основанную главным образом на типологии артефактов, т. е. их форме, стиле, характере орнаментов и т. п. (этим методом пользовался и Эдвард, когда каталогизировал коллекцию Блейка). Условная датировка включает и иные способы: наиболее распространенным тогда являлся стратиграфический анализ почвы. Впервые на практике стратиграфия применялась геологом Уильямом Смитом в 1790-е годы и в начале 1800-х годов, но стратиграфические раскопки стали широко практиковаться в археологических исследованиях лишь в 1920-е. Поэтому едва ли стратиграфический анализ был применен экспертами Общества древностей или их коллегами в конце 1790-х годов, однако, поскольку это отнюдь не невозможно, я решила сослаться в книге на этот метод. Кроме того, Ричард Гоф занимал должность директора Общества древностей в 1771–1791 годах. Однако фигура Гофа, отдававшего предпочтение британскому антиквариату, а не широко разрекламированным артефактам Средиземноморья, была мне необходима для сюжетной линии Эдварда, и по этой причине я решила включить Гофа в романную фабулу. Хочу также заметить, что Гамильтон и его жена Эмма (как и ее любовник Горацио Нельсон) вернулись из Италии в Англию только в 1801 году, но я и тут пошла на авторскую вольность и сместила их возвращение на более ранний срок ради соблюдения хронологии сюжета.

Еще одну незначительную вольность я проявила в самом начале романа при описании того, как Мэттью Кумб поднял ящик с пифосом с морского дна. В конце XVIII века немецкий механик Карл-Генрих Клингерт впервые в истории придумал приспособление, которое было названо «костюмом для ныряния». Этот костюм состоял из сюртука и штанов, изготовленных из водонепроницаемой кожи, шлема с иллюминатором и металлической пластины спереди. Костюм был соединен с башенкой, внутри которой находился резервуар с воздухом, и с фонарем, светившим под водой. Идеи Клингерта, однако, так и не были воплощены в жизнь, несмотря на то что он подробно изложил их в двух своих книгах, опубликованных в 1797 и 1822 годах. Подробные чертежи костюма для ныряния можно найти в «Описании машины для дайвинга» – великолепном издании, куда включены обе книги Клингерта, выпущенном в 2002 году Историческим обществом дайвинга.

Благодарности

По меньшей мере 75 тысяч слов романа написаны мной во время пандемии 2020 года. Хотя для многих из нас это был довольно мрачный период, у меня вдруг образовалась масса свободного времени, чтобы водить пером по бумаге, – не о том ли мечтают многие писатели? В этом смысле все те месяцы необычной и зачастую – для меня – очень одинокой жизни оказались благотворными. Этот период научил меня дисциплине иного рода – я писала иначе, я иначе исследовала материал, и я по сию пору гадаю, вышла бы «Пандора» тем романом, каким он получился, не будь у меня этой иной жизни. Тем не менее я бы не смогла ничего написать без поддержки многих людей, поэтому я хочу, насколько смогу, перечислить их имена здесь, а у тех, кого я пропустила, могу лишь попросить прощения и возложить вину на свое взвинченное состояние после бурной писательской одиссеи.

Я благодарю Майкла Фарделла из Исторического общества дайвинга за полученные на первом этапе моих исследований сведения о методах извлечения из воды грузов с затонувших кораблей, а также Кейт Бэгнолл и Дунию Гарсиа-Онтиверос из Общества древностей, которые ответили на множество моих каверзных вопросов касательно конкретных аспектов деятельности Общества.

Благодарю тех, кто первыми прочитал отдельные куски рукописи – Уильяма Галахера, Майка Дженнингса и членов моей писательской группы в Лимингтоне – и помог мне оценить свои силы и решить, продолжать или бросить, как и моих потрясающих первых рецензентов: Хейли Кларк, Хедвен Крини, Сару Пеннер и Карли Стивенсон за их исключительно полезные отзывы о первом варианте рукописи, без которых не возник бы второй вариант.

Также я благодарю Элизабет Макнил за ее несгибаемое терпение и душевную щедрость, проявленные всякий раз, когда я обращалась к ней за советом, как и Джонатана Дэвидсона, Эмму Бонивелл и Оливию Чепмен из Сообщества писателей Западного Мидленда, кто постоянно меня ободрял и направлял по верному пути.

Я благодарю членов жюри Литературной премии Люси Кэвендиш и Премии города Бат за лучший роман, увидевших в «Пандоре» большой потенциал[48], – я им безмерно благодарна за полученную мной поддержку, без их дифирамбов, не сомневаюсь, история Доры и Эдварда гораздо дольше искала бы свое идеальное воплощение.

И моего чудесного агента Джульет Машенс, без чьего неукротимого энтузиазма, зоркого глаза и профессионального таланта ничего бы из моей затеи не вышло. За все, что ты сделала для меня и еще сделаешь в будущем, выражаю тебе самую искреннюю благодарность, и я не перестану тобой восхищаться. Мне повезло, что ты оказалась рядом!

И моего столь же чудесного редактора Лиз Фоули, которая, как мне временами казалось, лучше меня понимала все тонкие нюансы романа и поэтому отшлифовала его так, как я бы никогда не смогла, если бы ограничилась только своим инструментарием. Благодарю также Микаэлу Педлоу и Мэри Чемберлен за их орлиный взгляд, Сюзанну Дин за изумительное художественное оформление текста в георгианском стиле, которое прекрасно соответствует роману, и остальным членам удивительной издательской команды «Харвилл Секер» и «Винтаж»[49], превративших рукопись «Пандоры» в настоящую книгу и организовавших для нее такую маркетинговую кампанию, которая превзошла все мои самые радужные ожидания. Благодарю также Микаэлу Алкейно, создавшую великолепный дизайн суперобложки. Ты постаралась на славу, чтобы мой дебют увидел свет.

От всей души благодарю Барри Лэмба, кто с самого начала меня поддерживал и тормошил всякий раз, когда я была готова выбросить белый флаг, и Джин Грант, по-настоящему милую даму, чья страсть к антиквариату в какой-то мере меня вдохновила и кто, говорю это с прискорбием, уже никогда не прочитает этот роман, который я ей посвятила.

Благодарю Ричарда, как всегда.

И наконец, мою маму Салли, которая никогда не теряла веры в меня.

Примечания

1

20 футов приблизительно соответствуют 6,9 м. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.)

2

Крамбол – небольшой кран для ручного подъема якорей на судно.

3

Перевод О. Чюминой.

4

Тонкая витая золотая нить, используемая в вышивке и ювелирном деле. (Здесь и далее примечания переводчика.)

5

Парюра – набор ювелирных украшений, ювелирный гарнитур.

6

Имеется в виду ювелирный магазин в Лондоне того времени, где продавались изделия знаменитых английских ювелиров Филипа Ранделла (1746–1827) и Джона Бриджа (1755–1834).

7

О да! (греч.)

8

Гран-тур, или Большое путешествие (франц.) – поездка по континентальной Европе, которая считалась необходимым элементом культурного просвещения английского дворянина той эпохи.

9

Придворный английского короля Генриха VIII, архиепископ Кентерберийский, казнен по обвинению в измене (1514–1541).

10

Знаменитый уголовный суд, занимавший величественное здание в лондонском Сити.

11

Национальное историко-археологическое научное общество Великобритании, основанное в 1707 году. С 1751 года – Королевское общество древностей.

12

Темпл бар – главный вход в Лондонский Сити из Вестминстера.

13

Надпись Шагборо – загадочная последовательность букв, высеченных на каменной плите с зеркальным изображением картины Н. Пуссена «Пастухи Аркадии», которую обнаружили в конце XVIII века в имении Шагборо-холл в английском графстве Стаффордшир. Этот текст так и не был расшифрован.

14

Джозайя Веджвуд (1730–1795) – знаменитый английский керамист, королевский поставщик, создатель мануфактуры «Этрурия», член Королевского научного общества (с 1783 г.). Родной дед Чарльза Дарвина.

15

Так называемая веджвудская яшма – вид неглазурованных керамических изделий, имитирующих яшмовую или каменную массу, изобретенных английским мастером Джозайей Веджвудом в 1770-е годы.

16

Огранка «роза» – вид огранки некрупных алмазов, когда обработанный камень представляет собой полусферу с нанесенными на нее 24 треугольными гранями на плоской базе.

17

Разновидность латуни, сплав меди и цинка, использовавшийся в XVIII веке в ювелирном деле как дешевый заменитель золота.

18

Популярный в XVIII веке материал для бижутерии, «зеркальное стекло».

19

Очень прошу (греч.).

20

Филетка – инструмент для ручных печатных работ в переплетном деле.

21

Уильям Дуглас Гамильтон (1730–1803) – английский дипломат и археолог, коллекционер античного искусства.

22

Иоганн Генрих Вильгельм Тишбейн (1751–1829) – немецкий художник-классицист, интересовавшийся древнегреческим искусством.

23

Меандр – распространенный в древнегреческом искусстве орнаментальный мотив, образуемый ломаной под прямым углом линией, пользовался популярностью у английских ювелиров XVIII века.

24

Тишина! (греч.)

25

Один, два, три, четыре (греч.).

26

Восемь, девять, десять (греч.).

27

Большой (кит.).

28

Иди сюда (греч.).

29

Английский механик и слесарь (1748–1814). Считается изобретателем огнеупорного шкафа с секретным замком (позднее их стали называть сейфами).

30

Простонародный говор жителей Лондона из низших классов.

31

Речь идет о замке с секретом (так наз. «английском замке»), изобретенном в 1748 году Джозефом Брама.

32

Перевод В. Вересаева.

33

Английская драматическая актриса (1755–1831).

34

«Древние памятники» (лат.) – знаменитые серии публикаций Общества древностей, посвященных памятникам архитектуры и искусства, в основном британским, которые нерегулярно выходили с 1718 года («Археология» – с 1770 года).

35

Стратиграфия – раздел геологии, занимающийся определением геологического возраста слоистых осадочных и вулканогенных горных пород, а также культурных слоев, разрабатывалась в трудах «отца» английской геологии Уильяма Смита (1769–1839).

36

Уильям Питт-младший (1759–1806) – британский премьер-министр того времени.

37

Краснофигурная вазопись – древнегреческая техника росписи ваз, появившаяся ок. 530 г. до н. э. в Афинах. За несколько десятилетий краснофигурная вазопись вытеснила господствовавшую до этого чернофигурную вазопись.

38

Фабрика Челси – первая значительная фарфоровая мануфактура в Англии.

39

Аллеманда – медленный бальный танец, возникший в XVI веке.

40

Мифическая родина Зевса, место поклонения древних греков, где жрецы проводили обряды жертвоприношения, в том числе человеческие.

41

Джон Брэнд (1744–1806) – английский антиквар, фольклорист, автор исследования «Размышления о популярных древностях» (1780), в котором приводится считалочка-поверье о сороках: «Одна – к печали, две – к радости, три – к похоронам…»

42

Фердинанд IV Неаполитанский (1751–1825) – король Неаполя, а затем – король Сицилии, представитель династии Бурбонов; его супруга Мария Каролина Австрийская (1752–1814) – сестра французской королевы Марии-Антуанетты.

43

Перевод М. Михайлова.

44

Английский археолог и антиквар (1758–1838).

45

Тайберн – деревушка под Лондоном, где в XII–XVIII веках казнили преступников на виселице, которую в народе называли «Тайбернским деревом».

46

Боже мой! (греч.)

47

Художественная мастерская, занимающаяся книгоизданием, оформлением печатных изданий и реставрацией старинных книг, расположенная в Линкольне, в восточной части Англии.

48

«Пандора» была включена в шорт-лист Премии Люси Кэвендиш и в лонг-лист Премии города Бат для начинающих писателей.

49

После многочисленных реорганизаций британское издательство «Харвилл Секер» слилось с американским концерном «Рэндом хаус», а затем стало британским подразделением американского издательства «Винтаж».

Content

Сьюзен Стокс-Чепмен
Пандора

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть III

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

От автора

Благодарности

Примечания