Артур Кларк

Пески Марса; Земной свет

Arthur C. Clarke

THE SANDS OF MARS EARTHLIGHT

Печатается при содействии литературных агентств David Higham Associates Limited и The Van Lear Agency LLC.

Узнать больше о наследии сэра Артура http://www.clarkefoundation.org

© Rocket Publishing Company Ltd., 1951, 1955

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2022

© Перевод. М. Пчелинцев, наследники, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Пески Марса

Глава 1

– Значит, первый раз наверху? – спросил пилот, лениво откинулся в кресле и заложил руки за голову с беспечностью, которая не внушила бодрости пассажиру.

– Да, – сказал Мартин Гибсон, не отрывая глаз от хронометра, отсчитывающего секунды.

– Так я и думал. Вы никогда это правильно не описывали. И почему люди пишут такую чушь! Вредит делу.

– Простите, – ответил Гибсон. – Мне кажется, вы говорите о моих ранних рассказах. Тогда еще не было космических полетов. Мне приходилось выдумывать.

– Может быть, может быть, – проворчал пилот. (На приборы он и не смотрел, а до пуска оставалось две минуты.) – Наверное, занятно лететь самому, когда вы столько раз об этом писали?

Гибсон подумал, что вряд ли он сам выбрал бы именно это слово, но точку зрения пилота он понимал. Десятки его героев – и положительных, и отрицательных – зачарованно смотрели на безупречную секундную стрелку, ожидая, пока ракета рванется в бесконечность; а теперь (как всегда бывает, если ждешь достаточно долго) реальность нагнала вымысел. Всего через девяносто секунд это ждет его самого. Ничего не скажешь, занятно. Так сказать, справедливо с литературной точки зрения.

Пилот взглянул на него, понял и приветливо улыбнулся:

– Смотрите не испугайтесь собственных рассказов.

– Я не боюсь, – с излишней пылкостью заверил Гибсон.

– Хм… – хмыкнул пилот и снизошел до взгляда на часы. Секундная стрелка должна была сделать еще один круг. – Только я бы на вашем месте не хватался так за сиденье. Можете погнуть.

Гибсон покорно откинулся в кресле.

– Конечно, – сказал пилот (он все еще был спокоен, но Гибсон заметил, что теперь он не отрывает взгляда от приборов), – это было бы не так уж приятно, если бы продолжалось подольше… А вот и горючее пошло. Вы не волнуйтесь, при вертикальном старте бывают занятные вещи. Пускай кресло мотается, как ему угодно. Закройте глаза, если так вам лучше. Потерпите. Я говорю: по-тер-пи-те.

Но Мартин Гибсон не внял совету. Он потерял сознание, хотя ускорение еще не превысило ускорения в скоростном лифте.

Он очнулся, и ему стало стыдно. Солнце било в лицо, и он понял, что защитная пластина на панцире соскользнула в сторону. Свет был яркий, но не такой невыносимый, как он ожидал, – только часть лучей просачивалась сквозь темное стекло.

Он взглянул на пилота; тот склонился над пультом и что-то деловито записывал в бортовой журнал. Было очень тихо, только время от времени где-то фыркало, и Гибсону это не понравилось. Он вежливо кашлянул, извещая, что пришел в чувство, и спросил пилота, что это значит.

– Термический эффект в двигателях, – коротко ответил пилот. – Температура там подскочила тысяч на пять градусов, а теперь они быстро охлаждаются. Вам лучше?

– Мне совсем хорошо, – ответил Гибсон. Он действительно так думал. – Можно встать?

– Вам виднее, – недоверчиво сказал пилот. – Только поосторожней. Держитесь за что-нибудь прочное.

Гибсону и правда стало очень хорошо, весело. Наступила минута, которой он ждал всю жизнь. Он в космосе! Конечно, жаль, что он пропустил пуск, но в статьях об этом можно умолчать.

За тысячу километров Земля была еще большая, но как-то разочаровывала. Вскоре он понял почему. Он видел слишком много космических фотографий и фильмов и знал, чего ждать. Облака, как им и полагалось, медленно двигались вокруг земного шара. В центре суша и вода различались очень четко, и бесчисленные подробности были прекрасно видны, а по краям диска все терялось в плотной дымке. Даже прямо под ним многое было непонятно и потому бессмысленно. Конечно, метеоролог очень обрадовался бы, увидев отсюда, сверху, естественную карту погоды; но почти все метеорологи и так сидели на космических станциях, и под ними открывался вид не хуже этого. Скоро Гибсон устал искать города и другие плоды человеческой деятельности. Противно было думать, что за столько тысячелетий человеческая цивилизация не сумела существенно изменить то, что он видел сейчас.

Он посмотрел на звезды и снова разочаровался. Их было много, очень много, но все они казались бледными, тусклыми призраками той сверкающей россыпи, которую он думал узреть. Он знал, что виновато темное стекло – защищая от солнца, оно похитило красоту звезд.

Гибсон даже рассердился. Только в одном отношении надежды его оправдались – приятно было знать, что ты сможешь парить, стоит тебе оттолкнуться пальцем от стен; хотя места для смелых экспериментов явно не хватало. Теперь, когда изобрели специальные таблетки и космическая болезнь отошла в прошлое, невесомость стала прекрасной, как в сказке. Он был этому рад. Как страдали его герои! Он вспомнил первый полет Робина Блейка в полном варианте «Марсианской пыли». Эту книгу он писал под сильным влиянием Лоуренса. (Интересно бы как-нибудь составить список авторов, под чьим влиянием он не находился.)

Без сомнения, никто лучше Лоуренса не описывал физиологических процессов. И вот Гибсон совершенно сознательно решил сразиться с ним его же оружием. Он посвятил целую главу космической болезни, описал все ее симптомы: сперва тебя подташнивает, но тошноту еще можно подавить усилием воли; потом тошнит нестерпимо; потом выворачивает наизнанку; и наконец, наступает спасительное изнеможение. Эта глава была истинным шедевром сурового реализма. К сожалению, осторожные издатели заставили ее изъять. Он так много над ней работал; когда он писал, он действительно пережил все эти ощущения. Даже теперь…

– Удивительно, – задумчиво сказал врач. – Он прекрасно прошел медицинские испытания, и, несомненно, ему на Земле сделали все прививки. Должно быть, нервное…

– А мне какое дело? – мрачно сказал пилот, следуя за процессией в недра космической станции. – Кто мне вымоет кабину, вот что я хочу знать!

По-видимому, на этот крик души не хотелось отвечать никому, а меньше всех Мартину Гибсону, который смутно различал белые стены, маячившие по сторонам. Вес медленно увеличивался, ласковое тепло разливалось по рукам и ногам. Наконец Гибсон понял, где он. Он был в больничной палате, и мягкое тепло инфракрасных ламп прогревало его насквозь.

– Ну как? – спросил врач.

Гибсон слабо улыбнулся:

– Простите, пожалуйста. Это повторится?

– Я не могу понять, как это вообще случилось. Наши таблетки еще не подводили.

– Полагаю, я сам виноват, – сказал Гибсон. – Понимаете, у меня очень сильное воображение, а я стал думать о симптомах космической болезни – конечно, совершенно отвлеченно – и не заметил, как…

– Прекратите! – резко приказал доктор. – Не то придется вернуть вас на Землю. Забудьте о таких штуках, если собираетесь на Марс. Иначе месяца через три от вас ничего не останется.

Измученный Гибсон вздрогнул. Но ему явно становилось лучше, и ужасы последнего часа уходили в прошлое.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Только выпустите меня из этой духовки, пока я не испекся.

Не совсем уверенно он встал на ноги. Было очень странно здесь, в космосе, чувствовать свой вес. Он вспомнил, что Станция-1 вертится вокруг своей оси, жилые отсеки построены на внешних стенах и центробежная сила создает иллюзию невесомости.

Он подумал, что его Великое Приключение началось не совсем удачно. Но возвращаться нельзя. Дело не только в уважении к себе – если он вернется, это пошатнет его литературную репутацию. Он вздрогнул, представив себе заголовки: «Гибсон вернулся!», «Автор книг о космосе – жертва космической болезни!» Даже в литературных еженедельниках его продернут, а в «Тайм»… нет, и подумать страшно!

– Хорошо, – сказал врач, – что до старта космолета еще двенадцать часов. Я вас отправлю в камеру невесомости и посмотрю, как вы там справитесь.

Гибсон не мог не признать, что это дельная мысль. Раньше он считал себя здоровяком, и до сих пор ему не приходило в голову, что путешествие может оказаться не только неприятным, но и опасным. Легко смеяться над космической болезнью, когда вы сами ее не испытали!

Внутренняя станция – Космическая станция-1, как ее обычно называли, – находилась в двух с лишним тысячах километров от Земли и делала вокруг нее виток за два часа. Это была первая ступенька на пути к звездам. Хотя технически она уже не была нужна, она сильно удешевляла космические полеты. Все рейсы на Луну и на планеты начинались отсюда. Атомные космолеты забирали тут земной груз. Ракеты на химическом горючем связывали станцию с Землей – закон запрещал атомным космолетам подходить к Земле ближе чем на тысячу километров. Многие считали, что и этого мало: радиоактивный выброс мог покрыть это расстояние меньше чем за минуту.

Станция с годами росла, и первые ее проектировщики не узнали бы ее теперь. Вокруг сферического ядра лепились обсерватории, лаборатории и мудреные приборы, в которых могли разобраться только специалисты. Но несмотря на все пристройки, основная задача искусственной луны была все та же: здесь заправлялись космолеты – хрупкие творения рук человека, бросающего вызов одиночеству Солнечной системы.

– Вы вполне уверены, что вам хорошо? – спросил врач, пока Гибсон пытался стоять как следует.

– Да, кажется, – осторожно ответил тот.

– Тогда идемте в гостиную, там вам дадут выпить. Хорошего горячего чаю, – прибавил он во избежание недоразумений. – Посидите, почитаете газеты полчасика, а мы решим, что с вами делать.

Гибсон был шокирован. Святотатство за святотатством! До Земли две тысячи километров, кругом – звезды, а он пьет сладенький чай (подумать только – чай!) в комнате, похожей на приемную дантиста. Окон не было – вероятно, для того, чтобы зрелище быстро вращающихся небес не помешало действию лекарств. Оставалось рыться в грудах старых журналов, а это было нелегко, потому что журналы оказались сверхлегкие, напечатанные на папиросной бумаге. К счастью, он нашел номер «Кормчего» со своим рассказом, таким старым, что он сам забыл конец, и потому неплохо провел время, дожидаясь врача.

– Пульс в норме, – ворчливо сказал врач. – Сейчас пойдем в камеру невесомости. Следуйте за мной и ничему не удивляйтесь.

С этими загадочными словами он вывел Гибсона в широкий, ярко освещенный коридор, который, по-видимому, и спереди и сзади уходил вверх. Гибсон не успел разобраться, в чем тут дело, – врач отодвинул боковую дверцу, и перед ними возникли металлические ступеньки. Гибсон машинально прошел несколько шагов, но посмотрел вперед, остановился и вскрикнул от удивления.

Там, где он стоял, лестница поднималась под обычным углом в сорок пять градусов. Потом она становилась круче и метрах в десяти шла вертикально. Но несмотря на это, угол возрастал – как тут не испугаться! – пока лестница не загибалась назад и не уходила в неизвестность где-то наверху и сзади.

Услышав его крик, врач оглянулся и ободряюще хихикнул.

– Не всегда надо верить глазам, – сказал он. – Идите. Это нетрудно.

Гибсон неохотно двинулся вперед, и сразу же два ощущения поразили его. Во-первых, он становился все легче. Во-вторых, хотя лестница шла круче и круче сзади за ним, она лежала все под тем же углом в сорок пять градусов. Впереди, над ним, лестница чуть уходила в сторону, и, хотя она искривлялась, наклон ее не менялся. Вскоре Гибсон понял, в чем дело. Ощущение весомости давала центробежная сила – ведь станция вращалась вокруг своей оси, – а по мере приближения к центру тяготение уменьшалось до нуля. Сама лестница обвивала ось особой спиралью – когда-то он знал ее научное название, – так что, несмотря на радиальное тяготение, наклон под ним оставался все тот же. К таким вещам работники космических станций быстро привыкают. Наверное, когда они возвращаются на Землю, им неприятно смотреть на обычную лестницу.

В конце лестницы слова «вниз» и «вверх» потеряли свой реальный смысл. Гибсон вошел в продолговатую цилиндрическую комнату, где не было ничего, кроме крест-накрест натянутых веревок; в дальнем ее конце сквозь иллюминатор врывался солнечный свет. Вскоре Гибсон увидел, что свет этот, как луч прожектора, обходит всю комнату, то исчезая, то появляясь в иллюминаторах. В первый раз чувства сообщили ему о том, что станция действительно вращается, и он прикинул время вращения, заметив, через сколько секунд вернулось солнце на свое место. «День» маленького искусственного мирка укладывался меньше чем в десять секунд; но этого было достаточно, чтобы создать ощущение нормальной весомости у внешних стен.

Продвигаясь за врачом по веревкам, Гибсон чувствовал себя пауком в лабиринте паутины. Наконец он достиг наблюдательного поста и понял, что они в конце какой-то трубы, параллельной оси станции и выступающей вперед. Отсюда вид на звезды не закрывали ни пристройки, ни приборы.

– Я вас оставлю ненадолго, – сказал врач. – Здесь есть на что посмотреть, и плохо вам не станет. А если станет, вспомните, что внизу этой лестницы нормальное тяготение.

«Да, – подумал Гибсон, – и возвращение на Землю». Но он твердо решил пройти испытание и получить медицинскую справку.

Понять, что вращается станция, а не Солнце и звезды, было совершенно невозможно. Приходилось просто верить. Звезды неслись так быстро, что удавалось ясно различить только самые яркие, а Солнце, когда Гибсон разрешил себе взглянуть на него, золотой кометой пронеслось мимо. Сейчас нетрудно было понять, почему люди так и не хотели верить, что вертится Земля, а не прочный свод небес.

Земля огромным полумесяцем закрывала полнеба. По мере того как станция неслась по своей орбите, она медленно росла; минут через сорок она должна была стать полной, а еще через час – когда станция войдет в конус ее тени – исчезнуть, закрыть Солнце черным щитом. Земля пройдет все фазы – до полноземлия и обратно – за два часа. Ощущение времени смещалось, как только он думал об этом. Привычные сутки, месяцы и времена года не значили здесь ничего.

Примерно в километре от станции, ничем с ней не связанные, параллельно двигались три космолета: стреловидная ракета, на которой он прибыл с такими мучениями час назад; грузовик примерно в тысячу тонн, собирающийся на Луну; и, наконец, «Арес», свежеокрашенный, сверкающий, великолепный.

Гибсон так и не примирился с отказом от обтекаемых, узких космолетов, о которых мечтали в первой половине двадцатого столетия. Мир принял эти гантели, он – нет. Конечно, он знал все их достоинства. Обтекаемость не нужна ракете, которая не входит в соприкосновение с воздухом. Во избежание облучений двигатель должен находиться как можно дальше от команды; и вот два шара, соединенные длинной трубкой, оказались самым простым решением задачи.

«И самым уродливым», – подумал Гибсон. Но вряд ли это важно, если «Арес» всю свою жизнь проведет в космосе, где только звезды увидят его. По-видимому, он был уже заправлен и дожидался точно вычисленной секунды; когда оживут его двигатели, он рванется с орбиты и по длинной гиперболе понесется к Марсу.

В тот же миг он, Гибсон, будет уже на борту. Начнется наконец его Приключение; а ведь он никогда по-настоящему не верил, что это будет.

Глава 2

Рубка «Ареса» вмещала не больше трех человек, но, когда космолет выходил на орбиту и можно было стоять на стенах и потолке, здесь вполне умещались шестеро. Все они, кроме одного, бывали в космосе и знали свои обязанности. Однако первый рейс нового космолета – всегда важное событие. К тому же «Арес» был первым в мире пассажирским космолетом. Он был рассчитан на сто пятьдесят пассажиров и тридцать человек команды. Сейчас пропорция была обратная – команда из шести человек ждала единственного пассажира.

– Я все-таки не совсем понимаю, – сказал Оуэн Бредли, помощник капитана по электронике, – что нам полагается делать с этим типом? Вообще кому это взбрело в голову?

– Мне, – сказал капитан Норден, проводя рукой по тому месту, где еще несколько дней назад красовались густые светлые волосы. (На космолетах редко бывают парикмахеры, и, хотя любителей поработать ножницами немало, всякий старается отсрочить тягостную минуту.) – Вы все, конечно, знаете мистера Гибсона?

Все ответили утвердительно, но не все с должным почтением.

– Ерунду пишет, – сказал доктор Скотт. – Теперь, во всяком случае. «Марсианская пыль» была ничего себе, но устарела, устарела.

– Ты уж скажешь! – накинулся на него астрогатор Маккей. – Последние книжки – самые лучшие. Посерьезней и без ужасов.

Никто не ждал такого пыла от кроткого маленького шотландца. Но раньше чем кто-либо успел возразить, слово взял капитан Норден.

– Вот что, – сказал он, – тут не литературная дискуссия. Мистер Гибсон – знаменитый писатель, почетный гость, и мы его пригласили, чтоб он про нас написал. Дело не в рекламе – («Как можно!» – насмешливо вставил Бредли), – но, конечно, корпорация не желает, чтобы будущие пассажиры были… э-э… разочарованы. В конце концов, это действительно исторический рейс. Он заслуживает хорошей книги. Так что попытайтесь вести себя как следует. Ваша будущая слава, быть может, зависит от этих трех месяцев.

– Смахивает на шантаж, – сказал Бредли.

– Это уж как хочешь, – покладисто откликнулся Норден. – Конечно, я объясню Гибсону, что полный сервис будет у нас позже. Думаю, он поймет и не будет требовать завтрака в постель.

– А посуду мыть он будет? – практично спросил кто-то.

Раньше чем Норден справился с этой этической проблемой, на пульте зажужжало и послышался голос:

– Космическая станция-один вызывает «Арес». Ваш пассажир прибывает на борт.

– Мы готовы, – сказал Норден и повернулся к команде: – Увидит, бедняга, наши бритые макушки и подумает, что угодил в тюрьму. Пойди встреть его, Джимми.

Мартин Гибсон еще не совсем пришел в себя. В ракете, доставившей его на «Арес», невесомость не мучила его. Но то, что он увидел в рубке капитана Нордена, ему не понравилось. Даже в условиях невесомости приятнее притворяться, что где-то низ, а где-то верх. К несчастью, здесь думали иначе – двое членов команды висели наподобие сталактитов, а двое под странными углами торчали в воздухе; только капитан удовлетворял требованиям Гибсона. В довершение беды бритые головы придавали всем зловещий вид.

Воцарилось молчание. Команда рассматривала Гибсона. Все узнали его сразу – читатели привыкли к его лицу за два последних десятилетия. Сейчас ему шел пятый десяток. Он был невысокий, круглолицый, с резкими чертами лица; а когда он заговорил, оказалось, что у него глубокий, низкий голос.

– Это, – сказал капитан Норден, тыча рукой в потолок, – наш инженер, зовут его Хилтон. Это доктор Маккей, астрогатор – нет, не врач: доктор физики. А вот настоящий доктор, Скотт. Бредли, мой помощник по электронике. А Джимми Спенсер, который вас встретил, – наш сверхштатный. Думает стать капитаном, когда подрастет.

Гибсон не без удивления оглядел немногочисленную группу. Их было так мало – пятеро мужчин и юноша, почти мальчик. Вероятно, на его лице отразились эти мысли – капитан засмеялся:

– Немного нас, а? Не забывайте, что космолет почти полностью автоматизирован. Да и вообще в космосе никогда ничего не случается.

Гибсон внимательно оглядел тех, с кем ему предстояло жить бок о бок три месяца. Он не верил первому впечатлению, но всегда старался его запомнить; сейчас, увидев их впервые, он удивился – в них не было ничего особенного, если, конечно, не обращать внимания на позы и временное отсутствие волос. А ведь все они занимались делом, романтичнее которого не было на свете с тех пор, как последние ковбои сменили скакунов на вертолеты.

По сигналу, которого Гибсон не понял, члены команды один за другим выскользнули с волшебной легкостью в открытую дверь. Капитан Норден сел в кресло и предложил Гибсону сигарету; тот не сразу решился ее взять.

– Вы позволяете курить? – спросил он. – А как же кислород?

– Они бы взбунтовались, – рассмеялся Норден, – если б я не давал им курить три месяца. А кислорода на это уходит немного.

Гибсон подумал, что капитан Норден никак не укладывается в привычные литературные рамки. По лучшим – во всяком случае, по существующим – традициям капитан космолета – суровый старый волк, который полжизни провел в космосе и может с закрытыми глазами провести корабль через всю Солнечную систему. Когда он отдает приказ, команда вскакивает по стойке «смирно» (что нелегко в условиях невесомости), отдает честь и пулей несется выполнять задание. Но капитану «Ареса» не было сорока, и похож он был на преуспевающего чиновника. Дисциплины же Гибсон до сих пор не заметил. Позднее он обнаружил, что дисциплина на «Аресе» есть, только каждый сам отдает себе приказ.

– Значит, в космосе вы не были? – сказал Норден, пристально глядя на своего пассажира. – Что ж, вам удалось написать немало на основании… э-э… минимальных личных впечатлений.

Гибсон постарался беспечно рассмеяться.

– Да, – сказал он, – обычно считают, что писатели должны испытать все сами. В молодости я много читал о космических полетах и, как мог, старался передать местный колорит. Не забывайте, что последние пять лет я об этом почти не пишу. Странно, что мое имя связывают именно с космосом.

Норден не вполне поверил в его скромность – Гибсон не мог не знать, что именно книги о космосе создали ему славу.

– Время у нас земное, по Гринвичу, – продолжал капитан. – Ночью мы не работаем, вахты не несем – приборы действуют сами, пока мы спим. Отчасти поэтому тут так мало народу. Пока что места хватает, у каждого отдельная каюта. У вас – пассажирская. Надеюсь, она вам понравится. Сколько вам разрешили взять багажа?

– Сто килограммов.

– Сто килограммов?

Норден с трудом сдержался. Как всякий астронавт, он питал отвращение к лишнему грузу и не сомневался, что Гибсон взял уйму хлама. Ну что ж, это согласовано с компанией, и, если груз не выше нормы, не ему сетовать.

– Я скажу Джимми, чтоб он отвел вас в вашу каюту, – сказал Норден. – Он у нас вроде мальчика на побегушках. Многие так начинают – нанимаются в лунный рейс на время каникул. Джимми – парень смышленый. Он уже закончил колледж.

Гибсон не удивился, что тут такой образованный мальчик на побегушках. Он пошел за Джимми, которого явно смущало его присутствие, в пассажирский отсек.

Каюта была крохотная, но хитроумное освещение и зеркальные стены делали ее больше, а койка на «день» превращалась в стол. Почти ничто не напоминало о невесомости, и путешественник сразу почувствовал себя как дома.

Следующий час Гибсон раскладывал пожитки и экспериментировал с кнопками. Особенно ему понравилось зеркальце для бритья, которое превращалось в иллюминатор. Он никак не мог понять, как это делается. Разложив почти все, он лег на койку и пристегнулся ремнями. Невесомость от этого не исчезла, но все же стало спокойнее.

Тут, в маленькой комнатке, которая должна была стать его вселенной на ближайшие сто дней, он мог забыть разочарование и неприятности, которые омрачили его отъезд с Земли. Теперь беспокоиться было не о чем. В первый раз за долгое время он полностью препоручил свое будущее другим. Приглашения, лекции, договоры – все осталось на Земле.

Робкий стук разбудил его. Сперва Гибсон не понял, где он, потом все вспомнил и расстегнул ремни. Он еще плохо координировал движения и, пробираясь к двери, отскочил, как мяч, от стены, которую условились считать потолком. В дверях, переводя дух, стоял Джимми Спенсер.

– Капитан шлет привет, сэр, и спрашивает, не хотите ли вы поглядеть на старт.

– Конечно, хочу, – сказал Гибсон. – Подождите, сейчас возьму камеру.

С наблюдательной галереи, которая опоясывала «Арес», Гибсон впервые увидел звезды, не затемненные ни атмосферой, ни темным стеклом, – здесь, на ночной стороне корабля, солнечные фильтры были отодвинуты. В отличие от станции «Арес» не вращался: система гироскопов удерживала его в одном положении, и звезды на его небе висели неподвижно. Увидев то, что он так часто и так тщетно пытался описать, Гибсон почувствовал, как трудно ему анализировать свои впечатления; а он ненавидел впечатления, которые нельзя пустить в дело. Как ни странно, не яркость и не количество звезд особенно его поразили. Он видел небо не хуже этого со стратолета или с горных вершин; но никогда раньше он не чувствовал с такой остротой, что звезды окружают его, что они рассыпались до самого горизонта, которого он лишился, и даже ниже, под ногами.

Станция-1 сложной сверкающей игрушкой плавала почти рядом, и не было способа определить расстояние – чувство перспективы исчезло. Удивительно близко послышался голос:

– Сто секунд до старта. Примите нужное положение.

Гибсон машинально напрягся и повернулся к Джимми. Но раньше чем он сформулировал вопрос, его проводник бросил: «Я сейчас!» – и куда-то нырнул. Гибсон остался один.

Следующие полторы минуты тянулись до отвращения долго, только голос мерно отсчитывал время. Голос был незнакомый – наверное, прокручивали запись:

– Двадцать секунд до старта.

– Десять секунд до старта.

– Пять секунд… Четыре… Две… Одна…

Что-то очень мягко подхватило Гибсона, и он заскользил по изогнутой, усеянной иллюминаторами стене. Не верилось, что вернулись низ и верх. Совершенно не ощущалось то безжалостное резкое ускорение, которое сопровождает старт химических ракет, – «Арес» мог разгоняться сколь угодно долго, выходя с нынешней орбиты на гиперболу, которая приведет его к Марсу.

Гибсон быстро приспособился к новой обстановке. Ускорение было маленькое – он весил сейчас килограмма четыре и мог двигаться как хотел. Станция не сдвинулась, и только через минуту он понял, что «Арес» медленно удаляется от нее. Спохватившись, он вспомнил о своей камере, но, пока он решал, какую брать выдержку для шарика, сверкающего на густо-черном фоне, станция очутилась далеко, и ее нельзя было отличить от звезд. Когда она исчезла совсем, Гибсон перебрался на дневную сторону, чтобы снять родную планету. Земля повисла тонким полумесяцем, слишком большим, чтобы уместиться в кадре. Как он и ждал, она медленно прибывала – «Арес» делал еще один виток.

«Вот, – подумал Гибсон, – внизу вся моя жизнь и все мои предки, от первого комочка слизи в первобытном океане. Ни один мореплаватель, покидающий родную землю, не оставлял позади так много. Там – вся земная история. Скоро я смогу закрыть ее мизинцем».

Так думал Гибсон на галерее, когда через час с небольшим «Арес» достиг расчетной скорости и освободился от земного притяжения. Нельзя было определить, когда же наступил и миновал этот миг, – Земля по-прежнему занимала все небо, а двигатели все так же рокотали вдали. Только через десять часов их можно было выключить на все время полета.

Когда эти часы прошли, Гибсон спал. Внезапная тишина и полная потеря весомости разбудили его; он сонно оглядел темную каюту и увидел точечный узор в раме иллюминатора. Как и следовало ожидать, звезды были совершенно неподвижны. Не верилось, что «Арес» мчится от земной орбиты с такой скоростью, что даже Солнце не может его удержать.

Не совсем проснувшись, Гибсон потуже затянул ремни. Он знал, что в ближайшие сто дней не почувствует собственного веса.

Глава 3

Тот же звездный узор заполнял иллюминатор, когда гулкие, как колокол, радиосигналы пробудили Гибсона от крепкого, без сновидений сна. Он торопливо оделся и поспешил вниз, на галерею, – ему не терпелось узнать, где теперь Земля.

Конечно, жителю Земли странно видеть на небе два полумесяца. Но они были тут вместе, оба в первой четверти, один вдвое больше другого. Гибсон знал, что увидит и Луну и Землю, и все же не сразу понял, что его родная планета меньше и дальше, чем Луна.

К сожалению, «Арес» проходил не слишком близко от Луны, но и так она была здесь раз в десять больше, чем у нас, на земном небе. Вдоль линии, отделяющей день от ночи, ясно проступали кратеры; еще не освещенная часть диска смутно серела в отраженном Землею свете; а на ней – Гибсон резко подался вперед, не веря своим глазам, – да, на этой холодной поверхности светлячками мерцали точки, которых раньше не было. Огни первых лунных городов сообщали людям, что после миллионов лет ожидания жизнь пришла и на Луну.

Вежливый кашель прервал его размышления. Потом кто-то невидимый сказал совсем просто:

– Не зайдет ли мистер Гибсон в кают-компанию? Кофе еще не остыл, и пшеничные хлопья не все съели.

Такого с ним не бывало. Он совершенно забыл о завтраке.

Когда с виноватым видом он вошел в кают-компанию, команда горячо спорила о сравнительных достоинствах различных типов космолета. Говорил доктор Скотт (позже Гибсон обнаружил, что так бывало всегда) – по-видимому, человек возбудимый, легко теряющий самообладание. Его главным противником был суховатый, скептический Бредли, которому явно нравилось его поддразнивать. Иногда в бой вступал Маккей; маленький математик говорил быстро, четко, чуть педантично, и Гибсон подумал, что его настоящее место не здесь, а в профессорской.

Капитан Норден поддерживал то одну, то другую сторону, не давая никому из спорщиков взять перевес. Юный Спенсер уже работал, а Хилтон сидел тихо и смотрел на остальных с явным интересом. Его лицо было как будто знакомо Гибсону. Где он мог его видеть? Ах, господи, как же он забыл! Ведь это тот самый Хилтон! Гибсон оторвался от еды, повернулся в кресле и уставился на человека, который привел «Арктур» на Марс после величайшего подвига в истории астронавтики. Только шесть человек побывали на Сатурне, и только трое из них живы. Хилтон стоял когда-то на далеких лунах, чьи имена звучат как заклинания: Титан, Энцелад, Тефия, Рея, Диона; он видел блеск колец, слишком симметричных и совершенных, чтобы быть естественными. Он – в прямом смысле этих слов – побывал на краю света и вернулся в уютное тепло внутренних планет. «Да, – подумал Гибсон, – хотел бы я с ним потолковать…»

Спорщики выплыли на свои посты, а Гибсон мысленно еще вращался вокруг Сатурна, когда капитан Норден придвинулся ближе и прервал его мечтания:

– Не знаю ваших планов, но, думаю, вам интересно осмотреть наш космолет. В конце концов, именно с этого начинают в ваших книгах.

Гибсон машинально улыбнулся. Он боялся, что еще не скоро перестанут поминать его прошлое.

– Да-да. Так легче всего объяснить читателю устройство космолета и передать местный колорит. К счастью, теперь уже не требуют описания космолета. А вот в шестидесятых, когда я начал писать про астронавтику, приходилось откладывать завязку на тысячу слов и описывать, как налажена связь в космосе, как работает атомный двигатель и так далее.

– Значит, – с обезоруживающей улыбкой сказал Норден, – мне мало придется объяснять вам.

Гибсон чуть не покраснел.

– Я буду вам благодарен, если вы мне все покажете, – сказал он.

– Ладно, – ухмыльнулся Норден. – Начнем с рулевой рубки. Ну, полетели.

Следующие два часа они летали по лабиринтам коридоров, которые, подобно артериям, пронизывали шарообразное тело «Ареса». Космолет был разделен широтами, как глобус. На севере находились рабочие помещения и каюты астронавтов. На экваторе – большая кают-компания, занимающая весь поперечник шара, и – поясом – наблюдательная галерея. Южное полушарие занимали запасы горючего и приборы. Теперь, когда «Арес» выключил двигатели, северное полушарие было обращено к Солнцу, а необитаемый юг остался в тени. На южном полюсе была надежно запечатанная дверца с табличкой: «Открывать только по приказу капитана». За дверцей тянулась стометровая труба, соединяющая основной шар со вторым, поменьше. Сперва Гибсон не понял, для чего тут дверь, если ни один человек никогда в нее не войдет; но вспомнил, что существуют и роботы Комиссии по атомной энергии.

Как ни странно, удивительнее всего оказались не технические чудеса – Гибсон ожидал их встретить, – а пустые пассажирские каюты, плотно пригнанные ячейки, занимавшие весь умеренный пояс северного полушария. Они ему не понравились. Дом, куда никто еще не входил, бывает порой тоскливее покинутых развалин, где хоть когда-то была жизнь. Здесь, в гулких коридорах, освещенных проникавшим сквозь стены холодным и голубоватым солнечным светом, охватывало безнадежное ощущение пустоты.

Гибсон вернулся к себе совершенно измотанный и умственно и физически. Норден – вероятно, не без умысла – оказался даже слишком добросовестным гидом. Да, хотел бы Гибсон знать, что думают эти люди о его творчестве! Конечно, рано или поздно придется работать; но пока его машинка была еще в багаже, и он ее не видел. Ему представилось было, что на ней ярлык: «В космосе не требуется». Но он мужественно преодолел искушение. Как большинству писателей, живущих не только литературным трудом, ему было труднее всего сесть за работу. Но стоило ему начать – и все шло как по маслу… иногда.

Его отпуск продолжался целую неделю. К концу седьмого дня Земля была всего лишь самой сверкающей из звезд, а потом и совсем исчезла в ослепительном блеске Солнца. Теперь нелегко было поверить, что где-то, кроме маленькой вселенной «Ареса», есть жизнь. И команда состояла уже не из Нордена, Хилтона, Маккея, Бредли и Скотта, а из Джона, Фреда, Энгюса, Оуэна и Боба.

Он узнавал их все лучше, хотя Хилтон и Бредли относились к нему настороженно и он не мог их раскусить. У каждого был свой нрав, и чуть ли не каждый считал себя умнее прочих. Гибсон догадывался, что не один из них получил высшую оценку по шкале интеллектуальных испытаний, и нередко смущался, вспоминая команды своих книжных космолетов. Грэхем, любимый его герой, отличался упорством (он выдержал полминуты без скафандра в безвоздушном пространстве) и выпивал по бутылке виски в день. Но доктор Энгюс Маккей, член Международного астрономического общества, сидел в уголке и читал комментированное издание «Кентерберийских рассказов», потягивая молоко из тубы.

Как многие писатели пятидесятых – шестидесятых годов, Гибсон в свое время положился на аналогию между кораблями космическими и кораблями морскими – во всяком случае, между их командами. Сходство было, конечно, но различий оказалось много больше. Это можно было предвидеть, но популярные писатели середины века пошли по линии наименьшего сопротивления и попытались приспособить не к месту традиции Мелвилла. На самом же деле в космосе требовался технический уровень повыше, чем в авиации. Такой вот Норден, прежде чем получить космолет, провел пять лет в училище, три – в космосе и снова два в училище.

Гибсон спокойно играл в дротики с доктором Скоттом, когда первое возбуждение полета внезапно охватило его. Немного есть комнатных игр, в которые можно играть в космосе; долго играли в карты и шахматы, пока какой-то англичанин не догадался, что в условиях невесомости лучше всего метать дротики. Дистанцию между игроком и мишенью увеличивали до десяти метров. В остальном игра подчинялась правилам, установленным в английских кабаках несколько веков назад. Гибсон очень радовался, что играет так ловко. Он почти все время побеждал Скотта, хотя тот выработал свою, усовершенствованную и мудреную технику: тщательно устанавливал дротик в воздухе, отступал на два шага и только потом посылал в цель. Сейчас Скотт уверенно целился в двадцатку, как вдруг в кают-компанию вплыл Бредли с радиограммой в руке.

– Как ни странно, – сказал он, – за нами погоня.

Все уставились на него. Маккей первый пришел в себя.

– Конкретней, – сказал он.

– За нами гонится курьер, черт его дери! С Внешней станции пустили. Догонит через четыре дня. Они хотят, чтоб я его перехватил радиолучом, когда он будет проходить мимо. Но на таком расстоянии вряд ли удастся. Боюсь, он пройдет за сто тысяч километров.

– Чего это они? Кто-нибудь забыл зубную щетку?

– Да нет, что-то медицинское. Посмотри, доктор.

Доктор Скотт внимательно прочитал радиограмму.

– Занятно. Они думают, что открыли средство от марсианской лихорадки. Какая-то сыворотка. Из Пастеровского института. Наверное, они в ней уверены, если такую спешку развели.

– Ради бога, что за курьер? Какая еще лихорадка? – не выдержал наконец Гибсон.

Доктор Скотт ответил раньше всех:

– Это не марсианская болезнь. По-видимому, мы сами заносим туда какой-то микроб, а ему нравится тамошний климат. Вроде малярии – люди умирают редко, но убытки огромные. За год процент человеко-часов…

– Спасибо большое. Вспомнил. А курьер?

В разговор вступил Хилтон:

– Скоростная автоматическая ракета. Управляется по радио. Она перебрасывает грузы между станциями или гонится за космолетами, если они что-нибудь оставили. Когда она попадает в сферу действия передатчика, луч притягивает ее к космолету. Эй, Боб! – обратился он к врачу. – Почему они не запустили ее прямо на Марс? Она бы долетела гораздо раньше нас.

– Пассажиры на ней капризные. Я должен высеять культуры и нянчиться тут с ними. Помнится, что-то в этом роде я делал у себя в больнице.

– А может, – неожиданно сострил Маккей, – вылезем, нарисуем на обшивке красный крест?

Гибсон о чем-то думал.

– Мне казалось, – сказал он наконец, – что на Марсе очень здоровая жизнь, и физически и духовно.

– Не верьте книгам, – сказал Бредли. – Я вообще не понимаю, почему все так рвутся на Марс. Там все плоско, там холодно, и еще эти несчастные голодные растения, прямо из Эдгара По. Всаживаем миллионы, а не получили пока ни гроша. Каждого, кто туда едет по собственной воле, надо освидетельствовать. Конечно, я не вас имел в виду.

Гибсон улыбнулся. Он научился принимать цинизм Бредли только на десять процентов; однако он никогда не был уверен, действительно ли в шутку тот задевает его. Но капитан Норден яростно взглянул на своего помощника:

– Я должен был вас предупредить, Мартин, что мистеру Бредли не нравится Марс. Но такого же невысокого мнения он и о Земле, и о Венере. Так что не огорчайтесь.

– Я и не огорчаюсь, – улыбнулся Гибсон. – Я только хотел бы знать…

– Что? – забеспокоился Норден.

– О мистере Бредли он тоже невысокого мнения?

– Как ни странно, да, – ответил Норден. – Во всяком случае, тут он не ошибается.

– Тронут, – немного растерянно проворчал Бредли. – Удалюсь в уединенную башню и сочиню подходящий ответ. А ты, Мак, установи координаты курьера и сообщи мне, когда он подойдет поближе.

– Ладно, – рассеянно сказал Маккей, не отрываясь от Чосера.

Глава 4

Следующие несколько дней Гибсон был занят своими делами и не принимал участия в небогатой событиями общественной жизни «Ареса». Совесть заела его, как всегда, когда он отдыхал больше недели, и сейчас он усердно работал.

Он вытащил машинку, и она заняла почетное место в его каюте. Листы валялись повсюду – Гибсон не отличался аккуратностью, – и приходилось прикреплять их ремнями. Особенно много возни было с копиркой – ее затягивало в вентилятор. Но Гибсон уже обжился в каюте и лихо справлялся со всеми мелочами. Он сам удивлялся, как быстро невесомость становится бытом.

Оказалось, что очень трудно передать на бумаге впечатления от космоса. Нельзя написать «космос очень большой» и на этом успокоиться. Он не лгал в прямом смысле слова; однако те, кто читал его потрясающее описание Земли, катящейся в бездну позади ракеты, не заметили, что писатель в то время пребывал в блаженном небытии, которое сменилось отнюдь не блаженным бытием.

Он написал две-три статьи, которые могли хоть на время утешить его литературного агента (она посылала радиограммы одна другой строже), и отправился на север, к радиорубке. Бредли принял странички без энтузиазма.

– Каждый день будете носить? – мрачно спросил он.

– Надеюсь. Но боюсь, что нет. Зависит от вдохновения.

– Здесь, наверху второй страницы, много причастий.

– Прекрасно. Очень их люблю.

– На третьей странице вы написали «центробежный» вместо «центростремительный».

– Мне платят за слово, так что очень благородно с моей стороны употреблять такие длинные, а?

– На странице четвертой две фразы подряд начинаются с «но».

– Вы будете передавать или мне попробовать самому?

Бредли ухмыльнулся:

– Хотел бы я посмотреть! А серьезно – советую вам употреблять черную ленту. Синяя не контрастна. Пока что передатчик с этим справится, но, когда отойдем дальше, буквы будут нечеткие.

Пока они препирались, Бредли заправлял страничку за страничкой в окно передатчика. Гибсон зачарованно смотрел, как они исчезали в утробе аппарата и через пять секунд падали в корзинку. Нелегко было представить, что твои слова мчатся в космосе, каждые три секунды удаляясь на миллион километров.

Он еще собирал свои листки, когда на пультах, в гуще циферблатов и тумблеров, покрывавших всю стену рубки, зажужжал зуммер. Бредли кинулся к одному из своих приемников и стал очень быстро делать что-то непонятное. Из громкоговорителя вырывался яростный визг.

– Курьер нас догнал, – сказал Бредли. – Только он далеко. На глазок, пройдет в ста тысячах километров.

– Что можно сделать?

– Очень немного. Я включил маяк. Если курьер поймает наши сигналы, он автоматически подтянется к нам.

– А если не поймает?

– Тогда уйдет из Солнечной системы. Скорости у него достаточно, чтоб ускользнуть от Солнца. У нас тоже.

– Очень рад. А сколько нам времени для этого нужно?

– Для чего?

– Чтоб уйти из системы.

– Года два, наверное. Спросите Маккея. Я не могу ответить на все вопросы. Я не персонаж из вашей книги.

– Еще не поздно, – мрачно сказал Гибсон и выплыл из рубки.

Приближение курьера внесло в жизнь «Ареса» необходимое разнообразие. Веселая беспечность первых дней прошла, и путешествие уже становилось на редкость монотонным. Заключать пари по поводу курьера предложил доктор Скотт, но банк держал капитан Норден. По вычислениям Маккея, ракета должна была пролететь примерно в ста двадцати пяти тысячах километров с возможной ошибкой в плюс-минус тридцать тысяч. Большинство называло близкие цифры, но некоторые пессимисты, не веря Маккею, дошли до четверти миллиона. Ставили не на деньги, а на более полезные вещи: на сигареты, конфеты и прочую роскошь. В рейс разрешали брать немного, и все это ценилось куда больше, чем клочки бумаги со знаками. Маккей даже внес в банк бутылку шотландского виски. Он говорил, что не пьет, а везет ее на Марс земляку, который никак не может слетать в Шотландию. Никто ему не верил – и зря: примерно так оно и было.

– Джимми!

– Да, капитан!

– Кислородные индикаторы проверил?

– Так точно, капитан! Все в порядке.

– А как запоминающее устройство, которое ученые нам подсунули? Работает?

– Урчит, сэр. Как и раньше.

– Ладно. В кухне прибрал? У Хилтона молоко сбежало.

– Прибрал, сэр.

– Значит, все сделал?

– Кажется, все, но я хотел…

– Прекрасно. У меня для тебя интересное дело. Мистер Гибсон желает припомнить астронавтику. Конечно, каждый из нас мог бы ему все рассказать. Но… э-э… ты закончил позже остальных и не забыл еще, что трудно для начинающего, а мы слишком многое принимаем как должное. Я уверен, что ты справишься.

Джимми мрачно выплыл из рубки.

– Войдите, – сказал Гибсон, не отрывая глаз от машинки.

Дверь открылась, и в комнату вплыл Джимми Спенсер.

– Вот, мистер Гибсон. Я думаю, в этой книге вы все найдете. Это «Введение в астронавтику» Ричардсона. – Он положил томик перед Гибсоном.

Тот с интересом принялся листать тонкие странички; но интерес тут же испарился: количество слов на страницу быстро уменьшалось. Книгу он отложил, дойдя до страницы, где было написано только: «Подставим расстояние из уравнения 15.3 и получим…» Дальше шли цифры и знаки.

– А попроще у вас нету? – спросил он, не желая огорчать Джимми.

Он немного удивился, когда Спенсера приставили к нему, но у него хватило ума понять причину. Всякий раз, когда попадалась работа, которую никто не хотел делать, ее сваливали на Джимми.

– Что вы, она очень простая! Вы бы посмотрели книги Маккея. Каждое уравнение на две страницы.

– Ну что ж, спасибо. Я вам скажу, если чего не пойму. Лет двадцать не нюхал математики, а раньше очень ее любил… Если книжка вам понадобится, скажите.

– Это не к спеху, мистер Гибсон. Я теперь ею почти не пользуюсь.

– Да, хочу вас спросить. Многие еще боятся метеоров, и меня просили дать последние сведения в этой области. Очень они опасны?

Джимми подумал.

– Я, конечно, могу вам сказать приблизительно. Но лучше спросить Маккея. У него точные таблицы.

– Ладно, спрошу.

Гибсон мог позвонить Маккею, но грешно было упустить случай полениться. Маленький астрогатор играл, как на рояле, на большой электронно-счетной машине.

– Метеоры? – сказал Маккей. – Что ж, интересная тема. Боюсь, много про них выдумывают. Еще недавно считали, что космолет превратится в решето, как только выйдет за пределы атмосферы.

– Многие и сейчас считают, – сказал Гибсон. – Во всяком случае, не все уверены в безопасности большого пассажирского путешествия.

Маккей недовольно хмыкнул:

– Молния гораздо опаснее. Самый большой метеор меньше горошины.

– В конце концов, попортили же они космолет.

– Вы имеете в виду «Королеву звезд»? Ну знаете, один несчастный случай за пять лет – это еще ничего! Ни один космолет не погиб из-за них.

– А «Паллада»?

– Никто не знает, что с ней было. Принято думать, что это метеоры. Надо сказать, эксперты иного мнения.

– Значит, могу сказать читателям, чтоб они не беспокоились?

– Да. Конечно, есть пыль…

– Пыль?

– Ну, если вы подразумеваете под метеорами крупные тела, от двух миллиметров и выше, беспокоиться нечего. А вот с пылью много хлопот, особенно на станциях. Каждые два-три года приходится вылезать наружу и чинить оболочку.

Это не очень понравилось Гибсону, и Маккей поспешил его успокоить.

– Беспокоиться совершенно нечего, – заверил он. – Небольшая утечка всегда есть. Воздушная система легко это выправляет.

Каким бы занятым ни был или ни хотел казаться Гибсон, он всегда находил время побродить по гулким лабиринтам космолета или посмотреть на звезды с галереи. Чаще всего он ходил туда во время концерта. В 15.00 оживали каналы связи, и целый час земная музыка заполняла пустынные переходы «Ареса». Программу выбирали по очереди; и вскоре все легко отгадывали, кто именно заказывал концерт. Норден любил оперу и легкую классическую музыку, Хилтон предпочитал Бетховена или Чайковского. Маккей и Бредли глубоко их презирали и упивались атональными какофониями, которых никто, кроме них, не понимал и понимать не хотел. Фонотека была огромная, библиотека – еще больше, так что читать и слушать можно было всю жизнь без повторений. Четверть миллиона книг и несколько тысяч музыкальных произведений – все в электронной записи – терпеливо ожидали, когда их вызовут к жизни.

Гибсон сидел на галерее и подсчитывал, сколько Плеяд можно различить невооруженным глазом, как вдруг что-то просвистело у него над ухом, с визгом вонзилось в стену и затрепетало, как стрела. Тут он увидел, что вместо наконечника у стрелы большая резиновая присоска, а вместо оперения длинная тонкая нить, уходящая в неизвестность. Он обернулся и обнаружил доктора Скотта, который двигался по этой нити, словно предприимчивый паук.

Гибсон задумался, что бы сказать поехиднее, но, как всегда, доктор начал первым.

– Здорово, а? – сказал он. – Бьет на двадцать метров. А весит полкило. Вернусь на Землю – запатентую.

– А что это? – смиренно спросил Гибсон.

– Господи, неужели не понятно? Представьте, что вы хотите перебраться с одного места на другое. Выстрелите этой штукой в любую точку плоской поверхности и лезьте по веревке. Якорь – высший сорт!

– А разве мы сейчас плохо передвигаемся?

– Когда пробудете с мое в космосе, – мрачно сказал Скотт, – поймете, что плохо. У нас тут хоть есть за что держаться. А представьте себе, что вы должны пройти через пустую комнату. Вы знаете, на что обычно жалуются космические врачи? На вывихи. Можно даже застрять в воздухе. Я, например, застрял на Третьей станции, в большом ангаре. Ближайшая стена была в пятнадцати метрах, и я не мог до нее добраться.

– А вы не могли плюнуть? – важно сказал Гибсон. – Я думал, так обычно выходят из затруднения.

– Попробуйте. И вообще, это негигиенично. Знаете, что мне пришлось сделать? Я был, как всегда, в одних шортах. И вот высчитал, что они составляют примерно одну сотую моей массы и, если я их отшвырну со скоростью тридцать метров в секунду, я достигну стены через минуту.

– Так вы и сделали?

– Да. Но как раз в то время директор показывал жене станцию. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему мне приходится работать на такой посудине.

– Мне кажется, вы выбрали не свое дело, – ликовал Гибсон. – Вам надо было пойти по моим стопам.

– Насколько я понимаю, вы мне не верите, – огорчился Скотт.

– Не верю – это еще мягко сказано. Ну ладно, давайте посмотрим вашу штуку.

Скотт дал ему «штуку». Она оказалась воздушным пистолетом; к присоске была приделана длинная нейлоновая нить.

– Прямо…

– Если вы скажете: «прямо духовое ружье», мне придется констатировать эпидемию. Уже трое говорили.

– Спасибо за предупреждение, – сказал Гибсон и вернул пистолет гордому изобретателю. – Кстати, как там Оуэн? Установил связь с этим курьером?

– Нет, и вряд ли установит. Мак говорит, он пройдет в ста сорока пяти тысячах. Вот свинство! Другого космолета на Марс не будет несколько месяцев. Потому они так и хотели нас поймать.

– Занятный человек ваш Оуэн, а? – не совсем последовательно сказал Гибсон.

– Он совсем не так плох, как кажется. Не верьте, что он отравил жену. Она сама спилась, – со вкусом сказал Скотт.

Оуэн Бредли, доктор физических наук, член многих научных обществ, пребывал в унынии. Как все на «Аресе», он относился к своему делу серьезно и с жаром, хотя над ним и посмеивались. Последние полсуток он не покидал радиорубки: он ждал, что сигналы курьера изменятся, сообщая о том, что сигнал «Ареса» принят и маленькая ракета меняет курс. Но изменений не было. В сущности, их и не могло быть – небольшой радиомаяк, который притягивал такие ракеты, обладал радиусом действия только в двадцать тысяч километров. Обычно этого хватало, но курьер был дальше.

Бредли соединился с Маккеем:

– Что нового, Мак?

– Особенно близко не подойдет. Сейчас он в ста пятидесяти тысячах километров, движется почти параллельно. Ближе всего будет часа через три – в ста сорока четырех тысячах километров. Я проиграл пари, а все мы, по-видимому, упустили курьера.

– Боюсь, что ты прав, – проворчал Бредли. – Но посмотрим, посмотрим… Я иду в мастерскую.

– Зачем?

– Хочу соорудить одноместную ракету и погнаться за курьером. У Мартина в книге это заняло бы полчаса. Иди помоги мне.

Маккей был ближе к экватору, чем Бредли, и прибыл на южный полюс первым. Там он растерянно ждал, пока не явился Бредли, увешанный кабелем, который он взял со склада, и быстро изложил свой план.

– Надо было раньше додуматься. Но это дело хлопотное, а я, знаешь, всегда надеюсь до последнего. Наш маяк, как на беду, дает сигналы во всех направлениях. Что ему, в сущности, делать, если мы не знали, с какой стороны будет цель? Сейчас я попробую соорудить направленную антенну и запузырить туда всю мощность.

Он набросал незамысловатую антенну и объяснил все Маккею.

– Вот этот диполь – излучатель как таковой. Остальные – направляют и отражают луч. Старомодно, конечно, зато легко смастерить и свое дело сделает. Позови Хилтона, если сам не управишься. Сколько тебе надо времени?

Хотя Маккей был человек книжный, у него были поистине золотые руки. Он взглянул на чертеж и на кипу материалов.

– Примерно час, – сказал он, принимаясь за работу. – Куда ты сейчас идешь?

– Вылезу наружу и распотрошу маяк. Как только управишься, тащи антенну к тамбуру, ладно?

Маккей плохо разбирался в радиотехнике, но достаточно хорошо понял, что задумал Бредли. Сейчас маленький маяк «Ареса» посылал сигналы во все стороны. Бредли решил направить луч только на курьера, увеличив тем самым его мощность во много раз.

Примерно через час Гибсон наткнулся на Маккея – тот тащил по космолету клубок проводов, разделенных пластиковыми стержнями, – уставился на него и поплыл за ним к тамбуру, где нетерпеливо ждал Бредли в неуклюжем скафандре с откинутым шлемом.

– Какая звезда ближе всего к курьеру? – спросил Бредли.

Маккей быстро прикинул.

– У эклиптики его нет, – проворчал он. – Последние цифровые данные у меня были… минуточку… склонение около пятнадцати градусов к северу, прямое восхождение – около четырнадцати часов. Я думаю, это будет… никак не могу все запомнить… где-нибудь в созвездии Волопаса. Да! Недалеко от Арктура. Не больше чем в десяти градусах. Сейчас посчитаю точно.

– Для начала сойдет. В крайнем случае повожу лучом. Кто сейчас в радиорубке?

– Норден и Фред. Я им звонил, и они дежурят. Я буду держать с тобой связь.

Бредли опустил шлем и исчез в тамбуре. Гибсон с завистью смотрел на него. Он мечтал выйти в скафандре, но, сколько он ни просил Нордена, тот говорил, что это против правил. Скафандр был очень сложный, не ровен час – ошибешься, и придется устраивать похороны в не слишком пригодных для того условиях.

Когда Бредли выскользнул в космос, он не тратил времени на любование звездами. Он медленно двинулся вдоль обшивки и добрался до отодвинутой пластины. В ослепительном солнечном свете сверкала сеть проводов и кабеля; один провод был перерезан. Бредли наскоро, временно, соединил концы, удрученно качая головой: вышло неважно, половина тока пойдет обратно на передатчик. Потом нашел Арктур, направил туда луч, поводил им и включил связь.

– Ну как? – тревожно спросил он.

Из динамика послышался унылый голос Маккея:

– Никак. Соединяю тебя с ребятами.

Норден подтвердил:

– Сигналит еще, но нас не узнал.

Бредли удивился. Он был уверен в успехе: на худой конец, луч маяка должен был удлиниться раз в десять. Еще несколько минут он водил лучом. Сейчас он уже различал маленькую ракету, которая несла драгоценный, необычный груз к пределам Солнечной системы и дальше, в бесконечность.

Он снова соединился с Маккеем.

– Слушай, Мак, – быстро сказал он. – Проверь его координаты, потом иди сюда, постреляй сам. А я пойду поковыряюсь в передатчике.

Маккей сменил его, и Бредли поспешил в рубку. Гибсон и вся команда мрачно топтались у контрольного аппарата, откуда вырывался до отчаяния бесстрастный свист.

Куда делись вялые, почти кошачьи движения Бредли? Он выключал цепи одну за другой и присоединял их к распределительной доске. За несколько минут он присоединил провода к самой середине передатчика.

– Ты разбираешься в этих курьерах? – спросил он Хилтона. – Сколько времени ему нужно получать наш сигнал, чтобы свернуть к нам?

– Это зависит от его относительной скорости и от многого другого. Так что минут десять, не меньше.

– А потом неважно, работает маяк или нет?

– Да. Как только он повернет к нам, маяк не нужен. Конечно, надо послать сигналы, когда он будет рядом, но это нетрудно.

– А сколько времени он будет сюда идти, если я поймаю его?

– Дня два, а может, и меньше. Что ты там крутишь?

– Усилители этого передатчика рассчитаны на семьсот пятьдесят вольт. Я подключаю к нему питание на тысячу вольт – вот и все. Это ненадолго, зато сердито, – мы удвоим или даже утроим мощность.

Он вызвал Маккея, который, не зная, что передатчик выключали, прилежно целился в Арктур, словно космический Вильгельм Телль.

– Эй, Мак, как ты там?

– Я совершенно окостенел, – с достоинством ответил Маккей. – Сколько ты еще…

– Сейчас начинаем. Пошло.

Бредли повернул выключатель. Гибсон ждал, что полетят искры, и был разочарован. Ничего не изменилось; но Бредли знал лучше и, глядя на шкалу, кусал губы.

Радиоволнам понадобилось полсекунды, чтоб донести сигнал до крохотной ракеты. Но прошло полсекунды и еще полсекунды – достаточно времени для ответа, – однако звук был все тот же. Вдруг посвистывание прекратилось. Все притихли. В ста пятидесяти тысячах километров от них робот разбирался в новой информации. Наверное, он минут пять собирался с мыслями; и вот что-то запищало снова, но теперь иначе: «бип-бип-бип».

Бредли сдерживал энтузиазм команды.

– Рано, рано, – говорил он. – Помните: он должен получать сигнал десять минут подряд, чтобы изменить курс. – И тревожно посмотрел на свои приборы, прикидывая, сколько времени вытянет нагрузка.

Они продержались семь минут, но у Бредли были наготове запасные, и он подключил их секунд за двадцать. Эти, новые, еще работали, когда звук изменился снова, и со вздохом облегчения Бредли выключил маяк.

– Иди сюда! – позвал он Маккея. – Все.

– Слава богу. Я чуть не получил солнечный удар. И руки-ноги затекли, пока я тут натягивал свой купидонов лук.

– Когда кончите радоваться, – сказал Гибсон, который наблюдал с интересом, но не все понимал, – может, вы изложите мне в нескольких отточенных фразах, как вы проделали этот фокус?

– Сконцентрировали луч и перегрузили передатчик.

– Да, я знаю. А почему вы его выключили?

– Контрольные приборы сработали, – начал Бредли тоном философа, беседующего с отсталым ребенком. – Первый сигнал сообщил нам, что он принял нашу волну, и мы поняли, что он автоматически поворачивается к нам. Это заняло несколько минут. А когда он закончил, он выключил двигатели и послал второй сигнал. Он еще на прежнем расстоянии, конечно, но повернут к нам и подойдет дня через два. Тогда я опять включу маяк. Подтянем его на километр или даже меньше.

Сзади раздался вежливый кашель.

– Простите, сэр, но я хочу вам напомнить… – начал Джимми.

Норден засмеялся:

– Ладно, заплачу. Вот ключи. Шкаф двадцать шесть. А на что тебе бутылка виски?

– Я думал продать ее доктору Маккею.

– Мне кажется, – сказал Скотт, строго глядя на Джимми, – такое дело надо отпраздновать…

Но Джимми уже не слышал – он выплыл за выигрышем.

Глава 5

– Чac назад у нас был один пассажир, – сказал доктор Скотт, внося на руках, как ребенка, длинный металлический ящик, – а теперь – несколько миллиардов.

– Как, по-вашему, не повредило им путешествие? – спросил Гибсон.

– Кажется, термостаты работали хорошо, все должно быть в порядке. Я уже приготовил культуру, сейчас их пересажу, пускай отдыхают до Марса.

Гибсон отправился на ближайший наблюдательный пост. У самой воздушной камеры висело длинное тело курьера, и мягкие кабели расходились от него, как щупальца глубоководного чудища. Когда радиолуч притянул ракету на несколько километров, Хилтон и Бредли взяли кабель, вылезли наружу и заарканили ее. Затем лебедки подтянули ракету вплотную.

– А что с ней теперь будет? – спросил Гибсон капитана.

– Вытащим приборы, а каркас оставим в космосе. Не стоит тратить горючее, чтобы тащить его на Марс. Так что у нас будет маленькая луна – до тех пор, пока не начнем разгоняться.

– Как собака у Жюля Верна.

– Где это? «Из пушки на Луну»? Не читал. Пробовал, правда, но не смог. Что может быть нуднее вчерашней научной фантастики? А у Жюля Верна – позавчерашняя.

Гибсон счел нужным заступиться за свою профессию.

– По-вашему, у научной фантастики нет литературной ценности?

– Вот именно! Иногда, поначалу, она приносит пользу. Но для следующего поколения она непременно становится старомодной. Вспомните, что стало с романами о космических полетах.

– Говорите, говорите, не бойтесь меня обидеть. Если боялись, конечно.

Норден говорил со знанием дела, и это не удивляло Гибсона. Если бы кто-нибудь из его спутников оказался специалистом по лесонасаждениям, санскриту или биметаллизму, он тоже бы не удивился. А кроме того, он и раньше знал, что научная фантастика пользуется большой, хотя и несколько иронической, популярностью у профессиональных астронавтов.

– Так вот, – сказал Норден, – посмотрим, как было раньше. До шестидесятого, а может, и до семидесятого года еще писали о первом полете на Луну. Сейчас это читать нельзя. Когда на Луну слетали, несколько лет еще можно было писать о Марсе и Венере. Теперь и это невозможно читать, разве что для смеха. Наверное, дальние планеты еще попитают поколение-другое, но романы о межпланетных путешествиях, которыми зачитывались наши деды, кончились на исходе семидесятых годов.

– Но ведь книги о космических полетах популярны и сейчас?

– Да, но не фантастика. Теперь ценят чистые факты – вроде тех, что вы сейчас посылаете на Землю, или чистую выдумку. Эти истории из жизни далеких галактик практически то же самое, что волшебные сказки.

Норден говорил очень серьезно, только глаза его хитро поблескивали.

– Я с вами не согласен, – сказал Гибсон. – Во-первых, масса народу еще читает Уэллса, хотя он устарел на сто лет. А во-вторых, перейдем от великого к смешному – мои первые книги тоже читают. Например, «Марсианскую пыль».

– Книги Уэллса – литература, а не фантастика. Кстати, какие его романы читают больше всего? Самые простые, вроде «Кипса» или «Мистера Полли». А фантастические читают совсем не из-за пророчеств. Их читают, несмотря на безнадежно устаревшие пророчества. Кроме «Машины времени», конечно. Она – о таком далеком будущем, что из моды выйти не может… Да и написана лучше всего.

Он замолчал. Гибсон ждал, перейдет ли он ко второму пункту. Наконец Норден спросил:

– Когда вы написали «Марсианскую пыль»?

Гибсон быстро подсчитал в уме.

– В семьдесят третьем или семьдесят четвертом.

– Я не знал, что так рано. Вот вам и объяснение. Космические полеты должны были вот-вот начаться, все это знали. У вас уже было имя, и «Марсианская пыль» попала в самую жилу.

– Вы объяснили, почему ее читали тогда, но я не об этом говорю. Ее и сейчас читают. Насколько мне известно, марсианская колония заказала много экземпляров, хотя там описан Марс, который существовал только в моем воображении.

– Ну, значит, у вас ловкий издатель. Кроме того, вы сумели удержаться на виду до сих пор. И наконец, это действительно здорово написано, лучше всего у вас. Понимаете, как сказал бы Мак, вам удалось схватить дух времени, дух семидесятых годов.

Гибсон хмыкнул, помолчал, потом рассмеялся.

– Можно и мне посмеяться? – спросил Норден. – В чем дело?

– Интересно, что бы подумал Уэллс, если б он услышал, как обсуждают его книги на полпути от Земли к Марсу.

– Не преувеличивайте, – сказал Норден. – Мы пролетели только треть.

Далеко за полночь Гибсон внезапно проснулся. Что-то разбудило его – какой-то звук, похожий на далекий взрыв, далеко в недрах корабля. Он приподнялся в темноте, натянул эластичные ремни, прикреплявшие его к койке. Отблески звездного света шли из иллюминатора – его каюта была на ночной стороне космолета. Он прислушался затаив дыхание, пытаясь услышать самый тихий звук.

По ночам на «Аресе» было много звуков, и Гибсон знал их все. Корабль жил, а тишина означала бы смерть. Бесконечно обнадеживало посапывание кислородных насосов, управляющих искусственным ветром крохотной планеты; а на этом слабом, но непрерывном фоне то урчали скрытые двигатели, выполняя какую-то тайную работу, то тикали электрические часы, то попискивала вода в водопроводных устройствах. Ни один из этих звуков не разбудил бы его, он привык к ним, как к собственному дыханию.

Еще не совсем проснувшись, Гибсон пододвинулся к двери и прислушался к звукам в коридоре. Он подумал, не позвать ли Нордена, и решил не звать. Может быть, ему приснилось, а может быть, просто вступил в действие еще один прибор.

Он снова лежал в постели, когда ему пришла новая мысль. В сущности, почему он решил, что звук раздался далеко?.. А, ладно, он устал, и вообще это неважно.

Гибсон трогательно и слепо верил в приборы. Если бы что-нибудь разладилось, автоматическая сирена немедленно подняла бы всех на ноги. Ее проверяли множество раз, она была способна разбудить мертвых. Значит, можно спокойно заснуть, положившись на ее неусыпное бдение.

Он был совершенно прав, но никогда не узнал об этом. А утром он все забыл.

– Кстати, Мартин, – сказал Норден, – помните, вы меня просили выпустить вас в скафандре?

– Да. А вы сказали, что это против правил.

В первый раз за все время Норден смутился:

– Да, разумеется, против правил, но сейчас не обычный рейс, и вы, строго говоря, не пассажир. Я думаю, это можно устроить.

Гибсон ликовал. Ему так и не пришло в голову спросить Нордена, почему тот изменил свое мнение.

– Слушай, Джонни, – сказал Хилтон (он один звал Нордена по имени, все остальные величали его капитаном), – теперь уже ясно, в чем дело с давлением воздуха. Утечка не прекращается. Дней через десять начнется аварийное положение.

– А, черт! Что-то надо делать. Я думал, дотянем до Марса.

Норден расстроился. Крупные космолеты метеоритная пыль пробивала два раза в год. Обычно ждали, пока наберется несколько крошечных пробоин, но эта была покрупнее.

– Сколько времени тебе нужно, чтоб ее найти?

– В том-то и дело, – сердито сказал Хилтон. – У нас один-единственный детектор, а поверхность космолета – пятьдесят тысяч квадратных метров. Дня два, думаю. Была бы она побольше, автоматы бы сработали и сами бы ее нашли.

– Хорошо, что не сработали, – хмыкнул Норден. – Пришлось бы ему объяснять.

Джимми Спенсер, который всегда делал то, что не хотелось делать никому, обошел корабль раз двенадцать и нашел дырку через три дня. Увидеть ее было нелегко, но сверхчувствительный детектор заметил, что вакуум около этой части обшивки не так пуст, как ему положено. Джимми пометил место мелом и с облегчением вернулся внутрь.

– Джимми, – спросил Норден, – а мистер Гибсон знает, что ты там делал?

– Нет, – сказал Джимми.

– Так-так. А как ты думаешь, ему никто не мог сказать?

– Не знаю. По-моему, если бы ему сказали, он бы это как-нибудь проявил.

– Так вот, слушай внимательно. Эта чертова дырка – прямо над его койкой. Скажешь хоть слово – шкуру сдеру! Ясно?

– Ясно, – сказал Джимми и улетел поскорее.

– Ну как? – покорно спросил Хилтон.

– Мы должны вытащить Мартина под каким-нибудь предлогом и поскорее залатать дырку.

– Странно, что он не услышал. Наверное, грохот был порядочный.

– Может, вышел куда-нибудь. Другое странно – как он не заметил сквозняка!

– Значит, не так уж сильно дуло. В конце концов, чего мы бьемся? Развели тут мелодраму. Почему бы не пойти и не сказать ему?

– Ах, почему? А разве хоть один из его читателей поймет, что это действительно не опасно? Так и вижу заголовки: «Арес» пробит метеорами».

– Ну, можно ему рассказать и попросить, чтоб он держал язык за зубами.

– Это нечестно. Ему, бедняге, и так не хватает материала.

Гибсон забыл, что здесь, на «Аресе», у скафандров нет ног, что в них надо просто сесть. Да и зачем ноги, если эти скафандры предназначались для космического пространства, а не для лишенных атмосферы планет? В сущности, это были просто цилиндры с двумя членистыми отростками по бокам, усеянные таинственными бугорками, предназначенными для включения радиосвязи, регулировки тепла, снабжения кислородом и управления небольшим ракетным двигателем. Скафандры оказались просторные: можно было вытянуть руку из рукава, чтобы нажать на внутренние кнопки и даже без особых усилий поесть внутри.

Бредли провел не меньше часа в воздушной камере, проверяя еще и еще раз, понял ли Гибсон назначение всех кнопок. Наконец наружный люк отодвинулся: Бредли выплыл, а за ним и Гибсон вместе с последними струями воздуха двинулся к звездам. Замедленность движений и полная тишина поразили его. С ужасающей неизбежностью «Арес» отступал назад. Мартин погружался в космос – в настоящий космос наконец, – и единственной его страховкой была тонкая разматывающаяся леска. Он никогда не испытывал ничего подобного, но все-таки ему показалось, что это уже было когда-то. Вероятно, его мозг работал с поразительной быстротой – он вспомнил почти сразу. В детстве, чтоб научить его плавать, его бросили в воду. Сейчас он снова очертя голову бросился в неизвестную стихию.

Он оглянулся. «Арес» был уже в нескольких сотнях метров, и расстояние быстро росло.

– Сколько у нас этой нитки? – испуганно спросил он.

Ответа не было, и он пережил жуткую секунду, пока не вспомнил, что надо нажать на кнопку микрофона.

– Километр примерно, – сказал Бредли, когда он повторил вопрос.

– А если она порвется? – спросил Гибсон скорее всерьез, чем в шутку.

– Не порвется. И вообще мы прекрасно можем вернуться при помощи наших ракеток.

– А если они откажут?

– Нечего сказать, веселенький разговор. Они откажут, если испортятся три устройства сразу. Не забудьте о запасном двигателе, а кроме того, на скафандре есть указатель. Он вас предупредит, если останется мало горючего.

– Нет, вы представьте! – настаивал Гибсон.

– Ну что ж, тогда придется просигналить и ждать, пока вас выудят. Не думаю, что они будут торопиться. Вряд ли человек, попавший в такую кашу, вызовет у них теплое чувство.

Что-то дернуло – нитка размоталась до конца.

– Далеко мы ушли от дома, – спокойно сказал Бредли.

Гибсон несколько секунд не мог определить, где же «Арес». Они находились по ночную сторону космолета, и он был полностью в тени. Оба шара стали тонкими полумесяцами, их легко можно было принять за Землю или Луну. Чувство контакта совершенно исчезло – космолет казался хрупким и маленьким, он перестал быть святыней. Наконец-то Гибсон остался один на один со звездами.

Он был благодарен Бредли, что тот молчит и не мешает ему думать. Звезды так сверкали, их было так много, что поначалу Гибсон не мог найти самые знакомые созвездия. Затем он узнал Марс, самый яркий на небе после Солнца, и сразу проступили очертания эклиптики. Очень осторожно при помощи ракетки он повернул скафандр головой к Полярной звезде. Теперь он снова принял «нормальное положение», и звезды встали на свои места.

Он искал альфу Центавра среди незнакомых созвездий Южного полушария, как вдруг увидел предмет, ни на что на свете не похожий. Далеко-далеко среди звезд плыл белый четырехугольник. Так, во всяком случае, увидел Гибсон; но тут же понял, что чувство перспективы изменило ему и что-то совсем маленькое плывет в нескольких метрах от него. Даже тогда он не сразу узнал листок бумаги, медленно поворачивающийся в космосе. Что могло быть обычнее и необычнее этого? Он нажал кнопку и заговорил с Бредли. Тот ничуть не удивился.

– А что тут такого? – с некоторым нетерпением сказал он. – Мы выбрасываем мусор каждый день. Пока нет ускорения, он тут и болтается.

«Как просто!» – подумал Гибсон. Он был немного раздосадован – что может быть противнее исчезнувшей тайны? Наверное, это его черновик. Если бы подплыть поближе, занятно было бы его поймать, схватить и посмотреть, как подействовал на него космос. К сожалению, до бумажки было не дотянуться – разве что оборвать нить, связывавшую его с «Аресом».

Он, Гибсон, будет давно в могиле, а эта бумажка по-прежнему будет болтаться среди звезд. Но он никогда не узнает, что на ней написано.

Норден встретил их в воздушной камере. Вид у него был довольный, но Гибсон не мог подмечать такие мелочи. Гибсон еще плавал среди звезд. Он пришел в себя только тогда, когда мягко застучала пишущая машинка и первые фразы появились на бумаге.

– Успели? – спросил Бредли, когда Гибсон уже не мог его слышать.

– Да, – сказал Норден. – Мы выключили вентиляторы и нашли дырку старым добрым способом – при помощи свечки. Заклепали, закрасили, и все. А снаружи починим в доках – если сто́ит, конечно. Молодец Мак, здорово сработал! Он просто губит свой талант, пропадает в астрогаторах.

Глава 6

Для Мартина Гибсона путешествие шло приятно и довольно спокойно. Как всегда, ему удалось устроиться удобно (не только среди вещей, но и среди людей). Он немало писал, иногда – совсем хорошо, всегда – прилично; но знал, что не сможет работать в полную силу, пока не прибудет на Марс.

Начинались последние недели рейса, и напряжение уменьшилось. Все знали, что ничего не случится до самого выхода на орбиту. Последним важным событием для Гибсона было исчезновение Земли. День за днем она подходила все ближе к широкой жемчужной короне Солнца. Однажды вечером Гибсон смотрел на нее в телескоп и думал, что увидит ее утром, но за ночь корона выбросила протуберанец на миллион километров, и Земля исчезла. Она могла появиться не раньше чем через неделю; а за эту неделю мир для Гибсона изменился так сильно, как он и подумать не мог…

Если бы кто-нибудь спросил Джимми Спенсера, что он думает о Гибсоне, он ответил бы по-разному в разные периоды рейса. Сначала он побаивался своего знаменитого ученика, но это быстро прошло. К чести Гибсона, его никак нельзя было назвать снобом, и он ни разу не воспользовался своим привилегированным положением на «Аресе». Джимми чувствовал себя с ним даже проще, чем с остальными, – те все же в той или иной степени были его начальством.

Что Гибсон думает о нем, Джимми никак не мог понять. Иногда у него возникало неприятное чувство, будто он просто материал для писателя и раньше или позже потеряет для него ценность. Почти все знакомые Гибсона чувствовали это, и почти все они были правы. Кроме того, Джимми ставили в тупик технические познания Гибсона. Поначалу Джимми казалось, что Гибсону важно одно: как бы не наделать ошибок в своих передачах на Землю, а до астронавтики как таковой ему и дела нет. Но вскоре стало ясно, что это не совсем так. Гибсон трогательно интересовался самыми абстрактными проблемами и требовал математических доказательств, которые Джимми не всегда мог ему дать. По-видимому, Гибсон когда-то получил хорошее техническое образование и еще не все забыл; но он не объяснял, где учился и почему так настойчиво пытается овладеть научными проблемами, слишком сложными для него. К тому же он так явно расстраивался из-за своих неудач, что Джимми очень его жалел – кроме тех случаев, конечно, когда ученик выходил из себя и накидывался на преподавателя. Тогда Джимми забирал книги и занятия не возобновлялись, пока Гибсон не приносил извинений.

Иногда, наоборот, Гибсон принимал неудачи с веселым смирением и менял тему. Он рассказывал о странных литературных джунглях, в которых жил, о мире неведомых, а часто и хищных животных. Рассказывал он хорошо и ловко низвергал авторитеты. Казалось, он делает это без злого умысла; однако его рассказы о современных знаменитостях неприятно поражали тихого Джимми. Труднее всего было понять, что люди, которых Гибсон так безжалостно потрошил, часто самые близкие его друзья.

И вот в одну из таких мирных бесед Гибсон со вздохом закрыл книгу и сказал:

– Вы никогда не говорили о себе, Джимми. Откуда вы?

– Из Кембриджа. То есть я там родился.

– Я хорошо знал Кембридж лет двадцать назад. А почему вы занялись астронавтикой?

– Ну, я всегда любил науку, а сейчас все увлекаются космосом. Если бы я родился лет на пятьдесят раньше, я бы, наверное, стал летчиком.

– Значит, вас интересует только техническая сторона дела, а не переворот в человеческой мысли, открытие новых планет и тому подобное?

– Конечно, это все интересно, но по-настоящему я люблю только технику. Если бы там, на планетах, ничего не было, я бы все равно хотел туда попасть.

– Что ж, станете одним из тех, кто знает все о немногом. Еще один человек потерян.

– Я рад, что вы считаете это потерей, – сказал Джимми. – А почему вы так интересуетесь наукой?

Гибсон рассмеялся, но ответил чуть раздраженно:

– Для меня наука – средство, а не цель.

Джимми был не совсем в этом уверен, но что-то его удержало от ответа, и Гибсон снова стал расспрашивать, так добродушно и с таким интересом, что Джимми был польщен и заговорил свободно. Ему вдруг стало неважно, что Гибсон, по-видимому, изучает его равнодушно, как биолог, наблюдающий за подопытным животным.

Джимми говорил о детстве и юности, и Гибсон понял, почему этот веселый паренек иногда задумывается и грустит. История была обыкновенная, старая как мир. Мать Джимми умерла, когда он был совсем маленьким, и отец отдал его своей замужней сестре. Тетка была добрая, но Джимми никогда не жил дома, он так и остался чужим для своих кузенов. От отца не было проку, он почти не бывал в Англии и умер, когда Джимми исполнилось десять. Как ни странно, Джимми гораздо лучше помнил мать, хотя она умерла намного раньше.

– Не думаю, что мои родители очень друг друга любили, – сказал Джимми. – Тетя Эллен говорила, там был другой парень, но все лопнуло. Мама с горя и ухватилась за отца. Я понимаю, нехорошо так говорить, но дело давнишнее.

– Понимаю, – тихо сказал Гибсон; кажется, он действительно понял. – Расскажите мне еще о своей матери.

– Ее папа – мой дедушка – был там профессором. Кажется, она всегда жила в Кембридже и поступила на исторический. Ну, это вам совсем неинтересно.

– Нет, интересно, – сказал Гибсон, и Джимми продолжал.

Можно было догадаться, что тетя Эллен отличалась болтливостью, а Джимми – хорошей памятью.

Это был один из бесчисленных университетских романов, разве что немного посерьезнее. На последнем семестре мать Джимми влюбилась в какого-то студента, оба потеряли голову, и все шло прекрасно, только она была немножко старше его. Но вдруг что-то случилось. Студент заболел и уехал.

– Мама так и не опомнилась. В нее как раз был влюблен другой студент, вот она за него и выскочила. Конечно, папу жалко, он ведь про того не знал. Что с вами, мистер Гибсон? Устали?

Гибсон с трудом улыбнулся.

– Так, бывает, – сказал он. – Что-то мне нехорошо. Сейчас пройдет.

Хотел бы он, чтоб это было правдой! Все эти недели он думал, что надежно застрахован от ударов. А от судьбы не ушел. Двадцать лет куда-то исчезли, и он встал лицом к лицу со своим прошлым.

– Что-то с Мартином неладно, – произнес Бредли. – Может, по Земле стосковался?

– Да, – кивнул Норден, – что-то с ним случилось. Надо бы доктору сказать.

– По-моему, не стоит, – ответил Бредли. – Вряд ли это можно вылечить таблетками. Оставь его в покое, пускай сам справляется.

– Может, ты и прав, – ворчливо сказал Норден. – Надеюсь, он не будет справляться слишком долго.

Гибсон справлялся почти неделю. Когда он узнал, что Джимми – сын Кэтлин Морган, он был ошеломлен. Теперь он немного пришел в себя, и его мучило другое. Он злился, что такая вещь случилась именно с ним, – это самым гнусным образом нарушало все законы вероятности. Он ни за что бы не допустил ничего подобного в своих книгах. Но жизнь удивительно безвкусна, ничего тут не поделаешь.

Ребяческое раздражение проходило, сменяясь более глубокой досадой. И чувства, которые, как он думал, были похоронены под двадцатью годами лихорадочной деятельности, всплывали на поверхность, словно глубоководные чудища, выброшенные взрывом подводной лодки. На Земле он бы увернулся, снова ринулся в толчею; но здесь он оказался в ловушке, и деваться было некуда.

Бесполезно было притворяться, что ничего не изменилось. Бесполезно было говорить себе: «Я же знал, что у Кэтлин и Джеральда есть сын, какая разница!» Разница была большая. Он знал: всякий раз, как он увидит Джимми, он подумает о прошлом и, что еще хуже, подумает о будущем – о том, что могло быть. Теперь важнее всего было взглянуть в лицо фактам и найти выход. Гибсон хорошо знал, что для этого есть только один способ.

Джимми возвращался с Южного полушария по наблюдательной галерее и увидел Гибсона, который сидел у иллюминатора и смотрел на звезды. Он подумал было, что Гибсон не заметил его, и решил пройти потише, чтобы ему не помешать. Но Гибсон его окликнул:

– Джимми, у вас есть время?

Тот подошел, присел рядом с ним и вскоре узнал столько правды, сколько Гибсон счел нужным ему сообщить.

– Я хочу вам кое-что сказать, Джимми, – начал Гибсон. – Только не перебивайте меня и ничего не спрашивайте, пока я не закончу.

Когда я был моложе вас, я хотел быть инженером. Я еще не выбрал точно, чем именно я буду заниматься, и решил пять лет изучать общую прикладную физику, тогда это было в новинку. Учился я хорошо. Два курса. А на третьем влюбился. Влюбиться в студенческие годы и хорошо и плохо, все зависит от обстоятельств. Если это действительно серьезно, любовь может стать стимулом, вы будете работать блестяще, захотите всех перегнать. А может случиться иначе – вся наука пойдет к черту! Так было со мной.

«Правду ли говорят, – думал Гибсон, – что человек ничего не забывает?» Он видел совершенно отчетливо листок, прикнопленный к факультетской доске объявлений: «Декан вызывает студента М. Гибсона на 3.00». Конечно, ему пришлось ждать до 3.15, но дело не в этом. Было бы лучше, если б декан окатил его презрением или наорал. В памяти стояли нечеловечески аккуратный кабинет, ровные ряды книг и секретарша в углу, делающая вид, что ничего не слышит (только сейчас ему пришло в голову, что, может быть, она действительно не слушала – для нее это не было так ново, как для него).

Он стыдился признаться самому себе, что больше всего его огорчали блестящие успехи Кэтлин. Когда он узнал ее отметки, он избегал ее несколько дней; а когда они встретились, он видел в ней только причину провала. Был ли он действительно влюблен, если так легко пожертвовал ею ради уважения к себе? Он свалил на нее свои неудачи. Дальше все пошло само собой. Они поссорились на велосипедной прогулке и вернулись разными дорогами. Потом были нераспечатанные, а может, и ненаписанные письма. Он хотел встретиться с ней, чтобы попрощаться в последний свой кембриджский день. Но ей не успели передать, и, хотя он ждал до последней минуты, она не пришла. Поезд, набитый веселыми студентами, отошел от Кембриджа. С тех пор он ее не видел.

Не стоило рассказывать Джимми о темных месяцах пыток. Незачем ему знать, что стоит за фразой: «У меня был нервный срыв, и мне посоветовали бросить университет». Это доктор Ивенс убедил его писать, и результаты удивили их обоих. (Мало кто знал, что его первая книга посвящена психиатру. Что ж, Рахманинов поступил так же с Концертом си-минор.)

Гибсон закончил и сам удивился, как напряженно он ждет ответа. Посочувствует Джимми, рассердится, растеряется? Вдруг ему стало важно завоевать любовь и уважение этого мальчика – важнее всего на свете. Он не видел лица Джимми, тот был в тени; и ему показалось, что ответа нет целую вечность.

– Я должен все обдумать, – сказал Джимми почти без выражения. – Сейчас я не знаю, что сказать.

И ушел. Но многого Гибсон не рассказал Джимми, а многого не знал и сам.

Глава 7

– С ума посходили! – бушевал Норден (в эту минуту он был похож на негодующего викинга). – Господи, там и сесть нельзя как следует. Сейчас соединюсь с Главным и подниму скандал.

– Я бы на твоем месте не соединялся, – протянул Бредли. – Ты что, не заметил? Распоряжение не с Земли, а прямо от Главного. Может, он и любит покомандовать, но без оснований ничего не делает.

– Назови хоть одно!

Бредли пожал плечами.

– Скоро узнаем, – сказал он.

Доктор Скотт сообщил новости Гибсону, когда тот заканчивал статью.

– Слыхали? – кричал он, переводя дух. – Приказано идти на Деймос! Норден рвет и мечет – можем задержаться на целый день.

– Почему?

– Никто не знает. Мы спрашивали, они не говорят.

Гибсон почесал за ухом и быстро перебрал с десяток гипотез. Он знал, что Фобос – внутренний спутник – служит посадочной площадкой со времени первого марсианского рейса. Всего шесть тысяч километров от планеты, притяжение – меньше чем одна тысячная земного, чего же лучше!

До конца рейса оставалось меньше недели. Марс был уже не точкой, а диском, и немало деталей можно было увидеть невооруженным глазом. Гибсон попросил большую карту (по системе Меркатора) и принялся заучивать основные названия, лет сто назад придуманные астрономами, которые вряд ли могли себе представить, что плоды их фантазии станут бытом. Однако как одарены были старые картографы, как удачно черпали они из кладезя мифологии! Стоило прочитать на карте: Девкалион, Элизиум, Аркадия, Атлантида, Утопия, Эос – и билось от волнения сердце. Мартин мог сидеть над картой часами, смакуя эти слова.

За каждой едой они обсуждали, что будут делать, высадившись на Марс. Планы Гибсона укладывались в два слова: увидеть побольше. Он рассчитывал узнать за два месяца целую планету; правда, Бредли заверял его не раз, что для Марса хватит с избытком и двух дней.

Предпосадочные треволнения отвлекли Гибсона от личных проблем. Он встречался с Джимми раз десять на дню – и случайно, и за столом, – но тот не возобновлял разговора. Сперва он решил было, что Джимми его сторонится, но вскоре понял, что не прав. Джимми просто был очень занят, как и вся команда, – Норден хотел привести космолет в безупречном состоянии.

Странно было снова ощущать свой вес и слышать гул двигателей. «Арес» снизил скорость. Последние искусные изменения курса заняли больше суток. Когда курс был выправлен, Марс уже стал для них в десять раз крупнее, чем Луна для Земли, а движение Фобоса и Деймоса можно было заметить, понаблюдав несколько минут.

Гибсон никогда не думал, что великие марсианские пустыни такие красные. В сущности, слово «красные» не могло передать всего богатства оттенков медленно растущего диска. Одни его части были почти багровые, другие – изжелта-бурые, а чаще всего встречался цвет припорошенного пылью кирпича.

В Южном полушарии была поздняя весна, и полярная шапка уменьшилась до нескольких ослепительно-белых пятен: снег упорно не таял там, где почва повыше. Между полюсом и пустыней тянулась широкая полоса растений, в основном голубовато-зеленая. Вообще же на пестром диске Марса можно было найти любой оттенок.

«Арес» входил на орбиту Деймоса с относительной скоростью меньше чем тысяча километров в час. Маленький спутник рос и рос, пока не стал для них таким же большим, как Марс. Но в отличие от Марса здесь не было ни красных, ни зеленых тонов – только темная мешанина гор или скал, торчащих под самыми разными углами (тяготения на Деймосе почти не было).

Момент посадки невозможно было заметить – только внезапная тишина сообщила Гибсону, что двигатели не работают и рейс окончен. Конечно, до Марса оставалось еще двадцать тысяч километров. Но для «Ареса» рейс окончился – на Марс их переправит маленькая ракета. А с крохотной каютой, служившей ему жильем столько недель, придется очень скоро расстаться.

Он поспешил с галереи в рубку, куда нарочно не заходил все эти хлопотливые часы. Ходить было труднее – даже незначительное тяготение Деймоса мешало ему. С трудом верилось, что три месяца назад его так мучила невесомость. Теперь она казалась ему нормой. Как быстро, однако, приспосабливается человеческий организм!

Команда сидела у стола; вид у всех был важный и гордый.

– Вы как раз вовремя, – весело сказал Норден. – Мы тут собираемся попировать. Тащите сюда камеру. Щелкните нас, когда мы поднимем тост за нашу посудину.

– Не выпейте все без меня! – сказал Гибсон и отправился за «лейкой».

Когда он вернулся, доктор Скотт ставил весьма интересный опыт.

– Надоело вытряхивать, – говорил он. – Налью по-человечески в стакан. Посмотрим, сколько это займет времени.

– Пока ты будешь лить, пиво выдохнется, – предупредил Маккей. – Сейчас, сейчас… же примерно полсантиметра в квадратную секунду, ты льешь с высоты… – И он погрузился в расчеты.

Тем временем опыт шел полным ходом. Скотт поднял жестянку над стаканом (в первый раз за три месяца слово «над» хоть что-то значило) – и вот неописуемо медленно, словно густой сироп, потекла янтарная жидкость. Казалось, прошли годы, прежде чем тонкая струя коснулась дна.

– …По моим подсчетам, сто двадцать секунд, – провозгласил Маккей.

– Пересчитай, – откликнулся Скотт. – Пиво уже в стакане. А у тебя выходит – две минуты!

– Что-что? – удивился астрогатор (он только сейчас заметил, что опыт закончен), быстро подсчитал снова – и расплылся от радости: ошибка нашлась. – Вот идиот! Плохо считаю в уме… Двенадцать секунд, конечно.

– И этот человек доставил нас на Марс! – ужаснулся кто-то.

Больше никто не отважился повторить опыт. Пиво вытряхивали, как обычно, жестянку за жестянкой, и за столом становилось все веселее. Доктор Скотт, блеснув памятью, продекламировал от начала до конца эпопею, которую не часто доводится слышать пассажирам космолетов. Начиналась она словами:

«Шел космолет «Венера»…»

Гибсон следил за похождениями команды как нельзя более удачно названного космолета, пока не устал от духоты и шума. Он решил проветриться и почти автоматически направился на галерею, к своему наблюдательному пункту.

Ему пришлось прикрепиться ремнями – ничтожное притяжение Деймоса мешало ему сидеть. Марс был в третьей четверти и медленно рос. На четырнадцать тысяч километров ближе к нему, на темном фоне неосвещенной части, ослепительно сверкал Фобос. Гибсону хотелось бы узнать, что же творится на маленькой внутренней луне. Ну ничего, ждать недолго! А пока что невредно поупражняться в аэрографии. Вон там…

– Мистер Гибсон!

Он удивленно оглянулся.

– А, Джимми! Вы тоже устали?

Раскрасневшийся Джимми, как и он сам, явно нуждался в воздухе. Не совсем твердо он сел в кресло и уставился на Марс. Потом сокрушенно покачал головой.

– Большой какой-то, – сказал он, ни к кому не обращаясь.

Гибсон с ним не согласился:

– Меньше Земли. И вообще ваше замечание бессмысленно. Большой по сравнению с чем? Какой он должен быть, по-вашему?

Джимми долго думал.

– Не знаю, – печально сказал он. – А все-таки он слишком большой. Тут все слишком большое.

Беседа заходила в тупик. Гибсон решил изменить тему:

– Что вы думаете делать на Марсе?

– Ну, поброжу по Порт-Лоуэллу, выйду наружу, посмотрю пустыни. Хотелось бы немножко поисследовать.

Гибсону это понравилось; но он знал, что для мало-мальски ценного исследования Марса нужны и снаряжение, и опытные спутники. А Джимми вряд ли удастся попасть в научную экспедицию.

– Я вот что придумал, – сказал он. – Кажется, они должны мне показывать все, что я захочу. Попробую организовать поход-другой в неисследованные районы. Пойдете со мной? Может, наткнемся на марсиан.

Эту присяжную шутку повторяли с тех самых пор, как первые космолеты принесли печальную весть об отсутствии марсиан. Однако многие еще надеялись разыскать разумную жизнь в неисследованных районах планеты.

– Да, – сказал Джимми. – Вот было бы здорово! И никто мне не может запретить. На Марсе я делаю что хочу. Так в контракте написано.

Он сказал это воинственно, словно бросил вызов начальству, и Гибсон благоразумно промолчал.

Молчали они несколько минут. Потом очень медленно Джимми поплыл вдоль искривленной стены. Гибсон поймал его и прикрепил ремнями – в сущности, Джимми мог спать и здесь. У Гибсона уже не было сил тащить его в каюту.

«Интересно, правда ли, что наша сущность проявляется только во сне?» – думал Гибсон. Спящий Джимми выглядел на редкость мирно и кротко; а может, его просто красил алый свет Марса? Гибсон все же надеялся, что это не обман зрения. Ведь не случайно Джимми его разыскал. Конечно, сейчас он не отвечает за свои действия и наутро, может быть, все забудет… Нет, решил Гибсон, Джимми захотел – пусть еще не совсем сознательно – дать ему возможность исправиться.

Он, Гибсон, – на испытании.

Когда наутро Гибсон проснулся, у него нестерпимо звенело в ушах. Он побыстрее оделся – звенело так, словно «Арес» разваливался на куски, – и выбежал в коридор. Там он наткнулся на Маккея, и тот на ходу крикнул ему: «Ракета прибыла! Бегите скорее!»

Гибсон растерянно почесал за ухом.

– Что ж мне не сказали? – заворчал он и тут же вспомнил, что его не добудились и винить некого, кроме себя.

Он ринулся в каюту и стал швырять как попало вещи в чемодан. Космолет то и дело дергался, и Гибсон не мог понять, в чем тут дело.

В воздушной камере его ждал озабоченный Норден. Был там и доктор Скотт, тоже готовый к вылету. Он с превеликой осторожностью держал металлический ящик.

– Счастливого пути! – сказал Норден. – Увидимся дня через два, когда мы тут все разгрузим. А, чуть не забыл! Подпишите-ка вот это.

– Что это? – спросил подозрительный Гибсон. – Я ничего не подписываю без моего агента.

– Прочитайте, – ухмыльнулся Норден. – Исторический документ.

На листе превосходной бумаги было начертано:

«Сим удостоверяется, что Мартин Гибсон был первым пассажиром космолета «Арес».

Внизу, после даты, оставалось место для подписей. Гибсон размашисто подписался.

– Ну, я пошел, – сказал Норден. – Остальные снаружи. Пойдете мимо – попрощаетесь. До Марса!

Гибсон залез в скафандр; на этот раз он чувствовал себя ветераном.

– Надеюсь, вы понимаете, – объяснял Скотт, – что, когда все наладится, пассажиры будут переходить в ракету по трубе.

– Они много потеряют, – откликнулся Гибсон.

Дверь открылась, и они медленно двинулись на Деймос. Теперь Гибсон понял, почему стоял такой звон. Большая часть обшивки Южного полушария была отодвинута, и члены команды – все в скафандрах – выгружали и складывали груз. Гибсон понадеялся, что его багаж не толкнут нечаянно в космос и не сделают таким образом третьим, самым маленьким спутником Марса.

Осторожно пробираясь вслед за Скоттом к небольшой ракете, Гибсон прощался по радио со своими спутниками.

– Так-так, – доносился до него голос Бредли. – Всю работу свалили на нас.

– Ничего, – засмеялся Гибсон. – Зато вы самые образованные грузчики в Солнечной системе!

Пилот помог им влезть в ракету. Скафандры они оставили на Деймосе, для своих преемников. Это было нетрудно: выйдя из скафандров, они снова открыли дверцу тамбура, а остальное сделал вырвавшийся на волю воздух. Потом пилот повел их в кабину, усадил в мягкие кресла и посоветовал расслабить мышцы.

Где-то негромко зарычало, что-то вдавило Гибсона в кресло. Утесы и горы Деймоса понеслись вниз. Гибсон в последний раз увидел «Арес» – серебристые гантели в жутком нагромождении скал.

Только второй рывок освободил их от Деймоса. Сперва они двигались вокруг Марса по свободной орбите. Несколько минут пилот смотрел на приборы и принимал команды с Марса. Потом он снова нажал на что-то, и двигатели загрохотали опять. Ракета вырвалась с орбиты Деймоса и падала на Марс. Все это было межпланетным рейсом в миниатюре. Вместо трех месяцев – три часа, и расстояние куда меньше, а в остальном то же самое.

– Ну вот, – сказал пилот, оставляя пульт и поворачивая к ним сиденье. – Хорошо тряхануло?

– Спасибо, неплохо, – сказал Гибсон. – Сильных ощущений маловато. Слишком плавно.

– Как там Марс? – спросил Скотт.

– Да как всегда. Работы – пропасть, развлечений – мало. Сейчас вот строим новый купол. Триста метров в диаметре – прямо как на Земле. Думаем, как бы в нем устроить облака и дождик.

– А что такое с Фобосом? – полюбопытствовал Гибсон.

– Ерунда какая-нибудь. Никто вроде не знает. Народу там масса – может, лабораторию строят. Я думаю, решили его пустить под исследования.

Гибсон был разочарован – рушились лучшие его гипотезы. Если бы его не так занимала приближающаяся планета, он бы, наверное, отнесся к словам пилота более критически. Но сейчас ответ его вполне устроил, и он перестал думать о Фобосе. Надо было расспросить настоящего жителя Марса о многом другом, чтобы там, на месте, не попадать впросак. Гибсон болезненно этого боялся. И два часа подряд пилот метался между приборами и пассажиром.

До Марса оставалось меньше тысячи километров, когда Гибсон выпустил свою жертву и предался созерцанию пейзажа, расстилавшегося далеко внизу. Никто не заметил, в какой именно миг Марс превратился из планеты в пейзаж. Пустыни и оазисы скользили под ними. За пятьдесят километров от поверхности они почувствовали, что летят сквозь атмосферу: слабый, как бы далекий посвист просочился в кабину. Потом засвистело так пронзительно, что стало трудно разговаривать.

Им казалось, что это тянется очень долго, хотя на самом деле прошло всего лишь несколько минут. Потом свист медленно затих. Из-за сопротивления воздуха скорость спала; раскалившаяся докрасна тугоплавкая обшивка носа и острых, как нож, крыльев начала быстро охлаждаться. Из межпланетного корабля ракета превратилась в обычный скоростной планер и летела над пустыней со скоростью меньше тысячи километров в час, оставляя позади радиосигнал Порт-Лоуэлла.

Город впервые предстал перед Гибсоном в виде пятнышка, белевшего на темном фоне Залива Зари. Потом пилот развернулся – моторы взвыли – и двинулся к югу, снижаясь и сбавляя скорость. Несколько больших куполов, стоящих впритык друг к другу, мелькнуло впереди. Марс скользил навстречу; ракету несколько раз встряхнуло, и она неспешно покатилась к месту высадки.

Он прибыл на Марс. Он достиг планеты, которая была для древних красным огоньком, блуждающим среди звезд, для людей прошлого века – таинственным, почти недостижимым миром, а для его современников – границей, дальше которой еще не ступал человек.

– Там целая комиссия, – сказал пилот. – Весь транспорт собрался. Не знал, что тут столько машин!

Два маленьких автомобиля на толстых шинах двинулись им навстречу. Кабины были рассчитаны на двоих; но человек по десять облепили каждый, цепляясь за что попало. За ними катили два больших полугусеничных автобуса – тоже битком набитых. Гибсон не ждал такого приема и принялся составлять в уме небольшую речь.

– Наверное, не знаете, как ими пользоваться, – сказал пилот, извлекая две кислородные маски. – Наденьте на минутку, пока дойдете до «блохи». – («До чего? – подумал Гибсон. – Ах, правда, это же знаменитые «песчаные блохи», марсианские вездеходы».) – Дайте прикреплю. Кислород идет? Так. Ну, пошли. В первый раз, может быть, будет немножко странно.

Воздух со свистом выходил из кабины, пока не сравнялось давление. Руки и шею неприятно пощипывало – атмосфера тут была разреженнее, чем на вершине Эвереста. Понадобились три месяца на космолете и все последние достижения медицины, чтобы он мог выйти на Марс без скафандра, только в маске.

Он был польщен, что столько народу встречает его. Конечно, Марс не часто посещают такие именитые гости, но ведь здесь все так заняты, им не до церемоний…

Доктор Скотт вышел за ним, обнимая свой ящик. Завидев его, толпа, не обращая внимания на Гибсона, кинулась к нему. Сквозь разреженный воздух Гибсон с трудом разбирал, что они кричат.

– Дайте мы понесем!

– Мы все приготовили. В больнице вас ждут десять ящиков. Через неделю узнаем, годится она или нет.

– Сюда, сюда, в автобус! Потом поговорим.

Раньше чем Гибсон опомнился, Скотт исчез вместе со своим грузом. Мотор зарычал, автобус двинулся к городу, а Гибсон остался стоять. Никогда в жизни он не чувствовал себя так глупо. Да, сыворотка куда важнее для Марса, чем писатель, как бы знаменит он ни был на Земле!..

К счастью, не все его покинули. «Блохи» были тут. Из одной «блохи» кто-то вылез и подбежал к нему.

– Мистер Гибсон? Я Уэстермен, из «Таймса» – марсианского, конечно. Очень рад вас видеть. Скажите, пожалуйста…

– Я Хендерсон, – перебил высокий человек с резкими чертами лица. – Сюда, прошу!

Гибсон влез в «блоху», и она двинулась к городу, который был километрах в двух. Только сейчас он заметил, что повсюду ярко-зеленые растения, основная форма жизни на Марсе. Небо было уже не черное, а густо-синее. Солнце стояло высоко, и лучи его неожиданно сильно грели сквозь пластиковый верх кабины.

Гибсон вглядывался в небо – ему хотелось увидеть крохотную луну, на которой еще трудились его спутники. Хендерсон заметил, куда он смотрит, снял руку с руля и показал вверх.

– Вон там, – сказал он.

Гибсон прикрыл глаза рукой и вгляделся в небо. Чуть к западу от Солнца он увидел звездочку, сверкающую на синем, как вольтова дуга. Она была мала даже для Деймоса; но Гибсон догадался не сразу, что шофер неверно понял его взгляд.

Немерцающее светило, столь неожиданное на дневном небе, было Утренней звездой Марса, более известной под именем Земля.

Глава 8

– Простите, что заставил ждать, – сказал мэр Уиттэкер. – Сами понимаете, у Главного целый час было совещание. Мне только сейчас удалось передать, что вы здесь. Вот сюда, пожалуйста.

Тут было совсем как в обыкновенном земном учреждении. На дверях висела табличка: «Главный управляющий». Имени не было. Вся Солнечная система знала и так, кто правит Марсом; в сущности, трудно было подумать об этой планете и не вспомнить об Уоррене Хэдфилде.

Когда Главный управляющий встал из-за стола, Гибсон удивился его маленькому росту – вероятно, он судил о Хэдфилде по его делам и забыл, что никакие дела не прибавят и пяди. Зато лицо было такое, как он думал, – тонкое, немного птичье, да и тело – жилистое, гибкое.

В начале беседы Гибсон держался осторожно – он должен был во что бы то ни стало произвести хорошее впечатление. Все для него станет намного легче, если Хэдфилд будет на его стороне. А если они не поладят, ему лучше сейчас же отправляться домой.

– Надеюсь, Уиттэкер о вас позаботился, – сказал Главный, когда кончились обычные приветствия. – Сами видите, я никак не мог принять вас раньше. Я только что с инспекции. Как вы устроились?

– Хорошо, – улыбнулся Гибсон. – Боюсь, я разбил стакан-другой. Ничего, привыкаю к весомости.

– Вам нравится наш городок?

– Очень. Не понимаю, как вы успели так много сделать.

Хэдфилд пристально смотрел на него:

– Говорите прямо. Он меньше, чем вы ожидали, а?

Гибсон замялся:

– Ну, меньше, конечно… Но ведь я привык к Лондону и Нью-Йорку. В конце концов, на Земле две тысячи человек – большая деревня.

Главный не удивился и не рассердился.

– Все разочаровываются, – сказал он. – На той неделе он будет побольше, новый купол закончат. Скажите, какие у вас планы? Надеюсь, вы знаете, что я не очень приветствовал ваш визит?

– Да, это я узнал еще на Земле, – ответил Гибсон. Он был немного ошарашен – чем-чем, а отсутствием прямоты Главный не страдал.

– Ну, раз уж вы здесь, сделаем для вас все, что можем. Надеюсь, вы ответите тем же.

– А что я могу? – насторожился Гибсон.

Хэдфилд наклонился над столом и страстно сцепил пальцы.

– Мы воюем, мистер Гибсон! Воюем с Марсом и всеми теми силами, которые он на нас бросил, – с холодом, с недостатком воды, недостатком воздуха. И с Землей мы воюем. На бумаге, конечно, но и тут есть победы и поражения. Я сражаюсь на одном конце линии снабжения в пять миллионов километров длиной. Самое необходимое попадает к нам через пять месяцев, да и то если Земля решит, что иначе нам не обойтись. Вероятно, вы понимаете, над чем я бьюсь? Я хочу, чтобы мы сами могли себя обеспечивать. Вспомните, что для первых экспедиций приходилось привозить все. Ну, сейчас мы самое главное уже делаем сами. Тут каждый – специалист, но на Земле больше профессий, чем у нас людей. С арифметикой не поспоришь. Видите эти диаграммы? Я их завел пять лет назад. Вот эта красная черта – уровень самообеспечения. Видите, примерно половину мы освоили. Надеюсь, лет через пять очень немного придется завозить с Земли. Сейчас нам больше всего нужны люди. Вот чем вы можете помочь.

Гибсон не проявил особой радости.

– Я ничего не в силах обещать, – сказал он. – Не забывайте, пожалуйста, что здесь я только репортер. Душой я с вами, но я обязан описывать все так, как вижу.

– Ценю. Но факты еще не все. Я надеюсь, вы объясните Земле, что мы надеемся сделать. Мы добьемся успеха только в том случае, если Земля нас поддержит. Не все ваши предшественники это поняли.

«В этом он прав», – подумал Гибсон. Он вспомнил серию статей в «Дейли телеграф» примерно год тому назад. Факты были переданы точно, но если бы так написали о буднях первых поселенцев Северной Америки, надеяться было бы не на что.

– Мне кажется, я вижу обе стороны вопроса, – сказал Гибсон. – Вы должны понять, что, с земной точки зрения, Марс очень далеко, стоит уйму денег и ничего не дает взамен. Первые космические восторги кончились. Теперь люди спрашивают: «А что нам это даст?» Пока ответ гласит: «Ничтожно мало». Я убежден, что ваше дело очень важное, но здесь ведь нужна не вера, а логика. Средний человек на Земле, вероятно, думает, что миллионы, которые вы здесь тратите, пригодились бы там, дома.

– Надеюсь, умные люди понимают значение научной базы на Марсе.

– Разумеется.

– Но они не понимают, зачем создавать самообеспечивающееся общество, которое может стать и независимой цивилизацией?

– В том-то и дело. Они не верят, что это возможно. А если и верят, не думают, что это стоит труда. В газетах нередко пишут, что Марс – бремя для Земли.

– А вам не кажется, что освоение Марса похоже на колонизацию Америки?

– Не слишком. В конце концов, переселенцы нашли там воздух и пищу.

– Верно. Марс колонизировать труднее. Но у нас и сил намного больше. Дайте нам время и людей – и мы станем не хуже Земли. Даже теперь мало кто хочет уезжать отсюда. Может быть, сейчас Земле Марс не нужен, но раньше или позже он ей понадобится.

– Хотел бы я в это поверить, – сказал Гибсон без особого веселья. Он смотрел на ярко-зеленую растительность, подобравшуюся к почти невидимому куполу, и на просторную равнину, которая слишком стремительно убегала за близкий горизонт, за багровые холмы. – На Марсе интересно, даже красиво, но никогда здесь не будет так, как на Земле.

– А зачем? Вообще, что вы понимаете под «Землей»? Южноамериканскую пампу? Французские виноградники? Коралловые острова, сибирские степи? Всякое место, где поселились люди, для кого-нибудь станет домом. Рано или поздно мы сможем жить и на Марсе без всего этого. – И он показал на купол.

– Вы действительно думаете, – спросил Гибсон, – что люди приспособятся к здешней атмосфере? Тогда это будут не люди!

Главный управляющий ответил не сразу.

– Я не говорил, что люди приспособятся к Марсу. Вы никогда не думали, что Марс пойдет им навстречу? – Он дал Гибсону время вникнуть в свои слова, но раньше, чем тот сформулировал вопрос, Хэдфилд встал. – Ну, я надеюсь, Уиттэкер за вами смотрит и все вам показывает. Сами понимаете, с транспортом трудно, но мы вас всюду повезем, дайте только время. Если что будет не так, сообщайте мне.

Намек был вежливый, но ясный. Самый занятой человек на Марсе подарил Гибсону много времени; что ж, с вопросами придется подождать до следующего раза.

– Ну как Главный? – спросил Уиттэкер.

– Ничего, – осторожно сказал Гибсон. – Очень любит свой Марс.

Уиттэкер замялся.

– Я не уверен, что это точное слово. Марс для него враг, которого нужно победить. Мы все так чувствуем, конечно, но у Главного больше на это прав. Вы слышали о его жене?

– Нет.

– Она одна из первых умерла от марсианской лихорадки.

– Понятно, – медленно сказал Гибсон. – Наверное, поэтому так искали сыворотку?

– Да, это для Главного – больной вопрос. И вообще, лихорадка наносит нам большие убытки. Мы не можем позволить себе болеть.

«Вот, – подумал Гибсон, пересекая Бродвей (шириной в целых пятнадцать метров), – вот он, дух марсианской колонии». Он еще не оправился от разочарования. Порт-Лоуэлл показался ему очень маленьким и удивительно бедным. Ряды одинаковых металлических домов были похожи на казармы, а не на город, хотя местные жители изо всех сил разводили цветы. Из-за слабого притяжения цветы разрастались пышно – подсолнечники, например, были в три человеческих роста. Оксфордская площадь вся заросла ими, они мешали ходить, но ни у кого не хватало духу их уничтожить.

Гибсон задумчиво прошел Бродвей и очутился у Мраморной арки, соединявшей Первый купол со Вторым. Здесь, в стратегически безупречном месте – между воздушными камерами, находился единственный на Марсе бар.

– Здравствуйте, мистер Гибсон! – сказал бармен Джордж. – Как там Главный?

Гибсон подумал, что информация тут поставлена хорошо – ведь он вышел от Хэдфилда минут десять тому назад. Вскоре ему пришлось убедиться, что новости в Порт-Лоуэлле расходятся с молниеносной быстротой и почти всегда проходят через Джорджа.

Бармен был человек занятный. Бар считался относительно, а не абсолютно необходимым для жизни города, поэтому Джордж совмещал два занятия. На Земле он был довольно известным антрепренером и сейчас руководил маленьким театром. Он был одним из самых старых марсиан – ему шел пятый десяток.

– У нас концерт на той неделе. Может, придете?

– Конечно, – сказал Гибсон. – А часто у вас концерты?

– Примерно раз в месяц. А фильмы – три раза в неделю. У нас не так уж скучно, как видите.

– Я рад, что здесь можно развлечься.

– Еще бы! Хотя лучше я вам не буду рассказывать, какие тут развлечения, а то вы напишете в газеты.

– Я не пишу для таких газет, – ответил Гибсон, пробуя местное синтетическое пиво. Что ж, привыкнуть можно…

В баре было пусто. В это время дня все работали. Гибсон вынул записную книжку и принялся за дело. Сам того не замечая, он насвистывал, и Джордж в знак протеста включил радио.

Программа передавалась с Земли на Марс через космос. Звук был хороший, если не обращать внимания на солнечные помехи. Гибсон усомнился, стоит ли приводить в действие такие силы, чтобы передавать из мира в мир жиденькое сопрано. Однако половина Марса, несомненно, слушала и тосковала по дому, хотя никогда бы в том не призналась.

Гибсон набросал не меньше ста вопросов, которые он должен будет задать. Он все еще чувствовал себя первоклассником. Не верилось, что стоит пройти двадцать метров, выбраться за прозрачную пленку – и умрешь от удушья. Почему-то на «Аресе» это его не мучило. В конце концов, космос есть космос. Но здесь, среди зелени, он просто не мог в это поверить.

Вдруг ему нестерпимо захотелось вырваться под открытое небо. Кажется, впервые он действительно затосковал по Земле – по планете, от которой так мало ждал.

– Джордж! – резко сказал Гибсон. – Я здесь довольно долго, а снаружи не был. Одного меня не выпустят. К вам тут еще целый час никто не придет. Будьте другом, выведите меня минут на десять.

«Конечно, – подумал Гибсон, – ему кажется, что я сошел с ума». И ошибся. Джордж принял это как должное. В конце концов, в его задачи входило развлекать людей, а многие новички требовали, чтобы он с ними прогулялся. Он философски пожал плечами, подумал, не попросить ли оплаты за психотерапию, и исчез в своем святилище. Через минуту он вынес две маски.

– Смотрите, чтоб резинка прилегала к шее, – сказал он. – Вот так. Ну, пошли. Не больше десяти минут!

Гибсон весело последовал за ним, как пес за хозяином. Здесь были две камеры: большая, открытая, вела во Второй купол, а маленькая – наружу. Они двигались по металлической трубе, проложенной в стене из стеклоблоков, соединяющей с грунтом тонкий пластик купола.

Пришлось миновать четыре двери, и ни одну из них нельзя было открыть, пока не закрыты все остальные. Гибсон не возражал против этой предосторожности, но ему казалось, что прошло страшно много времени, пока последняя дверь не распахнулась перед ними и они вышли на ярко-зеленую поляну. Из-за низкого давления руки покрылись гусиной кожей, но разреженный воздух оказался довольно теплым, и вскоре это прошло. Не обращая внимания на Джорджа, Гибсон пошел по низким плотным растениям. Почему они так разрослись вокруг купола? Может быть, их привлекло тепло или незаметная утечка кислорода? Он наклонился, чтобы рассмотреть растения, в которых стоял по колено. Конечно, он видел их не раз на фотографии. Ничего интересного в них не было, да он и слишком мало смыслил в ботанике, чтобы оценить их особенности. Встреть он что-нибудь подобное на Земле, он бы и внимания не обратил. Ни одно из растений не поднималось выше метра; казалось, что они сделаны из блестящего, плотного, тонкого пергамента и приспособлены для того, чтобы поймать побольше света и поменьше потерять драгоценной воды. Вздувшись крохотными парусами, они медленно вращались вслед за Солнцем. Гибсону захотелось увидеть для контраста цветы, но их на Марсе не было. Может быть, они и росли раньше, когда воздух был достаточно плотен, чтобы поддерживать насекомых; но сейчас марсианские растения опылялись сами.

Джордж смотрел на растения без всякого интереса. Гибсон забеспокоился, не рассердился ли он, что его вытащили. Но эти угрызения совести были совершенно необоснованны. Джордж раздумывал над репертуаром. Внезапно он стряхнул задумчивость и обратился к Гибсону:

– Смотрите, как интересно. Не двигайтесь минутку и поглядите на свою тень. – Его голос звучал негромко, но был хорошо слышен.

Гибсон посмотрел на свою тень. Сперва он не заметил ничего. Потом лоскутки стали сворачиваться. Минуты через три все растение стало шариком зеленой бумаги – очень маленьким и очень тугим.

– Травка думает, что ночь, – сказал Джордж. – Если вы отойдете, она будет размышлять минут десять, пока рискнет развернуться. Если походить туда-сюда, она, наверное, с ума сойдет.

– Годятся они на что-нибудь? – спросил Гибсон.

– Есть их нельзя. Они не ядовитые, но очень уж противные. Понимаете, они не такие, как наши. Не знаю, почему они зеленые. В них нету этого, ну, как его…

– Хлорофилла?

– Вот именно! Им воздух не нужен. Они все берут из земли. Могут расти даже в пустоте, если почва подходящая и света хватает.

«Вот куда может зайти эволюция, – подумал Гибсон. – А зачем? Зачем жизнь так цепляется за этот маленький мир? Может, и Главный позаимствовал часть оптимизма у этих упрямых растений?»

– Ну, – сказал Джордж, – пора и обратно.

Гибсон покорно последовал за ним. Боязнь замкнутого пространства прошла, теперь его мучило другое. Как мало еще сделал человек на Марсе! Три четверти планеты не исследованы!

Первые дни в Порт-Лоуэлле были интересные. Гибсон прибыл в воскресенье, и Уиттэкер мог показать ему город. Начали с Первого купола. Мэр с гордостью рассказал, что десять лет назад на этом месте стояло несколько бараков. Названия улиц и площадей, перенесенные колонистами из их родных городов, звучали занятно и даже трогательно. Научными – цифровыми – названиями никто не пользовался.

Почти все дома были стандартные: двухэтажные, металлические, с закругленными углами и маленькими окнами. Они вмещали две семьи, но просторными не считались – рождаемость в Порт-Лоуэлле была самая высокая в исследованной части Вселенной. Удивляться не приходилось: здесь жили люди лет под тридцать, только начальство было постарше, за сорок. У каждого дома было смешное закрытое крыльцо, и Гибсон удивлялся, пока не узнал, что это воздушная камера на случай аварии.

Сперва Уиттэкер повел его в управление, самый высокий дом в поселке – стоя на его крыше, почти можно было дотронуться до купола. Там все было как на Земле: кабинеты, ряды столов и пишущие машинки.

Гораздо занятнее оказалась Станция воздуха – сердце Порт-Лоуэлла. Если бы она отказала, город бы погиб. Гибсон не совсем понимал, каким образом здесь добывают кислород. Одно время он предполагал, что его берут из здешнего воздуха. Он забыл, что в марсианской атмосфере кислорода меньше чем один процент.

Уиттэкер показал ему кучу красного песка, которую бульдозеры выкопали за куполом. Все называли это «песком», но со знакомым земным песком у него не было ничего общего. Это была сложная смесь металлических окислов – осколки мира, проржавевшего дотла.

– Здесь весь необходимый нам кислород, – сказал Уиттэкер. – Нам повезло на Марсе раза два, это – самая большая наша удача. – Он наклонился и поднял осколок покрупнее. – Я не очень разбираюсь в геологии, но посмотрите-ка. Правда, красиво? Говорят, в основном окисел железа. От железа, конечно, пользы мало, но и других металлов хватает. Кажется, из этого песка мы не добываем только магний. Его лучший источник – высохшее море. Там пласты метров в сто толщиной.

Они вошли в невысокое, ярко освещенное здание, куда по транспортеру непрерывно поступал песок. Дежурный инженер охотно объяснял все, что происходит; но Гибсону вполне достаточно было знать, что руду размельчают в электрических печах, извлекают из нее кислород, очищают его и конденсируют, а металлические отходы отправляют дальше. Здесь добывали и воду, почти достаточно для нужд колонии, хотя были и другие способы добычи.

– Конечно, – сказал Уиттэкер, – нам приходится поддерживать постоянное давление воздуха и избавляться от углекислоты. Надеюсь, вы понимаете, что купол держится исключительно внутренним давлением?

– Да, – сказал Гибсон. – Если бы оно упало, купол бы сморщился, как высохший шарик.

– Вот именно. Мы поддерживаем летом сто пятьдесят миллиметров, а зимой – чуть больше. Углекислый газ удаляют земные растения. У марсианских нет фотосинтеза. Ну, теперь пойдемте на ферму.

Название это совсем не подходило к большому хозяйству, заполнившему Третий купол. Воздух здесь был довольно влажный, а солнечный свет дополняли лампы дневного света, так что овощи росли и ночью. Гибсон плохо разбирался в хозяйстве, и его не поразили цифры, которыми его осыпал Уиттэкер; однако он понял, что одной из важнейших проблем было здесь мясо, и восхитился простотой, с которой ее решали: в больших цистернах с питательным раствором выращивали живую ткань.

– Лучше, чем ничего, – сказал Уиттэкер. – Но что бы я отдал за настоящую отбивную! Понимаете, для разведения скота у нас просто не хватает места. Когда будет новый купол, мы заведем овец и коров. Детям это понравится. Они никогда не видели животных.

Это было не совсем так. Уиттэкер забыл двух немаловажных обитателей Порт-Лоуэлла.

К концу осмотра Гибсон немножко отупел и очень обрадовался, когда Уиттэкер, входя в свой дом, сказал наконец:

– Ну, на сегодня хватит. Я хотел вам все сразу показать, а то завтра мы будем заняты. Главный уехал до четверга и все оставил на меня.

– Куда он уехал? – из вежливости спросил Гибсон.

– На Фобос, – почти сразу ответил мэр. – Вернется, будет рад вас видеть.

Тут вошла миссис Уиттэкер с детьми, и Гибсону пришлось целый вечер рассказывать о Земле. В первый, но не в последний раз он убедился в том, как жадно интересуются колонисты родной планетой. Конечно, они это скрывали, притворяясь равнодушными к «старухе Земле», но вопросы и в особенности выражения лиц выдавали их с головой.

Странно было говорить с детьми, которые родились под этими куполами и никогда не были на Земле. «Что значит для них Земля? – думал Гибсон. – Реальнее ли она, чем царство фей?» О родине своих родителей они узнавали из вторых рук, из книг и фильмов. Сами же они видели только звездочку. Они не знали времен года. Конечно, они замечали, что странные растения за куполом умирают зимой и оживают весной. Но здесь, под куполом, в городе, ничего подобного не было.

Однако, несмотря на искусственную обстановку, дети были здоровые, веселые и, кажется, не сознавали, чего им недостает. Гибсон старался представить себе, что бы они делали, очутившись на Земле. Но до поры до времени они были слишком малы и не могли оставить родителей.

Городские огни гасли, когда Гибсон ушел от Уиттэкеров. Кончился первый день на Марсе. Впечатлений было слишком много, и Гибсон решил разобраться в них утром; сейчас он чувствовал одно: самый большой марсианский город – просто сверхмеханизированная деревня.

Гибсон еще не усвоил всех тонкостей марсианского календаря. Он знал, что дни недели здесь такие же, как на Земле, а у месяцев те же названия, хотя длиной они в пятьдесят, а то и в шестьдесят дней. Он вышел из гостиницы довольно рано, но город был совершенно пуст. На улицах не было ни души, и никто не глазел на него, как вчера; все уже работали в конторах, на фабриках, в лабораториях, и Гибсон чувствовал себя трутнем в деятельном улье.

Он застал Уиттэкера в такой деловой горячке, что не осмелился ему помешать и тихо вышел. Оставалось все исследовать самому. Тут трудно было заблудиться – самое большое расстояние по прямой не превышало пятисот метров. Да, не таким представлял он исследование Марса в своих книгах…

Он бродил по Порт-Лоуэллу, задавал вопросы в рабочее время, вечера проводил в семье Уиттэкера и чувствовал уже, что живет здесь годы. Ничего нового он не ждал. Он видел все заслуживающее внимания, в том числе самого Хэдфилда.

И все же он знал, что он здесь чужой. В сущности, он осмотрел меньше чем одну тысячную поверхности Марса. Все, что лежало за куполом, за холмами, за зеленой равниной, по-прежнему оставалось тайной.

Глава 9

– Как хорошо увидеть всех вас снова! – сказал Гибсон, осторожно притащив из бара бутылки. – Что вы думаете о Марсе, Джимми? Мы с вами одни тут новички.

– Я еще немного видел, – осторожно ответил Джимми. – Здесь все какое-то маленькое.

– Помню, на Деймосе вы говорили, что все большое. Правда, вы тогда выпили.

– Я никогда не напиваюсь! – возмутился Джимми.

– Ну, значит, вы прекрасный актер. Но такое чувство было и у меня в первые дни. Средство одно – выйти поразмяться. Я уже выходил разок за купол, а сейчас достал «блоху». Собираюсь завтра на холмы. Хотите со мной?

У Джимми заблестели глаза.

– Спасибо. Очень хочу!

– Эй, а мы как? – запротестовал Норден.

– Вы там уже были, – сказал Гибсон. – Кстати, у нас есть еще одно место, можете его разыграть. Водителя они дают своего, не доверяют драгоценную машину. Что ж, они правы.

Выиграл Маккей, а все остальные сказали, что никуда не собирались ехать.

– Тем лучше, – заявил Гибсон. – Значит, встречаемся в транспортной секции, Четвертый купол, в десять утра. До свидания. Мне еще надо написать три статьи или хоть одну под тремя названиями.

Исследователи встретились точно в назначенное время. С собой они притащили все защитное снаряжение, которое им пока не удавалось применить: шлемы, баллоны, воздухоочиститель и костюм с силовыми батарейками, в котором было тепло и уютно даже при ста градусах ниже нуля. На этой прогулке он вряд ли мог понадобиться, разве что с «блохой» случилось бы несчастье и они застряли бы далеко от дома.

Водитель – мрачный молодой геолог – сообщил, что провел вне города столько же времени, что и в городе. Вид у него был очень солидный, и Гибсон без волнений доверил ему свою драгоценную особу.

– А эти машины ломаются? – спросил он, влезая в «блоху».

– Не очень часто. За последний месяц ребята только раза два возвращались домой пешком. И вообще мы уедем недалеко, так что и в самом худшем случае обратно доберемся.

Узкая дорога бежала по низенькой яркой зелени, огибая купола города. От нее отходили другие дороги – к ближним шахтам, к радиостанции, к обсерватории и к посадочной площадке, куда ракеты до сих пор перебрасывали груз с «Ареса».

– Ну, – сказал водитель, притормаживая у первой развилки, – решайте сами, какой дорогой поедем.

Гибсон никак не мог справиться с картой, которая была раза в три больше кабины. Водитель презрительно взглянул на нее:

– Интересно, где вы ее достали? В управлении? Она совершенно устарела. Скажите, куда вам нужно, и я вас повезу.

– Ладно, – сказал Гибсон. – Я думаю, взберемся на холмы и осмотримся.

– Значит, к обсерватории.

«Блоха» рванулась вперед, и сверкающая зелень слилась в однообразное пятно.

– Какую она может развить скорость? – спросил Гибсон, слезая с колен Маккея.

– На хорошей дороге – не меньше ста в час. Но здесь хороших дорог нет, так что я не гоню. Сейчас едем на шестидесяти.

– А далеко на ней можно уехать? – спросил Гибсон, не совсем успокоившись.

– На тысячу километров с одной заправки. Для настоящих, далеких путешествий тут есть дальнеход с запасными батареями. Рекорд у нас до пяти тысяч километров. Я делал три тысячи. При дальних поездках с воздуха сбрасывают контейнеры с горючим.

Хотя они ехали не больше двух минут, Порт-Лоуэлл уже исчез за горизонтом. Из-за кривизны Марса трудно было прикинуть на глаз расстояние; купола почти скрылись, и казалось, что они гораздо больше и гораздо дальше.

Когда «блоха» стала карабкаться на холмы, купола возникли снова. Холмы были невысокие – меньше километра, но вполне годились для радиостанции и обсерватории и не подпускали к городу холодный ветер с юга.

До радиостанции доехали за полчаса и решили, что пора погулять. Все надели маски и по очереди выбрались из «блохи» через маленькую разборную камеру.

Смотреть, в сущности, было не на что. К северу пузырились купола города, а на западе Гибсон разглядел багровый отблеск пустыни, охватывающей всю планету. Они стояли не на самой вершине, и юг был закрыт холмами, но Гибсон знал, что зеленые поля тянутся на несколько сот километров – до самого Красного моря. Здесь, наверху, растительности почти не было. («Из-за отсутствия влаги», – решил он.)

Они пошли к радиостанции. Работала она почти автоматически, так что некому было давать объяснений. Но кое-что Гибсон знал и сам. Огромный параболический рефлектор смотрел вверх, чуть на восток от зенита, на Землю. Может быть, как раз в эту минуту одна из его статей летела к Земле.

Обсерватория разместилась километров на пять южнее, на самом гребне холмов, чтобы городские огни не мешали работе. Гибсон думал, что увидит сверкающие башни, верный признак земных обсерваторий. Но здесь был только маленький купол из пластика, явно предназначенный для жилья. Приборы стояли под открытым небом, хотя их можно было укрыть, если бы паче чаяния испортилась погода.

По-видимому, в обсерватории не было ни души. Они остановились у самого большого прибора – рефлектора с зеркалом, меньше метра в поперечнике. Были здесь еще два маленьких рефлектора и сложный горизонтальный прибор, который Маккей назвал «зеркальным передатчиком». Вот и все, пожалуй.

Скорее всего, дома все же кто-то был – у купола стояла «блоха».

– Они тут любят общество, – сказал водитель. – Скучают, вот и рады гостям. И места у них много. Есть где отдохнуть и пообедать.

– Ну, на угощение мы не рассчитываем, – возразил Гибсон; он не любил принимать одолжения, на которые не мог ответить.

Водитель удивился:

– Это не Земля. На Марсе все друг другу помогают. Приходится. А еда у меня с собой, мне нужна только плитка. Если вы попытаетесь стряпать в «блохе», когда в ней три пассажира, вы меня поймете.

Как он и предсказывал, два дежурных астронома очень им обрадовались, и вскоре маленький пластиковый пузырь наполнился вкусным запахом. Тем временем Маккей изловил старшего из астрономов и вступил с ним в малопонятную беседу, из которой Гибсон пытался извлечь все, что мог.

Насколько он понял, здесь главным образом занимались позиционной астрономией – делом скучным, но важным. От нее зависело установление широты и долготы, служба времени и определение наивыгоднейшей сети для радиосвязи. Настоящей астрономией занимались чрезвычайно мало – крупные телескопы земной Луны давно взяли на себя эту задачу.

За обедом Гибсон почувствовал, что еще ни разу на Марсе он по-настоящему не хотел есть, и обрадовался, что так легко доставил удовольствие этим работягам. Он еще не растерял юношеских иллюзий и испытывал к астрономам неумеренное почтение – они казались ему отшельниками, похоронившими себя в горах. Даже когда он нашел на Паломаре первоклассный бар, эта трогательная вера не поколебалась.

После обеда их пригласили посмотреть большой рефлектор. Был еще день, и Гибсон не надеялся что-то увидеть, но ошибся. Сперва все было смутно, он неумело крутил рычажок, и маска мешала, но потом все стало на место. На почти черном небе, недалеко от зенита, висел красивый жемчужный полумесяц, похожий на трехдневную Луну. Гибсон не сразу понял, что это, – слишком большая часть планеты была в тени и очертания континентов стерлись. Неподалеку плавал другой полумесяц, гораздо бледнее и меньше, и Гибсон различил на нем знакомые кратеры. Земля с Луной были очень красивые, но такие далекие и призрачные, что даже не вызвали тоски по дому.

Один из астрономов сказал, придвинув к нему свой шлем:

– Когда стемнеет, можно различить огни городов на ночной стороне. Нью-Йорк и Лондон легко найти. А красивее всего отблески солнца в море. Сейчас их не видно – там, на полумесяце, в основном суша.

Посмотрели и на Деймос, который, как всегда, лениво восходил на востоке. При самом сильном увеличении марсианская луна оказалась совсем близко, и, к своему удивлению, Гибсон отчетливо увидел «Арес» – две сверкающие точки. Он захотел взглянуть и на Фобос, но внутренняя луна еще не взошла.

Больше смотреть было не на что. Они попрощались с астрономами, и «блоха» поскакала дальше по гребню холма. Водитель сказал, что хочет взять кое-какие образцы минералов, а Гибсону было все равно куда ехать, и он не протестовал.

Через холмы дороги не было, но все неровности почвы сгладились много столетий назад, и грунт был ровный, только иногда приходилось огибать скалы самых разных цветов и форм. Раза два попались деревца, которые Гибсон видел впервые. Больше всего они напоминали ему кораллы. Водитель сказал, что они, без сомнения, живые, хотя еще никто не замечал, чтоб они росли. Им было по меньшей мере пять тысяч лет; их способ размножения оставался тайной.

Часам к трем они достигли невысокой, но очень красивой скалы (водитель назвал ее Радужной горой), и Гибсон вспомнил пламенеющие каньоны Аризоны. Они снова вылезли из «блохи», и, пока водитель откалывал свои образцы, Гибсону посчастливилось прокрутить полкатушки цветной пленки. Если бы удалось уловить цвета! Реклама, во всяком случае, позволяла на это надеяться. Но надо было подождать до Земли. На Марсе такую пленку не проявляли.

– Ну, – сказал водитель, – пора и домой, к чаю. Как поедем, по прежней дороге или обогнем холмы?

– Почему бы нам не спуститься? – сказал Маккей, которому наскучила прямая дорога.

– Медленно будет, – сказал водитель. – Никакой скорости не разовьешь по этой перезрелой капусте.

– Никогда не возвращаюсь прежней дорогой, – сказал Гибсон. – Давайте поглядим, что там, за горкой.

Водитель усмехнулся:

– Особенно не надейтесь. Там то же самое.

«Блоха» прыгнула вперед, оставив позади Радужную гору. Теперь они ехали по совершенно голой почве; каменные деревья и те исчезли. Иногда Гибсон думал, что он видит растения, но всякий раз оказывалось, что это зеленый минерал. Здесь был настоящий рай для геолога, и Гибсон понадеялся, что его никогда не обезобразят рудники. Они ехали с полчаса, пока холмы не перешли в долину. Водитель сказал, что миллионов пятьдесят лет назад здесь протекала большая река. Гибсон пытался представить себе, как выглядело все это в те давние дни, когда огромные пресмыкающиеся царили на Земле, а человека и в помине не было. Здесь было почти так же, как на Земле; интересно, видело ли все это хоть какое-нибудь разумное существо? Может, тогда и жили марсиане, но время стерло их следы.

Древняя река оставила по себе память – в глубине долины было довольно влажно. На багровом фоне камней ярко зеленела узкая полоса. Растения оказались те же, что и по ту сторону холмов, но обнаружились и новые – какие-то деревца без листьев, с тоненькими веточками, которые все время дрожали, хотя ветра не было. Гибсону показалось, что он никогда не видел ничего более зловещего, хотя он прекрасно знал, что они так же безобидны, как и все на Марсе. «Блоха» уже поднималась по противоположному склону, когда водитель вдруг затормозил.

– Эй, – сказал он. – Я не знал, что тут ездили. Какие-то тяжелые машины. Я здесь был год назад и ничего не видел. А за это время тут экспедиций не было.

– У нас еще есть время. Может, поедем по следу? – спросил Гибсон.

Водитель охотно развернул машину и направился вниз. Время от времени след исчезал, потом возникал снова. Наконец они потеряли его совсем.

Водитель затормозил.

– Я знаю, в чем дело, – сказал он. – Вы заметили проход между холмами? Бьюсь об заклад, что след ушел туда!

– А куда этот проход ведет?

– То-то и оно, что в полный тупик. Там ложбинка километра в два шириной, из нее только один выход. Я в ней торчал часа два, когда мы в первый раз тут были. Там ничего весной, даже вода есть.

– Хорошее место для контрабандистов, – сказал Гибсон.

– Это мысль! Наверное, завозят с Земли бифштексы.

По узкому проходу протекал когда-то приток большой реки, и почва здесь была тверже, чем в долине. Проехав немного, они поняли, что находятся на верном пути.

– Раньше здесь дороги не было, – сказал водитель. – Приходилось делать крюк.

– Как по-вашему, в чем тут дело? – заволновался Гибсон.

– Много есть всяких проектов, таких специальных, что о них и не узнаешь. Может, они строят магнитную обсерваторию. Кажется, я что-то такое слышал.

Перед ними лежал почти безупречный зеленый овал, обрамленный невысокими желтыми холмами. Вероятно, раньше здесь было прелестное горное озеро. Но в первую минуту Гибсон не заметил сверкающей зелени. Его поразило другое – он увидел Порт-Лоуэлл в миниатюре.

Они тихо поехали по дороге, проложенной сквозь зелень. Вне куполов никого не было, но большая машина, в несколько раз больше «блохи», говорила о том, что внутри кто-то есть.

– Да, понастроили, – сказал водитель, натягивая маску. – Такие деньги зря не тратят. Пойду поразведаю.

Они видели, как он скрылся в воздушной камере самого большого купола. Им казалось, что он долго не возвращается; наконец дверь медленно открылась и вышел водитель.

– Ну, – взволнованно спросил Гибсон, – что они говорят?

Водитель молча завел мотор.

– Где же знаменитое марсианское гостеприимство? – крикнул Маккей.

Водитель был явно смущен.

– Это ботаническая станция, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Они тут недавно, вот почему я о них не слышал. Входить туда нельзя, там все стерильно. Пришлось бы переодеться и пройти дезинфекцию.

– Ясно, – сказал Гибсон.

Он понял, что дальше спрашивать не стоит. В первый раз все мелкие сомнения собрались воедино. Начались эти сомнения еще до Марса, когда Фобос не принял их космолет. Тут шла какая-то работа – вероятно, очень важная, раз это коснулось Фобоса. Большинство колонистов о ней не знали, но те, кто узнавал, умели хранить секрет.

Марс что-то скрывал; несомненно – от Земли.

Глава 10

В гостинице «Большая Марсианская» жили теперь два постояльца, и персоналу пришлось туго. Команда «Ареса» расселилась по частным домам, но Джимми не знал никого и решил воспользоваться гостеприимством города. Гибсон так и не решил, хорошо это или плохо. Ему не хотелось возлагать лишнее бремя на их начинающуюся дружбу; он знал: если Джимми будет слишком часто его видеть, результаты могут быть самые плачевные. Он помнил, как его лучший друг сказал как-то: «Мартин – замечательный человек, если с ним редко видишься». Это было достаточно верно, чтобы его задеть, и он не хотел повторять подобный опыт.

Теперь его жизнь в Порт-Лоуэлле вошла в довольно скучную колею. Утром он работал, днем гулял и разговаривал с жителями. Иногда Джимми ходил с ним, а однажды вся команда «Ареса» отправилась в больницу посмотреть, как доктор Скотт с товарищами побеждают марсианскую лихорадку. Еще трудно было делать выводы, но Скотт был настроен оптимистически. «Нам бы хорошенькую эпидемию, – сказал он, потирая руки, – тут бы мы все и проверили. Случаев маловато».

Джимми гулял с Гибсоном по двум причинам. Во-первых, того пускали в интересные места, в которые его бы одного не пустили. А во-вторых, его действительно все больше интересовал не совсем понятный характер писателя.

Хотя они виделись теперь много, они ни разу не возвращались к тому разговору. Джимми прекрасно знал, что Гибсон очень хочет подружиться с ним и хоть как-то возместить старое. Он был готов принять эту дружбу, и совсем не из чувствительности – он очень хорошо понимал, что Гибсон может ему пригодиться. Как большинство честолюбивых молодых людей, Джимми с удовольствием размышлял о своем будущем, и Гибсон был бы неприятно поражен, если бы знал, как Джимми прикидывает выгоды от дружбы с ним. Однако не будем несправедливы к Джимми – эти корыстные соображения лежали на самой поверхности. На самом же деле он нередко чувствовал, как одинок Гибсон – холостяк, приближающийся к старости. Может быть, он понимал, хотя и бессознательно, что заменяет Гибсону несуществующего сына. В конце концов, трудно относиться плохо к тому, кто тебя любит.

Случай, который перевернул существование Джимми, сам по себе был совершенно заурядным. Однажды Джимми взгрустнулось, и он зашел в маленькое кафе около управления. Время выбрал неудачно – только принялся за чай, который и на миллион километров не лежал от Цейлона, кафе запрудила целая толпа. Начался двадцатиминутный перерыв, когда на Марсе останавливалась вся работа. Главный очень настаивал на этом перерыве, хотя все с гораздо большим удовольствием просто уходили бы на двадцать минут раньше.

Джимми окружил целый отряд девушек, которые без всякого смущения смотрели на него с опасной нежностью. Были тут и несколько мужчин; но они, ведомые чувством самозащиты, сели за отдельный столик и, судя по отдельным, не слишком вежливым фразам, продолжали бороться с покинутыми на время столбиками цифр. Джимми думал, как бы поскорее допить чай и выбраться.

Напротив него сидела женщина под сорок, довольно строгого вида – наверное, старшая секретарша. Она говорила с молодой девушкой, сидевшей к нему спиной. Пройти было очень трудно; когда Джимми встал и начал пробиваться сквозь тесный проход, то наступил на чью-то ногу, схватился за столик и не упал, но ударил локтем в стеклянную крышку. В приступе ярости он забыл, что здесь не космолет, и облегчил душу отборными выражениями. Тут он страшно покраснел, пришел в себя и стал рваться на волю. Краешком глаза он заметил, что старшая из женщин пытается удержаться от смеха, а младшая и пытаться не хочет.

И как ни трудно ему было потом в это поверить, он тут же забыл и о той и о другой.

Следующий толчок совершенно случайно дал Гибсон. Они говорили о том, как вырос город за последние годы, и гадали, будет ли он расти дальше с такой же быстротой. Гибсон распространялся о ненормальном возрастном составе колонии: дело в том, что людей моложе двадцати одного года на Марс не пускали, и потому пока что тут не было ни одного жителя на втором десятке. Джимми слушал не особенно внимательно, как вдруг одна из фраз привела его в чувство.

– А вот вчера, – сказал он, – я встретил девушку, которой никак не больше восемнадцати, – и остановился.

Как мина замедленного действия, сработало воспоминание о смеющемся лице. Он так и не услышал, как Гибсон отвечал, что он, наверное, ошибся. Он знал одно: кто бы она ни была и откуда бы ни взялась, он непременно должен ее увидеть.

В таком маленьком городе, как Порт-Лоуэлл, по теории вероятностей, каждый непременно должен встретить каждого. Однако Джимми совершенно не хотел ждать, пока эти сомнительные законы приведут ко второй встрече. На другой день, перед самым перерывом, он пил чай за тем же столиком в маленьком кафе.

Этот не очень тонкий прием внушал ему некоторое беспокойство. Во-первых, все было шито белыми нитками; хотя, в конце концов, почему бы ему не пить тут чай, если все управление пьет? Вторая причина была посерьезнее – он стыдился вчерашней сцены. Но его волнения были напрасны. Он ждал до конца перерыва, но ни девушка, ни ее спутница так и не явились. Наверное, они пошли в другое место.

Это было неприятно, но не обескуражило такого хитрого молодого человека, как Джимми. Почти наверняка она работала в управлении, а поводов туда зайти было бесконечное множество. Например, можно справиться о жалованье, хотя это вряд ли заведет его в те дебри секретариата, где она, должно быть, работает. Можно просто следить за зданием, когда служащие приходят и уходят, хотя вряд ли это можно сделать незаметно. Но раньше чем он решил проблему, снова вступила в игру судьба, наскоро загримированная под Мартина Гибсона.

– Я всюду вас ищу, Джимми! – слегка задыхаясь, сказал Мартин. – Бегите одевайтесь! Разве вы не знаете, что сегодня концерт? А до этого мы приглашены к Главному на обед, к двум часам.

– Что тут надевают на званые обеды? – спросил Джимми.

– Черные шорты и белый галстук, – не совсем уверенно сказал Гибсон. – Или наоборот? Ну ничего, в отеле скажут. Я надеюсь, для меня найдется что-нибудь подходящее.

Кое-что нашлось, но не совсем подходящее. Из-за постоянной жары одежда на Марсе сводилась к минимуму: вечерний костюм состоял из белой рубашки с двумя рядами перламутровых пуговиц, черного галстука, черных шорт и пояса из алюминиевых пластин на эластичной ленте. Это было красивее, чем он ожидал, но все же Гибсон почувствовал себя не то бойскаутом, не то маленьким лордом Фаунтлероем. Норден и Хилтон выглядели совсем хорошо, Маккей и Скотт – средне, а Бредли было на это наплевать.

Главный занимал самый большой жилой дом на Марсе, хотя на Земле этот дом показался бы очень скромным. Перед обедом собрались на террасе, чтоб поболтать и выпить шерри – настоящего шерри. Мэр Уиттэкер был тоже здесь, и, когда Гибсон услышал, как оба начальника говорят с Норденом, он в первый раз понял, с каким уважением и восхищением колонисты относятся к астронавтам.

– Разрешите, – сказал Главный, когда они покончили с шерри, – познакомить вас с моей дочерью. Она сейчас занята по хозяйству. Простите, я выйду на минутку.

Он вышел и сразу вернулся.

– Вот Айрин, – сказал он, тщетно стараясь скрыть гордость.

Он представил ее по очереди всем гостям, последнему – Джимми. Айрин посмотрела на него и мило улыбнулась.

– Кажется, мы уже знакомы, – сказала она.

Джимми еще сильнее покраснел, но не струсил и улыбнулся в ответ.

– А как же, – ответил он.

Какой же он дурак! Угадать было так легко. Если б он хоть немного подумал, он бы понял, кто она такая. На Марсе мог нарушать правила только один человек – тот, кто их устанавливал. Джимми слышал, что у Главного есть дочка, но никак не связывал эти два факта. Сейчас все сошлось: когда Хэдфилд с женой собрались на Марс, они включили в контракт условие, что привезут с собой единственного ребенка. Никому другому не разрешили бы этого.

Обед был замечательный, но на Джимми зря переводили еду. Нельзя сказать, что он потерял аппетит, но ел он рассеянно. Он сидел в конце стола, и, чтобы видеть Айрин, ему приходилось весьма невежливо выворачивать шею. Когда обед кончился и все пошли пить кофе, он с облегчением вздохнул. Другие домочадцы Хэдфилда уже ждали гостей – две красивые сиамские кошки заняли лучшие места и смотрели на вошедших. Айрин сказала, что их зовут Топаз и Бирюза, и Гибсон, который любил кошек, стал с ними играть.

– А вы любите кошек? – спросила Айрин у Джимми.

– Очень, – сказал Джимми, хотя терпеть их не мог. – Они тут давно?

– Почти год. Подумайте только, это единственные животные на Марсе! Интересно, нравится им тут?

– А их не избалуют?

– Они слишком независимы. Мне кажется, они никого не любят, даже папу, хотя он думает иначе.

Джимми ловко перевел разговор на более личные темы; но всякий, кроме него, заметил бы, что Айрин шла все время на шаг впереди. Оказалось, что она работает в вычислительном центре, знает почти все, что делается в управлении, и надеется когда-нибудь занять там важный пост. Джимми подозревал, что положение отца ей поможет. Однако были тут и некоторые неудобства – в Порт-Лоуэлле царила истинная демократия.

Нелегко было заставить Айрин говорить о Марсе. Ей хотелось послушать о Земле. Она уехала оттуда очень маленькой, и родная планета успела стать для нее сном. Джимми из кожи лез, только бы ей было интересно. Он рассказывал о больших городах, о горах, о синем небе, реках и радугах – обо всем, чего не было на Марсе. И чем он дальше говорил, тем больше подпадал под власть смеющихся глаз Айрин. Другого слова не найдешь – все время казалось, что она знает какую-то смешную тайну. А может, она смеется над ним? Эх, в сущности, все равно! Говорят, что в таких случаях скован язык. Какая чепуха! Он никогда в жизни не говорил так складно.

Тут он заметил, что все молчат и смотрят на них обоих.

– М-да… – сказал Главный. – Если вы закончили, пойдемте. Через десять минут концерт.

Как все любительские представления, концерт был и хорош и плох. Музыкальные номера были превосходны, одна певица – на самом высшем земном уровне. У нее было прекрасное меццо-сопрано, и Гибсон не удивился, когда прочитал в программе: «… бывшая солистка Королевской оперы Ковент-Гарден».

После этого показывали пьесу, где несчастную героиню долго мучил старомодный негодяй. Публика осталась довольна, кричала в нужных местах и много аплодировала.

Затем выступил замечательный чревовещатель, но Гибсон заметил, что в куклу вмонтирован радиоприемник. Правда, конферансье впоследствии честно в этом признался.

Его сменил скетч из марсианской жизни, однако в нем было так много местных намеков, что Гибсон понял далеко не все. Злоключения главных персонажей – например запарившегося чиновника, похожего на Уиттэкера, – вызвали смех. Но все просто покатились с хохоту, когда появилась причудливая личность с записной книжкой и стала задавать дурацкие вопросы, записывать их, ронять книжку и щелкать камерой направо и налево. Гибсон не сразу понял, в чем дело, а когда понял – побагровел, но решил, что ему остается одно, и захохотал громче всех.

В конце все запели хором. Нельзя сказать, чтоб Гибсон восхищался этим видом искусства. Хотя сейчас песня ему неожиданно понравилась, он даже попытался подпевать; и вдруг презренная сентиментальность нахлынула на него. Он замолчал – один в этом зале – и целую минуту не понимал, что с ним такое.

Вокруг сидели женщины и мужчины, у которых было дело, общая цель. Каждый из них знал, что нужен. Они изведали чувство свершения, мало кому знакомое на Земле, где все цели давно достигнуты; и чувство это становилось особенно острым оттого, что Порт-Лоуэлл такой маленький и все друг друга знают.

Конечно, такие хорошие вещи долго продолжаться не могут. Колония вырастет, и дух первооткрывателей исчезнет. Все разрастется, войдет в норму. Но сейчас это было здорово. Хорошо почувствовать такое хоть раз в жизни! Гибсон знал, что все вокруг ощущают это постоянно, но сам он был сторонним наблюдателем – он всегда предпочитал эту роль. Но сейчас ему хотелось, если еще не поздно, стать участником игры.

Вероятно, именно тогда изменил Земле Мартин Гибсон. Никто об этом не узнал. Даже те, кто сидел рядом с ним, заметили только, что он замолчал, а потом с удвоенным пылом присоединился к хору.

Зрители медленно расходились по двое и по трое, смеясь, напевая и переговариваясь. Гибсон попрощался с Главным и Уиттэкером и пошел в гостиницу. Два человека, которые правили Марсом, подождали, пока он исчез в узких улицах, а потом Хэдфилд обернулся к дочери и тихо сказал:

– Иди домой, дорогая. Мы погуляем. Я приду через полчаса.

Они подождали еще, отвечая на приветствия, пока маленькая площадь не опустела. Уиттэкер предчувствовал, что будет, и немного волновался.

– Напомните мне, чтоб я поздравил Джорджа, – сказал Хэдфилд.

– Хорошо, – сказал Уиттэкер. – Здорово продернули нашего злополучного друга! Вы, наверное, хотите обсудить его последнее открытие?

Главный даже удивился такой прямоте.

– Поздно. И кажется, он ничего не натворил. Я думаю, как бы избежать таких случаев в будущем.

– Водителя винить нельзя. Он не знал о проекте. Просто ему не повезло, вот он и напоролся.

– Как вы думаете, Гибсон что-нибудь заподозрил?

– Понятия не имею. Он хитрый.

– Нашли время посылать корреспондента! Бог свидетель, я сделал все, чтоб этому помешать!

– Все равно рано или поздно разнюхает. Выход один…

– Какой?

– Надо ему сказать. Не все, немножко.

Они помолчали. Потом Хэдфилд заметил:

– Да, смело… Вы считаете, ему можно довериться?

– Я его много видел за эти недели. В сущности, он на нашей стороне. Понимаете, мы делаем как раз то, о чем он всю жизнь мечтал. Только он никак не может в это поверить. Опаснее всего отпустить его на Землю с одними подозрениями.

Молча дошли они до края купола, остановились и стали смотреть на марсианский пейзаж, смутно мерцающий в свете городских огней.

– Надо подумать, – сказал Хэдфилд, поворачиваясь, чтоб идти обратно. – Конечно, многое зависит от того, как быстро все пойдет.

– Когда будет готово?

– А черт их знает! Разве от ученых добьешься точности?

Мимо них прошла под руку пара. Уиттэкер хмыкнул.

– Да, кстати. Кажется, Айрин понравился этот парень, как его, Спенсер…

– Не думаю. Просто здесь редко увидишь новое лицо. И вообще, астронавтика настолько романтичнее нашей работы…

– Как поется в песне, «красотки любят моряков»… Ну что ж, только не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Гибсон вскоре заметил, что с Джимми что-то случилось, и быстро нашел правильный ответ. Выбор он одобрил. Он мало видел Айрин, но она ему нравилась. Довольно наивная, конечно, но это еще ничего. Гораздо важнее, что она веселая и приветливая, хотя раза два Гибсон видел ее мрачной, и это ее тоже не портило. Вдобавок она была очень хорошенькая. Гибсон, по старости лет, знал, что это не обязательно, но Джимми, вероятно, придерживался других взглядов.

Сперва он решил подождать, пока Джимми сам с ним не заговорит. По всей видимости, тот полагал, что никто ничего не замечает. Однако выдержка изменила Гибсону, когда Джимми заявил, что хочет поступить на службу. Ничего странного в этом не было. Астронавты нередко служили здесь, чтобы занять время между двумя полетами. Как правило, они выбирали работу, связанную с их профессией, – Маккей вел вечерние занятия по математике, а бедный доктор Скотт вообще не отдыхал ни одного дня и прямо с космолета направился в больницу.

Но Джимми, по-видимому, хотел перемен. Оказывается, в вычислительном центре не хватало людей, и он надеялся, что здесь пригодится его знание математики. Он приводил на редкость убедительные доводы, и Гибсон с удовольствием его слушал.

– Милый мой Джимми, – сказал он, когда тот закончил, – зачем это мне рассказывать? Идите, кто вас держит…

– Я понимаю, – сказал Джимми. – Но вы часто видите Уиттэкера, и, может быть, если бы вы с ним поговорили…

– Если хотите, я поговорю с Главным.

– Ой, нет, не надо!.. – воскликнул Джимми и тут же попытался исправить ошибку: – Не стоит беспокоить его из-за таких пустяков.

– Вот что, Джимми, – твердо сказал Гибсон, – чего вы крутите? Это вы сами придумали или Айрин подсказала?

Стоило доехать до Марса, чтоб увидеть сейчас Джимми. Он выглядел, как рыба, которая уже давно научилась дышать, но только сейчас это заметила.

– А-а… – выдавил он наконец, – я не знал, что вы догадались… Вы никому не скажете?

Гибсон сказал было, что все и так знают, но увидел глаза Джимми, и ему расхотелось шутить. Колесо обернулось полностью. Он точно знал, что чувствует сейчас Джимми. И еще он знал: как бы ни сложилось его будущее, ничто не сравнится с чувствами, которые он сейчас открывает, – новыми и свежими, как первое утро мира. Он может влюбляться снова и снова, но воспоминание об Айрин окрасит и сформирует всю его жизнь.

– Я сделаю все, что смогу, – мягко сказал Гибсон. Он действительно так думал. История повторялась и раньше, но никогда – с такой точностью. Что ж, приходится учитывать свои прошлые ошибки. Не все на свете можно планировать; но он знал, что расшибется в лепешку, чтобы помочь Айрин и Джимми. Может, все и выйдет у них тогда не так, как у него.

Глава 11

Загорелся янтарный огонек. Гибсон снова отхлебнул воды, тихо откашлялся и поправил бумаги. Перед каждым, даже самым коротким, выступлением по радио у него першило в горле. В контрольной кабине инженер-звуковик подняла палец. Янтарный свет мгновенно сменился рубиновым.

– Вы слушаете, Земля? Говорит Мартин Гибсон из города Порт-Лоуэлла, Марс. У нас сегодня большой день. Установлен новый купол, и город вырос почти наполовину. Не знаю, как вам передать, что это для нас значит, какая это победа в битве с Марсом. Что ж, попробую.

Вы все знаете, что марсианским воздухом дышать нельзя. Он очень разрежен, в нем практически нет кислорода. Порт-Лоуэлл, наш самый большой город, расположен под шестью куполами из прозрачного пластика. Они поддерживаются давлением воздуха изнутри. Этим воздухом мы отлично дышим, хотя он и пожиже, чем ваш.

За последний год выстроили Седьмой купол, в два раза больше любого из прежних. Я побывал там вчера, перед тем как его начали наполнять воздухом.

Представьте себе большой круг, метров пятисот в поперечнике, окруженный толстой, в два человеческих роста, стеной из стеклянных блоков. В ней проложены ходы в другие купола и под открытое небо. Эти ходы – просто металлические трубы с дверьми, которые закрываются автоматически, если из какого-нибудь купола начнется утечка воздуха. Мы тут, на Марсе, рисковать не хотим. Когда я вошел вчера под Седьмой купол, весь огромный круг был покрыт тоненькой пленкой. Она лежала большими складками, а мы копошились под ней. Попробуйте представить, что вы попали в выдохшийся воздушный шар. Эта пленка – очень крепкий пластик, почти абсолютно прозрачный и совершенно гибкий, вроде толстого целлофана.

Конечно, мне пришлось надеть маску, хоть мы и были отрезаны от внешнего мира, – воздуха ведь еще не было. Его стали нагонять как можно быстрее, и прямо на наших глазах складки зашевелились, стали разглаживаться.

Это продолжалось всю ночь. Сегодня, с утра пораньше, я снова пошел и увидел большой пузырь посредине, но края все еще лежали плоско. Пузырь метров в сто колыхался как живой и все время рос.

К середине утра он до того разросся, что мы уже увидели форму купола. Пластик больше нигде не прикасался к грунту. Работу прекратили, чтобы проверить, нет ли утечки, затем снова дули до полудня. Теперь и Солнце помогало – теплый воздух расширялся.

Три часа назад закончилась первая фаза. Мы сняли маски и заорали. Воздух все еще был разрежен, но он был: инженеры уже могли работать без масок. Еще несколько дней они будут прикреплять оболочку к упорам и проверять, нет ли дырок. Какие-нибудь да есть, конечно, но, если утечка не выше нормы, это неважно.

Ну вот, сегодня мы чувствуем, что наши границы на Марсе чуть раздвинулись. Скоро под Седьмым куполом построят дома. Мы мечтаем о маленьком парке и даже о пруде – их нет на Марсе, потому что под открытым небом вода здесь долго не держится.

Конечно, это начало, когда-нибудь нам все это покажется чепухой. Но, что ни говори, мы откусили еще один ломтик Марса. А кроме того, есть где расселить еще тысячу людей. Вы меня слышите, Земля? Спокойной ночи!

Рубиновый огонек погас. Минуту Гибсон сидел, уставившись в микрофон и размышляя о том, что его первые слова хотя и передаются со скоростью света, только сейчас достигают Земли. Потом он собрал бумаги и пошел в контрольную кабину.

Женщина-инженер держала телефонную трубку.

– Вас спрашивают, мистер Гибсон, – сказала она. – Кто-то очень быстро откликнулся.

– Действительно, – ухмыльнулся он. – Алло!

– Говорит Хэдфилд. Спасибо. Я вас слушал, у нас ведь тоже передавали.

– Я рад, что вам понравилось.

Хэдфилд откашлялся:

– Вы, вероятно, догадались, что я читал ваши прежние корреспонденции. Очень интересно было следить, как меняется ваше отношение…

– Как это – меняется?

– Раньше вы говорили «они», а теперь – «мы». – Он не дал Гибсону ответить и продолжал на том же дыхании: – А звоню я еще по одному поводу. Я устроил вам поездку в Скиапарелли. В пятницу туда идет пассажирский самолет. Есть место для троих. Уиттэкер сообщит вам подробнее. Спокойной ночи!

В аппарате звякнуло. Польщенный Гибсон задумчиво повесил трубку. Главный сказал правду, за этот месяц многое изменилось. Мальчишеское возбуждение продержалось несколько дней; разочарование – несколько дольше. Теперь он знал достаточно, чтоб относиться к колонии с умеренным энтузиазмом, который не совсем поддавался логике. Анализировать его он боялся, чтоб не спугнуть. Он знал, что все больше уважает здешних жителей, восхищается их знаниями, простотой, мужеством, благодаря которым они не только выжили в этом до отвращения враждебном мире, но и заложили основы первой внеземной культуры. И ему захотелось стать одним из них, к чему бы это ни привело.

А пока что ему привалил случай посмотреть Марс. В пятницу он поедет в Порт-Скиапарелли, который находится на тысячу километров к востоку, у Перекрестка Харона. Поездку запланировали две недели тому назад, но все время откладывали. Надо предупредить Джимми и Хилтона. Может быть, Джимми теперь не так рвется туда. Наверное, считает дни, которые ему осталось провести на Марсе. Но если он откажется, Гибсон его разлюбит.

– Не самолет, а красота! – гордо сказал пилот. – Таких всего шесть на Марсе. Не так просто взлететь в этой атмосфере, хотя у нас и низкое тяготение.

Гибсон недостаточно разбирался в аэродинамике, чтоб оценить все прелести самолета, но видел, что площадь крыльев необычайно велика. Четыре реактивных двигателя были спрятаны прямо в фюзеляже, и только небольшие выпуклости выдавали их. Если бы он увидел такой аппарат, он бы не обратил на него внимания, разве что мощное гусеничное шасси удивило бы его. Да, машина была создана, чтоб летать далеко и быстро и приземляться на любой мало-мальски плоской поверхности.

Он влез вслед за Джимми и Хилтоном и кое-как нашел себе место. Кабина была забита большими, хорошо прикрепленными ящиками – срочным грузом для Порт-Скиапарелли.

Моторы разгонялись быстро; наконец раздался тоненький, на границе слуха, вибрирующий звук. Потом была знакомая пауза: пилот проверял приборы. Потом включились двигатели и внизу заскользила стартовая полоса. Через несколько секунд возникло успокоительное напряжение – ракетный двигатель без усилия поднял их в небо. Самолет лег на правое крыло и прошел над городом.

Самолет направился на восток, и большое пятно Залива Зари исчезло над краем планеты. Теперь под ними на тысячу километров распростерлась голая пустыня с редкими пятнами скал.

Пилот включил автоматическое управление и пошел поболтать с пассажирами.

– Мы будем в тех местах часа через четыре, – сказал он. – Боюсь, смотреть тут не на что, хотя над Евфратом должны быть недурные световые эффекты. А так – пустыня до самого Большого Сырта.

Гибсон быстро подсчитал в уме.

– Мы летим на восток, вылетели довольно поздно… Значит, когда мы туда прибудем, уже стемнеет?

– Не беспокойтесь, километров через двести – маяк. Марс такой маленький, что большой перелет за день не сделаешь.

– Вы давно на Марсе? – спросил Гибсон, переставая щелкать фотоаппаратом.

– Пять лет.

– И все летаете?

– Да, большей частью.

– А вам бы не хотелось на космолет?

– Да нет, скучно там. Летишь и летишь в пустоте. – И он улыбнулся Хилтону, который ответил улыбкой, но явно не пожелал вступить в спор.

– А тут, по-вашему, весело? – заинтересовался Гибсон.

– У нас хоть есть на что посмотреть, и до дому недалеко. И всегда можно что-нибудь найти. Я раз шесть летал над полюсами, все больше летом. А прошлой зимой пересек Северное море. Сто пятьдесят ниже нуля! Это на Марсе рекорд.

– Ну, его побить нетрудно, – сказал Хилтон. – На Титане по ночам двести.

В первый раз Гибсон услышал от него упоминание об экспедиции на Сатурн.

– Кстати, Фред, – спросил он, – правду я слышал?

– А что именно?

– Сами знаете. Что вы снова собираетесь на Сатурн.

Хилтон пожал плечами:

– Еще не решено. Возникли трудности. Надеюсь, все-таки получится. Жаль упускать такую возможность. Понимаете, если мы отправимся на будущий год, мы можем пройти мимо Юпитера и как следует его рассмотрим. Мак вычислил для нас очень любопытную траекторию. Мы пройдем совсем впритык, ближе всех спутников, и дадим его гравитационному полю притянуть нас поближе, чтобы нас вынесло вращением прямиком к Сатурну. Правда, надо очень точно вести космолет.

– Что же вас удерживает?

– Как всегда, деньги. Полет рассчитан на два с половиной года и обойдется в пятьдесят миллионов. Марс их нам не даст. Это удвоило бы обычный дефицит. Пока что пытаемся уломать Землю.

– Что ж, все равно им раньше или позже придется раскошелиться, – сказал Гибсон. – Дайте мне все факты, когда мы приедем домой, и я напишу блестящую статью о скупердяях-политиках. Вы недооцениваете прессу!

Так говорили они о разных планетах, пока Гибсон не вспомнил, что он теряет великолепную возможность получше рассмотреть Марс. Поклявшись ничего не трогать, он получил разрешение занять место пилота, пошел вперед и уселся у приборов.

В пяти километрах внизу тянулась к западу разноцветная пустыня. На Земле это сочли бы очень малой высотой, но из-за разреженности марсианского воздуха приходилось лететь как можно ниже. Никогда до сих пор Гибсон не ощущал так остро, что такое скорость. На Земле он летал быстрее, но там ничего не было видно. Близость горизонта усиливала впечатление – предмет появлялся на самом краю планеты и исчезал через несколько минут на другом краю.

Время от времени подходил пилот, чтобы выправить курс, хотя это была чистая формальность и делать ему было нечего почти до самого конца полета. На полпути появился кофе, и Гибсон пошел в кабину. Хилтон и пилот спорили теперь о Венере. Это было больное место марсианских колонистов, которые считали полеты на Венеру пустой тратой времени.

Теперь солнце стояло очень низко, и даже приземистые марсианские холмы отбрасывали длинные тени. Температура внизу перевалила через точку замерзания и падала дальше. Редкие растения, которые выжили в этой почти голой пустыне, наверное, уже свернули поплотнее свои листья, сохраняя тепло и силу на всю ночь.

Гибсон зевнул и потянулся. Пустыня, быстро скользящая внизу, убаюкивала его. Он решил поспать часа полтора, оставшиеся до конца полета.

Разбудила его, должно быть, перемена света. В первую минуту он не поверил, что проснулся. Он только сидел и глядел, оцепенев от удивления. Больше не было внизу плоского, стертого пейзажа, подчеркивающего глубокую синеву близкого горизонта. И пустыня, и горизонт исчезли. Вместо них на юг и на север, сколько охватывал взор, стояли багровые горы. Последние лучи солнца скользнули по вершинам; те вспыхнули в последний раз и исчезли в темноте, накатившей с запада.

Это было так красиво, что Гибсон на несколько секунд забыл обо всем. Потом он очнулся и понял, к своему ужасу, что они летят слишком низко – ниже, чем эти вершины.

Но почти сразу его ужас сменился новым, еще большим. Он не сразу вспомнил от страха то, о чем должен был вспомнить.

На Марсе не было гор.

Хэдфилд диктовал срочное сообщение Межпланетному центру, когда новость дошла до него. Порт-Скиапарелли ждал самолет целых пятнадцать минут после назначенного часа, а контроль Порт-Лоуэлла выждал еще десять и только после этого послал сигнал чрезвычайного происшествия. Все самолеты марсианского воздушного флота были на счету, но один уже готовился вылететь на поиски с восходом солнца. При большой скорости и малой высоте поиски сильно усложнялись. Гораздо легче было искать телескопом с Фобоса, когда он взойдет.

Новости достигли Земли еще через час, когда газеты и радио как раз не знали, о чем бы сообщить. Если бы Гибсон узнал, что там творилось, он, наверное, обрадовался бы рекламе. Все кинулись читать его последние статьи. Рут – его агент – ничего не знала, пока не прибежал издатель, размахивая вечерней газетой. Она немедленно продала за полторы цены право на переиздание последнего романа, а потом ушла к себе и плакала целую минуту. И то и другое очень обрадовало бы Гибсона.

В редакциях газет начали печатать впрок некрологи. В Лондоне горевал издатель, который выплатил ему аванс.

Крик Гибсона еще не затих в кабине, когда пилот добрался до приборов. Потом все полетели на пол. Машина дернулась и стала почти вертикально, отчаянно силясь повернуть к северу. Когда Мартин снова поднялся, он увидел краем глаза странно расплывчатый оранжевый гребень, который скользил уже совсем недалеко. Даже в эту минуту ужаса он заметил, что надвигающаяся стена какая-то странная; и тут наконец догадался. Гор не было. Но то, что было, могло оказаться не лучше. Они летели в песчаную бурю, которая поднялась из пустыни почти до самой стратосферы.

Они влетели в нее через секунду. Машину болтало, и сквозь обшивку доносился сердитый свистящий рев – самый страшный звук, который Гибсон слышал в жизни. Солнце внезапно скрылось, и они беспомощно проваливались в воющую темноту. Все кончилось в пять минут, но ему казалось, что прошла бесконечность. Их спасла скорость. Они пронеслись, как снаряд, сквозь ядро бури. Внезапно перед ними затеплился глубокий винно-красный сумрак, перестали стучать молотки, и в кабине зазвенела тишина. Гибсон в последний раз увидел, как уносится к западу буря, взметая пустыню на своем пути.

Он благодарно опустился в кресло и тяжело задышал. Ноги были слабые, как желе. Он думал, сильно ли они сбились с курса; потом понял, что вряд ли это важно, раз самолет оснащен навигационными приборами. И только когда прошла глухота, у него снова упало сердце. Моторы не работали.

В кабине было очень тихо. Пилот крикнул через плечо:

– Надеть маски! Обшивка может треснуть.

Негнущимися пальцами Гибсон вынул из-под кресла дыхательную маску. Когда он кончил ее прилаживать, земля была очень близко, хотя нелегко судить о расстоянии в таких сумерках.

Невысокий холм выскочил откуда-то и унесся в темноту. Самолет отчаянно вильнул, пытаясь избежать другого, лихорадочно дернулся, коснулся грунта, подпрыгнул, коснулся снова, и Гибсон весь сжался перед неминуемым ударом.

Прошла целая жизнь, пока он осмелился расслабить мышцы, все еще не веря, что цел.

Хилтон выпрямился на сиденье, снял маску и сказал пилоту:

– Ничего сели, начальник! Сколько нам осталось идти?

Тот ответил не сразу. Потом выдавил:

– Может, кто-нибудь зажжет мне сигарету?

– Вот, – сказал Хилтон, – и огонь зажжем.

Теплый уютный свет сразу поднял настроение и прогнал марсианскую ночь. Все идиотски смеялись самым слабым шуткам.

Теперь тысяча километров, отделяющая их от ближайшей базы, не имела никакого значения.

– Да, неплохая буря! – сказал Гибсон. – Это у вас часто на Марсе? А заранее узнать нельзя?

Пилот уже пришел в себя и что-то лихорадочно обдумывал. Автопилот автопилотом, но, конечно, надо было чаще подходить к приборам.

– Я такой бури еще не видел, – сказал он, – хотя раз пятьдесят летал из Лоуэлла в Скиапарелли. Вся беда в том, что мы до сих пор ничего не знаем о марсианской метеорологии. У нас пять станций, это мало. Полную картину они дать не могут.

– А как Фобос? Разве они не могли предупредить?

Пилот вынул справочник и быстро перелистал его.

– Фобос еще не восходил, – сказал он. – Насколько я понимаю, буря поднялась в Аду. Правильно его назвали, а? Сейчас, наверное, она утихла. Не думаю, чтобы она прошла близко от Тривиума, так что они тоже не могли нас предупредить. Один из тех случаев, когда винить некого.

Эта мысль его очень развеселила, но Гибсону такая мудрость была сейчас не по силам.

– Как бы там ни было, – проворчал он, – мы сели черт знает где. Сколько времени они будут нас искать? Есть шансы починить самолет?

– Никаких. Реактивные двигатели вышли из строя. В конце концов, они предназначены для воздуха, а не для песка.

– А можем мы радировать в Скиапарелли?

– Отсюда, снизу, не можем. Когда взойдет Фобос… Дайте подумать… Примерно через час можно будет вызвать обсерваторию, и они нас засекут. Мы так обычно делаем, когда летаем на большие расстояния. Ионосфера слишком слаба, мы не можем посылать сигналы вокруг планеты, как на Земле. Ну ладно, пойду посмотрю, как там радио.

Он снова пошел вперед и стал возиться у передатчика. Хилтон тем временем занялся проверкой отопительной и кислородной систем, а Гибсон и Джимми задумчиво смотрели друг на друга.

– Да, угодили мы в историю, – хмыкнул Гибсон. – Приехать с Земли на Марс и так влипнуть на каком-то дурацком самолете! С этого момента летаю только на ракетах!

Джимми улыбнулся:

– Будет что рассказать на Земле! Может быть, мы наконец сделаем настоящие открытия.

Он прилип к окну, прикрывая глаза рукой, чтоб не мешало освещение кабины. Вокруг все было темно, только падал свет из самолета.

– Кажется, вокруг холмы. Ой, прямо перед нами утес! Еще бы несколько метров, и мы бы разбились.

– Вы хоть немного представляете, где мы? – крикнул Гибсон пилоту.

Вопрос был явно бестактный.

– Примерно сто двадцать градусов В, двадцать градусов С, – сухо сказал тот.

– Значит, мы где-нибудь в Этерии, – сказал Гибсон, наклоняясь над картами. – Да, здесь отмечен холмистый район. Подробностей нет.

– А тут никто не был. Его наносили на карту с воздуха.

Гибсон обрадовался, увидев, как просиял Джимми.

– Ну что ж, действительно приятно попасть в край, где не ступала нога человека!

– Не хотел бы вас огорчать, – сказал Хилтон, и по голосу было ясно, что именно это он собирается сделать, – но я совсем не уверен, что вы сможете послать сигнал на Фобос.

– Как это? – обиделся пилот. – Радио в порядке, я проверил.

– В порядке-то оно в порядке, но вы заметили, где мы? Мы Фобос и не увидим. Эти скалы к югу от нас полностью его закрывают. Значит, там не смогут принять наши сигналы. А что еще хуже – не смогут засечь нас в телескоп.

Все остолбенели.

– Что же нам тогда делать? – спросил Гибсон.

Ему уже показалось, что они идут пешком через тысячекилометровую пустыню. Да нет, они же не смогут взять с собой весь нужный кислород, тем более еду и приборы. И даже здесь, около экватора, никто не выживет ночью под открытым небом.

– Придется сигналить как-нибудь иначе, – спокойно сказал Хилтон. – Утром полезем на холмы и осмотримся. Чего нам беспокоиться? – Он зевнул и потянулся, заполнив всю кабину. – Беспокоиться нечего. Воздуху на несколько дней, батареи заряжены, а голодать мы начнем через неделю, но вряд ли мы здесь столько проторчим.

Само собой получилось, что Хилтон взял власть в свои руки, хотя, может быть, и сам того не понял. Пилот без размышлений уступил ему свои прерогативы.

– Значит, Фобос встанет через час? – спросил Хилтон.

– Да.

– Сколько времени он будет над нами? Никак не могу запомнить, как тут движется ваш дурацкий месячишко.

– Он встает на западе и садится на востоке через четыре часа.

– Значит, на юге будет около полуночи? Да мы вообще не сможем его увидеть! У него целый час будет затмение.

– Ну и Луна! – фыркнул Гибсон.

– Это неважно, – спокойно сказал Хилтон. – Мы же знаем, где он, так что радировать сможем. Больше сегодня делать нечего. Колоды ни у кого нет? Нет? Тогда, может, Мартин развлечет нас рассказами.

Но Гибсон не ударил в грязь лицом.

– И не подумаю, – сказал он. – Кому тут рассказывать, как не вам?

Хилтон застыл, и на секунду Гибсон испугался, не обиделся ли он. Ему было известно, что Хилтон редко говорит об экспедиции на Сатурн, но он не мог упустить такой удобный случай. Он знал, что больше случая не представится; к тому же рассказы о великих приключениях поддерживают дух. Хилтон, кажется, сам это понял и улыбнулся:

– Хорошо вы меня поймали, Мартин. Ладно, расскажу при одном условии.

– При каком?

– Никаких прямых цитат, пожалуйста.

– Ну что вы!

– А когда будете про это писать, сперва покажите мне рукопись.

– Непременно покажу!

Это превосходило самые смелые ожидания Гибсона. Он и не собирался сразу писать о приключениях Хилтона и очень обрадовался, что тот дает ему такое право. Ему как-то не пришло в голову, что для этого просто может не представиться случая.

За стенами самолета царила марсианская ночь и небо было усеяно булавками звезд. В бледном свете Деймоса, как в холодном фосфорическом свечении, чуть виднелся окружающий пейзаж. На востоке во всей своей красе вставал Юпитер – самая яркая точка на небе. Но четверо в потерпевшем крушение самолете были сейчас на шестьсот миллионов километров дальше от Солнца.

Многие до сих пор удивляются, что люди побывали на Сатурне, а не на Юпитере. Но в космоплавании неважно расстояние как таковое. На Сатурн отправились благодаря поразительной удаче, в которую до сих пор трудно поверить. Спутник Сатурна Титан – самый большой из спутников Солнечной системы, раза в два больше Луны. Еще в 1944 году открыли, что у Титана есть атмосфера. Дышать ею нельзя, но польза от нее огромная – это метан, незаменимое ракетное горючее.

«Арктур» с командой из шести человек был запущен с орбиты Марса. Он достиг системы Сатурна только через девять месяцев. Запас горючего был ровно таким, чтобы безопасно сесть на Титане. Там заработали насосы и накачали в баки метан, которого здесь были триллионы тонн. Так, заряжаясь на Титане по мере надобности, «Арктур» посетил пятнадцать известных спутников Сатурна и большую систему кольца. Через несколько месяцев о Сатурне стало известно больше, чем за все предыдущие века.

За это пришлось расплачиваться. Двое из команды погибли от лучевой болезни после ремонта двигателей. Их похоронили на Дионе, четвертой луне. Начальник экспедиции капитан Энверс был убит лавиной твердого воздуха, и тело его не нашли. Хилтон принял командование и с двумя оставшимися привел «Арктур» на Марс почти через год.

Вот что знал Гибсон. Он еще помнил радиопередачи, которые шли через космос от мира к миру. Но совсем иначе звучало все это в устах Хилтона, который рассказывал так спокойно и бесстрастно, словно был наблюдателем, а не участником.

Он говорил о Титане и о его младших братьях – маленьких спутниках, которые вместе с Сатурном похожи на модель Солнечной системы. Он описывал, как «Арктур» опустился наконец на внутреннем спутнике, Мимасе, который вполовину ближе от Сатурна, чем Луна от Земли.

– Опустились мы в большой долине, между двумя горами – думали, там грунт потверже. Не хотели повторять ошибку, которую сделали на Рее. Сели хорошо и полезли в скафандры. Смешно, всегда волнуешься, когда берешься за скафандр, сколько бы раз ни садился на новую планету.

Конечно, тяготение там не особенно большое, одна сотая земного. Ну, для того чтоб не улететь, хватит. Мне нравится. Всегда знаешь: если потерпеть, где-нибудь да опустишься.

Прибыли мы утром рано. У них там день покороче земного. Мимас оборачивается вокруг Сатурна за двадцать два часа и все время одной стороной, так что день и месяц у них как на Луне. Сели мы в Северном полушарии, недалеко от экватора, и Сатурн почти целиком висел над горизонтом. Как будто огромная гора нависла где-то далеко. Больше Солнца.

Ну, вы эти фильмы видели, особенно тот, цветной, ускоренной съемкой, где показывается весь цикл его фаз. Но вряд ли вы представили, что это значит – там жить, когда над тобой висит эта штука. Он большой, его сразу взглядом не охватишь. Станешь к нему лицом, руки расставишь – и кажется, что концы пальцев достигают краев кольца. Мы эти кольца плохо видели, они стояли ребром, но забыть о них было нельзя – они бросали тень на планету.

Мы никогда не уставали на них смотреть. Они так быстро крутятся, и картина меняется все время. Эти самые облака, если это облака, переходят с одной стороны диска на другую за несколько часов. И цвета там зверские – все больше зеленые, коричневые, желтые. А иногда что-то извергается. Какие-то штуки, большие, с Землю, – взбухнут изнутри и медленно рассасываются по планете.

Просто глаз не оторвать, до того красиво. Даже когда Сатурн в первой фазе и его вообще не видно, на месте звезд – огромная дырка, так что все равно про него не забудешь. И еще забавная штука там была. Я о ней не сообщал, потому что сам не уверен. Раза два, когда мы были в тени Сатурна и ему полагалось быть темным, я заметил какое-то свечение. Оно исчезало почти сразу… А может, его и не было. Вероятно, в этом котле происходила какая-то химическая реакция.

Вы не удивляйтесь, что я хочу туда вернуться. Я вот о чем мечтаю. Подобраться поближе – действительно близко, километров на тысячу. Это совершенно безопасно, и горючего израсходуем немного. Надо просто лечь на параболическую орбиту и падать, как комета, которая идет вокруг Солнца. Конечно, около Сатурна мы будем только несколько минут, но за это время можно сделать массу записей. Еще бы я хотел сесть на Мимас и увидеть тот серп вполнеба. Для этого одного стоит туда лететь – чтоб увидеть, как Сатурн все бухнет и бухнет и что-то бушует у экватора. Да, стоит, даже если я оттуда не вернусь!

В последней фразе не было и капли пафоса – Хилтон просто сообщал факт, и все ему поверили. Несколько минут после рассказа всем хотелось того же самого.

Гибсон прервал долгое молчание; он подошел к иллюминатору и посмотрел в темноту.

– Может, выключим свет?

Пилот выключил свет, и все прижались к иллюминаторам.

– Смотрите, – сказал Гибсон. – Поверните голову… еще…

Скалы, около которых они лежали, уже не казались стеной непроглядной тьмы. На вершинах мерцал какой-то свет, и отблески его падали на долину. На западе взошел Фобос; он пятился по небу к югу, будто метеор. Свет с каждой минутой становился сильнее, и пилот принялся сигналить, но бледный свет исчез так внезапно, что Гибсон даже крякнул. Фобос вошел в тень Марса, и, как бы высоко он ни поднялся, его не увидишь целый час. А никто не мог сказать, будет ли он и через час хоть немного виднеться над холмами и сможет ли принять сигналы.

Они надеялись еще почти два часа. Потом снова замерцал свет, теперь на востоке. Фобос вынырнул из затмения и стал спускаться к горизонту, которого должен был достичь через час с минутами. Пилот с отвращением отмахнулся от передатчика.

– А ну его! – сказал он. – Надо попробовать что-нибудь другое.

– Знаю! – радостно воскликнул Гибсон. – Мы не можем понести передатчик на вершину холма?

– Я об этом думал. Черта с два вытащишь его без инструментов! Он же вмонтирован в кабину.

– Ну, больше мы в темноте ничего не сможем сделать, – сказал Хилтон. – Давайте поспим до утра. Спокойной ночи!

Совет был хороший, но не легкий. Гибсон долго еще строил планы на завтрашний день. Пока свет Фобоса ехидно мерцал на холмах, он никак не мог заснуть.

Но даже во сне он видел, что приделывает приводные ремни от мотора к шасси, чтобы оно протащило их тысячу километров, до самого Скиапарелли.

Глава 12

Когда Гибсон проснулся, солнце уже взошло. Оно еще скрывалось за скалами, но лучи, отраженные от красного камня, освещали кабину неземным, зловещим светом. Мартин с трудом потянулся – спать в этом кресле было очень неудобно, – потом огляделся и увидел, что Хилтона и пилота нет. Джимми крепко спал. Другие, наверное, встали рано и пошли на разведку. Гибсон немножко обиделся, что его не взяли; но тут же понял, что обиделся бы еще больше, если бы его разбудили.

На видном месте была приколота записка от Хилтона: «Вышли в 6.30. Вернемся через час. Будем голодны. Фред».

Намек был ясен, да и сам он хотел есть. Он стал копаться в запасах продуктов, размышляя, на сколько их хватит. Его попытки сварить кофе на маленьком кипятильнике разбудили Джимми. Тот увидел, что проснулся последним.

– Как спалось? – спросил Гибсон, ища чашки.

– Здорово! – сказал Джимми, расчесывая волосы пальцами. – Как будто неделю не спал. А где другие?

И тут же получил ответ – что-то звякнуло в воздушной камере. Появился Хилтон, за ним – пилот. Они быстро стянули маски и согревательные скафандры – снаружи еще было холодно – и накинулись на шоколад и прессованное мясо, которые Гибсон разделил на безупречно ровные порции.

– Ну? – не без волнения спросил Гибсон. – Какой приговор?

– Одно могу точно сказать, – сказал Хилтон между двумя кусками, – спасибо, что мы живы!

– Это я знаю.

– Вы и половины не знаете. Вы не видели, где мы опустились. Повернули бы на два градуса вправо – и все! Когда мы сели, мы немножко протащились вперед, но, как видите, не расшиблись. Тут и на запад и на восток идет большая долина. Сперва я подумал, что это русло реки, но скорее похоже на сдвиг. Скалы напротив нас – метров в сто высотой и совершенно отвесные, даже как-то нависают у вершины. Может, где-нибудь дальше и можно вскарабкаться – мы не пробовали. Да и незачем. Если мы хотим попасть в поле зрения Фобоса, нам надо пройти чуть к северу, там цепь обрывается. По-моему, надо бы вытащить самолет туда. Тогда мы могли бы радировать, а в телескоп или с воздуха было бы легче нас засечь.

– А сколько он весит? – с сомнением спросил Гибсон.

– Тонн тридцать. Конечно, кое-что можно выкинуть.

– Ни в коем случае! – сказал пилот. – Мы не можем терять воздух.

– Ах ты, господи, забыл! Ну, почва тут ровная, и шасси в порядке.

Гибсон недоверчиво хмыкнул: даже при трети земного тяготения вряд ли можно было сдвинуть самолет; но тут его внимание отвлек кофе.

Когда он ослабил в кипятильнике давление, забил пар, и с минуту казалось, что они надышатся газообразного кофе. На Марсе истинное мучение варить кофе и чай – вода здесь кипит около шестидесяти градусов, и тому, кто об этом забудет, приходится нелегко.

Не очень вкусный, но вполне сытный завтрак закончился в молчании – каждый вынашивал свой план. Они не слишком волновались; они знали, что искать их будут и освобождение – только вопрос времени. Но это время можно сократить, если они свяжутся с Фобосом.

Потом они пытались тащить самолет. Они долго его толкали, тянули и продвинули на несколько метров. Надели на шасси гусеницы, те завязли в мягком грунте, и они отступили, тяжело дыша, в кабину, чтобы обсудить дальнейшие действия.

– А белого у нас ничего нет? – спросил Гибсон.

Но и эта прекрасная идея потерпела крушение – они долго искали и нашли только шесть носовых платков да несколько тряпок. Все согласились, что даже при самых благоприятных условиях с Фобоса их не увидеть.

– Остается одно, – сказал Хилтон. – Надо открутить посадочные огни, привязать их к кабелю, затащить в гору и направить на Фобос. Лучше бы этого не делать, конечно. Жалко портить хороший самолет.

Судя по мрачному виду, пилот полностью разделял эти чувства. Тут Джимми пришла мысль:

– А может, соорудить гелиограф? Если мы направим зеркало на Фобос, они, может быть, его увидят.

– За шесть тысяч километров? – усомнился Гибсон.

– А что? У них есть телескопы, которые увеличивают больше чем в тысячу раз. Разве мы не увидели бы зайчик за шесть километров?

– Что-нибудь тут не так, только не знаю что, – сказал Гибсон. – Но вообще мысль неплохая. Есть у кого-нибудь зеркало?

Искали четверть часа и ничего не нашли. От идеи пришлось отказаться. Зеркала на самолете не было.

– Давайте отрежем кусок крыла и отполируем, – не совсем уверенно сказал Хилтон. – Может, сойдет.

– Его не очень-то отполируешь. Сплав магния, – сказал пилот, все еще пытаясь отстоять свою машину.

Услышав слово «магний», Гибсон вскочил.

– Подбросьте меня три раза! – крикнул он.

– С удовольствием, – сказал Хилтон, – только зачем?

Не отвечая, Гибсон пошел в хвост и принялся рыться в багаже, спиной к заинтересованным зрителям. Он быстро нашел то, что ему было нужно, и повернулся:

– Вот!

Вспышка невыносимого, режущего света осветила все углы. На несколько мгновений все ослепли, и на сетчатке отпечаталась кабина, словно освещенная молнией.

– Простите, – сказал Гибсон, – я никогда не включал ее на полную силу в помещении. Она для ночной съемки на открытой местности.

– М-да… – сказал Хилтон, протирая глаза. – Я думал, вы бросили атомную бомбу. Вы что, должны убивать тех, кого снимаете?

– В помещении она вот какая, – сказал Гибсон и показал. Все снова зажмурились, но сейчас вспышка была едва заметна. – Это я специально заказал на Земле. Для верности, чтобы снимать ночью на цветную пленку. Пока что не было случая использовать.

– Дайте посмотреть, – сказал Хилтон.

Гибсон протянул лампу и объяснил, как ею пользоваться.

– Тут сверхмощная батарея, одного заряда хватает на сто вспышек.

– Сто вспышек высшей мощности?

– Да. А простых – тысячи две.

– Ну, энергии тут достаточно для хорошей бомбы.

Хилтон рассматривал маленький, с вишню, разрядник в центре небольшого рефлектора.

– Мы можем его сфокусировать, чтоб получился хороший луч? – спросил он.

– За рефлектором есть защелка. Луч будет чуть широковат, но ничего.

Хилтон обрадовался:

– Да, это они увидят даже при ярком солнечном свете, если телескоп хороший. Но все-таки нам не стоит зря расходовать вспышки.

– Фобос сейчас хорошо стоит, правда? – спросил Гибсон. – Пойду помигаю.

Он встал и начал прилаживать маску.

– Дайте не больше десяти вспышек, – предупредил Хилтон. – Надо приберечь их до ночи. И постарайтесь встать в тени.

– Можно, я тоже пойду? – спросил Джимми.

– Иди уж, – сказал Хилтон. – Только держитесь вместе и ничего не исследуйте. А я посмотрю пока что, нельзя ли как-нибудь приспособить посадочные огни.

Оттого что сейчас у них был точный план действий, они все развеселились. Прижимая к груди камеру и драгоценную лампу, Гибсон резво поскакал по долине. Как ни странно, все на Марсе почти сразу приспосабливались к низкому тяготению и шагали тем же шагом, что на Земле. Но при желании вполне можно было использовать и остаток силы.

Вскоре они вышли из тени скалы и увидели открытое небо. Маленький полумесяц Фобоса был уже высоко на западе и быстро утоньшался на пути к югу, превращаясь в тоненький серп. Гибсон задумчиво на него поглядел и подумал, смотрит ли кто-нибудь сейчас на эту часть Марса. Скорее всего, сюда смотрели – ведь место крушения, по-видимому, приблизительно знали. И нелепое желание охватило его – запрыгать, замахать руками и даже закричать: «Мы здесь! Мы здесь!»

Он пытался представить себе, как выглядит это место в телескоп, который, как он надеялся, сейчас обшаривает Этерию. Наверное, как пятнисто-зеленое поле, а большая цепь скал – как красная лента, которая отбрасывает тень, когда солнце низко. Сейчас, наверное, тени не было – только несколько часов прошло с восхода. Гибсон решил, что самое лучшее стать посередине самого темного пятна растительности.

Примерно в километре от упавшего самолета была неглубокая впадина, и здесь, в самом низком месте долины, они увидели коричневую полоску, кажется, покрытую довольно высокими растениями. Гибсон направился туда; Джимми не отставал от него.

Они оказались среди тонких, каких-то кожистых растений. Таких они еще не видели. Прямо от грунта вверх росли длинные извилистые листья, покрытые бесконечными пупырышками, которые, судя по виду, могли содержать семена. Гладкая сторона была повернута к солнцу, и Гибсон с интересом заметил, что она черная, а теневая – грязно-белая. Довольно просто, но неплохо – расходуется минимум тепла.

Не тратя времени на ботанику, Гибсон прокладывал дорогу к центру маленькой рощи. Листья росли не слишком густо, идти было нетрудно. Когда он зашел достаточно далеко, он поднял лампу и стал посылать вспышки на Фобос.

Сейчас спутник тонким серпом висел недалеко от солнца, и Гибсон чувствовал себя очень глупо, посылая вспышки прямо в сияющее летнее небо. Но время было выбрано очень хорошо. На стороне Фобоса, обращенной к ним, темно, и телескопам легко их искать. Он помигал пять раз, давая через равные промежутки по две вспышки, – так на Фобосе скорее поймут, что сигналы искусственные.

– На сегодня хватит, – сказал Гибсон. – Остальное прибережем на ночь. Давайте посмотрим эти растения. Знаете, что они мне напоминают?

– Гигантские водоросли, – быстро сказал Джимми.

– Вот именно. Интересно, что в этих пупырышках? У вас есть нож? Спасибо.

Гибсон ткнул ножом в черный пузырек. Там, наверное, был газ под большим давлением, потому что тут же послышался тихий свист.

– Какая странная штука, – сказал Гибсон. – Заберем с собой.

Не без труда они отпилили одно из растений у самого корня. Из среза полилась темно-коричневая жидкость с пузырьками газа. Повесив добычу на плечо, Гибсон направился к самолету – не подозревая, что несет будущее планеты.

Они прошли немножко и наткнулись на чащу погуще. Ориентировались они по солнцу и заблудиться не могли, особенно в такой маленькой роще, так что не особенно старались возвращаться тем же путем. Гибсон шел впереди, и ему приходилось трудно. Он подумал, не поступиться ли гордостью и не пустить ли вперед Джимми, как вдруг вышел на тропинку, которая бежала в нужном направлении.

Для объективного наблюдателя это было бы интересным примером замедленности мыслительных процессов. И Гибсон, и Джимми прошли шагов десять, пока вспомнили простую, но поразительную истину: тропинки не прокладываются сами собой.

– Пора бы им вернуться, а? – сказал пилот, когда помог Хилтону отвинчивать огни от нижней части крыла.

Работа оказалась нелегкой. Хилтон надеялся, что найдет достаточно кабеля в самолете, чтоб установить огни подальше. Конечно, они не такие яркие, как лампа Гибсона, зато светят непрерывно.

– Сколько времени их нет? – спросил Хилтон.

– Минут сорок. Я надеюсь, у них хватит ума не заблудиться.

– Гибсон слишком осторожен, чтоб уйти далеко. А юному Джимми я бы, конечно, не доверял. Был бы один – пошел бы искать марсиан.

– Вот они. Как будто спешат.

Две фигурки выскочили из рощи и понеслись по долине. Они так явно торопились, что двое у самолета отложили инструменты и со все возрастающим интересом поджидали их.

Столь раннее возвращение Гибсона и Джимми свидетельствовало об их выдержке и самообладании. Довольно долго они стояли, уставившись на тропинку. На Земле в ней не было бы ничего особенного. Именно такие тропинки прокладывает скот в кустах или звери в лесу. Потому они и не обратили на нее внимания; но даже сейчас им хотелось как-то попроще ее объяснить.

Гибсон заговорил первый – так тихо, словно боялся, что его подслушивают.

– Тропинка, Джимми. Откуда она могла взяться? Здесь никого раньше не было.

– Наверное, звери.

– Большие…

– Как лошадь.

– Или как тигр.

Они помолчали. Потом Джимми сказал:

– Ну, если дело дойдет до поединка, эта ваша лампа кого угодно удержит!

– Если у них есть глаза, – сказал Гибсон. – А вдруг у них какие-нибудь другие чувства?

Джимми изо всех сил пытался изобрести утешительные доводы:

– На Марсе никто не может бегать быстрее нас или выше прыгать.

Гибсону очень хотелось верить, что это заявление вызвано не трусостью, а благоразумием.

– Никакой опасности нет, – твердо сказал он. – Мы сейчас вернемся и скажем остальным. А потом решим, как пойти на разведку.

У Джимми хватило ума согласиться, но, пока они шли, он все время оглядывался. Среди его недостатков действительно не было трусости.

Им пришлось долго убеждать, что это не дурной розыгрыш. Все знали, почему не может быть животной жизни на Марсе. Дело было в обмене веществ: животные сжигают пищу намного быстрее, чем растения, и не могут жить в такой разреженной атмосфере. Биологи поспешили это доказать, как только исследовали жизнь на Марсе, и последние десять лет о животных не думал никто, кроме неизлечимых романтиков.

– Ну хорошо, вы ее видели, – сказал Хилтон. – Но ведь может быть какое-нибудь простое объяснение.

– Идите посмотрите сами, – сказал Гибсон. – Говорю вам, отличная тропинка.

– Иду, иду, – заверил Хилтон.

– И я иду, – сказал пилот.

– Минутку. Мы не можем идти все. Кто-то должен остаться.

Гибсон чуть не вызвался, но тут же понял, что никогда себе этого не простит.

– Это я ее нашел, – твердо сказал он.

– Кажется, назревает бунт, – заметил Хилтон. – Есть у кого-нибудь монета? Из вас троих пойдут те, у кого выпадет одинаковая сторона.

– Ну, охотнички, – сказал пилот, когда он один выбросил решку, – жду вас дома через час. Если задержитесь дольше, привезите мне марсианскую принцессу.

Несмотря на свой скептицизм, Хилтон отнесся к делу серьезнее.

– Нас трое, – сказал он. – Так что бояться нечего. Но даже если не вернется ни один из нас, сидите тут и не ходите нас искать.

– Ясно… Буду сидеть.

Они пошли по долине к рощице. Гибсон показывал дорогу. Дойдя до водорослей, они легко обнаружили тропинку. Хилтон уставился на нее молча, а Гибсон и Джимми смотрели на него с выражением: «А что я говорил?!»

– Давайте вашу лампу, Мартин, – наконец сказал Хилтон. – Я пойду первым.

Спорить не стоило. Хилтон был выше, сильнее и тренированнее. Гибсон без возражений отдал свое оружие. Он пытался убедить себя, что животное, никогда не встречавшее человека, редко относится к нему враждебно; однако на свете было достаточно исключений из этого правила, чтобы сделать жизнь интересной.

Они прошли почти половину рощицы; тропинка раздвоилась. Хилтон повернул направо и скоро понял, что зашел в тупик – на полянку метров в двадцать диаметром. Все растения были срезаны или съедены – у самого грунта торчали только низенькие пеньки. Они уже снова начали давать побеги; по-видимому, таинственные существа оставили на время это место.

– Травоядные, – тихо произнес Гибсон.

– И умные, – сказал Хилтон. – Смотрите, корни оставляют. Пойдемте налево.

Через пять минут они вышли на другую полянку. Она была намного больше первой. Хилтон положил руку на лампу, а Гибсон ловким, хорошо отработанным движением вскинул камеру и стал снимать самые знаменитые фотографии в мире. Только после этого все трое принялись разглядывать марсиан.

В эту минуту развеялись прахом века фантазий и легенд о немыслимых существах. Ушли неоплаканными жуткие Уэллсовы чудища и легионы кошмарных ползучих тварей. Заодно ушел миф о холодном, нечеловеческом разуме, бесстрастно взирающем на человека с легендарных высот и уничтожающем нас так же просто, как мы давим блох.

На полянке было десять существ, слишком занятых едой, чтобы обратить внимание на незваных гостей. Больше всего они напоминали очень толстых кенгуру. Почти шарообразные тела покачивались на длинностопных тонких ножках. Шерсти у них не было, а шкурка странно поблескивала, как полированная кожа. Слабые ручки, на вид чрезвычайно гибкие, находились там же, где и у людей, и заканчивались тоненькой кистью, маленькой, как птичья лапка, тоненькой и беспомощной. Шеи не было и следа, голова сидела прямо на плечах, а глаза были большие, светлые, с широкими веками. Носа тоже как будто не было. Зато был смешной треугольный рот с тремя зубами, которые быстро перетирали листья. Большие, почти прозрачные уши колыхались по бокам, иногда сворачиваясь в трубочки; и казалось, что они прекрасно улавливают звуки даже в этой разреженной атмосфере.

Самый большой был примерно с Хилтона, другие – намного меньше. Марсианенка пришлось бы определить затрепанным эпитетом «резвый». Росту в нем было меньше метра. Он восторженно скакал, пытаясь схватить самые сочные листья, и время от времени испускал тоненькие, визгливые, невыносимо трогательные крики.

– Как вы думаете, высоко они развиты? – наконец прошептал Гибсон.

– Трудно сказать. Смотрите, какие осторожные – не хотят губить растение. Конечно, это может быть инстинкт. Пчелы тоже умеют строить соты.

– Как они медленно передвигаются!.. Интересно, теплокровные они?

– А почему у них непременно должна быть кровь? С нашим обменом в таком климате не выживешь.

– Они уже нас заметили.

– Да. Большой знает, что мы здесь. Я видел, он на нас смотрит краем глаза. Вон как навострил уши…

– Давайте выйдем на открытое место.

Хилтон подумал.

– Не вижу, как бы они могли нам повредить, если бы даже захотели. Ручки у них слабые. Правда, зубы… Пойдемте очень медленно. Если они на нас накинутся, я мигну лампой, а вы бегите. Что-что, а бегаем мы быстрее. Не похожи они на скороходов.

Они двинулись на полянку – медленно, чтобы не спугнуть. Теперь не оставалось сомнений, что марсиане их увидели. Они подняли на людей большие спокойные глаза, отвернулись и занялись более важным делом.

– Нет в них любопытства, – сокрушался Гибсон. – Неужели мы такие неинтересные?

– Эй, младший нас заметил! Чего это он?

Малыш марсианин перестал есть и смотрел на них с выражением, которое могло выражать, все, что угодно, – от презрительного недоверия до надежды на угощение. Потом он дважды взвизгнул, на что один из старших неприветливо протрубил, и двинулся к заинтересованным зрителям.

Шагах в двух он остановился, не выказывая признаков ни страха, ни осторожности.

– Здравствуйте, – торжественно сказал Хилтон. – Разрешите представить вам моих друзей. Справа от меня Джеймс Спенсер, слева – Мартин Гибсон. Боюсь, я не совсем хорошо расслышал ваше имя.

– Сквик! – сказал маленький марсианин.

– Очень рад, Сквик. Чем могу служить?

Сквик протянул ручку и с интересом дернул Хилтона за куртку. Затем он подпрыгнул к Гибсону, который спешил запечатлеть на пленке этот обмен любезностями, и снова протянул любопытную ручку. Гибсон поскорее убрал камеру, протянул свою руку, и маленькие пальчики с неожиданной силой сжали ее.

– Общительный паренек, а? – сказал Гибсон, с трудом высвобождая руку. – Во всяком случае, не так замкнут, как его родные.

Взрослые не обращали на людей никакого внимания. Они тихо жевали на другом конце полянки.

– Хотел бы я чем-нибудь его угостить. Не думаю, чтоб он мог есть нашу пищу. Дайте ножик, Джимми. Нарежу ему водорослей в доказательство дружбы.

Сквик с благодарностью принял подарок, быстро съел и снова протянул ручку.

– Завоевали почитателя, – сказал Хилтон.

– Боюсь, это любовь по расчету, – вздохнул Гибсон. – Эй, оставь камеру, она несъедобная!

– Смотрите, – вдруг сказал Хилтон, – тут что-то не так. Как по-вашему, какого он цвета?

– Ну, спереди коричневый, а сзади… Ого! Грязно-серый.

– Обойдите его сзади и угостите еще раз.

Гибсон так и сделал. Сквик обернулся, и тут случилась странная вещь: коричневая шкурка быстро побледнела и стала грязно-серой. Спинка же, наоборот, потемнела.

– Ах ты, господи! – сказал Гибсон. – Прямо хамелеон. Зачем это он? Защитная окраска?

– Нет, тут дело сложнее. Посмотрите на тех. Видите, с солнечной стороны они коричневые, очень темные. Такое уж устройство. Хотят как можно больше поймать тепла и как можно меньше отдать. Вроде этих растений. Интересно, чей приоритет? Смотрите, старшие стоят как вкопанные пять минут.

Гибсон быстро стал фотографировать. Это было нетрудно – как только он передвигался, Сквик доверчиво поворачивался за ним и терпеливо ждал. Когда он закончил, Хилтон сказал:

– Не хотел бы прерывать эту трогательную сцену, но мы обещали через час вернуться.

– Мы можем идти не все. Будьте другом, Джимми, бегите домой и скажите, что все в порядке.

Но Джимми смотрел в небо. Он первый заметил, что над ними уже минут пять кружит самолет.

Их крик встревожил даже марсиан, которые с неудовольствием обернулись. Сквик так удивился, что отскочил назад, но преодолел страх и снова двинулся к людям.

– Пока! – крикнул Гибсон через плечо. Туземцы не реагировали.

У самого края рощи Гибсон заметил, что сзади кто-то гонится. Он остановился. За ним скакал Сквик.

– Кыш! – сказал Гибсон и замахал руками, как пугало. – Иди к маме, у меня ничего для тебя нет.

Но Сквик только осмелел и подбежал еще ближе. Все ушли уже далеко и упустили интереснейшую сцену. Гибсон пытался избавиться от нового друга, щадя в то же время его чувства.

Минут через пять он отказался от прямых воззваний и попробовал перейти к подкупу. К счастью, он забыл отдать Джимми нож и теперь, с трудом настрогав кучку водорослей, положил их перед Сквиком. Он надеялся, что еда займет марсианенка хоть на время.

Тут прибежали Хилтон и Джимми узнать, что с ним случилось.

– Сейчас иду, – сказал он. – Никак не могу прогнать Сквика. Ну, это ему меня заменит.

Пилот волновался. Час уже истек, а никого не было. Он взобрался на самолет и видел теперь половину долины и темное пятно растительности, в котором они исчезли. Он смотрел туда, когда с востока появился спасательный самолет и закружил в небе.

Убедившись, что самолет его увидел, пилот снова повернулся к долине. И вовремя. Из рощи шли люди – и он протер глаза, не веря себе…

Ушли они втроем. Сейчас возвращались четверо. Четвертый был какой-то странный.

Глава 13

После самого удачного (как говорили потом) крушения в истории Марса визит в Порт-Скиапарелли показался необходимой разрядкой. Конечно, Гибсон был бы рад поскорее вернуться в Порт-Лоуэлл со своей добычей. Он уже не пытался избавиться от Сквика; и, поскольку вся колония с нетерпением ждала живого марсианина, они решили взять его с собой.

Но Порт-Лоуэлл не разрешил им вернуться, и столицу удалось увидеть только через десять дней. Под крупными куполами шел решающий бой за овладение планетой. Об этой битве – молчаливой битве не на жизнь, а на смерть – Гибсон знал только из радиосводок и, в сущности, радовался, что не участвует в ней.

Эпидемия, о которой мечтал доктор Скотт, наконец разразилась. Одна десятая населения Порт-Лоуэлла пала жертвой марсианской лихорадки. Но сыворотка с Земли сделала свое дело, и смертельных исходов было только три. С тех пор лихорадка ни разу не возвращалась на Марс.

Везти Сквика в Порт-Скиапарелли было нелегко – пришлось тащить с собой немало корма. Сперва боялись, что юный марсианин не сможет жить под куполом в богатом кислородом воздухе, но оказалось, что это его ни капли не тревожит, хотя и сильно уменьшает его аппетит. Это полезное свойство объяснили позже; но никто никогда не узнал, почему Сквик так привязался к Гибсону. Некоторые не без ехидства предполагали, что дело тут в небольшом росте писателя.

Вместе с пилотом спасательного самолета и аварийной командой наши путешественники несколько раз наведывались к маленькой семье марсиан. Других семейств не нашли, но Гибсон никак не мог поверить, что они последние представители славного рода. Как выяснилось позже, это было не так.

Спасательный самолет искал их, когда принял сигналы с Фобоса, сообщавшие о вспышках в Этерии. Происхождение этих вспышек ставило всех в тупик, пока Гибсон с законной гордостью не объяснил, в чем тут дело. Двигатели ремонтировали несколько часов, и путешественники решили тем временем понаблюдать за марсианами в естественных условиях. Именно тогда разгадал Гибсон их тайну.

В далеком прошлом они, по-видимому, дышали кислородом и до сих пор нуждались в нем. Добывать кислород из почвы они не могли; зато его добывали растения, служившие им пищей. Гибсон быстро обнаружил, что в пупырышках содержится кислород под довольно высоким давлением. Замедлив до предела свои жизненные процессы, марсиане ухитрились установить союз – почти симбиоз – с растениями, которые в полном смысле слова стали необходимы им как воздух. Равновесие было неустойчивым: любая катастрофа могла нарушить его, но условия на Марсе давно не менялись, и оно держалось долго, пока не вмешался человек.

Ремонт затянулся, и в Порт-Скиапарелли они попали только через трое суток после вылета из Порт-Лоуэлла. Жители среднего по величине марсианского города (немногим меньше тысячи человек) размещались под двумя куполами на широком плоскогорье. Своим месторасположением город был обязан исторической ошибке – именно здесь произошла первая высадка на Марс. Только через несколько лет решили перенести центр тяжести в Порт-Лоуэлл и законсервировать Порт-Скиапарелли.

Маленький город во многих отношениях был копией своего более сильного и более современного соперника. На его долю выпали геологические (точнее, аэрологические) изыскания и исследования близлежащих районов. И жители простить себе не могли, что Гибсон с товарищами набрели на величайшее в истории Марса открытие так близко от них.

Этот визит почти парализовал нормальную жизнь города – куда бы ни пошел Гибсон, на его пути собирались толпы. Особенно нравилось всем заманивать Сквика под яркий свет и смотреть, как он чернеет, пытаясь выжать все возможное из своего положения. Именно в Порт-Скиапарелли кому-то пришло в голову проектировать на Сквика несложные картинки, а потом фотографировать его. Дошло до того, что Гибсон с огорчением увидел на боку своего любимца грубое, но вполне четкое изображение известной телезвезды.

В общем визит в Порт-Скиапарелли особой радости не принес. За три дня они осмотрели все, что стоило осматривать, а несколько прогулок по окрестностям оказались довольно скучными. Джимми беспокоился об Айрин и то и дело заказывал долгие междугородные разговоры. Гибсону не терпелось вернуться в большой город – тот самый, который он так недавно считал деревней-переростком. Только Хилтон, человек терпеливый, не огорчался и наслаждался отдыхом.

Все же один раз Гибсону пришлось поволноваться. Он часто спрашивал себя, что случится, если откажет купол. Здесь он получил ответ – во всяком случае, более подробного ответа он бы не хотел.

Однажды в тихий предвечерний час он брал интервью у главного инженера. Рядом на длинных ногах восседал Сквик, похожий на огромную куклу-неваляшку. Гибсону казалось, что его собеседник становится все рассеяннее, словно ждет чего-то. И вдруг без предупреждения пол вздрогнул – один раз, второй, третий… Почти сразу из репродуктора раздался тревожный голос: «Прорыв купола! Прорыв купола! Учебная тревога! В вашем распоряжении десять секунд! Все в убежище! Учебная тревога!»

Гибсон вскочил с кресла, но тут же понял, что делать ничего не надо. Издалека донесся звук закрывающихся дверей, потом наступила тишина. Главный инженер встал, подошел к окну, посмотрел на единственную большую улицу.

– Кажется, все спрятались, – сказал он. – Конечно, нельзя объявлять тревогу совсем неожиданно. Мы проводим их раз в месяц, и приходится предупреждать, а то подумают, что настоящая.

– Что именно нам полагается делать? – спросил Гибсон, хотя ему уже говорили раза два.

– Как только услышите три подземных взрыва, бегите в убежище. Понимаете, когда давление падает, каждый дом переходит на самоснабжение. Воздуху должно хватить на несколько часов.

– А если кто-нибудь останется на улице?

– Давление падает не сразу, несколько секунд у вас есть. А станет дурно – втащат в дом, и человек придет в себя. Конечно, если сердце здоровое. Ну, с плохим сердцем на Марс не едут.

– Надеюсь, вам не придется проверить это на практике!

– Мы тоже надеемся. Но здесь, на Марсе, надо быть готовым ко всему. А вот и отбой.

Репродуктор заговорил снова:

– Учебная тревога окончена. Всех, кто не успел укрыться в течение контрольного времени, просим сообщить администрации. До свидания.

– Сообщат? – спросил Гибсон. – Что-то я не уверен.

Инженер засмеялся:

– Смотря кто. Если сами виноваты – может, и не сообщат. А вообще-то иначе не найдешь слабые места. Придет кто-нибудь и скажет: «Вот, смотри, я чистил плавильную печь, когда объявили тревогу, и выбирался оттуда две минуты. Что же мне, интересно, делать, когда будет настоящая?»

Гибсон с завистью взглянул на Сквика. Тот как будто спал; хотя, судя по легким движениям больших прозрачных ушей, разговор не оставлял его равнодушным.

– Хорошо ему, ни о каких давлениях не думает. Были бы мы такие, сколько бы мы сделали на Марсе!

– А что они сделали? – задумчиво спросил инженер. – Выжили – вот и все. Нельзя приспосабливаться к среде. Надо приспособить среду к нам.

Что-то похожее говорил Хэдфилд во время той, первой, встречи. Гибсон много раз вспоминал эти слова в последующие годы.

Возвращение в Порт-Лоуэлл можно было назвать триумфальным. Столичные жители, находившиеся в приподнятом настроении после победы над лихорадкой, с нетерпением ждали Гибсона и его добычу. Ученые готовились к встрече со Сквиком; особенно старались зоологи, спешно отменившие свои теории об отсутствии животной жизни на Марсе.

Гибсон отдал им своего любимца только тогда, когда они торжественно заверили его, что мысль о вивисекции им и в голову не приходила, и, лопаясь от идей, поспешил к Главному.

Хэдфилд встретил его приветливо. Мартин не без удовольствия заметил, что теперь Главный относится к нему иначе. Вначале он был, ну, не то чтоб сух, а как-то сдержан. В сущности, он и не скрывал, что Гибсон для него помеха, еще одна обуза. Теперь же, по всей видимости, Главный больше не считал его стихийным бедствием.

– Вы подарили мне новых, интересных подданных, – улыбнулся Хэдфилд. – Сейчас я видел вашего любимца. Подает надежды. Только что стукнул главного врача.

– Я надеюсь, они хорошо с ним обращаются? – забеспокоился Гибсон.

– С кем? С главным врачом?

– Нет, со Сквиком, конечно! Я все думаю, есть ли тут на Марсе другие не известные нам существа? Может быть, более развитые?

– Другими словами – единственные ли это марсиане?

– Вот именно!

– Много лет пройдет, пока мы узнаем… Но мне кажется – единственные. Условия, которые помогли им выжить, встречаются тут редко.

– Я хотел поговорить с вами. – Гибсон сунул руку в карман, вытащил кусочек «водоросли», проткнул пупырышек, и они услышали слабый свист газа. – Понимаете, если разводить эту штуку, мы решим проблему воздуха. Дадим ей песка побольше, а она даст нам кислород.

– Так-так… – уклончиво сказал Хэдфилд.

– Конечно, надо вывести сорт, который даст максимум кислорода, – продолжал Гибсон.

– Естественно, – отвечал Хэдфилд.

Тон его показался Гибсону странным. Он взглянул на Главного и увидел, что тот улыбается.

– Кажется, вы не принимаете меня всерьез! – горько заметил он.

Хэдфилд резко выпрямился.

– Что вы! – ответил он. – Я принимаю вас всерьез, и гораздо больше, чем вы думаете. – Он поиграл пресс-папье и решительно нажал кнопку микрофона. – Пришлите мне «блоху», – сказал он. – С водителем. У первой Западной камеры, через тридцать минут. – Он обернулся к Гибсону: – Жду через полчаса.

Гибсон пришел на десять минут раньше. «Блоха» прибыла вовремя. Главный был точен, как всегда.

– Я поступаю опрометчиво, – сказал Хэдфилд, когда сверкающая зелень замелькала по сторонам. – Дайте мне слово, что никому ничего не скажете, пока я не разрешу.

– Ну конечно! – удивился Гибсон.

– Я вам доверяю – мне кажется, вы на нашей стороне. С вами гораздо меньше хлопот, чем я ожидал.

– Благодарю, – сухо сказал Гибсон.

– И еще: вы помогли нам ближе узнать нашу планету. Мы перед вами в долгу.

«Блоха» свернула к югу. Гибсон увидел холмы и вдруг понял, куда его везут.

– Я не могу остаться, даже если они разрешат, – сказал Джимми. – Пока у меня нет квалификации, я на жизнь не заработаю. Мне еще осталось два года практики и полет на Венеру… Выход один!

– Ах, мы уже говорили!.. Папа ни за что не позволит.

– Что ж, попытка не пытка. Я натравлю на него Мартина.

– Мистера Гибсона? Ты думаешь, он согласится?

– Если я попрошу – согласится. А уж он-то говорить умеет.

– Не понимаю, зачем ему беспокоиться.

– Он меня любит, – уверенно сказал Джимми. – Как можно торчать тут, на Марсе? Ты же не видела Земли – Парижа, Нью-Йорка, Лондона… Разве это жизнь?! И вообще, знаешь что?

– Что?

– С его стороны эгоистично держать тебя тут.

Айрин его не поддержала. Она очень любила отца и чуть было не выступила в его защиту. Ей приходилось разрываться между двумя властелинами, хотя ясно было, который из них победит в конце концов.

Джимми понял, что зашел слишком далеко.

– Конечно, он хочет тебе добра, но у него столько дел! Наверное, он совсем забыл Землю и не понимает, что ты теряешь. Нет, спасайся, пока не поздно!

Тут чувство юмора пришло ей на помощь; в чем, в чем, но в этом она была сильнее.

– Если бы мы были на Земле, ты бы мне доказал, что я обязана лететь на Марс!

Джимми немножко обиделся; потом увидел, что она не смеется.

– Ладно, – сказал он. – Договорились. Увижу Мартина, скажу ему, чтоб шел к твоему старику. А пока что давай забудем обо всех делах.

Это им почти удалось.

В маленькой долинке все было по-прежнему, только зелень немного потемнела, словно первое предупреждение далекой осени уже коснулось ее. «Блоха» приблизилась к большому куполу.

– Когда я был здесь в прошлый раз, – сухо заметил Гибсон, – мне сказали, что надо пройти дезинфекцию.

– Преувеличивали, – сказал Хэдфилд, ничуть не смутившись. – Отпугивают непрошеных гостей. – Дверь открылась по его знаку, и они быстро сдернули маски. – Приходится принимать предосторожности, но теперь они больше ни к чему.

Человек в белом халате – в чистом белом халате, какие носят только самые важные ученые, – ждал их.

– Здравствуйте, Бейнс, – сказал Хэдфилд. – Гибсон – профессор Бейнс. Надеюсь, вы слышали друг о друге?

Гибсон читал года два тому назад, что Бейнс, один из крупнейших специалистов по генетике растений, отправился на Марс для изучения его флоры.

– Значит, это вы открыли Oxyfera? – довольно вяло произнес Бейнс. Его рассеянный вид совсем не вязался с могучими мускулами и резкими чертами лица.

– Вы их так называете? – поинтересовался Гибсон. – Да, думал, что открыл. Сейчас начинаю сомневаться.

Хэдфилд поспешил его успокоить:

– Ваше открытие не менее важно! Но Бейнса животные не интересуют. С ним и говорить нечего о наших марсианских друзьях.

Они подошли к переходу в другой купол. Пока они ждали у двери, Бейнс спокойно предупредил: «Будет больно глазам» – и Гибсон прикрыл глаза рукой.

Здесь было так жарко и так светло, словно они шагнули с полюса в тропики. Воздух был тяжелый не только из-за жары, и Гибсон никак не мог понять, чем же он дышит. Не меньше четверти купола занимали высокие коричневые растения. Гибсон узнал их сразу.

– Значит, вам все время о них было известно? – сказал он не слишком удивленно и даже не особенно разочарованно (Хэдфилд прав: марсиане гораздо важнее).

– Да, – кивнул Хэдфилд. – Их открыли года два назад. У экватора их довольно много. Им нужно солнце. Ваши – самые северные.

– Чтобы добывать кислород из песка, требуется много энергии, – пояснил Бейнс. – Мы здесь им светом помогаем, ну и экспериментируем понемногу. Пойдемте, увидите, что получается.

Гибсон двинулся вперед, осторожно ступая по узкой тропинке. В сущности, эти растения были не совсем такие, как у него. Вместо пупырышек их испещряли мириады крохотных пор.

– Это очень важно, – сказал Хэдфилд. – Мы вывели вид, который отдает кислород непосредственно в воздух. Ему запасы не нужны. Он берет, сколько надо, из песка, а избыток отдает. Сейчас вы дышите только тем кислородом, который дали растения, – другого источника здесь нет.

– Понятно… – медленно произнес Гибсон. – Значит, вы предвосхитили мою идею и пошли гораздо дальше. Однако я все равно не понимаю, зачем такая секретность.

– Какая секретность? – спросил Хэдфилд с видом оскорбленной невинности.

– Такая! – не сдался Гибсон. – Сами меня просили никому ничего не говорить.

– Ах, это? Скоро будет официальное сообщение, мы просто не хотим преждевременно возбуждать надежды. А вообще-то особой секретности нет.

Гибсон размышлял над этими словами всю обратную дорогу. Хэдфилд сказал ему немало, но все ли? При чем здесь Фобос? Может быть, его подозрения лишены оснований и Фобос никак не связан с лабораторией? Его так и подмывало спросить Хэдфилда прямо, но он понимал, что только окажется в глупом положении.

Уже появились купола столицы, когда Гибсон заговорил о том, что не давало ему покоя в последнее время.

– «Арес» уходит через три недели, да? – спросил он.

Хэдфилд кивнул. Вопрос был чисто риторический – Гибсон знал ответ не хуже прочих.

– Я все думаю, – продолжал Мартин, – не задержаться ли мне немного. Ну, до будущего года хотя бы.

– О! – сказал Хэдфилд. В его тоне не было ни радости, ни недовольства, и Гибсон даже обиделся. – А как ваша работа?

– Здесь можно работать не хуже, чем на Земле.

– Надеюсь, вы понимаете, что, если вы останетесь, вам надо будет приобрести полезную профессию. – Хэдфилд криво улыбнулся. – Я хочу сказать, вы должны будете что-то делать для колонии.

Уже лучше; во всяком случае, это значило, что Главный не отказался наотрез. Но в порыве энтузиазма Гибсон не подготовил ответа на такой вопрос.

– Я не собираюсь остаться здесь навсегда, – замялся он. – Я хотел бы немного понаблюдать за марсианами… И потом, я не хочу покидать Марс, как раз когда здесь становится интересно.

– Что вы имеете в виду? – быстро спросил Хэдфилд.

– Ну, эти растения… И Седьмой купол… Я хотел бы посмотреть, что из всего этого выйдет в ближайшие месяцы.

Хэдфилд задумчиво взглянул на него. Он удивился меньше, чем думал Гибсон. Такие вещи уже случались. К тому же он подозревал, что это может случиться именно с Гибсоном.

– Энтузиазм – еще не все, – сказал Хэдфилд.

– Я знаю.

– Наш маленький мир держится на двух вещах: на профессиональном умении и тяжелой работе. Тем, кто не способен ни к тому ни к другому, лучше вернуться на Землю.

– Работы я не боюсь. Я мог бы, например, служить в администрации.

«Очень может быть, – подумал Хэдфилд. – В таких делах главное – ум, а ума у Гибсона хватает. Но здесь этого мало. Лучше не обнадеживать его слишком до разговора с Уиттэкером».

– Вот что, – сказал Хэдфилд, – подайте заявление, а я запрошу Землю. Ответ придет примерно через неделю. Конечно, если они откажут, мы бессильны.

Гибсон знал, как мало Хэдфилд считается с земными распоряжениями, если они не совпадают с его планами, но возражать не стал.

– А если согласятся, все в порядке? – спросил он.

– Тогда я начну думать.

«Что ж, и то хлеб!» – решил Гибсон.

Дверь камеры открылась перед ними, и «блоха» прыгнула в город. В конце концов, даже если он поступил опрометчиво, невелика беда. Можно вернуться через год… или через два года…

Он знал, что многие его приятели скажут, прочитав новость: «Слыхали? Кажется, Марс сделал из него человека! Кто бы мог подумать!» Ему совсем не хотелось стать наглядным пособием. Даже в самые чувствительные минуты Гибсон не питал склонности к старомодным притчам о том, как ленивый эгоист превращается в полезного члена общества. Однако, к его величайшему недоумению, что-то удивительно похожее творилось с ним.

Глава 14

– Говорите прямо, Джимми.

– Я думаю, какое безобразие, что Айрин никогда не видела Землю! – сказал Джимми, ковыряясь в синтетическом омлете.

– А вы уверены, что ее туда тянет? Я здесь не слышал о Земле ни одного хорошего слова.

– Тянет, тянет! Я спрашивал.

– Перестаньте крутить, Джимми. Что вы оба задумали? Хотите сбежать на «Аресе»?

Джимми кисло усмехнулся:

– Это мысль! Только очень трудно. А если честно, вы не думаете, что Айрин надо отправиться на Землю? Если она здесь останется, она превратится в… э-э…

– В деревенскую дурочку?

– Ну зачем вы так резко?..

– Виноват, не хотел. В сущности, я с вами согласен. Надо бы кому-нибудь поговорить с Хэдфилдом.

– Мы как раз… – заволновался Джимми.

– …хотели меня подговорить? Сказали бы сразу, сэкономили бы уйму времени. Признайтесь мне честно, Джимми, это серьезно?..

Укоризненный взгляд был ему ответом.

– Очень серьезно. Вы и сами знаете. Я хочу на ней жениться, как только ей будет двадцать один, а я смогу зарабатывать на жизнь.

Они помолчали.

– Что ж, могли выбрать хуже, – сказал Гибсон. – Она хорошая девушка. Но сейчас бы я Хэдфилда не трогал. Он очень занят и… В общем, я уже обратился к нему с просьбой.

Джимми вопросительно взглянул на него. Гибсон откашлялся:

– Рано или поздно все узнают, но пока что не говорите никому. Я хочу остаться.

– Вот тебе на! – воскликнул Джимми. – Это… это правильно.

Гибсон подавил улыбку.

– Значит, правильно?

– Ну конечно! Я бы сам хотел.

– Даже если бы Айрин уехала на Землю? – сухо спросил Гибсон.

– Это нечестно! А на сколько вы остаетесь?

– Сам не знаю. Начнем с того, что мне надо приобрести профессию.

– Какую профессию?

– Несложную, по моим силам. Вы можете что-нибудь придумать?

Джимми замолчал и сосредоточенно нахмурился. Гибсон не мог понять, о чем он думает. Грустит о скорой разлуке? За последние недели сложности их отношений рассосались. Они достигли равновесия чувств; это было приятно, но для Гибсона маловато.

– Боюсь, ничего не придумаю, – сказал Джимми. – Конечно, вы могли бы занять мое место… Да, кстати. Я вчера слышал в управлении одну штуку. – Он перешел на шепот и перегнулся через стол, как заговорщик: – Вам известно о проекте «Заря»?

– Нет. А что это такое?

– Сам хочу узнать. Что-то очень секретное.

Гибсон насторожился.

– Я задержался в картотеке. Сижу себе, разбираю карточки, а тут входят Главный с мэром. Они не знали, что я там, и громко говорили. Я не хотел подслушивать, ну, сами понимаете… Вдруг мэр Уиттэкер говорит (кажется, я точно запомнил): «Что бы ни случилось, Земля нам оторвет голову за проект «Заря». Даже если все кончится удачно». Главный усмехнулся и сказал, что победителей не судят. Больше я не слышал, они ушли. Что вы об этом думаете?

«Проект «Заря»! От этих слов у Гибсона забилось сердце. Несомненно, тут замешаны те маленькие купола, но это еще не объясняет слов Уиттэкера. А может, объясняет?

Выступление Гибсона в роли частного сыщика не увенчалось успехом. После двух довольно неуклюжих попыток он понял, что в лоб действовать нельзя. Сперва он отправился к бармену Джорджу, который знал все и вся и служил для Гибсона ценным источником информации. Но на этот раз пользы от него не было.

– Проект «Заря»? – переспросил Джордж удивленно. – В жизни не слышал!

Он был хороший актер, и трудно было сказать, врет он или нет.

Разговор с редактором местной газеты оказался ненамного плодотворнее. Обычно Гибсон старался не попадаться Уэстермену на глаза (тот требовал от него статей), и потому оба сотрудника редакции с некоторым удивлением взглянули на посетителя.

Вручив редактору несколько машинописных копий в виде трубки мира, Гибсон расставил ловушку.

– Собираю материал о проекте «Заря», – небрежно бросил он. – Скоро его рассекретят. Хочу все подготовить к тому времени.

Наступило гробовое молчание. Наконец Уэстермен сказал:

– Я думаю, вам лучше поговорить с Главным.

– Не хотел бы его беспокоить, – невинно бросил Гибсон. – Он так занят…

– От меня материала не ждите.

– Другими словами, вы ничего не знаете?

– Если хотите. На Марсе вам могут быть полезны человек пятьдесят, не больше.

Сведение, не лишенное пользы…

– Не принадлежите ли вы, часом, к их числу? – поинтересовался Гибсон.

Уэстермен пожал плечами:

– Я смотрю в оба и строю свои предположения.

Эта беседа подтвердила по крайней мере две вещи: проект действительно существовал и содержался в строжайшем секрете. Оставалось, следуя примеру Уэстермена, смотреть в оба и строить предположения.

Гибсон решил прервать на время розыски и зайти в биофизическую лабораторию, где в качестве почетного гостя проживал Сквик. Марсианин благодушно сидел на задних лапах, пока ученые совещались в углу, чему бы еще его подвергнуть. Завидев Гибсона, он взвизгнул от радости и поскакал по комнате, свалив по дороге стул, но счастливо обходя более дорогие приборы. Стая биологов смотрела на эти проявления чувств с некоторым раздражением. Вероятно, они не совпадали с их взглядами на психологию марсиан.

– Ну как? – спросил Гибсон, высвободившись из объятий Сквика. – Определили степень его развития?

Ученый почесал за ухом.

– Странный он. Иногда нам кажется, что он над нами издевается. Понимаете, он совсем не похож на своих родичей.

– В чем же?

– У других мы не заметили ни признака эмоций. Любопытства они лишены начисто. Если их не трогать, они не обращают на вас абсолютно никакого внимания.

– А если трогать?

– Отмахнутся, как от любого препятствия. Если могут, просто уйдут. Понимаете, что бы вы ни делали, их невозможно вывести из себя.

– Хороший характер? Или просто глупые?

– Я бы сказал, ни то ни другое. У них очень долго не было врагов, и они не могут себе представить, что кто-нибудь желает им зла. Сейчас они, по-видимому, живут привычкой. Жизнь у них тяжелая, они не могут себе позволить такую роскошь, как любопытство и прочие чувства.

– Как же вы объясните его поведение? – спросил Гибсон, указывая на Сквика, который шарил по его карманам. – Есть он не хочет, я ему предлагал. По-видимому, чистая любознательность.

– Может быть, они проходят такую фазу в детстве. Вспомните, как отличается котенок от кошки или ребенок от взрослого.

– Значит, когда Сквик вырастет, он будет как все?

– Может быть, а может, и нет. Мы не знаем, в какой мере он способен усваивать новые навыки. Например, он очень легко находит выход из лабиринта – если захочет, конечно.

– Бедный Сквик, – сказал Гибсон, – иногда меня грызет совесть, что я увел тебя из дому. Что ж, ты сам виноват. Пошли гулять!

Сквик немедленно запрыгал к двери.

– Видели? – воскликнул Гибсон. – Он меня понимает.

– Ну, собака тоже понимает приказы. Может быть, и это привычка. Вы его каждый день уводите в одно и то же время. Могли бы вы привести его через полчасика? Мы хотим сделать энцефалограмму.

Жители Порт-Лоуэлла уже привыкли к виду странной пары, и толпы больше не собирались на их пути. После уроков Сквик обычно принимал юных поклонников, которые хотели с ним поиграть, но сейчас было еще рано, и дети томились в заточении. Когда Гибсон с приятелем вышли на Бродвей, там не было ни души; но вот вдалеке показался знакомый силуэт. Хэдфилд обходил свои владения, как всегда, в сопровождении двух кошек.

Топаз и Бирюза в первый раз встретились со Сквиком; их аристократическая выдержка чуть не изменила им, но они постарались это скрыть и, натянув поводки, скромно спрятались за спину Хэдфилда. Сквик же не обратил на них ни малейшего внимания.

– Настоящий зверинец, – улыбнулся Хэдфилд.

– Есть новости с Земли? – с опаской спросил Гибсон.

– А, по поводу вашего заявления!.. Я его только два дня как послал. Раньше чем через неделю ответа не ждите. Знаете, как там, внизу, делаются дела…

Гибсон уже заметил, что Земля всегда была «внизу», а другие планеты – «наверху», и ему рисовалась странная картина: длинный, спускающийся к Солнцу, склон, на котором на разной высоте расположены планеты.

– Честно говоря, я не понимаю, при чем тут Земля, – не отставал Гибсон. – В конце концов, речь идет не о лишнем месте в космолете. Я уже здесь. Им даже легче, если я не вернусь.

– Вы, конечно, не думаете, что такие здравые аргументы руководят теми, кто распоряжается там, на Земле, – возразил Хэдфилд. – Все должно пройти по инстанциям.

Обычно Хэдфилд не говорил о своих начальниках так беспечно. Гибсону стало приятно: это значило, что Главный ему доверяет, считает его своим. Сказать сейчас о двух других заботах – проекте и Айрин? Похлопотать об Айрин он обещал, но лучше сперва поговорить с ней самой. Да, предлог хороший, и можно отложить разговор с ее отцом.

Он откладывал так долго, что упустил инициативу. Айрин поговорила сама – конечно, не без влияния Джимми, от которого Гибсон на следующий день получил полный отчет. Но, взглянув на своего подопечного, он и так понял, каковы результаты.

Хэдфилд был слишком умен, чтобы стать в позу оскорбленного отца. Он объяснил ясно и трезво, почему Айрин должна обождать до двадцати одного года, когда он и сам отправится с ней попутешествовать. Оставалось всего три года.

– Три года! – убивался Джимми. – Все равно что три жизни!

Гибсон глубоко ему сочувствовал.

– Даже удивительно, как быстро идет время! – сказал он.

Он хотел было прибавить, что, к счастью, годы на Марсе исчисляются по-земному и содержат триста шестьдесят пять, а не шестьсот восемьдесят семь дней, но удержался.

– Как вы думаете, – сказал наконец Джимми, – если я сам к нему пойду, что ему сказать?

– А почему бы не сказать все как есть? Говорят, иногда правда творит чудеса.

Джимми метнул на него обиженный взгляд. Он не всегда знал точно, смеется над ним Гибсон или нет.

– Вот что, – сказал Гибсон. – Пойдемте сегодня вечером к нему домой и все выясним. В конце концов, попытайтесь понять и его. Откуда ему знать, что у вас не пустой флирт? А если вы сделаете предложение, это совсем другое дело.

Ему стало много легче, когда Джимми согласился сразу.

Надо сказать, Хэдфилд совсем не удивился, когда увидел, кого привел к нему Гибсон. Айрин благоразумно исчезла. Гибсон, как только смог, последовал ее примеру.

Он ждал в библиотеке, рассматривая книги, и думал, сколько же из них успел прочитать хозяин дома, когда вошел Джимми.

– Мистер Хэдфилд хочет вас видеть.

– Как дела?

– Не знаю…

Когда Гибсон вошел в кабинет, Хэдфилд сидел в глубоком кресле и смотрел на ковер так пристально, словно видел его впервые. Он указал гостю на другое кресло.

– Вы давно знаете Спенсера? – спросил он.

– С тех пор, как отбыл с Земли.

– Вы считаете, за это время можно было узнать его как следует?

– Можно ли узнать человека как следует за целую жизнь? – парировал Гибсон.

Хэдфилд улыбнулся и в первый раз поднял глаза.

– Не хитрите, – сказал он. – Что вы на самом деле о нем думаете? Вы бы хотели такого зятя?

– Да, – без колебания ответил Гибсон. – Очень бы хотел!

Хорошо, что Джимми его не слышал, а может быть, и плохо – ведь тогда бы он узнал, что на самом деле чувствует к нему Гибсон. Хэдфилд выпытывал все, что возможно, и одновременно испытывал самого Гибсона. Тот должен был это предвидеть; но, к своей чести, он заботился только о Джимми. Когда Хэдфилд нанес главный удар, он был совершенно не подготовлен.

– Скажите, – резко произнес Хэдфилд, – почему вы так хлопочете о молодом Спенсере? Вы сами сказали, что знакомы с ним только пять месяцев.

– Да. Но когда мы уже несколько недель летели, я обнаружил, что учился в Кембридже с его родителями.

Хэдфилд поднял брови – по-видимому, удивился, что Гибсон не получил диплома. Но он был слишком тактичен и спросил о другом. Вопросы казались вполне невинными, и Гибсон простодушно на них отвечал. Он забыл, что говорит с одним из самых умных людей Солнечной системы, который по крайней мере не хуже его разбирается в человеческой душе. А когда понял, что случилось, было уже поздно.

– Простите, – с обманчивой мягкостью произнес Хэдфилд, – все, что вы говорите, не совсем убедительно. Я не хочу сказать, что это неправда. Вполне возможно, что вы так хлопочете о Спенсере потому, что хорошо знали его семью двадцать лет назад. Но вы слишком многого недоговариваете. И совершенно ясно, что все это трогает вас куда больше. – Он резко наклонился вперед. – Я не дурак, Гибсон. Человеческая психология – мое дело. Можете не отвечать, если не хотите, но, я думаю, вы передо мной в долгу. Джимми Спенсер – ваш сын?

Бомба взорвалась, все было позади. И в наступившем молчании Гибсон чувствовал только одно: насколько ему стало легче.

– Да, – сказал он. – Сын. Как вы догадались?

Хэдфилд улыбнулся. Кажется, он был доволен собой.

– Поразительно, как люди не видят себя со стороны! Думают, что ни у кого нет глаз! Вы с ним похожи. Когда я вас вместе увидел, я сразу подумал, что вы родственники.

– Как странно! – сказал Гибсон. – Мы были на «Аресе» три месяца, и никто ничего не заметил.

– Так ли уж странно? Они думали, что все о нем знают, а у меня не было предвзятого мнения. Скажите, Спенсер в курсе?

– Нет.

– Почему вы так уверены? И почему вы ему не скажете?

Допрос был беспощадный, но Гибсон не протестовал. Никто не имел такого права на эти вопросы, как Хэдфилд. А Гибсону нужен был человек, которому он мог бы все рассказать, – так же, как сам он был нужен Джимми.

– Лучше я расскажу все сначала, – произнес он, ерзая в кресле. – Когда я бросил университет, у меня был нервный срыв, и я почти год провел в больнице. Потом я вышел и потерял всякую связь с университетскими друзьями – они не очень стремились, да и я не хотел ворошить прошлое. Только через несколько лет я узнал, что было дальше с Кэтлин… с его матерью. К тому времени она уже умерла. – Он помолчал. – Я слышал, что у нее есть сын, но не обратил внимания. Мы всегда были – ну, осторожны… Во всяком случае, мы так думали. И я решил, что сын от Джеральда. Понимаете, я не знал, когда именно они поженились и когда Джимми родился. Я хотел все забыть и старался об этом не думать. Я даже не помню, пришло ли мне в голову хоть на минуту, что ребенок мог быть и мой. Вам, наверное, трудно поверить, но так уж оно есть… А потом я встретил Джимми, и все началось сначала. Сперва я его жалел, потом полюбил. Но я не догадывался, кто он. Я даже, помнится, находил в нем сходство с Джеральдом, хотя почти его не помню.

– А когда, – настаивал Хэдфилд, – вы открыли правду?

– Несколько недель назад, когда Джимми попросил меня заверить какой-то документ. Тогда я узнал дату его рождения.

– Понятно… – задумчиво сказал Хэдфилд. – Но ведь и это не абсолютное доказательство, верно?

– В данном случае неверно! – так обиженно заявил Гибсон, что Хэдфилд улыбнулся. – А если у меня и были сомнения, вы сами их рассеяли.

– Ну а Спенсер? – вернулся Хэдфилд к своему прежнему вопросу. – Вы не сказали мне, почему так уверены, что он ничего не знает. Он тоже мог сопоставить несколько дат.

– Не думаю, – медленно сказал Гибсон, осторожно выбирая слова. – Понимаете, он очень чтит свою мать. И потом, если бы он догадался, он бы не стал молчать, не такой он человек. Нет, я уверен, Джимми ничего не знает. Боюсь, если он узнает, это будет для него тяжелым ударом…

Хэдфилд помолчал. Потом пожал плечами.

– Он вас любит, – сказал он. – Перенесет.

– Как вы долго! – сказал Джимми. – Я думал, вы никогда не закончите. Что случилось?

Гибсон взял его за руку.

– Не волнуйся, – сказал он. – Все хорошо. Теперь все будет хорошо.

Он надеялся и верил, что говорит правду. Хэдфилд проявил благоразумие, а не от многих отцов его можно ждать даже в наше время.

– Мне не так уж важно, – говорил он, – кто его родители. Сейчас не девятнадцатый век. Мне важен он сам, и, надо сказать, он мне нравится. Кстати, я говорил о нем с Норденом, так что сужу не только на основании нашей беседы. Ну конечно, я давно все видел. В сущности, это было неизбежно – здесь почти нет мужчин его возраста.

Он протянул вперед руки (Гибсон давно заметил этот жест) и так внимательно стал рассматривать пальцы, словно видел их впервые.

– Можно завтра объявить о помолвке, – мягко сказал он. – Теперь скажите мне, что вы собираетесь делать?

Он поднял глаза, и Гибсон твердо встретил его взгляд.

– То, что будет лучше для Джимми, – ответил он. – Как только решу, что же для него лучше.

– Вы все-таки хотите остаться?

– Нужен ли я ему на Земле? Он будет туда залетать на месяц-другой. В сущности, я чаще увижу его на Марсе!

– Да, это верно, – улыбнулся Хэдфилд. – Вот понравится ли Айрин, что ее муж проводит половину времени в космосе? Хотя жены моряков… – Он резко замолчал. – Знаете, что бы я вам посоветовал?

– Очень хотел бы знать, – искренне ответил Гибсон.

– Не говорите ничего, пока они не поженятся. Если вы скажете ему сейчас, лучше не будет, скорее – хуже. А позже вы должны сказать Джимми, кто вы такой. Или, если хотите, кто он.

Может быть, Хэдфилд и сам не заметил, что в первый раз назвал Спенсера по имени, но Гибсон почувствовал к нему внезапный прилив симпатии.

Позже, оглядываясь назад, Гибсон решил, что именно в эту минуту началась его дружба с Хэдфилдом. Никто не предполагал тогда, какую большую роль сыграет эта дружба в истории Марса.

Глава 15

День начался, как все дни в Порт-Лоуэлле. Джимми и Гибсон тихо позавтракали. Джимми еще не пришел в себя от счастья, хотя временами и впадал в уныние при мысли о разлуке. А Гибсон думал о том, откликнулась ли Земля на его просьбу.

Он заметил, что что-то не так, только в управлении. Миссис Смит, секретарша Хэдфилда, встретила его. Обычно она пускала его сразу, иногда объясняла, что Хэдфилд ужасно занят (например, говорит с Землей), и спрашивала, не зайдет ли он позже. На этот же раз она сказала:

– Простите, мистера Хэдфилда нет и не будет до завтра.

– До завтра? – переспросил Гибсон. – Уехал в Скиапарелли?

– Нет. Я не могу вам сказать. Он будет через сутки.

– Так! – воскликнул Гибсон сердито и вышел.

Чтобы отвести душу, он решил взяться за Уиттэкера, если тот в городе, конечно. Тот оказался в городе и не очень обрадовался Гибсону, который решительно уселся перед ним с самым деловым видом.

– Вот что, Уиттэкер, – начал Мартин. – Я человек терпеливый и, кажется, не надоедаю с расспросами.

Мэр не ответил, и Гибсон поспешил продолжить:

– Тут творится что-то странное. Я хочу узнать, в чем дело.

Уиттэкер вздохнул. Он ждал, что рано или поздно это случится. Как жаль, что Гибсон не подождал до завтра!..

– Если вы не можете сказать, – продолжал Гибсон, – признайтесь хотя бы почему. Это проект «Заря»?

Уиттэкер резко выпрямился.

– Что вы сказали? – спросил он.

– Не важно. Я тоже умею быть упрямым.

– Я совсем не хотел бы упрямиться, – жалобно сказал Уиттэкер. – Не думайте, что мы любим секретность, – с ней столько хлопот. Лучше расскажите, что вы знаете.

– Расскажу, если это вас смягчит. Проект «Заря» как-то связан с лабораториями, где выводят эти… Oxyfera. Нет никаких оснований держать их в тайне. Приходится предположить, что это часть более крупного проекта. Я подозреваю, что тут замешан Фобос, но не могу понять как. Вам удалось сохранить все в большой тайне. Те, кто знает, не говорят ничего. Но скрываете вы не столько от Марса, сколько от Земли. Ну, что скажете?

Уиттэкер, по-видимому, ничуть не смутился:

– Должен поздравить вас с такой… э-э… проницательностью. Может, вам будет интересно узнать, что недели две назад я советовал Главному сказать вам все. Я его не убедил, а потом события развернулись гораздо быстрее, чем мы думали. Я не могу рассказать вам, что именно сейчас происходит. Хотите послушать занятную историю? Сходство с – хм! – известными лицами и местами чисто случайное.

– Ясно, – хмыкнул Гибсон. – Валяйте!

– Предположим, что в первом порыве межпланетного энтузиазма планета А основала колонию на планете Б. Через несколько лет она выясняет, что это обходится гораздо дороже, чем думали, и не дает взамен ощутимых результатов. Консерваторы первой планеты хотят свернуть дело – списать убытки и выйти из игры. Другие, прогрессисты, хотят продолжить опыт – они верят, что в конечном счете человек должен исследовать и подчинить себе Вселенную, иначе он просто закоснеет в своем мире. Но такие доводы не трогают налогоплательщиков, и консерваторы начинают брать верх.

Конечно, все это не очень приятно колонистам, которые настроены все более независимо и совсем не хотят выступать в роли бедных родственников, ожидающих милости. Однако они не видят выхода – до того дня, когда совершается поразительное научное открытие. (Я забыл сказать, что планета Б переманила к себе лучших ученых планеты А, что не способствовало смягчению отношений.) Это открытие дает безграничные возможности планете Б, однако применение его связано с некоторым риском и поглотит большую часть весьма ограниченных ресурсов. Тем не менее план послан по начальству – и отвергнут. Перебранка тянется долго, но планета-мать несгибаема.

Колонистам остается два выхода. Они могут обратиться прямо к жителям планеты А. Это не очень перспективно – им могут закрыть рот. С другой стороны, можно реализовать свой план, не информируя Землю, – я хочу сказать, планету А. Так они и решают сделать.

Конечно, было много и других факторов – и политических, и личных. Случилось так, что во главе колонистов стоял на редкость твердый человек, который не боялся никого и ничего на обеих планетах. В его распоряжении находились первоклассные ученые, и они поддержали его. Таким образом, план стали разрабатывать; но никто еще не знает, выйдет ли из этого что-нибудь путное. Простите, что не могу рассказать вам конца – сами знаете, эти сказочки обрываются на самом интересном месте.

– Вы рассказали мне все, – сказал Гибсон. – Да, все, за ничтожным исключением. Я так и не знаю, что такое проект «Заря». – Он встал. – Завтра я вернусь послушать окончание вашей сенсационной новости.

– В этом не будет нужды, – ответил Уиттэкер и машинально взглянул на часы. – Вы узнаете задолго до того.

На улице Мартина перехватил Джимми.

– Они думают, я сейчас работаю, – еле выговорил он, – но я должен был вас поймать. Происходит что-то важное.

– Знаю, – почти отмахнулся Гибсон. – Проект «Заря» вот-вот разродится, и Хэдфилд уехал.

Джимми немного опешил.

– Я не думал, что вы слышали. Айрин очень волнуется. Она говорит, он с ней так попрощался, как будто… Ну, как будто он может не вернуться.

Гибсон присвистнул. Это сильно меняло дело. Проект не только грандиозен – он опасен. Об этом он не подумал.

– Что бы там ни творилось, мы все завтра узнаем. Уиттэкер мне говорил. И кажется, я могу угадать, где сейчас Хэдфилд.

– Где?

– На Фобосе. Не знаю почему, но там разгадка этой «Зари».

Гибсон готов был побиться об заклад, что Главный на Фобосе; но, на его счастье, некому было с ним спорить. Дело в том, что Хэдфилд был так же далеко от Фобоса, как от Марса. В ту минуту он сидел в неудобном, маленьком космолете, набитом учеными и приборами, и играл в шахматы – надо признаться, из рук вон плохо – с одним из величайших физиков Солнечной системы. Тот играл не лучше, и наблюдатель заметил бы без труда, что они просто пытаются убить время. Они ждали, как все жители Марса; но только они двое знали совершенно точно, чего ждут.

Длинный день – один из самых длинных в жизни Мартина – медленно угасал. По городу ходили дикие слухи; у каждого была своя теория, и каждому не терпелось ею поделиться. Те, кто знал правду, не говорили ничего; те, кто ничего не знал, говорили слишком много; и к ночи город был в полном смятении. Около полуночи Гибсон отправился в постель и крепко спал, когда, отделенный от него всей толщей планеты, осуществился проект «Заря». Это видели только те, кто ждал в космолете; и все они в одну секунду превратились из важных ученых в кричащих, хохочущих школьников.

Очень-очень рано Гибсона разбудил отчаянный стук в дверь. Джимми звал его на улицу. Он быстро оделся. И всех домов выползали люди, протирая глаза. Порт-Лоуэлл гудел, как потревоженный улей, но Гибсон не сразу понял, что его разбудило. Занималась заря, восток окрасили первые лучи солнца. Восток? Быть не может! Заря занималась на западе.

Гибсон не был суеверным, но тут ему стало жутко – правда, только на секунду: разум быстро взял верх. Все ярче и ярче разгорался свет над горизонтом; первые лучи тронули вершины холмов. Они двигались быстро, слишком быстро для солнечных. И вдруг сверкающий золотой метеор вынырнул из песков и почти вертикально стал подниматься к зениту.

Быстрота выдала его. Это был Фобос – вернее, то, что называлось Фобосом несколько часов тому назад. Сейчас это был желтый огненный диск. Гибсон ощутил его тепло на своем лице. Город затих, смотрел на чудо и медленно, с трудом постигал, что может значить оно для Марса.

Так вот он, проект «Заря»! Что ж, название выбрали неплохо. Части головоломки становились на свое место, но очертания полной разгадки еще не проступили. Конечно, превращение Фобоса во второе солнце – поразительная победа ядерной физики; однако Гибсон не понимал, как может он решить наболевшие вопросы колонии.

Он думал и думал об этом, когда заработала местная радиостанция и по улицам поплыл голос Уиттэкера.

– Здравствуйте, – говорил мэр. – Я думаю, никто не спит, все видели, что случилось. Главный управляющий Марса возвращается из космоса и хочет поговорить с вами. Вот он.

Что-то щелкнуло. Кто-то тихо сказал: «Даю Порт-Лоуэлл». Из репродуктора раздался голос Хэдфилда – усталый, но торжественный. Так говорит человек, выигравший битву.

– Здравствуй, Марс, – сказал он. – Говорит Хэдфилд. Я еще в космосе. Возвращаюсь домой. Буду примерно через час. Надеюсь, всем понравилось новое солнце. По нашим расчетам, оно продержится около тысячи лет. Мы взорвали Фобос, когда он был далеко за горизонтом, на тот случай, если начальная радиация превысит норму. Сейчас она понизилась, дошла до расчетного уровня, хотя в ближайшую неделю может и повыситься на несколько процентов. Это в основном мезонная реакция, эффективная, но не слишком активная. Она не может затронуть вещество, из которого состоит Фобос.

Ваше новое светило даст вам примерно в десять раз меньше тепла, чем Солнце, и температура Марса в среднем сравняется с земной. Но не поэтому мы зажгли Фобос – во всяком случае, не только поэтому.

Кислород нужен Марсу не меньше, чем тепло. Весь кислород, годный для создания атмосферы, похожей на земную, лежит в песке под вашими ногами. Два года назад мы открыли растение, способное высвобождать кислород из песка. Растение это тропическое, оно растет у экватора, да и там не слишком активно. Если бы оно получило достаточно солнечного света, оно распространилось бы по Марсу – с нашей помощью, конечно, – и через пятьдесят лет здесь была бы атмосфера. Вот к чему мы стремились; когда это произойдет, мы сможем свободно передвигаться по Марсу и распрощаемся с нашими куполами и масками. Многие из нас увидят осуществление этой мечты и смогут сказать, что мы дали человечеству новый мир.

Кое-какую пользу мы получим и сейчас. Станет гораздо теплее, во всяком случае – в те часы, когда и Солнце, и Фобос на небе, и зимы будут мягче. Хотя Фобос не виден выше семидесяти градусов широты, новые воздушные течения обогреют полярную область, и столь ценная для нас влага не будет лежать мертвым льдом шесть месяцев в году.

Будут и неудобства – усложнятся времена суток и времена года, но преимущества с лихвой вознаградят нас. И каждый день, глядя на маяк, зажженный нами сегодня, вы вспомните о том, что мы рождаем новый мир. Не забывайте, мы творим историю – впервые человек пытается полностью изменить лицо планеты. Если мы добьемся своего здесь, другие сделают то же самое в других местах. Целые цивилизации, о которых мы и не слыхали, будут обязаны существованием тому, что сделано сейчас.

Вот что я хотел сказать. Может быть, вы пожалели прежний Фобос. Но помните: Марс потерял Луну, а приобрел Солнце. Вряд ли кто-нибудь сомневается, что важнее.

А теперь – спокойной ночи!

Но ни один человек не пошел спать. В этом городе ночь кончилась, начался день. Трудно было оторвать взгляд от маленького золотого диска, упорно карабкающегося по небу. С каждой минутой становилось теплее.

«Интересно, как реагируют растения?» – подумал Гибсон и пошел вдоль улицы к прозрачной стене. Как он и предполагал, они проснулись и повернулись к новому светилу. Что же они будут делать, когда оба солнца окажутся на небе?..

Остаток бывшей ночи прошел очень быстро. Фобос склонялся к востоку, когда Солнце вышло приветствовать соперника. Весь город затаив дыхание смотрел на поединок, но силы были неравны и результат предрешен. Ночью легко было подумать, что Фобос почти так же ярок, как Солнце; однако с первыми проблесками настоящей зари иллюзия исчезла. Фобос бледнел и бледнел. О растениях беспокоиться не стоило: когда сверкало Солнце, Фобос был почти не заметен.

Но свое дело он делал и на тысячу лет вперед стал властелином марсианских ночей. А после? Гибсон знал, что это неважно. Меньше чем за век он выполнит свою работу. Марс обзаведется атмосферой и не потеряет ее в течение целых геологических эпох. Когда Фобос погаснет, наука найдет выход, такой же непостижимый для нас, как взрыв небесного тела – для людей прошлого столетия.

Разгорался первый день новой эры. Гибсон смотрел на свою двойную тень. Та, что поярче, почти не двигалась, бледная – удлинялась на глазах, размывалась и наконец исчезла, когда Фобос нырнул за горизонт.

И тень, и Фобос исчезли внезапно, а Гибсон вспомнил то, что он, как и весь город, забыл в эти победные часы. Новости, должно быть, уже дошли до планеты А; вероятно (Гибсон не знал точно), Марс много ярче сейчас на земном небе.

Он понял, что очень скоро Земля начнет задавать в высшей степени неприятные вопросы.

Глава 16

Началась одна из небольших церемоний, столь любезных сердцу телехроникеров. Хэдфилд со всей своей свитой стоял в углу полянки, а за ним возвышались купола столицы. Оператору нравилась мизансцена, хотя постоянно меняющееся двойное освещение немного портило дело.

Уиттэкер вручил Главному лопату, на которую живописно опирался уже минут пять, и тот принялся орудовать ею, пока песок не покрыл корни высокого бурого растения. «Воздухоросль» не поражала красотой: даже при таком тяготении она не могла стоять прямо без подпорок и ничуть не походила на властительницу судеб целой планеты.

Хэдфилд закончил свои символические действия. Рабочие маялись в стороне, ожидая, пока начальство уйдет и можно будет завершить работу. Начались рукопожатия, все засуетились; Хэдфилда скрыла толпа. Только один из присутствующих не обращал на все это никакого внимания – Сквик, любимец Гибсона, качался на задних лапах, как кукла-неваляшка. Оператор направился к нему – на Земле еще не видели живого марсианина по телевидению.

Минуточку! Что он затеял? Судя по движению больших перепончатых ушей, он чем-то заинтересовался. Вот он двинулся вперед короткими, осторожными скачками. Оператор последовал за ним, расширяя поле зрения камеры. Никто ничего не замечал – Гибсон говорил с Уиттэкером и, кажется, совсем забыл про своего питомца.

Ах вот что! Оч-чень хорошо! Зрителям понравится. Успеет? Да, успел! Последним прыжком Сквик угодил прямо в ямку и быстро принялся объедать треугольной мордочкой марсианское растение, посаженное с такими церемониями. По-видимому, он был очень признателен своим друзьям, которые затеяли ради него столько хлопот. А может, он знает, что плохо ведет себя? Во всяком случае, оператор не собирался его спугивать – очень уж удачная получалась сценка – и обратился на минуту к Хэдфилду и братии, поздравлявшим друг друга с достижением, которое торопливо уничтожал Сквик.

Такие хорошие вещи не могут продолжаться долго. Гибсон заметил непорядок и так заорал, что все подпрыгнули. Потом он кинулся к Сквику; тот быстро оглянулся, понял, что спрятаться негде, и уселся с видом оскорбленной невинности. Ушел он без боя, не отягчая своей вины сопротивлением. Гибсон утащил его за ухо. Эксперты окружили растение и, к всеобщей радости, установили, что потери не смертельны.

Это незамысловатое происшествие и послужило толчком к одной из самых блестящих и плодотворных идей Мартина Гибсона.

Теперь его жизнь стала очень сложной и поразительно интересной. Он одним из первых видел Хэдфилда после появления нового светила. Главный послал за ним, хотя и мог уделить лишь несколько минут. Однако за эти минуты изменилось будущее Мартина.

– Простите, что заставил вас ждать, – сказал Хэдфилд. – Я получил ответ перед самым вылетом. Они разрешают вам остаться, если, как говорится на деловом жаргоне, мы сумеем включить вас в нашу систему. Поскольку эта система во многом зависела от проекта «Заря», я счел за лучшее отложить наш разговор до возвращения домой.

– Какую же работу вы мне подыскали? – не без волнения спросил Гибсон.

– Я решил узаконить ваше неофициальное положение, – сказал Хэдфилд и улыбнулся.

– Что вы имеете в виду?

– Мне было очень интересно узнать, – продолжал тот, – что дали ваши статьи и передачи. Вы, вероятно, не думали, что у нас есть очень точный критерий.

– Какой? – удивился Гибсон.

– Не догадываетесь? Каждую неделю около десяти тысяч человек решают отправиться сюда, а испытания проходят примерно три процента. С тех пор как ваши статьи появляются регулярно, число дошло до пятнадцати тысяч и непрерывно растет.

– Вот как… – очень медленно сказал Гибсон, потом усмехнулся: – Помню, вы, кажется, не хотели, чтобы я являлся сюда.

– Все мы ошибаемся, но я, по крайней мере, извлек из своей ошибки пользу, – улыбнулся Хэдфилд. – Другими словами, я хочу, чтобы вы вели тут у нас маленький отдел, честно говоря – бюро рекламы. Конечно, мы придумаем более пристойное название. Ваше дело – торговать Марсом. Если к нам будут проситься очень много людей, Земле придется дать место в космолетах. А чем скорее это будет, тем скорее мы сможем обещать ей, что станем на собственные ноги. Ну как?..

Земля нанесла удар на четыре дня позже. Гибсон узнал о нем, увидев шапку на первой полосе местной газеты. Эти два слова так поразили его, что он уставился на них и не сразу стал читать дальше.

«Хэдфилд отозван.

Нам только что сообщили, что отдел межпланетных исследований обязал Главного управляющего вернуться на Землю «Аресом», который вскоре покинет Деймос. Объяснений нет».

Но объяснений и не требовалось. Каждый знал, почему Земля хочет видеть Уоррена Хэдфилда.

Об этих новостях и думал Гибсон, направляясь к биолаборатории. Он два дня не навещал своего юного друга, и совесть грызла его. Медленно шагая по Реджент-стрит, он пытался угадать, какой способ защиты выберет Хэдфилд. Теперь он понимал фразу, подслушанную Джимми. Действительно ли не судят победителей? Победа – далеко впереди. Сам Хэдфилд говорил, что проект «Заря» будет выполнен целиком лет через пятьдесят, да и то при максимальной поддержке Земли. Эту поддержку надо обеспечить, и Хэдфилд, должно быть, постарается не рассориться с родной планетой. Ну а Гибсон прикроет его дальнобойным огнем пропаганды.

Сквик очень обрадовался ему, но Мартин не слишком отвечал на порывы зверька, хотя, как всегда, угостил марсианина его любимым лакомством из лабораторных запасов. А пока тот ел, что-то сработало в мозгу Гибсона, и он очнулся.

– Мне пришла в голову великолепная мысль, – сказал он, оборачиваясь к главному биологу. – Помните, вы говорили, что вам удалось научить Сквика всяким штукам?

– Научить! Теперь мы не знаем, как его удержать, – он так и рвется к знаниям.

– И еще вы говорили, что марсиане, кажется, могут объясняться друг с другом?

– Ну, экспедиция убедилась, что они обмениваются простыми мыслями и даже отвлеченными понятиями – цвета, например. Ничего особенного в этом нет. Пчелы могут не меньше.

– Тогда скажите, как вы смотрите на такую мысль. Давайте научим их разводить эти растения. У них ведь огромные преимущества – они могут разгуливать где угодно. Конечно, они совсем не обязаны понимать, что делают. Получат саженцы – так, кажется? – научатся простым действиям, а мы их будем опекать.

– Постойте! Мысль прекрасная, только все ли вы учли? Научить их мы можем – мы достаточно разобрались в их психике, – но не забывайте, их только десять штук, включая Сквика!

– Я не забываю, – нетерпеливо сказал Гибсон. – Я просто не верю, что моя находка единственная. Не может быть такого совпадения. Их мало, конечно, но сотня наберется, если даже не тысяча. Я хочу предложить аэрофотосъемку всех съедобных зарослей – нетрудно будет обнаружить полянки. А если и нет, подумаем о будущем. У них улучшились условия, они начнут быстро размножаться. Стали же быстрее размножаться эти растения. По вашим собственным подсчетам, за четыреста лет они сплошь покроют экваториальные районы. Если мы с марсианами им поможем, мы на много лет приблизим осуществление «Зари».

Биолог покачал головой.

– Да… – сказал он. – Я не могу сказать, что все это невозможно. Но слишком много неизвестных факторов… Самый главный – темп их размножения. Надеюсь, вы знаете, что они сумчатые?

– Вроде кенгуру?

– Да. Детеныш живет в сумке, пока не вырастет настолько, чтобы пуститься одному в неприютный мир. На это уходит год. Мы не нашли ни одного детеныша, кроме Сквика. Это означает, что у них чудовищная детская смертность, – и неудивительно в таком климате!

– Теперь им будет легче! – воскликнул Гибсон.

– Вы растения хотите разводить или марсиан?

– И растения, и марсиан, – улыбнулся Гибсон. – Они неразделимы, как яйца и ветчина.

– Не надо! – застонал биолог, и Гибсон тут же раскаялся.

Он забыл, что здесь, на Марсе, много лет не пробовали ни яиц, ни ветчины.

На вопросы, поднятые открытием марсиан, до сих пор никто не ответил. Кто они – выродившиеся представители некогда цивилизованных существ? Так думали романтики. Ученые же, все как один, утверждали, что на Марсе никогда не было мало-мальски развитого общества. Но ученые уже ошиблись однажды, почему же они не могут ошибиться и на этот раз? Во всяком случае, необычайно интересно посмотреть, как высоко вскарабкаются марсиане по лестнице эволюции, когда их мир расцветет снова.

Да, это их мир, а не наш. Как бы ни менял его человек для своих нужд, наш долг – охранять интересы тех, кому он принадлежит по праву. Никто не может сказать, какую роль сыграют они в истории Вселенной. А когда сам человек встретится с высшими существами, может быть, о нем будут судить по тому, как вел он себя здесь, на Марсе.

Глава 17

– Жаль, что вы с нами не летите, Мартин, – сказал Норден. – Но вы поступили правильно, и мы все уважаем вас за это.

– Спасибо, – искренне сказал Гибсон. – Я был бы рад с вами лететь… Что ж, еще успею! Наверное, вы и не думали, что придется подбрасывать пассажиров в один конец.

– Не думал. Это не всегда приятно. Сейчас я чувствую себя, как тот капитан, который вел Наполеона на Эльбу. Как Главный на все это смотрит?

– Я с тех пор его не встречал. Уиттэкер говорит – ничего, на вид вроде не мрачный.

– Что же теперь будет, по-вашему?

– Его обвинят в незаконном использовании средств, оборудования, людей – наберется достаточно, чтоб засадить на всю жизнь. Но тут замешаны половина колонии и все ученые… Что же может сделать Земля? Забавная получилась ситуация. Наш Главный – народный герой двух планет, и отделу волей-неволей придется с ним считаться. Я думаю, приговор будет такой: «Лучше бы вам этого не делать, но раз уж сделали – мы рады».

– А потом пошлют обратно на Марс?

– Придется. Никто не сможет его заменить.

– Все равно кто-то заменит. Когда-нибудь…

– Это верно… Но чистое безумие бросаться Хэдфилдом, когда он может работать еще много лет. И не завидую я тому, кто его заменит!

– Да, действительно положение! Я думаю, мы еще многого не знаем. Почему, например, Земля отвергла проект сначала?

– Я сам об этом думал. Надеюсь когда-нибудь докопаться до истины. Сейчас мне кажется так: на Земле не хотят, чтобы Марс укрепился, стал независимым. Нет, не по каким-нибудь зловещим причинам – просто это унижает их достоинство. Им хочется, чтобы Земля оставалась пупом Вселенной.

– Знаете, – сказал Норден, – интересно вы сейчас говорите про Землю. Как будто там одни жадины да мерзавцы. Это не очень справедливо! Не забывайте – всем, что здесь есть, вы обязаны уму и предприимчивости Земли. Боюсь, вы, колонисты, – он усмехнулся, – судите односторонне. Я вижу обе стороны вопроса. Когда я здесь, я вам сочувствую. А через три месяца я окажусь там, и, может быть, все вы покажетесь мне неблагодарными нытиками.

Они подошли к камере и принялись ждать, когда «блоха» заберет Нордена на посадочную площадку. Остальные члены команды уже попрощались со всеми и находились сейчас на пути к Деймосу. Только Джимми по особому разрешению летел туда завтра с Хэдфилдом и Айрин. Гибсон был не очень уверен, что в обратном рейсе он принесет Нордену много пользы.

Ему оставалось попрощаться еще с двумя людьми, а с ними прощаться было труднее всего. Он понимал, что при свидании с Хэдфилдом надо вести себя особенно деликатно. Не случайно Норден сравнил его с поверженным монархом, отправляемым в изгнание.

Но оказалось, что все совсем не так. Когда Гибсон вошел, Хэдфилд только что кончил разбирать бумаги. Комната заметно опустела, а три корзинки для бумаг были полны с верхом. Уиттэкер, исполняющий обязанности Главного, воцарялся в кабинете завтра.

– Я просмотрел вашу записку о марсианах, – сказал Хэдфилд, роясь в ящиках стола. – Мысль очень интересная, хотя никто не может сказать, будет ли от нее толк. Во всяком случае, мы организуем исследовательскую группу. Я просил доктора Петерсена взять на себя научную сторону, а вам бы я хотел поручить организационную часть. Петерсен очень толковый человек, но у него не хватит воображения. Вы вместе – как раз то, что нужно.

Пока они обсуждали организационные подробности, Гибсону становилось все яснее, что Хэдфилд и не думает покидать Марс больше чем на год. Кажется, полет на Землю представлялся ему чуть ли не долгожданным отпуском; и Гибсону очень хотелось, чтобы такой оптимизм не потерпел поражения. К концу беседы они, конечно, поговорили о Джимми и Айрин. И Хэдфилд заметил, что, если они сумеют не поссориться за три месяца столь тесного общения, их браку не грозит никакая беда. Если же не сумеют – чем раньше они это узнают, тем лучше.

– Мы так благодарим вас за все! – сказал Джимми. – Правда, Айрин?

– Да, – откликнулась она. – Очень! Я не знаю, как мы без вас обойдемся.

Гибсон невесело улыбнулся.

– Как-нибудь, – сказал он. – Уж как-нибудь да управитесь. Я рад, что все так хорошо для вас сложилось, и уверен, что вы будете счастливы. И еще – надеюсь, вы не слишком надолго улетаете с Марса.

Он взял на прощание руку Джимми, и снова ему нестерпимо захотелось сказать. Но он знал, что сейчас нельзя. Он отпустил руку и увидел в глазах Джимми что-то такое, чего не видел еще ни разу. Может быть, первый проблеск подозрения, полуосознанная мысль? Если это так, ему легче будет выполнить свой долг, когда придет время.

Он смотрел, как, держась за руки, молодые идут по узкой улочке, ничего не видя. Сейчас они забыли о нем. Позже – вспомнят…

Перед самым восходом солнца Гибсон миновал главную камеру и оставил позади спящий город. Фобос зашел; только звезды и Деймос сияли на небе. Гибсон взглянул на часы.

– Пошли, Сквик, – сказал он.

Как разрослась эта зелень за последнее время! Теперь она была выше человеческого роста. Проект «Заря» уже менял облик планеты. Даже северная полярная шапка остановила свое наступление, а от южной не осталось и следа.

Они остановились примерно в километре от города – достаточно далеко, чтоб городские огни не мешали им. Гибсон снова посмотрел на часы. Осталось меньше минуты. Он знал, что чувствуют сейчас его друзья. Глядя на чуть заметный, горбатый диск Деймоса, он ждал.

Вдруг Деймос стал ярче. Потом как будто раскололся, и крохотная, необычайно яркая звездочка медленно поползла к западу. Даже за тысячи километров атомные двигатели сверкали так, что было почти больно глазам.

Он не сомневался, что его друзья смотрят на него. Там, на «Аресе», они прижались к иллюминаторам и вглядываются в огромный полумесяц, который покидают сейчас, как сам он целую жизнь тому назад покидал Землю.

О чем думает Хэдфилд? Гадает о том, увидит ли он снова Марс? Гибсон в этом не сомневался. Какие бы битвы ни ждали Главного, он выиграет их, как всегда. Он возвращается на Землю не изгнанником, а победителем.

Ослепительная голубоватая звездочка была теперь в нескольких градусах от Деймоса. Теряя скорость, двигалась она к Солнцу – и к Земле.

Первые лучи осветили горизонт на востоке. Высокие растения зашевелились во сне, уже прерванном однажды, когда Фобос проносился по небу. Гибсон еще раз посмотрел на две звезды, уходящие к западу, и молча поднял руку.

– Пошли, Сквик, – сказал он. – Пора домой. Работы много. – И потеребил перчаткой прозрачные большие уши. – Это и к тебе относится, – продолжал он. – Ты вот не знаешь, а нам с тобой предстоит очень большая работа.

Они пошли к куполам, смутно блестевшим в первых утренних лучах. Странно, должно быть, в Порт-Лоуэлле, когда Хэдфилда нет и другой сидит за дверью с табличкой «Главный управляющий».

Вдруг Гибсон остановился. На секунду ему показалось, он увидел то, что будет через пятнадцать или двадцать лет. Кто станет Главным, когда проект «Заря» войдет в решающую фазу?

И вопрос, и ответ пришли почти одновременно. В первый раз увидел Гибсон, что ждет его в конце дороги, которую он избрал. Может быть, его долгом и честью будет продолжение дела, начатого Хэдфилдом?

Новым, легким шагом Мартин Гибсон, писатель, бывший житель Земли, двинулся к городу. Рядом с ним трусил маленький марсианин; тени их смешивались. Последние следы ночи исчезли с неба, и высокие растения раскрывались навстречу солнцу.

ЗЕМНОЙ СВЕТ

Глава 1

Поднимаясь с погруженной в ночную тьму равнины на взгорье, монорельс терял скорость. «Скоро и солнце догоним», – подумал Садлер. Здесь терминатор двигался совсем медленно, при желании человек мог бы без особого труда идти с ним вровень, удерживать раскаленный шар точно на горизонте – пока не захотелось бы передохнуть. Но даже и потом солнце будет закатываться так медленно и неохотно, что только через час с лишним последний его ослепительный сегмент исчезнет и наступит долгая лунная ночь.

Сквозь эту ночь и мчался сейчас Садлер, пересекая землю, открытую первопроходцами два столетия тому назад, со скоростью пятьсот километров в час. Кроме него и истомленного скукой кондуктора, чьи обязанности, похоже, ограничивались приготовлением для пассажиров кофе, в вагоне ехали четыре астронома Обсерватории, остальные места пустовали. Дружелюбно кивнув своему попутчику при входе, жрецы науки тут же перестали его замечать и с головой погрузились в какой-то свой – научный, конечно же, – спор. Несколько уязвленный таким пренебрежением, Садлер утешился мыслью, что его приняли не за новичка, впервые выполняющего задание на Луне, а за бывалого старожила.

Свет, горящий в салоне, не давал возможности толком рассмотреть окутанную тьмой местность, над которой почти бесшумно мчался вагон. «Тьма» – это, пожалуй, слишком сильно сказано. Солнце все еще оставалось за горизонтом, но почти в зените висела Земля, приближавшаяся к первой четверти. Через неделю, в лунную полночь, родная планета человечества превратится в ослепительный диск – ослепительный в самом буквальном смысле, глядеть на «полную Землю» незащищенными глазами невозможно.

Садлер встал, миновал все еще увлеченных спором астрономов и направился вперед, к небольшому купе, отделенному от салона плотной занавеской. Не успевший еще привыкнуть к тяготению в одну шестую земного, он пробирался по узкому коридору, зажатому между туалетами и кабиной управления, медленно и осторожно.

Вот теперь что-то видно; обзорные окна могли бы быть и побольше, но это не допускалось по каким-то малопонятным соображениям безопасности. Однако здесь не мешал внутренний свет, так что можно было наконец насладиться застывшим великолепием этого древнего пустынного мира.

Застывшим… Да, было совсем не трудно поверить, что за окнами уже двести градусов ниже нуля, хотя солнце зашло всего несколько часов назад. Собственно говоря, впечатление холода создавал скорее не пролетающий мимо ландшафт, а голубовато-зеленый, льющийся на него свет; в стылом этом сиянии, отраженном от морей и облаков далекой Земли, не было ни грана тепла. «Странный парадокс, – подумал Садлер, – ведь сам по себе повисший в небе мир полон тепла и уюта».

Впереди летящего сквозь ночь («земную», что ли? Ведь на Земле я сказал бы «лунную») вагона прямой, как стрела, тянулся тонкий рельс, поддерживаемый как-то слишком уж редко поставленными опорами. Еще один парадокс, этот мир на них не скупится. Ну почему бы солнцу не заходить по-человечески, на западе? Этому было какое-то очень простое астрономическое объяснение, но сейчас Садлер не мог его вспомнить. Затем он сообразил, что, если разобраться, все подобные названия совершенно произвольны и их могли перепутать при составлении карты новых просторов, завоеванных человеком.

Путь все еще шел вверх; сперва все поле зрения занимал крутой, почти отвесный обрыв. Слева – это что же будет, юг, что ли? – местность спадала вниз слоистыми, неровными террасами; похоже, что когда-то, миллиарды лет назад, изливающаяся из раскаленной сердцевины Луны лава застывала здесь серией последовательных, все ослабевающих волн. Леденящий душу вид, но ведь и на Земле есть места ничуть не более жизнерадостные. Например – мрачная, враждебная всему живому Аризонская пустыня, а склоны Эвереста еще хуже; здесь, на Луне, нет хотя бы тамошнего вечного, до костей пронизывающего ветра.

А потом Садлер с трудом сдержал крик: обрыва вдруг не стало, он исчез, словно обрубленный исполинским зубилом, и справа открылась новая картина. С трудом верилось, что этот потрясающий эффект – случайность, что он создан спонтанным артистизмом Природы.

Словно ангелы в огненной своей славе, вдоль края неба нескончаемой чередой шагали вершины Апеннин, раскаленные последними лучами заходящего Солнца. Внезапный взрыв света почти выжигал сетчатку; Садлер инстинктивно зажмурился и прикрыл глаза рукой. Через несколько секунд, когда он снова – и опасливо – их открыл, мир оказался совершенно преображенным. Звезды, заполнявшие небо, исчезли – сузившиеся зрачки не могли их уже различить; Земля – бывшая только что ослепительно яркой – превратилась в жалкий зеленоватый лоскуток. Даже с расстояния в сотню с лишним километров залитые солнцем горы затмевали все остальные источники света.

Фантастические пламенные пирамиды словно не имели под собой никакой опоры, они парили в небе подобно земным закатным облакам – линия, отделяющая день от ночи, была настолько резкой, что подножия гор совершенно скрывались в непроницаемом мраке, казалось, что реально существуют только сверкающие вершины. Пройдут еще долгие часы, прежде чем последний из этих горделивых пиков погрузится в ночную тень.

Занавески раздвинулись, пропуская в смотровое купе одного из астрономов. Все еще уязвленный полным пренебрежением спутников, Садлер неловко молчал. К счастью, проблема этикета разрешилась без его участия.

– Стоит того, чтобы лететь сюда с Земли? – спросил почти неразличимый в темноте сосед.

– Да, несомненно, – согласился Садлер, но тут же добавил подчеркнуто безразличным тоном: – Только это в первое время, а потом привыкнешь и перестанешь замечать.

Из темноты донеслось хмыканье:

– Не сказал бы. Некоторые вещи никогда не приедаются, сколько тут ни живи. Только что с корабля?

– Да. Прилетел вчера вечером на «Тихо Браге». Ничего еще толком не видел.

Садлер заметил, что бессознательно подражает отрывистой, состоящей из коротких фраз речи собеседника. Интересно, они все здесь так разговаривают? Может быть, пытаются экономить воздух?

– Где будете работать? В Обсерватории?

– Вроде того, хотя я и не буду в штате. Я бухгалтер. Анализирую затратную эффективность здешних работ.

В купе нависла долгая, задумчивая тишина.

– Вы уж извините меня за невежливость, – снова заговорил астроном. – Я должен был представиться. Роберт Молтон. Начальник отдела спектроскопии. Вот теперь будет у кого спросить, как начисляется подоходный налог.

– Боюсь, может дойти и до этого, – сухо заметил Садлер. – Меня зовут Бертрам Садлер. Я из аудиторского бюро.

– Хм-м. Думаете, мы здесь транжирим деньги попусту?

– Это решат другие. Я должен прояснить, как вы их тратите, а не почему.

– Развлечение вам предстоит еще то. Здесь каждый докажет, что на его работу нужно в два раза больше денег, чем ассигновано. Да и вообще – каким, к черту, образом можно налепить ценник на чисто научное исследование?

Эту проблему Садлер обдумывал довольно давно, однако счел за лучшее не вдаваться в объяснения. От добра добра не ищут; легенду восприняли без всяких сомнений – стараясь сделать ее еще убедительнее, обязательно на чем-нибудь сгоришь. Он не был особенно хорошим лжецом, хотя надеялся, что мало-помалу умение придет.

Во всяком случае, то, что услышал сейчас Молтон, было чистой правдой, жаль только, что не всей правдой, а какими-то там пятью ее процентами.

– Я вот тут думаю, – заметил он, указывая на пылающие впереди вершины, – как мы преодолеем эти горы. Туннелем или поверху?

– Поверху, – откликнулся Молтон. – Они не такие уж высокие, хотя выглядят, конечно же, здорово. Вот посмотрите на горы Лейбница и на хребет Оберта – те раза в два выше.

«Для начала хватит и этих», – подумал Садлер. Плавно, но неуклонно трасса уходила вверх. Навстречу низко сидящему на единственном своем рельсе вагону мчались скалы и дикие каменистые обрывы; с бешеной скоростью промелькнув, они исчезли позади, в почти непроглядной тьме. Единственное, пожалуй, место в мире, где человек может путешествовать так быстро – и так близко от земли. Ни один реактивный лайнер, несущийся над облаками, не создает у своих пассажиров такого пугающе-острого впечатления скорости.

Будь сейчас день, Садлер мог бы полюбоваться на чудеса строительной техники, перебросившие эту дорогу через подножия Апеннин, однако темнота скрывала паутинно-тонкие мосты и объезды вокруг слишком уж широких провалов; он видел только все те же вершины – сказочные огненные корабли, плывущие в безбрежном океане ночи.

А затем далеко на востоке из-за края Луны высунулся крошечный, ослепительно сверкающий ломтик – вагон вышел из тьмы на свет, догнал Солнце в его беге по угольно-черному небосводу. Сияние, затопившее кабину, заставило Садлера отвернуться от окна, и он впервые ясно рассмотрел попутчика.

В свои пятьдесят с лишком лет доктор (или надо «профессор»?) Молтон сохранил роскошную гриву черных, без малейшего проблеска седины волос. Лицо – очень уродливое, но при этом очень к себе располагающее. Глядя на такое лицо, сразу чувствуешь, что перед тобой насмешливый, преисполненный здравого смысла философ, этакий современный Сократ, достаточно далекий от житейской суеты, чтобы любому человеку дать непредвзятый совет, но в то же самое время ничуть не чуждающийся людского общества. «Золотая душа, скрывающаяся под внешней грубой оболочкой», – подумал Садлер и чуть не сморщился от пошлости этой избитой фразы.

Они обменялись внимательными, оценивающими взглядами – два человека, догадывающихся, что это не последняя их встреча, очень напоминали сейчас двух обнюхивающих друг друга собак. Затем Молтон улыбнулся; наморщившись, его лицо стало почти таким же корявым, как пролетающий за окнами пейзаж.

– Насколько я понимаю, первый для вас лунный восход… не совсем, правда, обычный – не в той стороне и без последующего дня. Жаль, что все продлится каких-то десять минут, – перевалив через гребень, мы снова окунемся в ночь. И следующего, более правильного восхода придется ждать две недели.

– А не слишком ли это утомительно – сидеть взаперти по две недели подряд?

Задав вопрос, Садлер сразу же прикусил язык – это надо же было сморозить такую глупость. Однако Молтон не стал смеяться и ответил вполне серьезно:

– Сами увидите. День или ночь – под землей этого не замечаешь. А выйти на поверхность можно когда угодно. Некоторые даже предпочитают ночь – земной свет создает у них романтическое настроение.

Монорельс достиг верхней точки своей траектории. Оба путешественника замолкли, наблюдая, как озаренные Солнцем пики на несколько секунд загородили половину неба, а затем побежали, быстро уменьшаясь, назад. Со стороны Моря Дождей склон был гораздо круче; вагон быстро опускался, и Солнце сперва превратилось из сверкающего ломтика в полоску, затем стало крошечной огненной точкой – и потухло. Под самый конец этого искусственного заката, за несколько секунд до окончательного погружения в тень Луны, был потрясающий момент, который никогда не исчезнет из памяти Садлера. Они двигались вдоль гребня, уже окутанного непроглядной тьмой, однако путевой рельс, тянувшийся в каких-то метрах над поверхностью, все еще был освещен последними лучами солнца. Казалось, что вагон мчится по висящей в пространстве ленте пламени, созданной скорее каким-то волшебством, чем технической изобретательностью человека. Затем наступила ночь, и все волшебство развеялось. В небе постепенно, одна за одной, зажигались звезды – глаза Садлера начинали привыкать к темноте.

– А вы везучий, – заметил Молтон. – Сотню раз проезжал по этому месту и никогда не видел ничего подобного. Идемте в вагон – скоро будут кормить. Все равно смотреть больше нечего.

«А вот это уж, – подумал Садлер, – и совсем неверно». – Теперь, с заходом Солнца, снова вступил в свои права свет Земли, заливающий огромную, вечно сухую равнину, так неточно названную в древности Морем Дождей. Зрелище не такое яркое, как оставшиеся позади горы, но и от него перехватывало дыхание.

– Я постою еще. Это вы ко всему тут привыкли, а мне хочется смотреть и смотреть.

– Ничуть вас не осуждаю, – добродушно рассмеялся Молтон. – Боюсь, мы тут и вправду отвыкли удивляться чудесам.

Вагон летел вниз под головокружительно крутым углом, на Земле это было бы настоящим самоубийством. А навстречу поднималась призрачно-зеленая равнина, огороженная по краю цепочкой невысоких гор, – просто холмиков, если сравнивать с горделивыми вершинами, оставшимися позади. А затем горизонт снова сжался в непривычно узкое – как и должно быть на шаре, в три с половиной раза меньшее, чем Земля, – кольцо.

Садлер проследовал за Молтоном в салон, где проводник уже расставлял подносы.

– У вас всегда так мало пассажиров? – поинтересовался он, проходя на свое место. – Не очень-то экономично.

– Экономию можно понимать по-разному, – пожал плечами Молтон. – Если судить по бухгалтерским книгам, многие из здешних дел выглядят более чем странно. Но к дороге это не относится, ее эксплуатация стоит совсем недорого. Оборудование служит практически вечно – ничто не ржавеет, не портится. Профилактический ремонт раз в два года – вот, собственно, и вся забота.

Как же он об этом не подумал? Садлеру предстояло узнать здесь очень много нового, кое-что – на своей собственной шкуре.

Обед оказался достаточно съедобным, хотя оставалось полной загадкой, из чего он был приготовлен. По большей части Луна кормилась продукцией гидропонных ферм, чьи огромные – конечно же, герметические – теплицы раскинулись в экваториальных областях на десятки квадратных километров. Похожее на говядину мясо было, вне всякого сомнения, синтетическим – Садлер где-то слышал, что единственная местная корова роскошествовала в зоопарке Гиппарха[1], нимало не рискуя превратиться в бифштекс. Его необыкновенно цепкая память имела привычку ухватывать такие вот клочки совершенно бесполезной информации и хранить их затем с не меньшей тщательностью, чем что-нибудь действительно ценное.

На сытый желудок астрономы оказались более общительными; во время проведенной доктором Молтоном церемонии знакомства они вели себя достаточно дружелюбно и даже сумели несколько минут подряд не обсуждать свою работу. При всем при том не вызывало никаких сомнений, что ученые воспринимают и этого свалившегося вдруг им на голову бухгалтера, и его миссию с некоторой тревогой. Садлер буквально видел, как они перебирают в уме все свои расходы по работе и лихорадочно обдумывают, что отвечать в случае возможных придирок. Разумеется, доводы их окажутся в высшей степени убедительными и любая попытка найти перерасход будет встречена развешиванием большого количества весьма научной лапши на уши и пусканием не менее научной пыли в глаза. Со всем этим ему уже приходилось встречаться, и не раз – но в более простой обстановке.

Еще час с небольшим – и конец пути. Последний перед Обсерваторией перегон пересекал Море Дождей почти по прямой, если не считать небольшого объезда к востоку – трассировщики дороги не захотели прокладывать ее через холмистую местность, прилегающую к огромной, окруженной отвесными стенами равнине кратера Архимеда. Садлер уселся поудобнее, вытащил свои бумаги и углубился в их изучение.

В развернутом виде структурная схема организации едва уместилась на столике. Этот шедевр бюрократического искусства, аккуратно напечатанный в несколько красок – чтобы выделить разные отделы Обсерватории, – вызывал у Садлера сильное раздражение. Человек есть животное, изготавливающее орудия, – такое было, кажется, определение? Современного человека точнее будет определить как животное, зазря изводящее бумагу.

Наверху – «Директор» и «Заместитель директора», дальше схема распадается на три части, озаглавленные «Администрация», «Технические службы» и «Обсерватория». Садлер поискал доктора Молтона – ну да, вот он, конечно, в разделе «Обсерватория», прямо под «Научным руководителем», во главе короткой колонки фамилий, помеченной надписью «Спектроскопия». Уважаемый доктор имел шестерых ассистентов, с двоими из которых – Джеймисоном и Уилером – Садлер только что познакомился. Как оказалось, последний из пассажиров вагона совсем не принадлежал к ученой братии. Он имел на схеме свой собственный, личный прямоугольник и не подчинялся никому, кроме самого директора. У Садлера появились сильные подозрения, что секретарь Уагнэл – весьма влиятельная в этих местах персона, и с ним стоит сойтись поближе.

Он изучал схему уже добрых полчаса и с головой ушел в хитросплетения квадратиков и линий, когда кто-то включил радио. Садлер ничуть не возражал против негромкой музыки, заполнившей салон, – его способность к сосредоточению могла совладать и с гораздо худшими помехами. Затем музыка смолкла, после краткой паузы прозвучало «би-ип, би-ип, би-ип, би-ип, би-ип, бип!» сигнала времени, а сразу следом – мягкий убаюкивающий голос диктора:

– Вы слушаете Землю, второй канал межпланетной службы. Шестой сигнал соответствовал двадцати одному часу по Гринвичу. Передаем новости дня.

Никакого треска, никаких помех, голос звучит ясно и отчетливо; полное впечатление, что передачу ведет местная станция. Однако Садлер видел на крыше вагона направленную в небо антенную тарелку и точно знал, что слушает сейчас прямую трансляцию. Каждое из этих слов покинуло Землю чуть больше секунды назад, они уже пролетели мимо Луны и мчатся дальше, в самые глубины космоса. Кто-то услышит их через несколько минут – и даже часов, если передачу примут корабли Федерации, находящиеся сейчас за орбитой Сатурна. И этот голос Земли будет лететь и лететь, распространяясь все шире и затихая, в те места, до которых человек не успел еще добраться, и наконец где-то там, по пути к альфе Центавра, затихнет окончательно, поглощенный неумолчным радиошепотом самих звезд.

– Передаем новости дня. Как только что сообщили из Гаити, Конференция по планетарным ресурсам закончилась полным провалом. Завтра делегаты Федерации покидают Землю, а тем временем канцелярия президента выступила со следующим заявлением…

Все это не было для Садлера неожиданностью, однако какой толк знать заранее, что вот сейчас тебе на голову свалится кирпич, – такое предвидение ничуть не уменьшает силу удара, разве что дает возможность горестно возгласить: «Ну вот, сбылись наихудшие мои опасения!» А попутчики? Как они, понимают, насколько все это серьезно?

Понимают. Секретарь Уагнэл судорожно мнет рукой подбородок; доктор Молтон откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза; Джеймисон и Уилер мрачно уставились в темный провал окна. Да, они понимают. Отдаленность от Земли не отрезала их от потока земных событий.

Казалось, что сквозь стенки вагона просачивается нечеловеческий холод лунной ночи, – таким леденящим ужасом веяло от этого безликого голоса, невозмутимо перечисляющего пункты разногласий, обвинения и контробвинения, взаимные угрозы, чуть-чуть прикрытые фиговыми листками дипломатических эвфемизмов. Интересно, а все ли население Земли понимает страшный смысл случившегося? Вряд ли, скорее всего, миллионы людей так и продолжают пребывать в блаженном самообмане, не рискуя взглянуть горькой истине в лицо. Пожмут плечами и скажут с натужным безразличием: «Да чего тут беспокоиться – как-нибудь пронесет».

Но Садлер не верил, что пронесет. Сидя в этом маленьком, ярко освещенном цилиндре, мчавшемся на север через Море Дождей, он четко осознавал, что впервые за последние двести лет над человечеством нависла угроза войны.

Глава 2

«Начало войны, – думал Садлер, – если она все-таки начнется, будет скорее трагедией обстоятельств, чем результатом чьей-то сознательной политики. И действительно, единственная – но очень серьезная – причина столкновения Земли с ее бывшими колониями сильно смахивала на дурацкую шутку матери-природы.

Задание было неожиданным как снег на голову, однако Садлер и прежде прекрасно знал основные факты, определившие теперешний кризис; этот нарыв созревал не первое десятилетие, а зародился он из-за уникального положения Земли.

Людям очень повезло. Минеральные богатства их родной планеты не имеют себе равных в Солнечной системе. Благодаря этому подарку судьбы человек с почти молниеносной скоростью развил технику, начал осваивать другие планеты и тут же столкнулся с тем неожиданным и неприятным обстоятельством, что продолжает полностью зависеть от Земли в удовлетворении многих своих первоочередных потребностей.

Земля – самая плотная из планет, в этом отношении к ней приближается только Венера. Однако у Венеры нет спутников, а Земля с Луной образуют двойную систему, не имеющую известных аналогов. Как возникла такая система – загадка для ученых, однако можно с уверенностью сказать, что в те далекие времена, когда Земля была еще расплавленным шаром, Луна вращалась вокруг нее по значительно более тесной орбите, поднимая в пластичном веществе своей соседки – или, если хотите, хозяйки – огромные приливные волны.

В результате кора Земли богата тяжелыми металлами, и не просто богата, а несравненно богаче, чем кора любой другой планеты. Та же самая, скажем, Венера хранит свои сокровища в ядре, где давление и температура надежно оберегают их от всех посягательств человека. Вот так и вышло, что по мере космической экспансии человеческой цивилизации нагрузка на быстро иссякающие ресурсы материнской планеты непрерывно возрастала.

Другие планеты обладали неисчерпаемыми количествами легких элементов, однако могли только мечтать о ртути, свинце, уране, тории, платине и вольфраме. Для многих из этих металлов не существовало никаких замен, их крупномасштабный синтез так и оставался – несмотря на двести лет отчаянных усилий – чудовищно дорогим, а современная техника не могла без них существовать.

Тем временем на Марсе, Венере и крупных спутниках внешних планет образовались независимые республики, объединившиеся затем в Федерацию; ситуация с ресурсами была для молодых государств, мягко говоря, досадной. Она держала их в зависимости от Земли, мешала дальнейшему продвижению к рубежам Солнечной системы. Поиски на астероидах и спутниках, копание в строительном мусоре, оставшемся после формирования крупных миров, чаще всего не давали ничего, кроме льда и никому не нужных камней. За каждым граммом драгоценных – дороже золота – металлов приходилось идти с протянутой рукой все к тем же землянам.

Но и это бы еще полбеды, не относись Земля к своим молодым и шустрым потомкам с завистью, непрерывно возраставшей в течение всех двухсот лет, прошедших после начала космических полетов. Песенка старая как мир: достаточно вспомнить отношения Англии и ее американских колоний. Верно сказано, что, хотя история и не повторяется, исторические ситуации воссоздаются раз за разом с почти пугающей регулярностью. Люди, управлявшие Землей, были несравненно умнее Георга Третьего, однако они начинали вести себя подобно этому бесчестному монарху.

У обеих конфликтующих сторон были свои извиняющие обстоятельства (а когда их нет?). Земля устала, она обескровила себя, посылая лучших своих сыновей к звездам. Она видела, что власть выскальзывает из рук, знала, что не имеет будущего. Так чего же ради было ей ускорять этот процесс, снабжая соперников необходимыми им орудиями?

Федерация же глядела на мир, бывший когда-то ее колыбелью, с жалостью и презрением. Она занималась вербовкой; многие из самых лучших ученых Земли, многие из самых активных, непоседливых ее уроженцев перебирались на Марс, Венеру и спутники гигантских планет. Здесь проходил новый рубеж человечества – рубеж, который будет расширяться вечно, уходя все дальше и дальше к звездам. Чтобы достойно встретить такой вызов, нужно было обладать высочайшей научной квалификацией, несгибаемой решимостью. На Земле же эти достоинства давно утратили решающее значение, и Земля прекрасно об этом знала, но не делала ничего для исправления ситуации.

Все это могло породить несогласие и потоки взаимных обвинений, но никак не более. К прямому насилию мог привести только какой-нибудь новый, неожиданный фактор; не хватало последней искры, которая инициирует вселенский взрыв.

Теперь же искра была высечена. Садлер узнал об этом каких-то шесть месяцев назад, а большая часть мира и по сию пору пребывала в неведении. Планетарная разведка, малоизвестная, предпочитавшая держаться в тени организация, чьим сотрудником он стал против собственной воли, ни днем ни ночью не оставляла лихорадочных попыток нейтрализовать ущерб. Трудно поверить, чтобы математический труд, озаглавленный «Количественная теория образования элементов лунной поверхности», вызвал войну, но не нужно забывать, что когда-то в прошлом не менее теоретическая статья некоего Альберта Эйнштейна войну закончила.

Работу эту написал профессор Роланд Филлипс, мирный оксфордский космолог, нимало не интересовавшийся политикой. Он подал ее в Королевское астрономическое общество больше двух лет назад, так что объяснять, чем вызвана задержка с публикацией, становилось все труднее и труднее. К величайшему сожалению – именно этот факт и переполошил Планетарную разведку, – профессор Филлипс в святой своей простоте разослал экземпляры статьи марсианским и венерианским коллегам. Отчаянные – и запоздалые – попытки перехватить эти отправления ни к чему не привели. Так что теперь Федерация знает, что Луна – совсем не такой бедный мир, как считалось все эти двести лет.

Знает – и знает, тут уж ничего не поделаешь, остается только хранить в строжайшей тайне другие, не менее важные обстоятельства, связанные с Луной. Именно это и не удавалось – информация утекала с Земли на Луну, а оттуда – на планеты.

Обнаружив протечку в доме, думал Садлер, вызывают водопроводчика. Но что прикажете делать с протечкой невидимой, которая к тому же может оказаться в любой точке мира, равного по площади Африке?

Даже являясь сотрудником Планетарной разведки, он почти ничего не знал о ее размерах, о размахе и методах ее операций и все еще кипел негодованием на грубое вмешательство этой организации в свою жизнь. По профессии Садлер был бухгалтером, так что особенно притворяться ему сейчас не приходилось. Некоторое время назад по причинам, которых он не знал и скорее всего никогда не узнает, с ним провели собеседование, закончившееся предложением некоей не совсем определенной работы. Он согласился, в некотором роде добровольно – после прозрачного намека, что отказываться не в его интересах. Затем последовали шесть месяцев монашеской жизни в канадской глуши (собственно говоря, он только думал, что живет в Канаде, возможно, это была Гренландия или Сибирь). Его почти непрерывно держали под гипнозом и накачивали самой разнообразной информацией. И вот теперь он на Луне, пешка в разыгрываемой кем-то межпланетной шахматной партии. Он с тоской мечтал о том времени, когда весь этот ужас закончится. Неужели же бывают люди, добровольно становящиеся тайными агентами? Только крайне инфантильные и неуравновешенные личности могут получать какое-то удовольствие от такой откровенно нецивилизованной деятельности. Были, конечно же, и кое-какие плюсы. В нормальной обстановке он никогда бы не попал на Луну, полученные сейчас впечатления и опыт могут очень пригодиться в дальнейшей жизни. Садлер всегда старался смотреть в будущее, а особенно тогда, когда его удручало текущее положение вещей. В данный момент положение вещей выглядело из рук вон плохо – что на личном, что на межпланетном уровне.

Безопасность Земли – вещь весьма серьезная. Слишком серьезная, чтобы один отдельно взятый человек серьезно о ней заботился. Непомерное бремя межпланетной политики беспокоило Садлера значительно меньше, чем мелкие повседневные заботы. Постороннему наблюдателю могло бы показаться весьма пикантным, что величайшая забота Садлера была связана не с выживанием человечества, а с одним-единственным человеческим существом. Простит ли когда-нибудь Жанетта, что он не приедет домой на годовщину свадьбы? И даже не позвонит. Ни жена Садлера, ни его друзья ничуть не сомневались, что он где-то на Земле. А позвонить с Луны, не признаваясь, где ты находишься, невозможно – тебя сразу же выдаст запаздывание в две с половиной секунды между вопросом и ответом.

Планетарная разведка может очень многое, но ускорить радиоволны не под силу и ей. Она доставит ко времени подарок – но не сможет сказать Жанетте, когда ее муж вернется домой.

И она никак не сможет изменить того печального факта, что в ответ на вопрос жены, куда он уезжает, Садлер соврал. Соврал во славу Безопасности.

Глава 3

Конрад Уилер кончил сравнивать ленты, на секунду задумался, встал и трижды обошел лабораторию. Глядя на него сейчас, любой старожил с уверенностью сказал бы, что спектроскопист попал на Луну сравнительно недавно. За шесть месяцев работы в Обсерватории он не успел еще окончательно привыкнуть к кажущейся легкости своего тела. Его резкие, угловатые, словно у марионетки на ниточках, движения резко контрастировали с плавной, почти как в замедленном фильме или во сне, походкой бывалых «лунатиков». Надо сказать, частично в этой порывистости был виноват темперамент Уилера, недостаток у него самодисциплины, склонность к поспешным выводам. Именно со своим темпераментом он и пытался сейчас бороться.

Ему случалось допускать ошибки – но ведь на этот раз не остается никакого места для сомнений. Факты неоспоримы, вычисления тривиальны, а ответ – ответ внушает почтительное благоговение. Одна из далеких, затерянных в глубинах космоса звезд взорвалась, выплеснув из своих недр потоки невообразимой энергии. Уилер взял листок с набросанными на нем цифрами, по десятому разу их перепроверил и потянулся к телефону.

– Это что, действительно важно? – недовольно проворчал Джеймисон. – Ты меня выдернул из фотолаборатории, я как раз делаю одну штуку для Старого Крота. Ладно, говори, все равно нужно подождать, пока пластинки промоются.

– Сколько им еще полоскаться?

– Минут пять. Но потом я займусь следующими.

– Мне кажется, что это очень важно. Тут нужна буквально секунда. Забегай, я тут рядом, в пятой приборной.

За три сотни лет фотография изменилась очень мало. Уилер, считавший, что электроника может сделать все и еще немножко, воспринимал деятельность старого своего приятеля как некий пережиток века алхимии.

– Так что там? – с обычным своим немногословием поинтересовался Джеймисон.

Уилер ткнул пальцем в лежащую на столе перфоленту:

– Я делал очередную проверку амплитудного интегратора. Он обнаружил одну штуку.

– А он только тем и занимается, – пренебрежительно фыркнул Джеймисон. – Стоит кому-нибудь в Обсерватории чихнуть, как эта твоя железяка открывает новую планету.

Скептицизм Джеймисона имел под собой серьезные основания. Интегратор – прибор очень сложный и капризный – ошибался при каждом удобном случае и даже без оного, а потому многие астрономы считали, что от него больше хлопот, чем толку. Однако директор питал к этому шкафу, набитому электроникой, нежную любовь, так что избавиться от него было невозможно, во всяком случае – до смены руководства. Собственно говоря, Маклорин сам же его и изобрел – в те далекие дни, когда имел еще время для научной работы. Автоматический страж небес, этот прибор оглядывал их год за годом, терпеливо ожидая, когда же наконец вспыхнет новая звезда.

– Вот эта запись, – сказал Уилер. – Посмотри сам, если не веришь.

Джеймисон прогнал ленту через преобразователь, переписал числа, сделал быструю прикидку… После чего у него отпала челюсть. К величайшему облегчению – и удовлетворению – Уилера.

– Тринадцать величин[2] за двадцать четыре часа! Это да!

– Тринадцать и четыре десятых, если уж точно, но у тебя получилось достаточно близко. Это сверхновая. И совсем близко.

В комнате повисла тишина.

– Слишком уж здорово, чтобы быть правдой, – вздохнул наконец Джеймисон. – Не будем никому говорить, пока не убедимся окончательно. Снимем спектр, а до того времени давай считать ее обычной новой.

– Когда там в нашей Галактике была последняя сверхновая? – мечтательно закатил глаза Уилер.

– Наверное, звезда Тихо… нет, была вроде и попозже, где-то около тысяча шестисотого.

– В любом случае – очень и очень давно. Пожалуй, это вернет мне благорасположение директора.

– Будем надеяться, – пожал плечами Джеймисон. – Во всяком случае, ничем меньшим, чем сверхновая, ты его не проймешь. Пиши теперь краткое извещение, а я пойду готовить спектрограф. Не нужно жадничать, другим обсерваториям тоже захочется поучаствовать. Ты, – повернулся он к интегратору, продолжавшему нести свой небесный дозор, – оправдал-таки свое существование. Даже если в дальнейшем ты никогда не найдешь ничего, кроме навигационных сигналов космических кораблей.

Через час в гостиной Обсерватории было объявлено об открытии сверхновой. Садлер воспринял новость совершенно равнодушно. Озабоченный своими личными проблемами и горой предстоящей работы, он не имел никакого желания вникать во всю эту рутину, тем более что не понимал в ней ровно ничего. Однако тут же выяснилось, что событие произошло далеко не рутинное.

– Вот это бы занести в ваши бухгалтерские книги, в графу «приход», – широко улыбнулся секретарь Уагнэл. – Крупнейшее астрономическое открытие за многие годы. Идемте на крышу.

«Можно и сходить», – подумал Садлер, со все возраставшим раздражением читавший язвительную передовицу последнего номера «Тайм интерпланетари». Он выпустил журнал из рук, посмотрел, как тот с бредовой, нереальной медлительностью опускается на пол, встал и пошел следом за Уагнэлом к лифту. Проехав жилой уровень, уровни административный, энергетический и транспортный, они попали в смотровой купол. Тент, прикрывавший этот маленький – не более десяти метров в диаметре – пластиковый пузырек от прямых лучей солнца, был сейчас откинут; Уагнэл выключил внутреннее освещение… Словно повинуясь тому же нажиму кнопки, в небе вспыхнули бесчисленные звезды и растущая, в начале второй четверти Земля. Садлер бывал здесь неоднократно, он не знал лучшего средства против умственной усталости.

В четверти километра от них вздымался крупнейший телескоп, когда-либо построенный человеком. Садлеру было уже известно, что этот гигантский глаз не смотрит ни на одну из доступных глазу обычному звезд – да и вообще ни на одну из звезд нашей Галактики. Его невероятно острый взгляд устремлен к самым далеким пределам Вселенной, на расстояние в миллиарды световых лет.

Неожиданно титаническое сооружение начало поворачиваться к северу. Уагнэл негромко рассмеялся.

– Уйма людей будет рвать на себе волосики, – пояснил он. – Мы прервали программу исследований, чтобы направить главный калибр на Nova Draconis[3]. Посмотрим, видна она или нет.

Он начал всматриваться в небо, время от времени справляясь с набросанной на листке бумаги схемой. Садлер тоже глядел на север, но не замечал ровно ничего необычного – звезды и звезды, кто ж их разберет. Уагнэлу стоило большого труда навести его – пользуясь Большой Медведицей и Полярной звездой как ориентирами – на крошечную, низко висящую над северным горизонтом звездочку.

– Не слишком, конечно, впечатляет, – сказал секретарь директора, почувствовавший, по всей видимости, разочарование своего спутника. – Но ведь она продолжает расти. Если так пойдет и дальше, дня через два или три нам представится роскошное зрелище.

«Каких два дня, – подумал Садлер, – земных или лунных?» Каждый раз эта путаница – да добро бы только эта. Все здешние часы имели двадцатичетырехчасовой циферблат и показывали время по Гринвичу. В этом было определенное удобство – посмотри на Землю, и ты уже достаточно точно знаешь время. Но вот смена лунных дня и ночи не имеет к показаниям часов ровно никакого отношения. В «полдень» (если считать по часам) солнце может быть абсолютно где угодно, как над горизонтом, так и ниже его.

Ну ладно, через пару дней и посмотрим; Садлер перевел взгляд на Обсерваторию. Направляясь сюда, он ожидал увидеть этакое скопление огромных куполов – совершенно при этом забывая, что на Луне нет ни дождя, ни ветра, а потому нет и необходимости укрывать приборы. И десятиметровый рефлектор и его меньший собрат стояли прямо в космическом вакууме, ничем не защищенные, и только их изнеженные хозяева отсиживались в укрытых глубоко под землей, наполненных теплым воздухом клетушках.

Идеальная, без единой зазубринки окружность горизонта. Обсерваторию построили в центре Платона, однако кривизна лунной поверхности не позволяла увидеть кольцо гор, опоясывающих кратер. Мрачный, унылый пейзаж; ни единого холмика, на котором мог бы задержаться глаз. Только пыльная равнина, взрытая кое-где ударами метеоритов – и загадочные творения рук человеческих, напряженно вглядывающиеся в небо, пытающиеся выведать секреты звезд.

Покидая купол, Садлер еще раз посмотрел на созвездие Дракона, однако не смог уже вспомнить, которая из тусклых приполярных звездочек – причина сегодняшнего астрономического переполоха.

– А вы не могли бы мне объяснить, – со всей возможной тактичностью спросил он Уагнэла, – что такого важного в этой звезде?

На лице секретаря появилось полное недоумение, смешавшееся с обидой, а затем – снисходительным пониманием.

– Звезды, – начал он, – чем-то похожи на людей. Спокойные и благонамеренные никогда не привлекают к себе особого внимания. Они тоже нам кое-что рассказывают – но гораздо больше можно узнать от тех, которые сорвались с привязи.

– А что – со звездами часто такое случается?

– Каждый год в нашей Галактике происходит около сотни взрывов – но все это обычные новые. В своем максимуме они ярче нашего Солнца примерно в сто тысяч раз. Сверхновые появляются гораздо реже, но зато они – явление воистину грандиозное. Мы все еще не знаем, почему так происходит, но сверхновая сияет в несколько миллиардов раз ярче Солнца. Некоторые из них превосходят светимостью все звезды нашей Галактики, вместе взятые.

Уагнэл помолчал, давая своему слушателю время проникнуться благоговением перед могуществом космических сил.

– К сожалению, – продолжил он, – за все время существования телескопов ничего подобного не случалось. Последняя сверхновая нашей Галактики появилась около шести столетий назад. В других галактиках их было сколько угодно, но это слишком далеко, чтобы провести хорошее исследование. А эта сверхновая – если она сверхновая – вспыхнула прямо у нас под носом. Через пару дней все станет ясно. А уже через несколько часов она будет ярче любого другого светила – за исключением Солнца и Земли.

– А что можно от нее узнать?

– Взрыв сверхновой – самое грандиозное из природных явлений. Мы посмотрим, как ведет себя материя при условиях, в сравнении с которыми центр ядерного взрыва – полный штиль в холодную погоду. Но если вы – один из тех людей, которым просто необходимо, чтобы из всего была какая-то практическая польза, задумайтесь: разве не важно выяснить, что именно заставляет звезду взорваться? А то вдруг и нашему Солнцу захочется выкинуть подобный фокус.

– В каковом случае, – возразил Садлер, – я предпочел бы ничего не знать заранее. Скажите, пожалуйста, а были у этой новой планеты?

– Неизвестно – и никогда не будет известно. Но такое бывает довольно часто – ведь планеты есть по крайней мере у каждой десятой звезды.

От неожиданной мысли сжималось сердце. В любой день и час где-нибудь во Вселенной целая Солнечная система со своими несчетными мирами и цивилизациями падает – словно брошенная чьей-то безразличной рукой – в космическое горнило. Ну, не обязательно, но вполне возможно. Жизнь – феномен нежный и хрупкий, балансирующий на тонком лезвии между холодом и жарой.

Но человеку, видимо, не хватало природных опасностей. Сам, собственными своими руками он складывал себе погребальный костер.

Такая же мысль появилась и у доктора Молтона, однако в отличие от Садлера он смягчил ее другой, более оптимистической. Nova Draconis вспыхнула в двух тысячах световых лет от Земли, ее свет несется сквозь Вселенную со времен Христа. По пути он омыл уже сотни солнечных систем, привлек внимание обитателей тысяч миров, да и сейчас, прямо в этот момент его наблюдают какие-то другие астрономы, разбросанные по поверхности огромной, диаметром в четыре тысячи световых лет, сферы. Их приборы, вряд ли сильно отличающиеся от земных, ловят излучение умирающего светила, уходящее все дальше и дальше в неизведанные глубины Вселенной. И уж совсем странно подумать, что через несколько сотен миллионов лет некие бесконечно далекие наблюдатели, для которых вся наша Галактика – не более чем тусклое пятнышко, заметят, что этот островок Вселенной почти мгновенно удвоил свою яркость.

Доктор Молтон стоял у пульта управления. Когда-то эта комната, служившая ему одновременно лабораторией и мастерской, почти не отличалась от прочих помещений Обсерватории, однако личность хозяина наложила на нее заметный отпечаток. В одном из углов красовалась ваза с цветами – предмет, мало соответствующий обстановке, но одновременно приятный. Эта небольшая – и единственная – причуда Молтона ни у кого не вызывала возражений. Полная непригодность местной, лунной флоры для целей декоративных вынудила его использовать цветы из воска и проволоки, весьма артистично изготовленные в мастерских Сентрал-Сити по специальному заказу. Их подбор и расстановка изменялись с такой изобретательностью, что ни одному букету не приходилось стоять два дня подряд.

Уилер иногда подшучивал, что подобное хобби – очевидное свидетельство тоски по дому и желания вернуться на Землю. Со времени последнего визита доктора Молтона в родную Австралию прошло уже более трех лет, но он совсем не рвался туда снова, говоря, что здесь, на Луне, работы хватит и на сотню жизней, а кроме того, лучше уж подкопить отпуска побольше, чтобы потом взять все сразу.

Рядом с цветами стояли металлические шкафы – хранилища многих тысяч спектрограмм, собранных Молтоном за годы работы. Он не был астрономом-теоретиком, и всегда старался это подчеркнуть. «Я только смотрю и регистрирую; объяснять, почему все так, а не иначе, не моя забота». Случалось, что прибегал кипящий негодованием теоретик, абсолютно уверенный, что ни одна звезда не может иметь такого спектра. Тогда Молтон обращался к своему архиву, проверял, нет ли тут какой-нибудь ошибки, а затем пожимал плечами: «Я тут ни при чем. Все претензии к старушке Природе».

Большую часть комнаты заполняло сваленное грудами оборудование, способное поставить в тупик даже многих астрономов, а на взгляд постороннего – просто бессмысленное. Основную часть этих приборов Молтон сделал собственными руками или в крайнем случае сконструировал и передал для изготовления своим ассистентам. Уже два столетия каждому астроному-практику приходилось быть по совместительству электриком, инженером, физиком и даже – в связи со все возрастающей стоимостью оборудования – экспертом по связям с общественностью.

Молтон задал прямое восхождение и склонение. Электрические импульсы бесшумно скользнули по проводам, и в то же мгновение высоко вверху, на поверхности, громоздкий, напоминающий титаническую пушку телескоп начал плавно разворачиваться к северу. Огромное зеркало, установленное в нижней части трубы, собирало в миллионы раз больше света, чем человеческий глаз, а затем с ювелирной точностью фокусировало его в пучок. Отражаясь от зеркала к зеркалу, этот пучок приходил в конце концов к доктору Молтону, который был волен делать с ним все, что только заблагорассудится.

Не было и речи, чтобы рассматривать сверхновую прямо – как в подзорную трубу: миллионократно усиленное сияние звезды мгновенно ослепило бы глаз, да и что такое этот глаз по сравнению с приборами? Молтон установил электронный спектрометр и включил сканирование. Теперь спектр Nova Draconis будет изучен со скрупулезной тщательностью, от красного цвета через желтый, зеленый, синий в фиолетовый и даже дальше, до далекого ультрафиолета, не воспринимаемого человеком. Интенсивность каждой спектральной линии будет записана на ленту, которая станет неопровержимым свидетельством космической катастрофы, свидетельством, всегда доступным для использования – хоть завтра, хоть через тысячу лет.

В дверь постучали. На пороге появился Джеймисон с еще не просохшими фотопластинками.

– При последних экспозициях все получилось. – В голосе молодого астронома звенело торжество. – Отчетливо видно расширяющееся газовое облако. Скорость – в полном согласии с доплеровским сдвигом.

– Да уж надеюсь, – проворчал Молтон. – Дай-ка посмотреть.

Под мерное гудение электромоторов – спектрометр продолжал свой автоматический поиск – он начал изучать пластинки. Изображение на них было, конечно же, негативное, однако Молтон, как и любой другой астроном, давно к этому привык и читал детали не хуже, чем на позитивном отпечатке.

В центре была сама Nova Draconis – крошечный диск почти выжженной колоссальным количеством света эмульсии. А вокруг – бледное, едва различимое глазом кольцо. Молтон знал, что день ото дня это кольцо будет расширяться, пока наконец не рассеется. Только сделав над собой усилие, можно было понять, что же оно такое на самом деле – это маленькое и невинное колечко.

Они смотрели в прошлое, на катастрофу, случившуюся две тысячи лет назад. Звезда сбросила с себя пламенную оболочку – не успевшую еще остыть до «белого каления», а потому почти невидимую, – и та рванулась в пространство, ежечасно расширяясь на несколько миллионов километров. Летящая стена огня, способная выжечь любую, даже самую большую планету, ничуть не замедлив своего движения. А вот отсюда, из Солнечной системы, она – всего лишь бледное, на грани видимости, кольцо.

– Интересно, – негромко сказал Джеймисон, – узнаем ли мы хоть когда-нибудь, почему это происходит?

– Иногда, – откликнулся Молтон, – я слушаю радио и думаю – а пусть бы и с нами такое случилось. Пламя отлично стерилизует.

Джеймисон не верил своим ушам – неужели Молтон мог такое сказать? Молтон, за чьей грубоватой внешностью угадывалось глубокое внутреннее тепло.

– Вы просто шутите, – только и сумел он возразить.

– Пожалуй, что да. Что ни говори, за последний миллион лет мы добились некоторого прогресса, кроме того, астроному подобает быть терпеливым. И все же посмотри, что происходит сейчас, во что мы изо всех сил стараемся вляпаться! Ты задумывался когда-нибудь, чем все это может кончиться?

Неожиданная страсть, звучавшая в этих словах, удивила – и даже привела в смятение – Джеймисона. Кто бы мог подумать, что доктор Молтон болеет о чем-то, кроме своей работы, принимает близко к сердцу вещи, никаким боком к астрономии не относящиеся? Джеймисон догадывался, что стал свидетелем нечаянной слабости, что Молтон на мгновение утратил свой железный самоконтроль. Мысль эта получила в его мозгу неожиданный отклик, и он – как громом пораженный – отшатнулся.

Долгую, словно вечность, секунду двое ученых пристально смотрели друг на друга, оценивая, строя догадки, пытаясь преодолеть пропасть, отделяющую каждого человека от всех его ближних. А затем раздался пронзительный звон – автоматический спектрометр закончил порученную ему работу. Все напряжение разом исчезло, они вернулись в обычный, повседневный мир. Момент, который мог привести к совершенно непредсказуемым последствиям, поколебался на самой грани бытия – и снова канул в забвение.

Глава 4

Садлер заранее знал, что никак не может рассчитывать на собственный кабинет, в лучшем случае ему дадут стол в каком-нибудь углу бухгалтерии – так оно и случилось. Ничего страшного, и то слава богу; он изо всех сил старался доставлять окружающим как можно меньше забот, не привлекать к себе излишнего внимания, да и вообще сидеть за этим столом почти не приходилось. Все окончательные заключения он писал в своей комнате – тесной, как мрачный бред клаустрофоба, ячейке; именно из таких ячеек и состоял жилой уровень.

Потребовалось несколько дней, чтобы хоть немного свыкнуться с абсолютно неестественным образом жизни. Здесь, глубоко под поверхностью Луны, времени не существовало. Резкие температурные перепады дня и ночи проникали в скальный грунт на метр, может – на два, но никак не более; волны жары и холода затухали, не в силах добраться до тех глубин, где спрятались люди. Одни только часы мерно отсчитывали минуты и секунды; время от времени свет в коридорах тускнел – это значило, что прошло еще двадцать четыре часа и наступила так называемая ночь. Но даже тогда Обсерватория не засыпала, у кого-то обязательно была вахта. Астрономам ритм лунной жизни не причинял особых неудобств, они всегда работают в неурочное для других время – к вящему негодованию астрономических супруг, разве что те – как это часто бывает – тоже астрономы. Страдали и ворчали техники, на чьих плечах лежала задача круглосуточно обеспечивать Обсерваторию воздухом и энергией, поддерживать бесперебойную работу связи и вообще всего чего угодно.

А лучше всего живется административному персоналу, думал Садлер. Ну кому какое дело, если бухгалтерия, магазин и развлекательные учреждения раз в сутки закрываются на восемь часов, самое главное – чтобы работали медпункт да кухня.

Первоочередная задача – жить со всеми мирно, никому не мозолить глаза – разрешалась вполне успешно. Садлер познакомился уже со всем начальством Обсерватории (за вычетом улетевшего на Землю директора) и знал в лицо добрую половину рядовых сотрудников. Согласно плану он должен был изучать отделы последовательно, один за другим, пока не удастся ознакомиться со всем, что здесь есть. А после этого – посидеть пару дней и подумать; есть дела, с которыми никак нельзя спешить, какой бы спешной ни была необходимость.

Спешная необходимость – да, именно она и создавала главные затруднения. Садлеру несколько раз говорили – без всякой враждебности, что он появился здесь в очень неудачное время. Растущая политическая напряженность отражалась и на маленьком коллективе Обсерватории, люди стали раздражительными, часто и легко срывались. С открытием сверхновой положение несколько улучшилось, кто же будет интересоваться ерундой вроде политики, когда в небесах сверкает настоящее чудо? Но уж тем более сотрудники Обсерватории не хотели отвлекаться от этого чуда на всякие там дебеты-кредиты, и Садлер ничуть их не осуждал.

Немногие минуты, которые удавалось урвать у работы, он проводил в общей гостиной, куда собиралось все местное население, свободное от вахты. Этот центр общественной жизни предоставлял идеальную возможность поближе присмотреться к мужчинам и женщинам, добровольно обрекшим себя на ссылку, одни – во имя науки, другие – во имя более чем приличной зарплаты, которая одна только и могла заманить на Луну людей, как они сами себя характеризовали, разумных.

Всю свою жизнь Садлер интересовался не столько людьми, сколько цифрами и фактами, а сплетен так попросту не переносил, однако он понимал, что не имеет права проходить мимо подобной возможности – не говоря уж о том, что инструкции особо, даже с излишней, пожалуй, циничностью, подчеркивали этот момент. Да и то сказать, ведь природа человеческая одинакова везде, в любой общественной прослойке, на любой планете. Значительную часть наиболее ценной информации Садлер попросту подслушал, стоя неподалеку от бара.

Общую гостиную проектировали с величайшим вкусом и тщанием, а постоянно меняющаяся фотороспись стен заставляла совершенно забыть, что этот просторный зал находится глубоко под поверхностью Луны. Благодаря капризу дизайнера здесь имелся даже большой камин, в котором вечно горела – и никогда не сгорала – весьма реалистично выполненная груда дров. Садлер никогда не видел камина настоящего, а потому был от этой имитации в полном восторге.

Показав себя вполне приличным собеседником и партнером по играм, он заслужил положение признанного члена общества и знал теперь всю местную скандальную хронику. Обсерватория оказалась точным уменьшенным слепком Земли – если оставить за скобками тот факт, что средний ее сотрудник был на порядок умнее среднего обитателя родной их планеты. За исключением убийств (вполне возможно, это было лишь делом времени), почти все, что происходило в земном обществе, происходило и здесь. Садлер редко чему удивлялся, а такому очевидному факту – и подавно. Только естественно, что после длительной жизни в почти полностью мужском обществе все шесть девушек из вычислительного центра имеют, мягко говоря, сомнительную репутацию. А кого удивит, что главный инженер не разговаривает с заместителем главного администратора, или что профессор Икс считает доктора Игрека окончательным психом, или что, согласно общему мнению, мистер Зет мухлюет в гиперканасту? Садлер выслушивал все эти истории с большим интересом; не представляя ровно никакой важности, они лишний раз доказывали, что Обсерватория – одна большая семья.

Поперек весьма аппетитной девицы, украшавшей обложку номера «Трипланет ньюс» за прошлый месяц, стоял жирный штамп «ИЗ ГОСТИНОЙ НЕ ВЫНОСИТЬ». «Это кто же ее так разукрасил? – подумал Садлер. – Я бы таким шутникам…» Его размышления прервал Уилер, буквально ворвавшийся в гостиную.

– Что там у тебя? – поинтересовался Садлер. – Нашел еще одну сверхновую? Или ищешь жилетку, куда поплакаться?

Не вызывало сомнений, что нужна именно жилетка, ровно так же было понятно, чья это будет жилетка. Садлер довольно быстро сошелся с Уилером и знал его теперь насквозь. Молодой астроном был одним из самых младших по должности сотрудников Обсерватории, но в то же время и самым из них примечательным. Едкое остроумие, полное отсутствие уважения к авторитетам, постоянная уверенность в собственной правоте и страсть поспорить по любому поводу – все эти качества ни в коей мере не позволяли ему поставить свою свечу в сокровенном месте[4]. Даже люди, относившиеся к Уилеру не очень одобрительно, соглашались, что он – блестящий ученый и, скорее всего, далеко пойдет. В данный момент этот многообещающий молодой человек не успел еще растранжирить кредит всеобщей любви, порожденной открытием сверхновой (успех сам по себе достаточный, чтобы обеспечить астроному пожизненную репутацию).

– Я ищу не жилетку, а Уагтэйла[5], – в кабинете его нет, а мне нужно написать кляузу.

– Секретарь Уагнэл, – укоризненно поправил Садлер, – пошел в сектор гидропоники полчаса назад. И да будет мне дозволено спросить, с каких это пор ты пишешь на кого-то кляузы? Раньше их писали на тебя.

Лицо Уилера расплылось в широкой улыбке хулиганистого мальчишки.

– К сожалению, ты прав. И я знаю, что тут нужно действовать по какому-то там определенному порядку, и вся такая мутота, но ведь дело действительно срочное. Какому-то придурку вздумалось сесть без разрешения, а в результате вся моя работа – псу под хвост.

Садлеру потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем говорит Уилер. Затем он вспомнил, что эта часть Луны – запретная зона: любой корабль, желающий пролететь над Северным полушарием, должен получить разрешение у Обсерватории. Попав в поле зрения огромных телескопов, слепящее пламя ионных двигателей может сорвать фотосъемку, а при случае – даже изуродовать нежные, сверхчувствительные приборы.

– Вдруг это несчастный случай? – предположил Садлер. – Твоих трудов, конечно же, жаль, но ведь этот корабль мог находиться в безвыходном положении.

Мысль оказалась для Уилера новой, он сразу стих, словно спрашивая – а что же тогда делать? Садлер уронил журнал на стол и поднялся.

– Может, обратиться к связистам? Уж они-то обязаны знать, что там стряслось. Ты не против, если и я прогуляюсь?

Он относился к подобным мелочам этикета с крайней щепетильностью и все время повторял себе: не забывай, что ты здесь посторонний, которого только терпят. И пусть людям кажется, будто они делают тебе одолжение, это полезно всегда и при любой обстановке.

Уилер с радостью ухватился за предложение. Центр связи представлял собой большое, безукоризненно чистое помещение самого верхнего, расположенного в каких-то метрах от поверхности уровня Обсерватории. Здесь располагался автоматический телефонный коммутатор (фактически – центральная нервная система всего подземного поселка), а также приемники и передатчики, поддерживающие связь с Землей. Всем этим хозяйством распоряжался старший связист, вывесивший для острастки случайных посетителей табличку с крупной, издалека читаемой надписью: «ПОСТОРОННИМ ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН».

– К нам это не относится, – небрежно бросил Уилер, открывая дверь. «ЭТО И К ТЕБЕ ОТНОСИТСЯ», – мгновенно возразила вторая, совсем уж огромными буквами выполненная надпись. – Ерунда это все, – без тени смущения добавил он в ответ на ухмылку Садлера. – Те места, куда и вправду нельзя входить, запирают, – но все-таки не стал прямо ломиться во вторую дверь, а осторожно постучал.

– Войдите, – откликнулся скучающий голос.

Старший связист, разбиравший по винтику рацию космического скафандра, был, очевидно, рад, что ему помешали. Он вызвал Землю и попросил главную диспетчерскую выяснить, чего это ради какой-то корабль залез в Море Дождей, не связавшись предварительно с Обсерваторией. В ожидании ответа Садлер прогулялся вдоль стоек с оборудованием.

Столько приборов – и все лишь для того, чтобы позволить людям разговаривать друг с другом да чтобы посылать изображение с Луны на Землю и обратно; странно, хотя, в общем-то, и понятно. Зная, как любят техники рассказывать о своей работе, кто бы и когда их ни спросил, Садлер задал несколько вопросов и постарался запомнить ответы. К счастью, обитатели Обсерватории давно уже перестали усматривать в его любопытстве какие-то задние мысли, попытку выяснить, а нельзя ли делать ту же работу при половинных расходах. Заезжего бухгалтера воспринимали просто как живого, заинтересованного слушателя, тем более что многие из его вопросов явно не имели никакого финансового значения. Принтер застучал почти сразу, как только старший связист разделался с ролью экскурсовода и вернулся на свое место. Текст ответа вызывал, мягко говоря, недоумение.

ПОЛЕТ ВНЕ РАСПИСАНИЯ. ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ. ОПОВЕЩЕНИЯ НЕ ТРЕБОВАЛОСЬ. ПОСАДКИ БУДУТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ, СОЖАЛЕЕМ О ПРИЧИНЕННЫХ НЕУДОБСТВАХ.

Уилер глядел на листок – и не верил своим глазам. Вплоть до этого момента небеса над Обсерваторией были святыней. Гнев аббата, обнаружившего кощунственное нарушение неприкосновенности своей обители, – вот, пожалуй, единственное и еще слишком слабое сравнение для чувств, которые буквально булькали и пузырились в юном астрономе.

– Это что же, и дальше так будет? – вопросил он, заикаясь от возмущения. – А как же наша программа?

– Ты, Кон, прямо как маленький, – снисходительно улыбнулся связист. – Ты вообще радио слушаешь? Или только и знаешь, что любоваться на свою драгоценную новую? Из радиограммы следует вполне очевидный вывод: в этом самом море делается нечто секретное. Угадай с трех… да нет, с одного раза.

– Да знаю я, – раздраженно отмахнулся Уилер. – Очередная экспедиция, выискивающая руды тяжелых металлов, а все эти тайны – чтобы Федерация ничего не узнала. Детские игрушки.

– А почему ты так думаешь? – резко спросил Садлер.

– Да это не первый год продолжается. Прогуляйся в город, зайди в любой бар – там тебе все подробно расскажут.

Но Садлер верил ему и так, без «прогулки в город», то бишь поездки в Сентрал-Сити. Объяснение Уилера выглядело весьма правдоподобно, особенно если принять во внимание общую ситуацию.

– Так что они летают и будут летать, а мы – выворачивайся как можешь, – сказал связист, берясь за недоразобранную рацию. – Есть, правда, и одно утешение. Все эти дела к югу от нас, в части неба, противоположной Дракону. А значит, главной твоей работе ничто особо не помешает, так ведь?

– Да вроде и так, – неохотно и словно обиженно согласился Уилер. Ни в коем случае не желая никаких помех своей работе, он в то же самое время предвкушал хорошую драку, а потому испытал горькое разочарование, когда повод для драки исчез.

Было странно и вспомнить, что совсем недавно новую звезду искали по расположению звезд старых; сейчас она сверкала ярче всех – за исключением Земли – объектов ночного неба. По сравнению с этой, невесть откуда взявшейся нахалкой даже богиня любви – ушедшая вслед за Солнцем к востоку Венера – выглядела бледной немочью. Свет новой уже порождал вполне различимые тени – и продолжал прибывать.

По сообщению с Земли, там Nova Draconis была видна даже днем. На какое-то время она вытеснила с первых полос газет политику, но затем напряженность положения снова взяла свое. Люди не могут долго думать о вечности, к тому же расстояние до планет Федерации измерялось не световыми столетиями, а световыми минутами.

Глава 5

Все еще находились отдельные личности, считавшие, что человек зря сунулся в космос, что сидеть бы ему на своей планете и не трепыхаться, но даже эти упорные ретрограды вынужденно признавали: плакать поздно, поезд давно ушел. К тому же Человек не был бы Человеком, останься он на Земле. Та врожденная непоседливость, которая гнала его к крайним пределам родного мира, заставляла подниматься в небо и опускаться на морское дно, разве могла она не откликнуться на вечный, доносящийся из бездонных глубин пространства зов Луны и планет?

Колонизация Луны была предприятием медленным, трудным, иногда трагическим и всегда разорительно дорогим. Даже теперь, через два столетия после первых полетов, большая часть гигантского спутника Земли оставалась необследованной. Съемки из космоса позволили нанести на карту все, даже самые мелкие детали рельефа, однако вблизи большую часть этого корявого шара никто и никогда не видел.

Сентрал-Сити и остальные, ценой долгого и мучительного труда построенные базы являлись островками жизни в безжизненных просторах, оазисами в молчаливой, залитой попеременно то ослепительным светом, то чернильной темнотой пустыне. Многие задавались вопросом: да стоит ли овчинка выделки? Колонизация Марса и Венеры была значительно проще и сулила большие выгоды. Однако человек не мог обойтись без Луны. Бывшая когда-то первым его космическим плацдармом, она и по сию пору осталась ключом к планетам. Именно здесь лайнеры, трудолюбиво сновавшие от мира к миру, брали на борт тяговую массу – заполняли свои огромные баки мельчайшей пылью, выбрасывавшейся потом сквозь сопла ионных ракетных двигателей. Получение этой пыли на Луне позволяло не тащить ее сквозь могучее гравитационное поле Земли, что десятикратно снижало расходы. Собственно говоря, без такой, как Луна, заправочной базы космические полеты надолго остались бы убыточными.

А ее значение для науки? Лунными лабораториями пользовались буквально все области исследований, к неизменной для себя выгоде, не говоря уж об астрономии, исполнившей вековую свою мечту вырваться из-под мутной пелены земной атмосферы. Политики (публика по преимуществу ограниченная) и те давно осознали следующую непреложную истину: научные исследования – основа цивилизации, они не только окупают себя, но и дают гарантированный вечный доход.

Мало-помалу, ценой бессчетных ошибок человек научился сперва существовать, затем жить и в конце концов процветать на Луне. Он создал целые новые отрасли вакуумной техники, низкогравитационной архитектуры и методов контроля за составом и температурой воздуха. Ему удалось справиться с лунным днем и лунной ночью, хотя необходимость бдительно следить за их дьявольскими кознями все же оставалась. Палящая жара вызывала расширение куполов и прочих зданий, они могли растрескаться, ледяной холод мог в клочья порвать любую металлическую конструкцию, изготовленную без учета сжатий, никогда не встречающихся на Земле. Но все эти проблемы поддавались разрешению – и были разрешены.

Сколько ни вспомнишь масштабных честолюбивых проектов, осуществление любого из них оказывалось далеко не таким трудным и опасным, как то виделось в перспективе; освоение Луны не стало исключением из общего правила. Проблемы, казавшиеся до высадки на Луну неразрешимыми, давно стали достоянием местного фольклора, препятствия, перед которыми у первых исследователей опускались руки, почти забыты. А над местами, где когда-то боролись с опасностями пешие первопоселенцы, в роскоши и комфорте монорельсовых вагонов проносились земные туристы.

В некоторых – не очень, к сожалению, многочисленных – отношениях лунные условия скорее помогали людям, чем мешали. Взять, например, лунную атмосферу. Она совершенно не мешает астрономическим наблюдениям и на Земле считалась бы глубоким вакуумом. И все же ее достаточно для надежной защиты от метеоров. Почти все камешки и пылинки, бомбардирующие Землю, сгорают на высотах порядка сотни километров, то есть в воздухе не более плотном, чем атмосфера Луны. Лунный метеоритный щит даже эффективнее земного – благодаря низкому тяготению он простирается на большее расстояние.

Самым, пожалуй, большим потрясением для первых исследователей Луны стало существование на ней растительной жизни. Своеобразные изменения окраски таких кратеров, как Аристарх и Эратосфен, давно наводили на мысль о некоей растительности, однако сразу же возникали сомнения – невозможно было представить себе живой организм, способный существовать в столь суровых условиях. И все же, говорили самые смелые из ученых, нельзя отрицать возможности, что на Луне есть несколько видов примитивных мхов и лишайников; интересно бы посмотреть, как это они умудряются там выжить.

Ученые ошибались. А ведь не составляло особого труда догадаться, что лунные растения должны быть не примитивными, а, совсем наоборот, очень сложными – чтобы успешно справляться с враждебной всему живому средой. Примитивное растение способно существовать на Луне ничуть не больше, чем первобытный человек.

Самые распространенные из лунных растений имели яйцевидную, зачастую совсем сферическую форму и сильно смахивали на кактусы. Их толстая ороговевшая кора, предотвращавшая испарение драгоценной воды, была усеяна прозрачными «окошками», пропускавшими свет солнца. При всей своей удивительности это изобретение не уникально. На ту же самую хитрость пошли и некоторые растения африканских пустынь, столкнувшиеся с той же самой задачей: как поймать в ловушку солнечный свет, не теряя при этом воду.

Другое дело – способ отбора воздуха. Тут приоритет лунных «кактусов» не вызывает никаких сомнений. Сложная система заслонок и клапанов, отдаленно напоминающая ту, при помощи которой некоторые из обитателей моря прокачивают сквозь свои тела воду, исполняет роль компрессора. Растения селятся вдоль глубоких, уходящих в недра Луны трещин и год за годом терпеливо ждут; когда из трещины появляется слабенькое, жалкое облачко углекислого газа или сернистого ангидрида, они начинают лихорадочно работать, втягивая в свои поры каждую оказавшуюся поблизости молекулу. Продолжается это очень недолго – мимолетный туман быстро рассеивается в почти полном вакууме лунной атмосферы.

Вот таков был этот странный мир, ставший пристанищем нескольких тысяч людей. Странный и суровый – но они любили его и не хотели возвращаться на Землю, где жизнь текла легко, а потому не давала простора для инициативы и предприимчивости. При всей своей экономической зависимости от Земли лунная колония имела с ней гораздо меньше общего, чем с планетами Федерации. На Марсе, на Венере, на Меркурии, на спутниках Юпитера и Сатурна люди вели войну с Природой – примерно такую же, какая позволила им освоить Луну. Марс уже покорился – он стал первым после Земли миром, где человек мог ходить без всяких скафандров и дыхательных приборов. Близилась победа и на Венере – победа, обещавшая в качестве трофея сухопутные просторы, в три раза большие всех земных материков. В прочих местах были пока только плацдармы, а пылающий Меркурий и ледяные внешние планеты оставались вызовом для будущих поколений.

Так считала Земля. Но Федерация не хотела ждать, а профессор Филлипс в святой своей простоте довел это нетерпение до крайности. Далеко не первый случай, когда научная статья меняет ход истории, и, скорее всего, не последний.

Садлер никогда не видел уравнений, вызвавших весь этот переполох, однако был знаком со следующими из них выводами. За шесть месяцев, грубо вырванных из его жизни, он узнал много самых разнообразных вещей. Кое-что он выучил в маленькой с голыми стенами комнатке за компанию с шестью другими мужчинами, чьих имен ему не сказали, но большая часть информации была передана ему во сне либо в гипнотическом трансе. Вполне возможно, что когда-нибудь ее извлекут обратно с помощью тех же самых методов.

Поверхность Луны, как сказали Садлеру, состоит из областей двух резко различающихся типов – темных, так называемых морей, и светлых, более высоких и более гористых. Светлые области испещрены бесчисленными кратерами; судя по всему, они были когда-то зонами вулканической активности. Поверхность морей – плоская и относительно гладкая. Там есть отдельные кратеры, а также много трещин и провалов, но все это не идет ни в какое сравнение с дикой неровностью плоскогорий.

Судя по всему, моря образовались гораздо позже, чем горы и цепочки кратеров, оставшиеся от бурной молодости Луны. Старые формации затвердели вроде бы окончательно, но прошли миллионы лет, и некоторые участки коры расплавились, превратившись потом, после остывания, в гладкие темные равнины. Старые кратеры и горы, бывшие на месте «морей», растеклись подобно воску и бесследно исчезли, а другие, оказавшиеся поблизости, «на берегу», носят на себе следы разрушения.

Задача, долго привлекавшая внимание ученых и разрешенная наконец профессором Филлипсом, формулировалась так: «Почему внутреннее тепло Луны прорвалось только в определенных районах – будущих морях, – оставив возвышенности нетронутыми?»

Недра планеты разогреваются радиоактивностью. Профессор Филлипс сделал совершенно естественное предположение, что под морями должны находиться богатые залежи урана и сопутствующих элементов. В результате сложной игры приливных течений, бушевавших в расплавленной сердцевине Луны, они распределились неравномерно, сконцентрировались в отдельных местах, а затем, за миллионы лет радиоактивности, расплавили под собой кору. Так образовались моря.

За два столетия люди обследовали Луну при помощи всех вообразимых и невообразимых измерительных приборов. Они сотрясали ее недра искусственными сейсмическими толчками, прощупывали их электрическими и магнитными полями. Благодаря этим наблюдениям профессор Филлипс мог подкрепить свою теорию весьма серьезными расчетами.

Глубоко под морями находились огромные отложения урана. Сам по себе этот элемент не имел уже такого жизненно важного значения, как в двадцатом и двадцать первом веках – старомодные ядерные реакторы давно уступили место термоядерным. Однако там, где есть уран, обязательно найдутся и другие металлы.

Профессор Филлипс был абсолютно уверен, что его теория не получит никакого практического применения. Как он неоднократно подчеркивал, все эти богатства находятся на такой глубине, что вопрос об их добыче не то чтобы отпадает, а даже и не стоит. До них не меньше сотни километров, а давление на таких глубинах настолько велико, что самый прочный из металлов потечет там как жидкость, так что любая шахта или скважина затянется за доли секунды.

А ведь жаль. Все эти манящие сокровища, заключал профессор Филлипс, навсегда останутся недосягаемы для людей, которые остро в них нуждаются.

Ученый, кисло думал Садлер, мог бы и не делать таких скоропалительных выводов. Недалек день, когда профессор Филлипс очень удивится.

Глава 6

Садлер лежал на койке не разуваясь, и старался думать только о прошедшей неделе. Никак не верилось, что он прибыл сюда с Земли всего восемь дней (земных, каких же еще) назад, но висевшие на стене часы подтверждали – да, в дневнике нет никаких пропусков и ошибок. А если не верить ни одному из этих свидетелей, можно подняться на поверхность, в какой-нибудь из наблюдательных куполов, и справиться по неподвижно застывшей в небе Земле, только-только начинающей идти на ущерб. В день его прибытия на Луну она была как раз в первой четверти.

Несмотря на полночный (по лунному, естественно, времени) час, Море Дождей было залито светом. Nova Draconis, ставшая уже ярчайшей звездой в истории, бросала вызов полной Земле. Даже Садлер, обычно считавший всякие небесные происшествия слишком далекими и безличными, чтобы затрагивать чувства, выходил время от времени «наверх» полюбоваться неожиданной гостьей – да не гостьей скорее, а захватчицей – северного неба. Что это – фейерверк или погребальный костер миров, много более древних и мудрых, чем Земля? Было странно, что такое грандиозное, внушающее благоговейный трепет событие точно совпало по времени с кризисом человечества. Обычное совпадение, не более того – хотя Nova Draconis и относится к близким звездам, все равно сообщение о ее смерти отправлено уже два тысячелетия назад. Только очень суеверный и беспредельно геоцентричный человек мог бы вообразить, будто такое событие спланировано заранее, в предостережение землянам. А что оно должно было сказать обитателям других планет, вращающихся вокруг других солнц, в чьих небесах сверхновая сверкала с той же, что у нас, или даже большей яркостью?

Садлер сделал над собой усилие, выкинул все эти праздные мысли из головы и начал думать о деле. О деле. Так что же еще не сделано? Он посетил каждый из отделов Обсерватории, встретился со всеми ее руководителями, за исключением директора. Профессор Маклорин должен был вернуться со дня на день, а пока что его отсутствие только упрощало задачу Садлера. Все сотрудники Обсерватории в один голос утверждали, что с возвращением шефа жизнь перестанет быть такой свободной и беззаботной, как сейчас, все будет делаться согласно установленному порядку. К установленному порядку Садлеру было не привыкать, однако это не значит, что он ему нравился.

Висящий над кроватью динамик негромко загудел. Закинув вверх ногу, Садлер ткнул носком сандалии в кнопку; теперь это удавалось ему с первой попытки, однако неглубокие царапины, испещрявшие стену, свидетельствовали о долгом и многотрудном пути к такому мастерству.

– Да? – пробурчал он. – Кто там?

– Это из транспортного отдела. Я закрываю список на завтра. Осталось два места – вы не хотели бы съездить?

– Если место есть, то да, – сказал Садлер. – Не хотелось бы перебегать дорогу более заслуженным людям.

– Хорошо, я вас записываю, – коротко откликнулся динамик, щелкнул и стих.

Садлер почти не чувствовал угрызений совести. Неделей непрерывной напряженной работы он вполне заслужил несколько часов в Сентрал-Сити. Время первого контакта со связным еще не наступило, пока что все его донесения – облеченные в совершенно безобидную форму – отправлялись обычной почтой. И все равно пора познакомиться с городом – не говоря уже о том, что, сидя здесь безвылазно, работая без выходных, обязательно навлечешь на себя подозрения.

Но главная причина поездки была чисто личной. Садлер хотел отослать некое письмо – и знал, что вся корреспонденция Обсерватории внимательно просматривается его же коллегами по Планетарной разведке. В письме не было ровно ничего криминального, однако от мысли, что кто-то будет его читать, становилось немного не по себе. Личное должно быть личным.

От космопорта до Сентрал-Сити добрых два десятка километров, поэтому в день своего прибытия на Луну Садлер так и не увидел ее столицу.

– Центральный залив, – произнес чей-то голос. – Почти приехали.

Оглядывая салон монорельса – заполненный на этот раз почти под завязку, – Садлер не чувствовал себя таким чужаком, как во время прошлой поездки. Со многими из сидящих здесь он был уже знаком, остальных знал в лицо. Сегодня Сентрал-Сити примет почти половину штата Обсерватории, вторая половина возьмет выходной через неделю. Даже Nova Draconis не сумела нарушить этот порядок, основанный на здравом смысле и понимании человеческой психологии.

Из-за горизонта стадом огромных черепах выползали купола. В верхней точке каждого из них горел маяк, никаких иных признаков жизни не замечалось. Садлер знал, что некоторые из этих строений можно при желании сделать прозрачными, но сейчас все они были темными – берегли тепло.

Монорельс нырнул в длинный туннель, проложенный в основании одного из куполов. Садлер заметил, как, пропустив вагон, за ним закрываются огромные ворота, затем еще одни и еще. Не хотят рисковать, подумал он, и вполне одобрил такую осторожность. Послышалось характерное шипение заполняющего шлюз воздуха, открылись последние ворота, вагон проехал еще немного и плавно затормозил у платформы, похожей на платформу любого земного вокзала. Садлер взглянул в окно и вздрогнул от непривычной картины людей, разгуливающих под открытым, как казалось, небом без скафандров.

– Вы в какое-нибудь определенное место? – поинтересовался Уагнэл; как и Садлер, он пережидал образовавшуюся у дверей давку.

Садлер покачал головой:

– Нет, просто хочу побродить и посмотреть, что здесь и как. Очень интересно, куда это вы умудряетесь потратить все свои огромные деньги.

Уагнэл явно не мог понять – шутка это или нет; к вящему своему облегчению, Садлер не услышал стандартного: «А хотите, я покажу вам город». Сейчас, как и часто, ему хотелось побыть одному.

Сойдя с платформы, он оказался наверху длинного пандуса, полого спускающегося к небольшому плотно застроенному поселку. Главный уровень располагался двадцатью метрами ниже; прежде Садлер и не предполагал, что купол так сильно заглублен в грунт – скорее всего, для экономии строительных материалов. Протянутый рядом с пандусом транспортер неторопливо поднимал на станцию грузы и багаж. Ближайшие здания походили на промышленные. Вроде бы и не грязные, они имели тем не менее запущенный вид, неизменно присущий всему, находящемуся в окрестностях доков и железнодорожных станций.

Только на половине спуска Садлер сообразил, что над его головой – голубое небо с плывущими в высоте перистыми облаками и что в спину ему светит Солнце.

Иллюзия была настолько полной, что он принял эту картину за чистую монету, на мгновение забыв, что находится на Луне и сейчас – лунная полночь. И даже после долгого вглядывания в головокружительную глубину синтетического небосвода ему не удалось найти в нем ни одного изъяна. Становилось понятным, почему лунные поселки обязательно строят эти умопомрачительно дорогие купола, а не зарываются, подобно Обсерватории, под землю.

Заблудиться тут было трудно. Все, за одним-единственным исключением, купола Сентрал-Сити застраивались по одной и той же схеме: радиальные авеню, пересеченные концентрическими кольцами дорог. Исключением является Пятый купол, главный промышленный район столицы, по сути дела – один огромный завод. Садлер решил, что туда можно не ходить.

Некоторое время он бродил совершенно случайным образом, вслепую. Поскольку основательно познакомиться с городом было невозможно, Садлер пытался хотя бы его «почувствовать». Он сразу заметил, что Сентрал-Сити – город со своим лицом, со своим – вполне определенным – характером. Никто, вероятно, не сможет сказать, почему у одних человеческих поселений все это есть, а у других отсутствует; Садлера немного удивила естественность города, построенного в таких искусственных условиях, однако он тут же вспомнил, что все города – на Луне ли, на Земле ли – в равной степени искусственны…

По узким улочкам неспешно, со скоростью не больше тридцати километров в час, двигались маленькие трехколесные открытые машины, предназначенные исключительно для перевозки грузов. Через некоторое время выяснилось, что здесь есть еще и автоматическое «метро», соединяющее шесть внешних, стоящих по кругу куполов и имеющее станцию в центре каждого из них. Фактически это был самый обыкновенный ленточный транспортер, двигающийся только в одном направлении, против часовой стрелки. Чтобы попасть в соседний купол, могло потребоваться объехать вокруг всего города; к счастью, это не было особенно страшно – вся поездка по кольцу занимала не более пяти минут.

Торговые и увеселительные заведения находились по большей части в Первом куполе; здесь же обитало административное и техническое начальство, причем самое высокое начальство – в своих особняках. Крыши большинства жилых домов были заняты садами; привезенные с Земли растения достигали здесь умопомрачительной высоты – естественное следствие низкой гравитации. Садлер старательно высматривал лунные растения, но так их и не обнаружил. Он не знал, что существует строгий закон, запрещающий провоз этих чудес природы в места проживания людей. В непривычно богатой атмосфере они начинают бешено расти, а затем быстро гибнут; вонь, распространяющаяся при гниении останков этих перенасыщенных серой организмов, не поддается никакому описанию. Здесь же, в Первом куполе, концентрировались прибывшие с Земли туристы. Садлер, и сам-то не обремененный большим лунным опытом, поймал себя на том, что созерцает этих новичков со снисходительным презрением. Многие из них сразу же по прилете обрядились во взятые напрокат балластные пояса, простодушно поверив заверениям прокатчиков, что «так значительно безопаснее». Вовремя предупрежденный, Садлер ускользнул из лап этого мошеннического бизнеса и тем сэкономил некоторую сумму. Не подлежит сомнению, что, нагрузившись свинцом, ты уменьшаешь опасность взмыть при неосторожном шаге над Землей (Луной?) и, вполне возможно, впилиться головой во что-нибудь твердое. Однако на удивление мало людей представляет себе различие между весом и массой – различие, делающее ценность этих поясов более чем сомнительной. Пытаясь привести себя в движение или (случай более опасный) спешно остановиться, они быстро обнаруживают, что, хотя девяносто килограммов свинца действительно весят здесь только шестнадцать килограммов, инерция у них точно такая же, как и на Земле.

Пробираясь сквозь негустую уличную толпу, толкаясь по лавочкам и магазинам, Садлер нередко натыкался на своих, обсерваторских. Некоторые из них были уже обвешаны свертками – старались наверстать упущенное за целую неделю вынужденной экономии. Молодые сотрудники обоего пола успели уже по большей части найти себе спутниц (спутников); знаменитая самообеспеченность Обсерватории была не такой уж и полной – в некоторых вещах там не хватало разнообразия.

Три чистых, как удары колокола, звука застали Садлера врасплох. Он растерянно оглянулся, но так и не смог понять, откуда они исходят. Сперва казалось, что на этот сигнал – что бы он ни обозначал – никто не обратил внимания. Затем улицы стали понемногу пустеть, а небо – темнеть.

Солнце заволокло облаками. Облака – скорее уж тучи – были черные и рваные, с пламенными краями; кое-где сквозь их разрывы пробивались расходящиеся снопы солнечного света. Садлер снова восхитился искусством, с которым эти изображения (а чем же еще они могут быть?) проецировались на купол; фальшивая гроза выглядела реалистичнее любой самой настоящей, а потому при первом же раскате грома он начал озираться в поисках какого-нибудь укрытия. Хотя улицы и не успели еще обезлюдеть, не вызывало сомнения, что организаторы спектакля не забудут о деталях…

К тому моменту, когда по земле застучали первые капли, а в небе огненной змеей сверкнула первая молния, маленькое придорожное кафе было уже битком набито. Совершенно непроизвольно, повинуясь давней своей привычке, Садлер начал отсчитывать секунды. Удар грома прозвучал на счете «шесть», что давало удаление в два километра. Получалось, что все это происходит далеко за пределами купола, в не проводящем звука космическом вакууме. Да ладно, было бы о чем говорить – в искусстве допустили некоторые вольности.

Капли становились все тяжелее и падали все гуще, раскаты грома усиливались. По мостовой бежали потоки воды; оказалось, что вдоль улицы проложены сточные канавы – прежде Садлер то ли не замечал их, то ли не придавал им никакого значения. Да, в этом месте ничто нельзя считать самоочевидным, всегда нужно остановиться и задать себе вопрос: «А для чего эта вещь предназначена? Какую функцию выполняет она на Луне? Да и вообще, то ли это, что мне кажется?» Действительно, если подумать, сточная канава столь же неожиданна в Сентрал-Сити, как, скажем, снегоуборочная машина. А ведь как знать, чем черт не шутит…

– Извините, пожалуйста, – обратился Садлер к ближайшему своему соседу, который наблюдал гиперреалистичную грозу с очевидным восхищением. – Не могли бы вы сказать, как часто такое происходит?

– Приблизительно два раза в день, – охотно пояснил тот. – Я хотел сказать – в лунный день. Оповещают всегда заранее, за несколько часов, чтобы не мешать делам.

– Мне бы не хотелось быть чересчур назойливым, – продолжил Садлер, – но просто удивительно, сколько во все это вкладывается труда. Неужели подобный реализм так уж необходим?

– Возможно, нет, но нам это нравится. Дождь нужен обязательно, чтобы смывать пыль и вообще держать города в чистоте. Ну вот мы и стараемся, чтобы дождь этот был самым настоящим.

Если у Садлера и оставались на этот счет некоторые сомнения, они рассеялись без следа, когда через небо перекинулась великолепная двойная радуга. По тротуару ударили последние капли, откуда-то издали донесся последний, еле слышный раскат. Представление закончилось, мокрые улицы Сентрал-Сити снова ожили.

Садлер успел уже проголодаться, так что уходить из кафе не было смысла; заодно после недолгой, но ожесточенной торговли он избавился от части своей земной валюты – по курсу чуть-чуть ниже рыночного. Обед, к вящему его удивлению, оказался превосходным. Садлер прекрасно понимал, что натуральными продуктами здесь и не пахнет; то, что не синтетика, пришло на стол из дрожжевых либо хлорелловых гидропонных баков, однако вот же – чье-то кулинарное мастерство сумело справиться и с таким неблагодарным материалом. На Земле, подумал он, считают пищу чем-то естественным, само собой разумеющимся – и редко уделяют ей должное внимание. А здесь нельзя полагаться на благосклонную щедрость Природы. Пищу нужно сделать, а перед этим – придумать, как ее сделать, а раз все это является работой, кто-то следит, чтобы работа была выполнена соответствующим образом. Ну, примерно как с той же самой грозой…

Сидеть, конечно же, хорошо, но нужно двигаться. Через два часа забирают последнюю почту. Если опоздать, Жанетта получит письмо чуть не на неделю позже. А она и так успела переволноваться.

Садлер вытащил из кармана незаклеенный конверт и в очередной раз перечитал письмо – не нужно ли что-нибудь добавить.

Здравствуй, любимая.

Очень хотелось бы сказать тебе, где я сейчас нахожусь, но это мне запрещено. Идея была не моя, но все равно, мне дали специальное задание, и я обязан сделать все возможное, чтобы выполнить его наилучшим образом. Со здоровьем все в порядке, связаться с тобой прямо я не могу, но ты пиши мне на почтовый ящик, номер которого я тебе давал, и твои письма дойдут до меня, раньше или позже.

Очень жаль, что я не приехал на годовщину, но, честное слово, с этим абсолютно ничего нельзя было поделать. Надеюсь, ты получила мой подарок и он тебе понравился. Я искал эти бусы очень долго и никогда не признаюсь тебе, сколько они стоят.

Ты очень обо мне скучаешь? Господи, как же мне хочется вернуться домой! Я знаю, что ты очень расстроилась и обиделась, когда я уехал, но ты постарайся поверить мне и понять: я никак не мог рассказать тебе, в чем тут дело. Ты, конечно же, понимаешь, что я хочу Джонатана Питера так же сильно, как и ты. Верь мне, пожалуйста, и не смей думать, будто я поступаю так из эгоизма или потому, что не люблю тебя. У меня были очень серьезные причины, когда-нибудь я смогу тебе о них рассказать.

А самое главное – береги себя и поменьше волнуйся. Ты же знаешь, что я вернусь при первой же к тому возможности. И я тебе обещаю: как только я вернусь, мы не будем больше откладывать. Только вот знать бы, когда это будет.

Я люблю тебя, милая, никогда в этом не сомневайся. У меня сейчас очень трудная работа, и я справляюсь с ней только потому, что знаю: ты в меня веришь.

Он прочитал свое письмо очень внимательно, стараясь на миг позабыть, что для него значат все эти слова, и читать их, словно написанные кем-то другим, чужим и незнакомым. Не слишком ли многое здесь раскрыто? Вряд ли. Возможно, это письмо и не следовало писать, но оно никоим образом не выдает ни смысл работы своего автора, ни где тот находится.

Садлер заклеил конверт, однако не стал писать на нем ни адреса, ни фамилии. Вместо этого он сделал нечто, являвшееся, строго говоря, грубым нарушением присяги. Он вложил его в другой конверт, адресованный в Вашингтон, его адвокату. Вместе с сопроводительной запиской:

Дорогой Джордж, ты бы очень удивился, узнав, где я сейчас нахожусь. Жанетта этого тоже не знает, и я не хочу, чтобы она беспокоилась. Поэтому напиши на этом конверте ее адрес и опусти в ближайший ящик. Считай сведения о моем теперешнем местонахождении абсолютно конфиденциальными. Как-нибудь я все тебе объясню.

Джордж догадается, в чем тут дело, но он умеет хранить секреты почище Планетарной разведки. Садлер не мог придумать никакого более надежного способа послать Жанетте письмо и решил немного рискнуть – для своего и, главное, ее спокойствия.

Он расспросил, где тут ближайший почтовый ящик (в Сентрал-Сити их было совсем немного), и опустил письмо. Через пару часов оно будет уже лететь на Землю, а завтра, к вот этому времени, доберется и до Жанетты. Оставалось надеяться, что она все поймет, а если не поймет, то хотя бы не будет судить его заочно, до возвращения.

Рядом с почтовым ящиком стоял газетный лоток, и Садлер купил «Сентрал ньюс». Время еще есть, несколько часов, и если в городе происходит что-нибудь интересное, местная газета обязательно напишет.

Политических новостей почти нет, возможно, тут действует что-то вроде цензуры. Пробежав глазами заголовки, даже не догадаешься, что где-то там есть какой-то там кризис. Чтобы найти серьезные сообщения, нужно тщательно просмотреть всю газету. Вот, скажем, на второй странице короткая информация, что у лайнера, прибывшего с Земли на Марс, возникли странные карантинные неприятности, и ему запретили посадку, а другому, находящемуся на Венере, не дают разрешения на взлет. Садлер почти не сомневался, что эти неприятности связаны с причинами не столько медицинского, сколько политического характера: Федерация показывает зубки.

А на четвертой – пища для размышлений. В окрестностях Юпитера, на каком-то богом и людьми забытом астероиде, арестована группа исследователей. Обвиняют их в некоем нарушении правил техники безопасности. Очень похоже, что обвинение липовое – равно как и сами исследователи. Скорее всего, Планетарная разведка снова лишилась нескольких своих агентов.

На развороте – довольно наивная передовица, проливающая свет на истинное положение вещей и выражающая полную уверенность, что в конечном итоге восторжествует здравый смысл. Садлер не питал особых иллюзий относительно распространенности среди людей этого самого здравого смысла, а потому отнесся к надеждам на его торжество скептически и перешел к местным новостям.

Все людские общины, где бы они ни находились, занимаются примерно одним и тем же. Люди рождаются, людей кремируют (образующиеся в результате фосфорные и азотные соединения тщательно хранятся), люди женятся и разводятся, уезжают из города, подают в суд на соседей, организуют пьянки и митинги протеста, становятся жертвами совершенно невероятных несчастных случаев, пишут «письма редактору», меняют работу… Да, тут все точно так же, как и на Земле. Такая мысль ввергала в тоску. Ну зачем, спрашивается, человек стремился покинуть родную планету, если все эти странствия и путешествия ни на йоту не изменили его природу? Сидел бы уж лучше дома, чем – ценой огромных расходов – экспортировать свою персону со всеми ее глупостями и слабостями в другие миры.

Новая работа делает тебя циником, укорял себя Садлер. Посмотрим-ка лучше, что тут есть по части развлечений.

В Четвертом куполе – теннисный турнир, идти поздно, хотя посмотреть на это зрелище, по всей видимости, стоило. На Луне играют мячами стандартных размеров и массы, однако мячи эти пронизаны бесчисленными порами, увеличивающими трение о воздух, а потому летят не дальше, чем на Земле. Если бы не это умышленное мячевредительство, хороший драйв легко послал бы мяч через весь купол.

К сожалению, траектории, избираемые пористыми мячами, весьма своеобразны и способны довести любого земного теннисиста до нервного припадка.

Циклорама (это в Третьем куполе) обещает поездку по бассейну Амазонки (комариные укусы – по желанию и за дополнительную плату). Сеансы – через каждые два часа. Садлер прибыл с Земли совсем недавно и не успел еще особенно по ней истосковаться. Кроме того, он уже видел сегодня великолепный сеанс циклорамы – ту самую недавнюю грозу. Скорее всего, этот разгул стихий проецировался аналогичным образом, при помощи целой батареи широкоугольных проекторов.

В конце концов он остановил свой выбор на плавательном бассейне. Самое знаменитое и роскошное сооружение располагавшегося во Втором куполе спорткомплекса Сентрал-Сити, он пользовался у сотрудников Обсерватории большой популярностью. Одна из главных опасностей, подстерегающих человека на Луне, – это нехватка физических нагрузок и связанный с ней риск мышечной атрофии. Любой, пробывший здесь больше пары недель, испытывает заметные трудности, вернувшись на Землю, к нормальной силе тяжести. Однако совсем не профилактические соображения привели Садлера в бассейн. Ему просто захотелось испытать свои силы в сложных прыжках с вышки, слишком уж рискованных дома, где за первую же секунду падения проходишь пять метров, а к тому же врезаешься в воду с чересчур большой скоростью.

Второй купол располагался на противоположной стороне города. Садлер не хотел приходить в спорткомплекс уставшим, а потому решил воспользоваться услугами подземки; однако он проворонил выход – медленно движущийся участок дорожки, проложенный параллельно основному, быстрому и непрерывному транспортеру. Не желая делать полный круг, он вышел в Третьем куполе и вернулся коротким переходным туннелем – все купола были соединены между собой в точках соприкосновения. Двери этих туннелей открывались автоматически – только дотронься рукой – и мгновенно закрывались, если в одном из куполов падало давление.

В спорткомплексе собралась добрая половина обсерваторских. Доктор Молтон прилежно работал на гребном тренажере, не спуская глаз с индикатора, фиксировавшего количество и силу взмахов веслами. Главный инженер стоял в кольце призрачно мерцающих ультрафиолетовых ламп; глаза его – в строгом соответствии с правилами техники безопасности при загаре – были зажмурены. Некий эскулап из медпункта обрабатывал боксерскую грушу с такой яростной ненавистью, что у Садлера пропало всякое желание познакомиться с его целительскими способностями. Некий плотный, крутого вида мужчина, вроде бы из ремонтников, пытался поднять ни больше ни меньше, как целую тонну; при всех поправках на низкую гравитацию подобное зрелище внушало благоговейный трепет.

Все остальные бултыхались в бассейне, к ним Садлер и присоединился. Он ожидал, что лунное плавание окажется радикально отличным от земного, не совсем ясно себе представляя – в чем же именно. Однако все было как обычно, если не считать слишком уж высоких волн и того, как медленно катятся они по поверхности прозрачной зеленоватой воды.

Первые – без особых ухищрений – прыжки прошли вполне удачно. Было очень приятно успеть за время неспешного, словно в замедленном фильме, падения осмотреться по сторонам, непрерывно осознавая, в каком положении находится корпус и что тут вообще происходит. Но затем Садлер рискнул сделать полное сальто с высоты в пять метров. А что тут такого, удар – как на Земле с метра, даже слабее…

К несчастью, он неправильно оценил время полета и сделал полуоборотом больше (или меньше), чем надо. И врезался в воду плечами, тут же – слишком, увы, поздно – вспомнив, каким неприятным может оказаться падение даже с небольшой высоты, если приземлишься неудачно. Да, невесело подумал Садлер, вот так, наверное, чувствует себя груша того кровожадного медика; чуть прихрамывая, он выбрался из бассейна с твердым решением оставить подобные забавы тем, кто помоложе.

Усталый, но довольный, а главное – уверенный, что за сегодня ему удалось прочувствовать лунный образ жизни, Садлер присоединился к Молтону и остальным сотрудникам Обсерватории, как раз собиравшимся уходить из спорткомплекса.

Монорельс тронулся от платформы, открылись и закрылись одни огромные ворота, вторые, третьи… Голубые, с рваными клочьями облаков небеса сменились стылой реальностью лунной ночи. Все так же висела над головой Земля, ничуть за эти часы не изменившаяся. Садлер поискал слепящий огонь сверхновой, но тут же вспомнил, что в этих широтах ее не видно – она где-то там, за северным краем Луны.

Темные купола, не подававшие никаких признаков кипящей в них жизни, ушли за горизонт. И тут Садлера поразила мрачная, тревожная мысль. Построенные, чтобы выдержать весь натиск враждебных сил природы, какими жалкими и хрупкими окажутся эти скорлупки, доведись им испытать на себе ярость человека.

Глава 7

– И все-таки я думаю, – сказал Джеймисон, глядя сквозь лобовой фонарь трактора на приближающуюся стену Платона, – что Старик поднимет дикий хай, как только узнает.

– А чего бы ради, – беззаботно пожал плечами Уилер. – По возвращении у него будет слишком много дел, чтобы снизойти до нас. За горючее мы заплатили, чего ж еще? Так что кончай паниковать. Развлекаешься, так развлекайся. Выходной у нас сегодня или нет?

Джеймисон не ответил; все его внимание было сосредоточено на дороге – если только это можно назвать дорогой. Единственным признаком, что здесь кто-то когда-то проезжал, были немногочисленные борозды, пропаханные в пыли. На Луне, в полном вакууме, эти борозды сохранятся навечно, их не занесет никакой ветер, так что иных дорожных знаков и не требовалось, но все равно время от времени встречались щиты с тревожными надписями: ОПАСНОЕ МЕСТО – ВПЕРЕДИ ТРЕЩИНЫ! или АВАРИЙНЫЙ ЗАПАС КИСЛОРОДА – 10 КИЛОМЕТРОВ.

Лунный транспорт не отличается большим разнообразием. Основные поселки связаны монорельсовыми линиями, вагончики которых бегают быстро и точно по расписанию и обеспечивают своим пассажирам полный комфорт. Но сеть этих линий очень редка и вряд ли когда-нибудь станет особенно густой – из-за непомерной своей дороговизны. Все прочие передвижения обеспечиваются мощными газотурбинными тракторами, известными в народе как «катерпиллеры», или, для краткости, «кэты». По сути своей – это небольшие космические корабли, взгроможденные на маленькие, но очень широкие колеса, дающие им возможность пробраться куда угодно – в разумных, конечно же, пределах – даже по удивительно корявой поверхности нашего естественного спутника. На ровном месте они легко выжимают до сотни километров в час, однако в нормальных условиях скорость редко доходит даже до пятидесяти. Есть у этих машин и гусеницы, выпускаемые в случае необходимости, что позволяет им – благодаря низкому тяготению – вскарабкиваться по совершенно головокружительным склонам. Были даже случаи, когда тракторы с помощью своих лебедок втаскивали себя наверх по отвесным стенам. Они бывают разных размеров, в более крупных моделях можно прожить, не испытывая особых неудобств, несколько недель кряду; именно ими пользовались исследователи, проводившие подробную съемку Луны.

Джеймисон был очень опытным водителем, прекрасно знал дорогу, и все равно только через час после начала поездки Уилер перестал стучать зубами и у него опустились дыбом стоящие волосы. Не так-то просто привыкнуть к тому, что на Луне даже сорокапятиградусный склон не представляет собой опасности – если, конечно же, относиться к нему с должным уважением. Было, пожалуй, и к лучшему, что Уилер – новичок; пассажир более опытный пришел бы в полный ужас от весьма неортодоксальной техники вождения, применяемой Джеймисоном.

С чего это ради Джеймисон оказался таким блестящим, бесстрашным – этот парадокс обсуждался его коллегами много и долго. Именно парадокс – ведь при любых прочих обстоятельствах он неизменно проявлял крайнюю осторожность и скорее уж не делал ничего, чем делал что-либо без полной уверенности в последствиях. Никто и никогда не видел Джеймисона сильно раздосадованным или очень возбужденным, многие считали его лентяем, но уж это-то было явной клеветой. Он мог потратить на какое-либо наблюдение несколько недель, добиваясь абсолютной надежности результатов, – а затем отложить их на два-три месяца, чтобы перепроверить заново.

И вот, садясь за руль «кэта», этот тишайший из астрономов превращался в отчаяннейшего из водителей, установившего неофициальный рекорд чуть ли не на каждом тракторном маршруте Северного полушария. Причина этого – не осознаваемая даже самим Джеймисоном – лежала в давней детской мечте стать космическим пилотом, мечте, осуществлению которой помешало больное сердце.

Из космоса – или с Земли в телескоп – стены Платона имеют вид неприступный и даже устрашающий, особенно – в косых лучах солнца. Действительная же их высота не превышает километра, и путешествие из кратера в Море Дождей не представляет особых трудностей – если правильно выбрать путь через один из многочисленных перевалов. Джеймисон проскочил горы менее чем за час, не доставив тем особой радости Уилеру, который предпочел бы езду помедленнее.

Они подъехали к краю высокого обрыва, нависшего над равниной. Прямо впереди безупречную гладкость линии горизонта нарушал треугольный выступ – ровная конусообразная вершина Пико. По правую руку на северо-восток уходили Тенерифские горы, ни в чем не похожие на своего одинокого родственника[6]. Большую часть этих рваных, иззубренных вершин никто еще не покорил, в основном потому, что никто не давал себе такого труда. Свет Земли красил их в призрачные зеленовато-синие тона, но пройдет неделя, и в безжалостном сиянии дня они поблекнут, станут грязно-белыми, с черными провалами теней.

После остановки трактора Уилер тщательно осмотрел местность в мощный бинокль, но не заметил ровно ничего необычного. Это его не удивило – мешавшие астрономам корабли садились где-то дальше, за горизонтом.

– Поехали, – повернулся он к лениво любовавшемуся красотами природы Джеймисону. – До Пико можно добраться за пару часов, там и пообедаем.

– Ну а что потом? – безучастно поинтересовался водитель.

– Если так ничего и не увидим – вернемся домой, как хорошие мальчики.

– Ладно, только дальше веселенький участок, так что держись. В этом месте спускались очень немногие тракторы, хорошо, если десяток. Но ты особенно не дрожи, наш «Фердинанд» как раз из этого десятка.

Тронув машину с места, он осторожно объехал огромную осыпь – склон, накопивший за тысячелетия толстый слой растресканной горной породы. Подобные места очень опасны – зачастую достаточно малейшего прикосновения, чтобы хлынул безудержный, сметающий все на своем пути каменный поток. Несмотря на кажущуюся безрассудность, Джеймисон не любил рисковать и старался держаться от всяческих ловушек подальше; менее опытный водитель самым жизнерадостным образом проскочил бы у подножия такого склона, и это сошло бы ему с рук – в девяноста девяти случаях из ста. Но Джеймисону приходилось видеть, что случается в этом сотом случае. Трактор, накрытый пыльной каменной волной, обречен – любые попытки спасти его только вызывают новые обвалы.

Недолгий спуск показался Уилеру бесконечным тягостным кошмаром, а ведь можно было ожидать, что по наружному, значительно более пологому, чем внутренний, склону трактор пойдет ровнее. Однако Джеймисон решил воспользоваться легкими условиями и прибавил скорость, с тем побочным результатом, что «Фердинанд» начал ритмично раскачиваться. Дело кончилось тем, что несчастный пассажир исчез на некоторое время где-то в задней части трактора.

– Ни разу еще не слышал, – довольно обиженно сказал он по возвращении, – что на Луне может случиться приступ морской болезни.

Теперь их окружал малопривлекательный, даже угнетающий (иначе говоря – обычный для лунной равнины) пейзаж. Горизонт сошелся в тесное кольцо; через некоторое время стало казаться, что крохотный, не больше трех километров в радиусе, каменистый пятачок – единственное, что осталось от мира. Иллюзия эта настолько сильна, что иногда водители даже сбавляют скорость из подсознательного страха свалиться через край Луны.

Через два часа спокойной, без всяких приключений поездки впереди появилась тройная громада Пико; когда-то он был частью стены кратера, сходного с Платоном, однако затем кипящая лава Моря Дождей смыла это огромное, стопятидесятикилометровое кольцо, пощадив одну-единственную – но зато великолепную – гору.

У подножия Пико была сделана остановка, чтобы поесть и сварить кофе. Одно из неудобств лунного быта состоит в том, что низкое давление повсеместно используемой здесь атмосферы (компенсируемое высоким содержанием кислорода) заставляет воду кипеть уже при семидесяти градусах Цельсия, так что о горячем питье не приходится и мечтать. Поначалу это раздражает, но проходит время – и человек привыкает. Человек ко всему может привыкнуть.

– А ты уверен, что хочешь выполнить все по полной программе? – спросил Джеймисон, убирая со стола посуду и объедки.

– Да, пока ты не скажешь, что дальше опасно. Отсюда эти склоны кажутся чуть ли не отвесными.

– Слушай меня, и никаких опасностей не будет. Я только боюсь за твое самочувствие: блеванешь в скафандр – мало не покажется.

– Со мной все в порядке, – гордо вскинулся Уилер и тут же спросил, словно что-то вспомнив: – А сколько времени мы будем снаружи?

– Ну, часа два. А может, и четыре. Так что все, что может зачесаться, почеши сейчас, авансом.

– Я совсем не об этом, – с прежней гордостью ответствовал Уилер и снова удалился в заднюю часть кабины.

За шесть месяцев своего пребывания на Луне он облачался в скафандр не больше десятка раз, в основном – при учебных тревогах. Необходимость выйти в вакуум возникает у астрономов крайне редко, все их приборы имеют дистанционное управление. Не будучи полным новичком, Уилер все еще находился в стадии повышенной осторожности, гораздо менее опасной, чем следующая за ней стадия излишней уверенности в своих силах.

Связавшись (через висевшую в небе Землю) с базой, они доложили о своем местоположении и дальнейших намерениях, а затем проверили друг другу скафандры. Джеймисон, а затем Уилер нараспев читали мнемонический алфавитный список: «А – антенна, Б – батареи, В – воздух, Г – герметичность…»; сначала эта детская считалочка кажется странной и даже глупой, однако она быстро становится естественной частью лунного быта – и над ней никто никогда не смеется. Убедившись, что все оборудование находится в идеальном порядке, они открыли люк шлюза и вышли на устланную толстым слоем пыли равнину.

Подобно большинству лунных гор, с малого расстояния Пико выглядит не так устрашающе, как издалека. Немногие отвесные стены было нетрудно обойти. Крутизна склонов, по которым приходилось взбираться, редко превышала пять градусов. При одной шестой земного тяготения это совсем не трудно, даже когда на тебе скафандр.

И все равно уже через полчаса непривычная нагрузка начала сказываться; Уилер взмок и сорвал дыхание, стекло его шлема запотело и не позволяло ничего толком видеть. Слишком упрямый, чтобы попросить Джеймисона сбавить темп, он очень обрадовался, когда тот остановился.

С почти километровой высоты северная часть равнины просматривалась на глубину километров в пятьдесят. Теперь молодые астрономы обнаружили цель своих поисков буквально за секунду. На полпути к горизонту стояли две транспортные ракеты; широко раскинутые лапы посадочных опор придавали им сходство с кошмарными пауками. Но даже эти необычно огромные космические корабли терялись рядом с шарообразным сооружением, ни в чем не похожим на обычный герметический купол. Оно выглядело как полная металлическая сфера, закопанная в грунт на треть своего диаметра. Через бинокль (специальные окуляры позволяли пользоваться им даже в шлеме) Уилер рассмотрел у основания купола людей и какие-то механизмы. Время от времени в воздух взмывало, тут же оседая, облако пыли – очевидно, шли взрывные работы. «Еще одна лунная странность», – мелькнуло у него в мозгу. По вине слабой гравитации предметы падают здесь слишком медленно – все, кроме пыли, которая падает слишком быстро. При отсутствии воздуха она опускается ровно с такой же скоростью, как и объекты более солидные.

– Ну что тут скажешь, – пожал плечами Джеймисон, также изучавший непонятное сооружение в бинокль. – Кто-то не жалеет денег.

– А что это, думаешь, такое? Шахта?

– Не исключено. – Как и всегда, лихой водитель был предельно осторожен. – Возможно, они решили перерабатывать руду на месте, и в этом шаре обогатительный завод. Но это только предположение, я никогда не видел ничего подобного.

– Чем бы это ни было, мы сумеем доехать туда за час. Может, взглянем поближе?

– Вот так и знал, что ты загоришься. Пожалуй, не стоит, чего доброго, нас попросят остаться в гостях.

– Ты читаешь слишком много детективов. Можно подумать, сейчас война, а мы с тобой – шпионы. Да чего там бояться, в Обсерватории знают, где нас искать; если мы не вернемся вовремя, директор устроит дикий скандал.

– Боюсь, он устроит дикий скандал, когда мы вернемся, так что съездим: семь бед – один ответ. Пошли, вниз это будет легче, чем вверх.

– А я и на подъем не жаловался, – не очень убедительно возразил Уилер.

Через несколько минут, уже на спуске, у него появилась тревожная, неприятная мысль.

– А вдруг они нас слушали? Вдруг за этой частотой следят – тогда они слышали каждое наше слово, ведь мы в прямой видимости.

– И ты еще обвинял меня в мелодраматичности. Никого, кроме Обсерватории, эта частота не интересует, а нашим ничего не слышно, через столько гор ни одна радиоволна не пробьется. А если бы даже и подслушали? Сколько я помню, сегодня ты не сказал ни одного такого слова, за которое мама заставляет вымыть рот с мылом.

Имелся в виду неприятный эпизод, заметно омрачивший Уилеру первые дни лунной жизни и заставивший его накрепко запомнить, что приватность частных разговоров, самоочевидная на Земле, далеко не всегда доступна человеку, одетому в скафандр, – малейший его шепот слышен всем, находящимся в зоне радиосвязи.

Горизонт снова сузился, однако еще наверху они взяли азимут, так что знали, куда вести «Фердинанда». Теперь Джеймисон ехал с предельной осторожностью – местность была для него совершенно незнакомой. Прошло два часа, и только тогда из-за горизонта начал подниматься горб загадочного купола, а чуть позднее – и приземистые цилиндры транспортных ракет.

Уилер снова направил наружную антенну на Землю, вызвал Обсерваторию, объяснил свои с Джеймисоном намерения и тут же прервал связь – из опасения услышать запрет. «Как ни говори, – подумал он, – а ведь это бред какой-то – связываться с людьми, до которых рукой подать, через расстояние в восемьсот тысяч километров». Бред не бред, но другого способа не было – все лежащее за горизонтом полностью экранировалось. В некоторых случаях отражение длинных волн от еле заметной ионосферы Луны позволяло послать сигнал на дальнее расстояние, однако метод этот был крайне ненадежен. Так что вся лунная связь осуществлялась на принципе «прямой видимости».

Было очень забавно наблюдать суматоху, вызванную приближением «Фердинанда». «Ну совсем, – подумал Уилер, – как растревоженный муравейник». Буквально через несколько минут плотное кольцо тракторов, бульдозеров, грузовиков и взбудораженных людей в скафандрах вынудило их остановить «Фердинанд».

– Того и гляди, – ухмыльнулся Уилер, – позовут охранников.

Джеймисон явно не разделял его веселья.

– Не к добру такие шутки, – укорил он товарища. – Слишком уж это похоже на правду.

– Как бы там ни было, к нам приближается представитель Комитета по организации торжественного приема. Что там написано на его шлеме? «БЕЗ. два» вроде? Он, наверное, из отдела техники безопасности.

– Может, да, а может, – из службы безопасности. Ладно, твоя идея – ты и расхлебывай, а я человек простой, мое дело – вести машину.

В наружный люк громко, настойчиво постучали. Джеймисон нажал кнопку, открывающую шлюз, через какую-то минуту «представитель комитета» уже сидел в кабине и снимал шлем. На худощавом лице этого седеющего господина читалась озабоченность, скорее всего – врожденная и вечная. И ни малейших следов приветливости.

– Мы не очень привыкли к посетителям, – сказал он, задумчиво глядя на астрономов, старательно изображавших невиннейшие, добродушнейшие улыбки. – Как вы здесь оказались?

«“Не очень”, – подумал Уилер, – это он сильно выразился». Да они ни одного посетителя никогда не видели – и надеялись никогда не увидеть.

– Мы из Обсерватории, и у нас выходной. Это доктор Джеймисон, а я – Уилер. Мы оба астрофизики. Мы знали, что вы где-то тут рядом, и решили посмотреть.

– Откуда вы знали? – резко спросил седеющий господин. Он так и не представился, проявив по земным понятиям дурные манеры, а по лунным – невероятное хамство.

– Возможно, вы слышали, – спокойно, не выходя из себя, объяснил Уилер, – что у нас в Обсерватории есть пара довольно больших телескопов. И вы доставили нам порядочно неприятностей. У меня у самого из-за ваших ракет погибли две спектрограммы. Так что стоит ли удивляться нашему любопытству?

На тонких, плотно сжатых губах появилась легкая улыбка; она тут же исчезла, однако обстановка заметно разрядилась.

– Думаю, вам лучше пройти в контору и там подождать, пока мы организуем проверку. Это будет совсем недолго.

– Простите, я что-то не понимаю. С каких это пор на Луне есть частные владения?

– Мне очень жаль, но иначе нельзя. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Астрономы надели скафандры и вылезли из машины. Несмотря на сознание полной своей невиновности, Уилер начал ощущать некое беспокойство. В его мозгу крутились не очень ободряющие обрывки читанных когда-то историй про шпионов, одиночное заключение и кирпичные стенки на рассвете.

Открылся почти незаметный, абсолютно точно повторявший искривленную поверхность купола люк, и они оказались в промежутке между внешней сферой и внутренней, ей концентричной. Насколько достигал глаз, две эти оболочки были соединены сложным переплетением прозрачных пластиковых стержней; из того же незнакомого материала был изготовлен и пол. Все это показалось Уилеру несколько странным, однако разглядывать было некогда.

Неразговорчивый провожатый двигался почти бегом, скорее всего – чтобы астрономы увидели как можно меньше. Вскоре они вошли во второй шлюз и только здесь сняли скафандры. «Наденем ли мы их снова?» – мрачно подумал Уилер.

Судя по длине этого шлюза, внутренняя сфера имела чудовищную толщину: когда открылась ведущая в центральное помещение дверь, оба астронома мгновенно ощутили знакомый запах озона. Где-то неподалеку располагалось высоковольтное оборудование. Ничего особо странного, но запомнить все-таки стоит.

Они оказались в узком коридоре, вдоль которого тянулись двери с номерами и табличками вроде «ВХОД ВОСПРЕЩЕН», «ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕХНИЧЕСКОГО ПЕРСОНАЛА», «ИНФОРМАЦИЯ», «АВАРИЙНЫЙ ВОЗДУХ» и «ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ». Ни Уилеру, ни Джеймисону все это ровным счетом ничего не говорило, однако, остановившись в конце концов перед дверью с надписью «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ», они невесело переглянулись. «Ну вот, так я и думал!» – яснее всяких слов говорило лицо Джеймисона.

После недолгой паузы вспыхнула надпись «ВОЙДИТЕ», и дверь автоматически отворилась, пропуская астрономов и их провожатого в самого заурядного вида кабинет. За неоглядным столом восседал мужчина с подобающей его профессии суровой решительностью на лице. Уже сама грандиозность этого стола громко объявляла миру, что деньги здесь не считают; астрономы скорбно припомнили канцелярское оборудование Обсерватории. В углу, на отдельном столике стоял вроде бы телепринтер, но какой-то необычно сложной конфигурации, а все стены кабинета были сплошь покрыты стеллажами с картотеками и папками.

– Что это за люди? – вопросил он.

– Два астронома из Обсерватории, расположенной в Платоне. Подъехали сюда на тракторе, я решил, что вы захотите на них посмотреть.

– Обязательно. Ваши фамилии?

Следующую четверть часа заняла скучная, утомительная процедура выяснения и тщательного записывания всех данных молодых астрономов и обстоятельств их поездки; затем была организована связь с Обсерваторией. «Так что теперь, – мрачно подумал Уилер, – крику не оберешься». Раньше друзья из центра связи отмечали передвижения «Фердинанда» только так, на случай несчастья, но теперь им придется доложить о происходящем начальству.

Выяснив окончательно, что Уилер – это Уилер, а Джеймисон – Джеймисон, хозяин грандиозного стола некоторое время хмуро их созерцал; постепенно его лицо разгладилось.

– Вы сами видите, сколько из-за вас хлопот. Нам и в голову не приходило опасаться здесь неожиданных посетителей, иначе мы поставили бы предупредительные знаки. Вы подъехали сюда прямо, не скрываясь, и это очень разумно – у нас, естественно, есть средства, позволяющие обнаружить любого гостя, сколько бы он ни прятался. Как бы то ни было, теперь вы здесь, и я думаю, в этом нет ничего особенно страшного. Как вы, скорее всего, уже догадались, это – правительственный проект, который пока что держится в секрете. Домой я вас отпущу, но сначала – две небольшие просьбы.

– Какие такие просьбы? – недоверчиво поинтересовался Джеймисон.

– Я хочу, чтобы вы обещали не рассказывать об этой поездке ничего, кроме самого необходимого минимума. Ваши сотрудники знают, куда вы направлялись, так что полного секрета никак не получится. Просто не вдавайтесь в подробные объяснения – вот и все.

– Хорошо, – согласился Джеймисон. – А вторая просьба?

– Если кто-либо начнет вас настойчиво расспрашивать и вообще проявит излишний интерес к этому вашему приключению – незамедлительно поставьте нас в известность. Вот, собственно, и все. Счастливого пути.

Уилер долго не мог успокоиться.

– Ну и наглец! – продолжал негодовать он, занимая свое место в тракторе. – Ведь даже закурить не предложил.

– А вот я считаю, – негромко заметил Джеймисон, – нам еще сильно повезло, что так дешево отделались. Они заняты делом и настроены весьма серьезно.

– Хотел бы я знать, каким именно делом. Неужели это действительно шахта? И чего бы, спрашивается, ради кто-то решил копаться в куче шлака, именуемой Море Дождей?

– Думаю, шахта. Подъезжая, я заметил по другую сторону купола нечто очень похожее на бурильную установку. Непонятно только, с какой такой стати все эти шпионские страсти.

– Объяснение может быть одно: они обнаружили здесь нечто такое, о чем не должна знать Федерация.

– В каковом случае и мы тоже вряд ли что-нибудь узнаем, а потому не стоит и голову зря ломать. Переходя к вещам более насущным – куда мы теперь?

– Давай держаться первоначального плана. Вполне возможно, следующая наша поездка на «Фердинанде» состоится ой как не скоро, так что используем эту на полную катушку. К тому же мне давно хочется посмотреть на Залив Радуги вблизи.

– Это же добрых три сотни километров на восток.

– Да, но ты же сам говорил, что местность довольно гладкая, если держаться подальше от гор. Доберемся часов за пять. Я вожу машину достаточно прилично, если устанешь – подменю.

– В незнакомом месте это слишком рискованно. Давай сойдемся на том, что я довезу тебя до мыса Лапласа. Ты поглазеешь оттуда на свой драгоценный залив, а потом поведешь машину домой, дорога будет уже проложена. Только не сбивайся с колеи.

Уилер с радостью согласился; у него были сильные и, как теперь выяснилось, несправедливые опасения, что Джеймисон плюнет на все договоренности и двинет прямо в Обсерваторию.

Следующие три часа они ползли вдоль подножия Тенерифских гор, а затем свернули к Прямому хребту – совершенно изолированной полоске гор, представляющей собой нечто вроде слабого отзвука могучих Альп. Теперь Джеймисон вел трактор с предельной внимательностью – незнакомая местность не позволяла расслабляться. Время от времени он указывал на известные ориентиры, и Уилер сверял их по фотографической карте.

Километрах в десяти к востоку от Прямого хребта они сделали остановку и ознакомились с содержимым коробок, полученных на кухне Обсерватории. В одном из уголков кабины был оборудован крохотный камбуз, однако пользоваться им сегодня никто не собирался, ну разве что при каких-нибудь чрезвычайных обстоятельствах. Ни Уилер, ни Джеймисон не любили, да толком и не умели, готовить; к тому же, считал каждый из них, к чему все эти хлопоты? Выходной у нас или не выходной?

– Сид, – неожиданно начал Уилер между двумя кусками сэндвича, – а что ты вообще думаешь о Федерации? Ты встречался с этими ребятами гораздо больше моего.

– Да, и мне они нравятся. Жаль, что ты не видел последнюю команду – их было около десятка, изучали конструкцию телескопа. Они думают построить пятнадцатиметровый прибор на одном из спутников Сатурна.

– Вот это да! Я всегда говорил, что мы сидим слишком близко к Солнцу. Они избавятся от влияния зодиакального света и прочего мусора, которого вокруг внутренних планет навалом. Но я не про то – было по этим ребятам видно, что они готовы поцапаться с Землей?

– Трудно сказать. Очень дружелюбные и раскованные, но это же они с нами, ученые с учеными. Будь мы политиками или работниками государственной службы, все могло бы выглядеть совсем иначе.

– Да мы же и есть работники государственной службы! Наш драгоценный бухгалтер Садлер напоминал мне об этом только вчера.

– Конечно, но мы хотя бы научные работники государственной службы, а это – совсем другое дело. Можно с уверенностью сказать, что приезжающие к нам ребята далеко не в восторге от Земли, хотя вежливость не позволяла им об этом и заикаться. А насчет оскорбительности квот по металлам – тут уже они высказывались вслух, и неоднократно. Их главный довод состоял в том, что Федерация испытывает в освоении внешних планет значительно больше трудностей, чем мы, и что половина металлов, используемых Землей, транжирится попусту.

– Ну и кто же, ты думаешь, прав?

– Трудно сказать, ведь очень многого мы просто не знаем. Но на Земле есть уйма людей, которые боятся Федерации и не хотят, чтобы она становилась сильнее. Федералы прекрасно об этом осведомлены; не исключено, что однажды они устанут спорить и начнут попросту хапать все, до чего руки дотянутся.

Джеймисон скомкал обертки от сэндвичей и закинул их в мусорный ящик. Затем взглянул на часы и направился к водительскому месту.

– Пора двигаться. Уже выпадаем из графика.

От Прямого хребта они свернули на юго-восток, и вскоре из-за горизонта поднялся мыс Лапласа. Огибая этот огромный каменный массив, Джеймисон вдруг притормозил и показал рукой куда-то в сторону. Неожиданное зрелище располагало к печальным размышлениям: изуродованные останки трактора, а рядом с ними – груда каменных глыб, увенчанная металлическим крестом. Судя по всему, трактор погиб от взрыва топливных баков, и очень давно – Уилер никогда не видел такой допотопной модели. Он ничуть не удивился, услышав от Джеймисона, что несчастье произошло чуть не целый век назад, и через тысячу лет, и через миллион обломки останутся точно такими же, как сейчас.

Впереди показалась могучая северная стена Залива Радуг. Миллионы лет назад здесь была равнина, окруженная замкнутым кольцом гор, – кратер, один из самых больших на Луне. Однако катаклизм, сформировавший Море Дождей, разрушил попутно всю южную часть стены, превратив ее в серповидный хребет; концы этого хребта – мыс Гераклидов и мыс Лапласа – смотрят друг на друга через всю ширину залива, вспоминая о тех далеких днях, когда они были соединены цепью четырехкилометровых гор, от которых остались теперь только немногочисленные холмики.

Глядя на шеренгу каменных исполинов, развернувшихся лицом к далекой Земле, Уилер благоговейно затих. Льющийся с неба зеленоватый свет отчетливо вырисовывал каждую деталь крутых, уступчатых склонов, по которым не поднимался еще никто и никогда. Да, конечно же, со временем будут покорены и эти гордые вершины, но как еще много на Луне мест, куда не ступала нога человека, мест, в достижении которых человеку придется рассчитывать исключительно на собственные силы и умение.

Уилер вспомнил, как давным-давно, еще школьником, впервые увидел Залив Радуги в слабенький самодельный телескоп. Две маленькие линзы, укрепленные в картонной трубке, – вот, собственно, и все устройство, но радости от него было даже больше, чем теперь – от гигантских приборов Обсерватории.

«Фердинанд» описал широкую дугу, развернулся в обратном направлении, носом на запад, и замер. Впереди ясно виднелась прорезанная в толстом слое пыли колея, которая пребудет здесь вечно, разве что ее затопчут колеса других, пришедших следом машин.

– Конечная остановка, – провозгласил Джеймисон. – Меняемся местами, до Платона машина в полном твоем распоряжении. Через горы снова поведу я, так что разбуди. Спокойной ночи.

«И как это он умудряется?» – удивленно думал Уилер, глядя на почти мгновенно заснувшего Джеймисона. Возможно, укачало мягким движением трактора, как ребенка в люльке. Надо и дальше обойтись без резких бросков… Он включил двигатель и повел машину к Платону, стараясь ни на сантиметр не съезжать с колеи.

Глава 8

Рано или поздно это должно было случиться, философически утешил себя Садлер и постучал в дверь директора. Сколько ни старайся, при такой работе обязательно кого-нибудь обидишь. И будет крайне интересно узнать – кто успел уже пожаловаться…

Сказать, что профессор не отличался высоким ростом, значит не сказать ничего; он был настолько миниатюрен, что некоторые люди не принимали его всерьез – и очень потом горько каялись. Садлеру возможность подобной ошибки не грозила, он прекрасно знал, насколько часто очень низкорослые люди прилагают все старания, чтобы компенсировать свой физический недостаток (многие ли диктатора имели хотя бы средний рост?), а вдобавок был уже наслышан, что Маклорин – один из самых своенравных обитателей Луны.

Перед Маклорином расстилалась девственно-чистая, ничем не захламленная поверхность письменного стола. Безукоризненную эту гладь не нарушали даже непременные блокнот с ручкой – только маленький пульт коммуникатора со встроенным динамиком. Ничего неожиданного – уникальные административные методы директора, его ненависть ко всей и всяческой писанине также были притчей во языцех. Руководство жизнью Обсерватории осуществлялось почти исключительно в устной форме. Конечно же, кто-то там делал записи, составлял рабочие графики и доклады – но сам Маклорин только включал свой микрофон и отдавал приказы. Система работала без сучка без задоринки по той простой причине, что он записывал все свои указания в голове и мог мгновенно «проиграть» их наглецу (таких давно уже не осталось), который осмелился бы заявить: «Но, сэр, вы же никогда мне этого не говорили!» Ходил слушок (а скорее всего – низкая клевета), что Маклорин занимается иногда фальсификацией, меняет свои ментальные записи задним числом. Доказательств, естественно, ни у кого не было.

Директор указал на свободный стул (единственный в кабинете).

– Не знаю, чья это была блестящая идея, – начал он, не дожидаясь, пока Садлер сядет, – но меня даже не предупредили о вашем будущем приезде. Знай я заранее, я попросил бы отменить его или хотя бы отложить. Эффективность необходима, но сейчас очень сложное, беспокойное время. У моих сотрудников есть занятия значительно более серьезные, чем объяснять вам свою работу, особенно сейчас, когда мы кладем все силы на наблюдение сверхновой.

– Мне искренне жаль, что вас не оповестили, – дружелюбно улыбнулся Садлер. – Скорее всего решение было принято уже после вашего отлета на Землю. – (Интересно, что бы сказал директор, знай он, что все это тщательно подстроено?) – Я понимаю, что, в некотором роде, путаюсь у ваших работников под ногами, однако они оказывали мне всю возможную помощь, и я не слышал ни одной жалобы. Более того, у нас установились вполне приличные отношения.

Маклорин задумчиво помял свой подбородок. Садлер с трудом оторвал взгляд от крошечной, не больше, чем у ребенка, но при этом идеальных пропорций кисти.

– Сколько еще вы намерены здесь пробыть?

«Да, – усмехнулся про себя Садлер, – не очень-то он бережет чужое самолюбие».

– Трудно сказать. Область моих исследований имеет довольно неопределенный характер. Следует, вероятно, предупредить вас, что я почти еще не занимался научной стороной деятельности Обсерватории, а ведь она, скорее всего, и представляет наибольшие трудности. Пока что я ограничивал свои интересы административной и техническими службами.

Новость явно не обрадовала Маклорина; сейчас он был похож на крошечный вулкан, готовый к извержению; предотвратить катастрофу можно было только одним способом.

Садлер встал, подошел к двери, быстро ее открыл, выглянул наружу и снова закрыл. Этот – намеренно мелодраматичный – спектакль лишил директора дара речи; тем временем Садлер обогнул стол и щелкнул тумблером коммуникатора.

– Вот теперь можно и поговорить, – начал он. – Очень не хотелось, но деваться, похоже, некуда. Скорее всего вы таких штук еще не встречали.

Ошеломленный, никогда прежде не сталкивавшийся с подобной наглостью директор увидел перед собой белую, совершенно чистую пластиковую карточку. Неожиданно на ней появились – чтобы тут же снова исчезнуть – фотография Садлера и короткий печатный текст.

– А откуда она взялась, – спросил он, немного придя в себя, – эта самая Планетарная разведка? Никогда о такой не слыхал.

– Так и должно быть. – Белая карточка спряталась в кармане Садлера. – Организация у нас довольно молодая, и она совсем не рвется на первые страницы газет. Как ни печально, сотрудники Обсерватории сильно заблуждаются относительно смысла моей работы. Говоря откровенно, мне безразлична эффективность вашей организации, и я полностью согласен с тем, что бессмысленно расписывать научные исследования по графам приход-расход. Но легенда получилась хорошая – или вам так не кажется?

– Продолжайте. – В голосе Маклорина звучало опасное ледяное спокойствие.

Сцена начинала доставлять Садлеру удовольствие, неприлично выходящее за рамки удовлетворения успешно выполненным служебным долгом. «Нет, нельзя позволять себе упиваться властью…»

– Я ищу шпиона. – По его голосу можно было подумать, что речь идет о чем-то совершенно будничном, заурядном.

– Вы что – серьезно? Мы же в двадцать втором столетии!

– Я говорю абсолютно серьезно. Не стоит, вероятно, и добавлять, что вы не должны сообщать об этой беседе никому, даже Уагнэлу.

– Чтобы кто-то из наших сотрудников занимался шпионажем? – презрительно фыркнул Маклорин. – Даже подумать об этом смешно.

– Об этом всегда смешно думать, – терпеливо объяснил Садлер. – Что ничуть не меняет положения.

– А если на секунду предположить, что ваши обвинения имеют под собой хоть какую-нибудь основу – у вас есть догадки, кто же это такой?

– Если бы и были, на этой стадии я не мог бы вам ничего сказать. Однако постараюсь быть предельно откровенным. Мы не уверены, что шпион – кто-то из ваших сотрудников; в пользу этого говорит некий туманный намек, подхваченный одним из наших агентов, но никак не более. Однако наличие утечки информации где-то на Луне несомненно, и я расследую данный конкретный вариант. Теперь вам понятно, почему я выспрашиваю всех с такой дотошностью – стараюсь не выбиваться из роли, и только. К этой роли все уже привыкли, а потому остается надеяться, что и таинственный мистер Икс – если он, конечно же, существует – тоже принимает ее за чистую монету. Кстати сказать, именно поэтому мне и хочется знать, кто на меня жаловался. Такие скорее всего нашлись.

Маклорин начал издавать негодующие звуки, но тут же капитулировал:

– Если верить Дженкинсу – это который со склада, – вы отнимаете у него слишком много времени.

– Весьма, весьма любопытно, – удивленно протянул Садлер; Дженкинс заведовал складом и никогда не состоял в списке подозреваемых. – Правду говоря, именно там я провел очень мало времени – достаточно, чтобы не ставить легенду под подозрение, но никак не более. К мистеру Дженкинсу придется присмотреться.

– Все это как-то очень неожиданно, – задумчиво сказал Маклорин. – Но если и предположить, что кто-то из наших передает сведения Федерации, я не совсем понимаю, как они могут это сделать. Разве что ваш шпион – один из связистов.

– Да, – согласился Садлер, – это и есть главный вопрос.

Ему хотелось обсудить с директором именно такие, самые общие черты проблемы – возможно, удастся узнать что-либо новое. Садлер прекрасно понимал трудность и масштаб порученного ему задания. Он никак не мог считать себя настоящим контрразведчиком, оставалось только утешаться, что гипотетический противник находится в аналогичном положении. Последний представитель экзотического – и во все времена малочисленного – племени профессиональных шпионов умер скорее всего сотню с лишним лет назад.

– Кстати сказать, – заметил Маклорин с деланной и не очень убедительной улыбкой, – а почему вы так уверены, что я – не шпион?

– А я и не уверен, – утешил его Садлер. – Полная уверенность – недопустимая для контрразведки роскошь. Но мы изо всех сил стараемся обеспечить максимально возможную уверенность. Надеюсь, вас не слишком тревожили на Земле?

В первую секунду Маклорин ничего не понял, но тут же взорвался возмущением:

– Так вы что – следите за мной?

– Это может случиться с любым, – пожал плечами Садлер. – Для утешения попробуйте себе представить, через что прошел я, прежде чем получить эту работу. Которой я к тому же абсолютно не хотел.

– Так что же в конце концов вам от меня нужно? – прорычал Маклорин; как ни странно, у этого крошечного человечка был низкий, густой голос (если верить сплетникам – приобретавший в минуты крайнего раздражения пронзительные, визгливые интонации).

– Само собой, я хотел бы, чтобы вы извещали меня обо всем подозрительном. Иногда я буду у вас консультироваться – и всегда с благодарностью выслушаю ваши советы. В остальном старайтесь меня по возможности не замечать и продолжайте относиться ко мне как к досадной неприятности, свалившейся на вашу голову.

– Вот уж это-то, – криво усмехнулся Маклорин, – не составит ровно никаких трудностей. Но можете не сомневаться – я окажу вам всю возможную помощь. Хотя бы для того, чтобы доказать беспочвенность ваших подозрений.

– Хотелось бы надеяться, что они беспочвенны, – вполне искренне откликнулся Садлер. – И большое вам спасибо за содействие.

Прикрывая за собой дверь, он начал было насвистывать, но тут же себя одернул – очень, конечно, приятно, что разговор с директором прошел так удачно, однако, сколько помнится, выходя из этого кабинета, никто никогда не проявляет особой радости. Серьезный и задумчивый, в полном соответствии с ситуацией, Садлер миновал кабинет Уагнэла, вошел в главный коридор и тут же натолкнулся на Джеймисона с Уилером.

– Вы были у Старика? – озабоченно поинтересовался Уилер. – Как он, в хорошем настроении?

– Я встречался с ним впервые, так что не могу сравнивать. Но поговорили мы вполне хорошо. А в чем дело? У вас сейчас вид, как у нашкодивших мальчишек.

– Он только что нас вызвал, – объяснил Джеймисон. – Не знаю зачем; возможно, просто хочет разобраться получше, что тут делалось в его отсутствие. Он уже поздравил Кона с открытием сверхновой – может быть, захотел обсудить это дело поподробнее. Но скорее всего Старику доложили, что мы немного покатались на «кэте».

– А что тут такого?

– Вообще-то тракторы предназначены исключительно для работы, но их все берут. А чего, собственно: заплати за использованное горючее – и все в порядке, никто ничего не потерял. Вот черт, забыл, с кем разговариваю, вам-то про это лучше не знать.

Садлер настороженно вскинул глаза, но тут же с облегчением сообразил, что в данном случае имеются в виду исключительно его, им же лично разрекламированные, функции финансового сторожевого пса.

– Успокойтесь, – расхохотался он. – В худшем случае я использую эту информацию как орудие шантажа, чтобы при очередной поездке навязаться к вам в попутчики. Будем надеяться, что старик Мак… профессор Маклорин не устроит вам особенно крупной выволочки.

Они очень удивились бы, узнав, с какой нерешительностью обдумывает предстоящую беседу сам директор. При обычных обстоятельствах такие мелкие нарушения распорядка, как взятый без спросу трактор, разбирались Уагнэлом, но сегодня произошло нечто более серьезное. Еще пять минут назад ситуация была совершенно неясной; именно чтобы разобраться в ней, и пригласил к себе молодых астрономов Маклорин. Он гордился своим умением держать руку на пульсе всего происходящего в Обсерватории, ну а персонал, естественно, старался максимально ограничить осведомленность начальника и не жалел на это ни времени своего, ни изобретательности.

Отчет о несанкционированной поездке давал Уилер – в надежде на не совсем еще исчерпавшееся доброе отношение окружающих к первооткрывателю сверхновой. Если верить его изложению, два бесстрашных, в сияющие латы облаченных рыцаря отправились в темный лес на розыски дракона, угрожающего прекрасной деве Обсерватории. Герой не скрыл ни одного существенного обстоятельства – к своему счастью, так как директор и сам их знал.

По мере того как Маклорин слушал это повествование, бессвязные вроде бы части головоломки, хранившиеся в его голове, начали складываться. Недавняя и совершенно загадочная радиограмма, строго приказывавшая не подпускать сотрудников к Морю Дождей, только что пришла с Земли; можно не сомневаться, что составлена она в том куполе, куда занесло эту шкодливую парочку. С тем же самым, по всей видимости, местом связана и утечка информации, которой занимается Садлер. Маклорину все еще не верилось, что кто-либо из его людей – шпион, но ведь ни один мало-мальски компетентный шпион и не будет похож на шпиона, так что…

Он отпустил Уилера и Джеймисона без всякого скандала (чем привел их в полное недоумение), а затем тяжело задумался. Возможно, тут просто совпадение – ведь к рассказу этого мальчишки не придерешься. Но если один из них охотится за информацией, он организовал поездку самым разумным для своих целей образом. Разумным – или не очень? Разве станет настоящий шпион действовать настолько откровенно, прекрасно при этом понимая, что навлекает на себя подозрения? А может, это отчаянный двойной блеф, основанный на расчете, что такая вот лобовая атака не вызовет серьезных подозрений?

Слава тебе господи, что не мои это проблемы. И нужно спихнуть их с рук – чем скорее, тем лучше.

Профессор Маклорин щелкнул тумблером «ПРИЕМНАЯ» и сказал, обращаясь к Уагнэлу:

– Вызовите, пожалуйста, мистера Садлера. Я хочу с ним поговорить.

Глава 9

С возвращением директора статус Садлера претерпел изменения не очень, может быть, заметные на глаз, но все равно существенные. Садлер изо всех сил старался это предотвратить, наперед зная тщетность своих стараний. Первые дни все относились к нему с вежливой подозрительностью; чтобы пробить лед отчуждения, потребовалась долгая серьезная работа. Постепенно люди разговорились, стали дружелюбнее, и только тогда дело сдвинулось с места. Судя по всему, теперь они жалели о прошлой своей откровенности; работать становилось все труднее и труднее.

Он знал, в чем тут дело. Никто, конечно же, и не подозревал истинных причин его пребывания на Луне, однако все видели, что возвращение директора не только не ограничило деятельность «этого бухгалтера», но даже в чем-то укрепило его положение. В маленьком мирке Обсерватории слухи и сплетни разносятся со скоростью, мало уступающей скорости света, секреты здесь почти невозможны. Судя по всему, прошел слушок, что Садлер – птица значительно более важная, чем можно бы подумать. Оставалось только надеяться, что пройдет много времени, пока кто-либо догадается – насколько более важная…

До настоящего момента Садлер ограничивал свое внимание административным отделом; делалось это по расчету – ведь именно такого поведения от него и ожидали. Однако Обсерватория существует для ученых, а не для поваров, машинисток, счетоводов и секретарей, хотя, конечно же, не может обойтись без услуг всего этого вспомогательного персонала.

Если здесь действительно угнездился шпион, вставали два главных вопроса. Если шпион не может переслать информацию своим хозяевам, она совершенно бесполезна. Мистеру Икс мало иметь агентов, снабжающих его материалами, – ему необходим надежный канал внешней связи.

Выбраться из Обсерватории можно только тремя способами – на тракторе, монорельсом или пешком. Последний вариант можно не принимать в расчет. Теоретически человек мог бы пройти несколько километров и оставить записку под каким-либо заранее оговоренным камушком, однако странности его поведения обратили бы вскоре на себя внимание, а проверить немногочисленных служащих ремонтного отдела – единственных, кто регулярно пользуется скафандром, – было бы проще простого. Каждый вход и выход через шлюзы должен фиксироваться в журнале (правда, Садлер сильно сомневался, что эта инструкция выполняется так уж безукоризненно).

Несколько интереснее выглядели тракторы, на которых можно уехать гораздо дальше. Однако их использование предполагает сговор, так как в тракторе должно находиться не менее двух человек – это одно из тех правил безопасности, которые не нарушаются никогда. История с Уилером и Джеймисоном выглядит, конечно же, странновато. Их прошлое тщательно изучается, через несколько дней должны прислать резюме. Однако при всей безалаберности поведения этих парней слишком уж оно было откровенным, чтобы вызывать серьезные подозрения.

Оставался монорельс в Сентрал-Сити. Туда катались все, приблизительно раз в неделю. Вот уж где бесконечное количество возможностей передавать информацию; в этот самый момент целая бригада «туристов» осторожно прощупывает все контакты сотрудников Обсерватории и – скорее всего – узнает уйму пикантных подробностей их личной жизни. Но в этой пьеске Садлер не мог играть никакой роли – разве что составить список наиболее частых посетителей города.

Вот и все возможности прямой связи. Садлер не верил ни в одну из них. Существуют, и во множестве, другие, значительно более тонкие методы, не нужно забывать и о том, что мистер Икс – скорее всего – ученый. Любой из сотрудников Обсерватории может построить радиопередатчик, а найти его среди всего этого приборного хлама будет просто невозможно. Нужно признать, что до сих пор терпеливо вслушивающиеся в эфир мониторы не обнаружили ровно ничего, однако рано или поздно их работа должна увенчаться успехом.

А тем временем Садлеру предстояло выяснять, чем же это тут занимаются ученые. С жалким ускоренным курсом астрономии и физики, вбитым ему в голову за время подготовки к заданию, нелепо и надеяться понять работу Обсерватории по-настоящему, но хоть какое-то общее представление о ней получить можно и, если повезет, можно будет вычеркнуть из бесконечно длинного, вселяющего тоску списка подозреваемых хоть несколько фамилий.

С вычислительным центром Садлер покончил очень быстро. В одном из его помещений царила полная тишина; безукоризненно чистые, укрытые за стеклянными панелями машины мыслили, а прислуживающие этим электронным чудовищам девушки скармливали в их ненасытные пасти одну программную ленту за другой. Соседняя звукоизолированная комната оглушала бешеным треском принтеров, выбивающих бесконечные вереницы чисел. Глава этого отдела, доктор Мейз, попытался объяснить посетителю, что тут происходит, но задача была явно безнадежной. Его машины ушли бесконечно далеко от таких элементарных операций, как интегрирование, таких детсадовских функций, как косинусы и логарифмы. Они оперировали математическими понятиями, о которых Садлер и слыхом не слыхивал, решали задачи, сама постановка которых не имела для него никакого смысла.

Это нимало его не расстроило – все, что ему нужно было увидеть, он увидел. Основное оборудование центра находилось под замком и пломбой, добраться до него могли только обслуживающие инженеры, приходившие раз в месяц. На цыпочках, чтобы не нарушать тишину, Садлер удалился из этого храма науки.

Оптические мастерские, где терпеливые мастера обрабатывали стекло с точностью до малой доли одной миллионной части дюйма, используя для этого приемы, за сотни лет не претерпевшие никаких изменений, привели Садлера в восторг, расширили его кругозор, но ни на вот столько не продвинули расследование. Он вглядывался в частоколы интерференционных полос, производимых сшибающимися световыми волнами, наблюдал, как бешено они прыгают от микроскопического расширения безукоризненных стеклянных брусков, вызываемого теплом его собственного тела. Здесь наука соединялась с искусством чтобы достичь совершенства, не имеющего себе равных во всем множестве земных технологий. Неужели же нужный ему ключ закопан здесь, среди всех этих линз, призм и зеркал? Вряд ли…

«Я нахожусь в положении человека, – мрачно подумал Садлер, – разыскивающего в темном подвале черного кота, который то ли есть там, то ли нет». Для полной точности аналогии следовало бы добавить – человека, который даже не представляет себе, как именно выглядит этот самый кот.

Беседы с Маклорином происходили теперь регулярно и неизменно оказывались полезными. Настроение директора оставалось скептическим, однако он с готовностью оказывал любую помощь – для того, по всей видимости, чтобы поскорее избавиться от непрошеного и настырного гостя. Садлер расспрашивал обо всех технических аспектах деятельности Обсерватории, стараясь, однако, ни одним намеком не показать, какой характер приобретает расследование.

Он успел уже составить на каждого сотрудника Обсерватории по небольшому досье – достижение нешуточное, даже если принять во внимание, что всеми первичными биографическими данными его снабдили еще на Земле. Чаще всего такое досье представляло собой один-единственный лист бумаги, но были и состоявшие из нескольких страниц шифрованных записей. Точно установленные факты Садлер заносил чернилами, а догадки и предположения – карандашом, чтобы было проще их менять. Некоторые из предположений были совсем уж дикими, многие – оскорбительными; перечитывая их, Садлер краснел от стыда. И не только перечитывая – вот, скажем, узнал ты, что некий человек все свои деньги просаживает на содержание обитающей в Сити любовницы, и сделал отсюда вывод, что человека этого легко подкупить; с какими глазами будешь ты потом принимать от него по-дружески предложенную кружку пива?

Этим конкретным подозреваемым был один из инженеров строительного отдела. Он никогда не скрывал от окружающих своего положения, а наоборот – плакался на транжирские привычки своей пассии каждому встречному-поперечному и даже предостерег как-то Садлера, чтобы тот никогда не вешал себе такого камня на шею, после чего и был благополучно вычеркнут из списка возможных жертв шантажа.

Все подчиненные Маклорина были разбиты на три категории. В списке А содержались фамилии десяти, или около того, людей, которых Садлер считал наиболее реальными подозреваемыми, хотя ни против одного из них не было весомых улик. Некоторые числились здесь на том лишь основании, что имели больше всего возможностей передать информацию наружу – пожелай они это сделать. Одним из таких был Уагнэл; Садлер практически не сомневался в полной невиновности секретаря, однако не вычеркивал его из списка А – на всякий случай.

Попадали в список главных подозреваемых и те, кто имел в Федерации близких родственников либо слишком уж яро и откровенно критиковал политику земного правительства. Само собой, хорошо подготовленный шпион никогда не станет вести себя столь вызывающе, не захочет без всякой нужды вызывать к себе подозрение, однако кто же сказал, что обсерваторский шпион – профессионал? Восторженный, с горящими от энтузиазма глазами дилетант опасен ничуть не менее. Садлер внимательно изучал исследование по атомному шпионажу периода Второй мировой войны, и там этот момент подчеркивался особо.

Находился в списке А и Дженкинс, заведующий складом. Насчет него Садлер не имел ничего, кроме весьма туманного и никуда не ведущего подозрения. Личность угрюмая и нелюдимая, Дженкинс не пользовался большими симпатиями остальных сотрудников. Злопыхатели утверждали, что получить с обсерваторского склада оборудование – самая трудная на Луне работа, но это попросту характеризовало Дженкинса как достойного представителя известного своей прижимистостью племени кладовщиков, и не более.

Вот еще эта интересная парочка, весьма оживляющая тусклые будни Обсерватории, – Джеймисон и Уилер. Приснопамятная поездка в Море Дождей была типичным образчиком их развлечений и вполне, как заверили Садлера, соответствовала обычной схеме этих развлечений.

Заводилой всегда оказывался Уилер. Его беда – если можно считать это бедой – заключалась в избытке энергии и изобилии интересов. Ему не стукнуло еще и тридцати; придет, надо думать, время, когда годы плюс бремя ответственности заставят его малость поутихнуть, но пока что этим и не пахло. И тут нельзя было попросту отмахнуться, списать все на задержку в развитии, дескать, вот еще один пример студентика, который рос-рос, да не вырос. Он обладал первоклассным интеллектом и никогда не совершал поступков действительно глупых. Недолюбливали Уилера многие, особенно те, кому довелось стать жертвой одной из его шуточек, однако настоящего зла к нему не испытывал никто. Он не принимал никакого участия в мелких обсерваторских дрязгах и обладал неизменно располагающими добродетелями: абсолютной честностью и прямотой. Общаясь с этим enfant terrible[7] лунной Обсерватории, не нужно было спрашивать, что он думает о том или ином предмете, – Уилер сообщал свое мнение сам, без секунды раздумий.

Джеймисон был совершенно иным; вполне возможно, именно контрастное несходство характеров и притягивало этих двух молодых людей друг к другу. Двумя годами старше Уилера, он, по всеобщему мнению, «хорошо на него влиял». Однако Садлер сильно в этом сомневался: насколько он мог судить, от присутствия Джеймисона поведение его неукротимого товарища не менялось ни на йоту. Он поделился своими наблюдениями с Уагнэлом, который на некоторое время задумался, а потом вздохнул:

– Да, конечно, но вы только подумайте, что мог бы натворить Кон, если бы Сида не было рядом?

Как бы там ни было, Джеймисон отличался значительно большей уравновешенностью, а потому и скрытностью. Далеко не такой блестящий, как Уилер, он вряд ли сделает какие-нибудь потрясающие открытия, но именно такие – надежные и здравомыслящие – люди и приводят в божеский вид новые территории, куда ворвался с налету гений.

Надежный в научном смысле – да, несомненно, но вот в политическом… Садлер пытался осторожно его прощупать, однако – увы – с нулевым успехом. Создавалось впечатление, что Джеймисона интересуют только работа и живопись (он писал маслом лунные пейзажи), но никак не политика. При малейшей к тому возможности он выходил на поверхность, вооружившись мольбертом и специальными красками, приготовленными на основе масла с низким давлением паров; комната его успела уже превратиться в некое подобие художественной выставки. Для подбора красок, пригодных к использованию в вакууме, потребовалось долгое, мучительное экспериментирование, однако конечные результаты вряд ли стоили таких трудов. Садлер считал себя достаточно сведущим в искусстве и был вполне уверен, что у Джеймисона гораздо больше энтузиазма, чем таланта. Эту же точку зрения разделял и Уилер. «Вот некоторые говорят, – признался как-то он Садлеру, – что к картинам Сида привыкаешь, а потом они вроде и ничего. А по мне так настоящее «ничего» – в смысле пустое место – гораздо симпатичнее».

К категории В относились все остальные сотрудники Обсерватории, достаточно сообразительные для нелегкого и опасного шпионского труда. Садлер время от времени просматривал этот убийственно длинный список, пытаясь найти подходящих кандидатов для перевода в категорию А или – что было гораздо приятнее – в категорию С; к этой третьей, и последней, категории относились люди, полностью свободные от подозрений. Сидя в крохотной подземной клетушке, перетасовывая листы бумаги и пытаясь встать на место своих поднадзорных, Садлер иногда ощущал себя участником какой-то изощренной карточной игры, в которой большая часть правил меняется на ходу, а противники неизвестны. И это была смертельно опасная игра, ходы в ней делались со все возрастающей скоростью, а исход мог повлиять на будущее рода человеческого.

Глава 10

Бархатистый баритон звучал искренне и убедительно. Эти слова странствовали в пространстве уже много минут; пробившись через венерианские облака, они преодолели двести миллионов километров, достигли Земли, а оттуда были ретранслированы на Луну. И все же они доносились из динамика ясно и чисто, почти без искажений и помех.

«За это время ситуация здесь значительно осложнилась. Официальные источники отказываются высказывать какое-либо мнение, однако пресса и радио не отличаются подобной сдержанностью. Я прилетел из Геспера сегодня утром, и трех проведенных здесь часов более чем хватило для оценки общественного мнения.

Я буду говорить прямо и откровенно, даже с риском огорчить многих своих сограждан. Землю здесь не любят. Собака на сене – эти слова звучат, пожалуй, чаще любых других. Никто не отрицает ваших собственных трудностей со снабжением, однако господствует мнение, что, в то время как молодые планеты испытывают острую нужду в самом необходимом, Земля транжирит значительную часть своих ресурсов на излишества и роскошь. Приведу вам один пример. Во вчерашних новостях появилось сообщение о гибели на меркурианской базе пяти человек. Причиной несчастного случая стал дефектный теплообменник – нарушилось охлаждение, и эти люди, попросту говоря, изжарились. Не очень приятная смерть, которой легко было бы избежать, имей изготовитель оборудования достаточное количество титана.

Я не могу согласиться с теми, кто возлагает вину за эту трагедию на Землю, но надо же было так случиться, что всего неделю назад вы снова урезали титановую квоту. Можете не сомневаться – на Венере есть силы, которые не дадут народу об этом забыть; не желая, чтобы эту передачу прекратили, я не стану называть имена, однако вы и сами легко догадаетесь, о ком идет речь.

При всем при том я не думаю, чтобы ситуация могла измениться к худшему, если только не появится какой-либо новый фактор. Предположим, например, – здесь я хочу еще раз подчеркнуть, что рассматриваю чисто гипотетический вариант, – предположим, что Земля обнаружит новые месторождения тяжелых металлов. Скажем, в неисследованных океанских глубинах. Или даже на Луне – несмотря на все разочарования, которыми кончались прежние поиски.

Если такое произойдет – и Земля не захочет поделиться находкой, – последствия окажутся очень серьезными. И можно сколько угодно говорить о законном праве собственности – людям, которые сражаются с чудовищным давлением атмосферы Юпитера или пытаются растопить лед на спутниках Сатурна, все юридические аргументы покажутся легковесной чушью. Наслаждаясь своей мягкой весной, своими мирными летними вечерами, старайтесь не забывать, какое это счастье – жить в средней температурной зоне Солнечной системы, где воздух никогда не замерзает и камни никогда не плавятся.

И как же поступит при таком повороте событий Федерация? Я не знаю, а если бы и знал – не мог бы вам сказать. Но никому не возбраняется строить догадки. Мысль о какой-то там войне – в прежнем смысле этого слова – кажется мне нелепой. Ни одна из сторон не может нанести своему противнику решительного поражения, хотя и способна причинить ему тяжелейший ущерб. У Земли много ресурсов; правда, они расположены очень концентрированно, а потому легко уязвимы. Кроме того, у нее гораздо больше космических кораблей.

Преимущество Федерации состоит в рассредоточенности ее сил. Земля просто не сможет сражаться с полудюжиной планет и спутников одновременно, как бы слабо ни были они вооружены, проблема снабжения станет абсолютно безнадежной.

И если, Господь упаси и помилуй, дело дойдет до насилия, скорее всего, оно сведется к неожиданным ударам по стратегически важным точкам. Нанеся такой удар, специально оборудованные боевые корабли будут незамедлительно отходить в космос. Все разговоры о вторжении относятся к области чистой фантазии; Земля не имеет ни малейшего желания захватывать другие планеты, а что касается Федерации, то даже при – весьма гипотетическом – желании подчинить Землю своей воле ей не хватит для полномасштабного десанта ни кораблей, ни войск. Насколько я понимаю, нам угрожает нечто вроде дуэли, ни место, ни время которой еще не назначены. Каждый из противников постарается ошеломить другого своей мощью. Однако не надо рассчитывать, что эта война будет ограниченной и джентльменской – войны редко бывали ограниченными, а джентльменскими – никогда. До следующей встречи в эфире, Земля. Родерик Бейнон, Венера».

Чья-то рука выключила приемник, и в комнате повисла тишина – никто не хотел начинать неизбежное обсуждение передачи. Первым не выдержал Янсен, инженер энергетического отдела.

– Да-а, – восхищенно протянул он, – силен этот Бейнон.

– И мне кажется, – заметил Мейз, – что он во многом прав.

Медленная, размеренная речь Верховного Жреца Компьютерленда странным образом контрастировала с ошеломляющим быстродействием его машин.

– А вы на чьей, собственно, стороне? – поинтересовался чей-то голос.

– Я храню дружественный нейтралитет.

– Но деньги-то вам платит Земля – так на чьей же стороне вы будете, если дело дойдет до драки?

– Ну, это зависит от многих обстоятельств. Мне хотелось бы поддержать Землю. Но я оставляю за собой право принимать решение самостоятельно. Не знаю уж, кто там сказал: «Это моя планета – права она или ошибается», но только он был круглым идиотом. Если правота Земли окажется очевидной – я буду с ней и душой и сердцем. В случае не совсем определенном я постараюсь истолковать неопределенность в ее пользу. Но я никогда не поддержу дело, кажущееся мне неправым.

Никто ему не ответил; люди молчали, стараясь переварить услышанное. Все это время Садлер пристально наблюдал за Мейзом; он знал, что начальник вычислительного центра известен честностью и прямотой. Человек, занятый активной работой против Земли, никогда бы не решился выражать свое мнение с такой откровенностью. «Интересно, – подумал Садлер, – а как бы вел себя Мейз, знай он, что в комнате находится контрразведчик? Скорее всего сказал бы ровно то же самое, слово в слово».

– Какого черта! – взорвался наконец старший инженер, по всегдашней своей привычке напрочь загораживавший синтетическое пламя псевдокамина. – Откуда тут взялась какая-то правота-неправота? Все найденное на Земле или Луне принадлежит нам, и только нам, и мы можем поступать с такими находками, как наша левая нога захочет.

– Правильно, однако не забывайте, что мы односторонне пересматриваем – в сторону снижения – ранее договоренные квоты, а ведь Федерация на них рассчитывала. Нарушай мы соглашение из-за нехватки нужных материалов – это можно было бы хоть и с трудом, но понять; совсем другое дело, если материалы у нас имеются, но мы их попросту придерживаем, намеренно ставим Федерацию в трудное положение.

– А с чего бы это мы стали?

На вопрос старшего инженера ответил, к своему и окружающих удивлению, молчавший до этого момента Джеймисон.

– Страх, – сказал он. – Наши политики безумно боятся. Они понимают, что у Федерации больше мозгов, а скоро будет и больше силы. И тогда Земля отойдет на вторые роли.

Прежде чем кто-либо успел возразить, электронщик Чуйков сменил тему разговора на другую, не менее острую.

– А вот я все думаю, – сказал он, – про эту передачу. Мы знаем, что Бейнон – парень довольно честный, но он же, как ни говори, ведет передачи с Венеры, по их линии связи, с их разрешения. Не все здесь так просто, как кажется.

– Что ты хочешь сказать?

– Как знать, а вдруг он работает на их пропаганду? И не то чтобы сознательно, просто подсунули ему информацию – он вот и говорит то, что они хотели бы вбить нам в голову. Например, насчет рейдов. Возможно, нас хотят запугать.

– Мысль интересная. А вот что думаете вы, Садлер? Вы же совсем недавно с Земли.

Неожиданная атака застала Садлера врасплох, однако он ловко отпасовал мяч назад:

– Вряд ли Землю так уж легко запугать. А вот момент насчет возможных источников на Луне – это и вправду очень интересно. Слухи, похоже, дошли уже и до них.

Эта намеренная неосторожность даже и не была, если разобраться, неосторожностью, ибо каждый сотрудник Обсерватории знал, что: а) Уилер с Джеймисоном наткнулись в Море Дождей на какие-то очень странные работы, ведущиеся по заданию правительства; и б) что им настрого приказано держать язык за зубами. Садлеру было очень интересно посмотреть на реакцию этой парочки.

Джеймисон очень натурально изобразил искреннее изумление, но зато Уилер заглотил приманку прямо с поплавком.

– А чего бы вы хотели? – вскинулся он. – В Море Дождей садятся корабли, кто же этого не знает, их же вся Луна видит. И там же у них сотни рабочих, и вряд ли все они прилетели с Земли, а те, которые местные, катаются в Сентрал-Сити, так неужели они не ляпнут лишнего своим девицам, особенно после второй бутылки?

«Знал бы ты, – подумал Садлер, – какая это правда и какую головную боль обеспечивает службе безопасности одна уже эта маленькая проблема».

– Как бы там ни было, – продолжал Уилер, – мне это все безразлично. Пусть там делают что угодно, лишь бы меня не трогали. Что это за штука – снаружи не разберешь, только понятно, что встала она налогоплательщикам в хорошую сумму.

Негромкое нервное покашливание исходило от тихого, невзрачного сотрудника приборного отдела. Именно в этом отделе Садлер провел сегодняшнее утро, тоскливо разглядывая детекторы космических лучей, магнитометры, сейсмографы, часы, работающие на молекулярном резонансе, и батареи прочих устройств, которые деловито регистрировали информацию в таких количествах, что никто и никогда не сумеет ее проанализировать.

– Не знаю уж, трогают они вас или нет, но мне они устраивают черт знает что.

– Как это? – хором спросили все присутствующие.

– Полчаса назад я взглянул на магнитометры. Поле здесь почти постоянное, если не считать магнитных бурь, но о них нас всегда предупреждают заранее. А вот тут происходило нечто странное. Поле все время прыгало вверх и вниз – не очень сильно, всего на несколько микрогауссов, но происхождение бросков явно было искусственным. Я обзвонил всю Обсерваторию, но все клялись и божились, что ничего такого с магнитами не делают. Тут я подумал: а вдруг что-нибудь выделывает эта таинственная команда из Моря Дождей, и так, на всякий случай, взглянул на другие приборы. Ну и ничего, все тихо-спокойно, пока я не добрался до сейсмографов. Они же у нас телеметрические, так вот, стрелки того, который установлен на южной стене кратера, швыряло от упора до упора. Все это выглядело очень похоже на взрывы – мы ведь всегда регистрируем толчки, приходящие из Гигинуса и со всех других шахт. Кроме того, на ленте самописца было заметно небольшое, весьма своеобразное подрагивание, практически синхронное с бросками магнитного поля. Если умножить время запаздывания на скорость звука в скальных породах, все сходится. Так что я точно знаю, откуда идет это безобразие.

– Весьма интересное исследование, – заметил Джеймисон. – Только какие же отсюда выводы?

– Истолковать можно и так и сяк, но я бы сказал, что там, в Море Дождей, кто-то генерирует импульсы магнитного поля продолжительностью примерно в секунду и совершенно невероятной силы.

– А что насчет лунотрясений?

– Просто побочный результат. Тут же много магнитных пород, при таком мощном поле их должно встряхивать. Не очень, конечно, сильно; вы бы даже там ничего не заметили, но наши сейсмографы такие чувствительные, что регистрируют падение метеора с расстояния в двадцать километров.

Разгорелась техническая дискуссия, Садлер слушал ее без особого понимания, но зато с большим интересом. Когда экспериментальные данные обсуждаются таким количеством умных людей, нельзя сомневаться, что кто-нибудь из них угадает правду, но точно так же нельзя сомневаться, что остальные участники обсуждения противопоставят ему свои хорошие теории. Все это не имело никакого значения, важно было другое – не проявит ли кто-либо слишком уж большой осведомленности. Или слишком большого любопытства.

Ничего подобного не произошло, а потому Садлер так и остался при трех своих не вызывающих особой радости вариантах – либо мистер Икс непомерно хитер, либо мистер Икс не входит в число присутствующих, либо, наконец, мистера Икс и вовсе не существует.

Глава 11

Уставшая сиять ярче всех звезд Галактики вместе взятых, Nova Draconis постепенно тускнела, однако она все еще оставалась значительно ярче Венеры; пройдут, вероятно, тысячи лет, прежде чем людям снова представится подобное зрелище.

Очень близкая к Земле в галактическом масштабе, эта звезда была в то же время настолько далека, что ее видимая светимость не менялась на всем протяжении Солнечной системы. Она сверкала одинаково ярко и над раскаленными скалами Меркурия, и над азотными ледниками Плутона. Ее преходящее (а каким оно еще бывает?) величие заставило людей на момент отвлечься от своих мелких дрязг и задуматься о высших сущностях.

Но ненадолго. Слепящий фиолетовый свет самой яркой на памяти человека звезды пронизывал теперь разделившуюся систему – систему, планеты которой уже прекратили взаимные угрозы и готовились перейти от слов к делу.

Приготовления эти успели зайти гораздо дальше, чем могли представить себе простые люди. Ни одно из правительств – что земное, что федеративное – не желало особо откровенничать со своими гражданами. Укрывшись в секретных лабораториях, люди приспосабливали силы, открывшие им дорогу в космос, к целям убийства и разрушения. Даже работай ученые обеих сторон независимо, в полной изоляции, они неизбежно создали бы примерно однотипное оружие, ибо отталкивались от одной и той же технологии.

Но и Земля, и Федерация имели достаточное количество шпионов, а потому довольно хорошо знали оружие друг друга. Определенные сюрпризы любой из которых мог оказаться решающим не исключались, однако в целом технический уровень противников был приблизительно одинаков.

В одном отношении Федерация имела заметное преимущество. Она могла надежно спрятать свою деятельность, все свои исследования и испытания, среди огромного количества планетных спутников и астероидов; Марс и Венера узнавали о любом старте земного корабля буквально через несколько минут.

Каждую из сторон одолевали сомнения относительно эффективности ее разведки. Надвигавшейся войне предстояло стать войной дилетантов, не профессионалов. Любая секретная служба прошлого могла похвастаться долгой – хотя, возможно, и не очень славной – традицией. Шпиона нельзя подготовить за неделю, да и вообще человек, способный стать блестящим агентом, – большая редкость, на его поиски могут уйти годы и годы.

Никто не понимал все это лучше Садлера. Иногда он задумывался – неужели каждый из его неизвестных коллег, рассеянных по просторам Солнечной системы, пребывает в такой же растерянности? Ведь полную картину – или хотя бы нечто на нее похожее – видят только люди, сидящие наверху. Прежде ему и в голову не приходило, в какой полной изоляции вынужден действовать секретный агент, насколько ужасно почувствовать, что ты один, что ты никому не можешь довериться, ни с кем не можешь разделить свое бремя. С самого момента прибытия на Луну он не беседовал ни с одним сотрудником Планетарной разведки (хотя как знать, кто из окружающих может оказаться коллегой). Все контакты с организацией были косвенными и безличными. Его регулярные донесения (постороннему читателю они представлялись бы на удивление занудными отчетами об обсерваторской бухгалтерии) отправлялись монорельсом в Сентрал-Сити, и он не имел ни малейшего представления, кто там их получает и что с ними делают. Тем же самым путем приходили – очень редко – инструкции, а в самом экстренном случае можно было воспользоваться телепринтером.

Садлер с нетерпением ждал первой, еще на Земле обговоренной встречи со связником. Трудно было надеяться на какую-нибудь практическую пользу от этого рандеву, но оно хоть немного ослабит груз одиночества.

Он успел уже, к глубокому своему удовлетворению, близко познакомиться с деятельностью административной и технической служб. Он заглянул (с почтительного удаления) в пылающее сердце микрореактора, снабжавшего Обсерваторию энергией. Он сходил посмотреть огромные зеркала солнечных генераторов. В нормальной обстановке эта техника не применялась, и было приятно сознавать, что вот она здесь, готовая при необходимости подключиться к неисчерпаемым ресурсам дневного светила.

Самым большим сюрпризом оказалась ферма. Было очень странно, что в этот век научных чудес, век искусственного того и синтетического сего, остались еще области, где превосходство природы неоспоримо. Ферма являлась составной частью системы кондиционирования воздуха и лучше всего выглядела долгим лунным днем. Садлер увидел ее ночью, с наглухо задраенными огнями, при свете флюоресцентных ламп, но вот выйдет из-за горизонта Солнце, и отодвинутся тяжелые металлические ставни, и уж тогда…

Однако и сейчас зрелище впечатляло, можно было подумать, что находишься на Земле, в хорошо ухоженной теплице. Медленно текущий воздух омывал шеренги растений, отдавая им избыточный углекислый газ, приобретая взамен не только кислород, но и ту трудно определимую свежесть, скопировать которую не способна никакая химия.

Здесь Садлеру презентовали небольшое, но очень зрелое яблоко, каждый атом которого имел своим источником Луну. Он отнес драгоценный плод к себе в клетушку, чтобы насладиться им в одиночестве; становилось понятно, почему в помещения фермы не пускали никого, кроме обслуживающего персонала, – иначе не прошло бы и недели, как все деревья оказались бы ободраны наголо.

После этого блаженного зеленого уголка центр связи казался холодным, бездушным и опасным. Здесь, откуда осуществлялась вся связь Обсерватории с остальными лунными базами, с Землей и – при необходимости – даже с планетами, находилась самая уязвимая точка. Поэтому каждое принимаемое и отправляемое сообщение непременно регистрировалось, а связисты находились под неусыпным наблюдением службы безопасности. Двое из них были недавно переведены – без всякого объяснения причин – на менее ответственную работу. Более того (об этом не знал даже Садлер), в тридцати километрах от Обсерватории телескопическая камера каждую минуту фотографировала огромные антенные комплексы, применявшиеся для дальней связи. И если какой-либо из этих радиопрожекторов будет значительное время развернут в не предусмотренном программой направлении, служба безопасности незамедлительно примет меры.

Все без исключения астрономы рассказывали о своих исследованиях и о своем оборудовании с величайшей охотой. Даже если кого-нибудь из них и удивляли некоторые вопросы бухгалтера, виду никто не подавал. Он же старался ни на секунду не выходить из принятой на себя роли. Основным методом был прямой, откровенный разговор по душам. «Это, собственно, к работе не относится, но я всегда интересовался астрономией, а раз уж попал на Луну, то хотел бы посмотреть все, что только возможно. Ну конечно, если вы сейчас заняты…» Такая увертюра действовала как заклинание.

Все подобные визиты организовывались Уагнэлом. Секретарь оказывал любую помощь настолько охотно, что Садлер было заподозрил тут попытку отвести от себя подозрения, однако позднее понял, что это обычная его манера. Бывают такие люди, бессознательно старающиеся произвести хорошее впечатление на всех и каждого, установить со всеми дружеские отношения. И насколько же, наверное, плохо, подумал Садлер, работается ему с таким бесчувственным начальником, как профессор Маклорин.

Сердцем Обсерватории являлся десятиметровый телескоп – крупнейший оптический инструмент, когда-либо созданный человеком. Скорее внушительный, чем изящный, он располагался на верхушке небольшого холма, чуть поодаль от жилой зоны. Сложное переплетение форм, опутывавших огромный бочонок, придавало ему нужный наклон, а для разворотов служила круговая рельсовая дорожка.

– Ничего похожего на земные телескопы, – объяснял Молтон. Они с Садлером находились в ближайшем к прибору наблюдательном куполе. – Вот, скажем, труба. Она устроена так, чтобы можно было работать и днем. Без нее солнечные блики от опорных конструкций попадали бы на зеркало и неизбежно создавали бы фон. К тому же зеркало искривлялось бы от нагрева, требовались бы часы на охлаждение и настройку. На Земле такие дела никого не беспокоят, там телескопы используются только ночью – те немногие, которые еще используются.

– Я даже и не знал, что на Земле остались действующие обсерватории, – заметил Садлер.

– Да, несколько штук еще есть. Почти все они заняты подготовкой специалистов. Там, в этой атмосфере, похожей на суп с клецками, никакие настоящие астрономические наблюдения невозможны. Вот, скажем, то, чем занимаюсь я сам, – ультрафиолетовая спектроскопия. Интересующие меня длины волн полностью поглощаются атмосферой. Пока люди не вышли в космос, этих линий никто и не видел. Иногда я даже удивляюсь – как это могла на Земле появиться астрономия?

– Странно он установлен, – задумчиво заметил Садлер. – Словно на пушечном лафете, ничего похожего на телескопы, которые я видел раньше.

– Совершенно верно. Было решено не делать установку экваториальной – компьютер и без того легко отслеживает любую звезду. Но давайте спустимся и посмотрим, что из всего этого получается.

Лаборатория Молтона являла собой фантастическое нагромождение полуразобранных (а может, – полусобранных) приборов, абсолютно Садлеру незнакомых, в чем тот и признался.

– И нечего вам особенно стесняться, – рассмеялся профессор. – Тут же почти сплошь самоделки, собственной конструкции – пробуем и так и сяк, пытаемся что-нибудь улучшить. А вообще дело обстоит следующим образом. Свет, собранный большим зеркалом, проходит через эту вот трубу. Продемонстрировать его я не могу, сейчас фотографирует кто-то другой, а моя очередь чуть попозже. Но когда телескоп передадут мне, я смогу направить его на любой участок неба, дистанционно, вон с того пульта. Ну а потом – анализировать свет выбранной звезды одним из этих спектроскопов. Боюсь, нам не удастся посмотреть, что там у них внутри, – кожухи совершенно глухие. Как я уже говорил, интересующее меня излучение сильно поглощается воздухом, поэтому во время работы оптические системы откачиваются.

И тут Садлера поразила неожиданная, показавшаяся ему дурацкой мысль.

– Послушайте, – сказал он, оглядывая путаницу проводов, батареи электронных счетчиков, атласы спектральных линий, – а вы смотрели когда-нибудь в этот телескоп?

– Ни разу, – улыбнулся Молтон. – Устроить это совсем нетрудно, только какой смысл? Все настоящие телескопы – не более чем гигантские фотоаппараты, никто через них не смотрит.

Имелись, однако, в Обсерватории и телескопы поменьше, вполне пригодные для визуального наблюдения; некоторые из них, снабженные телевизионными камерами, использовались для поиска комет и астероидов, чье точное местонахождение не было известно. Иногда Садлеру удавалось получить один из этих приборов в свое распоряжение, и тогда он осматривал небо, причем делал это совершенно наобум – набирал на клавиатуре пульта произвольные координаты, а затем вглядывался в телеэкран: что же за добыча попалась на этот раз. Через некоторое время он научился пользоваться Астронавтическим ежегодником, и какое же это было торжество, когда вызванный с пульта Марс повис точно в центре поля зрения.

Садлер смотрел на охристо-зеленый диск, почти заполнивший собой экран, со смешанными чувствами. Одна из полярных шапок чуть повернута к Солнцу – там у них начинается весна, иней и снег, покрывающие тундру, медленно оттаивают после долгой жестокой зимы. Прекрасная планета – если смотреть издалека, но как же трудно строить на ней цивилизацию. Мало удивительного, что ее решительным закаленным сынам надоело терпеть выходки Земли.

Яркое, невероятно четкое изображение стояло на экране как влитое, без малейшего подрагивания и неустойчивости; на Земле Садлеру довелось как-то посмотреть на Марс в телескоп, и теперь он мог непосредственно убедиться, какие оковы сбросила с себя астрономия, выйдя в открытое пространство. Маленький вспомогательный прибор, установленный на Луне, дает возможность за несколько часов увидеть гораздо больше, чем видели земные астрономы, десятилетиями изучавшие Марс при помощи огромных установок. И дело совсем не в расстоянии – оно фактически не меняется, да и вообще Марс сейчас очень далеко от Земли, – а в том, что исчезло дрожащее марево атмосферы.

Налюбовавшись вдосталь на Марс, Садлер набрал координаты Сатурна. От потрясающей красоты зрелища перехватывало горло, невозможно было поверить, что этот шедевр создан природой, а не руками какого-либо великого художника. Большой, чуть приплюснутый желтый шар плавал в центре сложной системы колец. Даже с расстояния в два миллиарда километров отчетливо различались неяркие полосы и пятна атмосферных возмущений, а чуть подальше, за пределами драгоценного пояса колец, Садлер насчитал по крайней мере семь спутников.

Хорошо зная, что мгновенно действующему глазу телекамеры не под силу равняться с терпеливой фотопластинкой, он все-таки взглянул на некоторые из отдаленных туманностей и звездных скоплений. Он прошелся вдоль столбовой дороги небес – Млечного Пути, задерживая поле изображения на некоторых особенно прекрасных группах звезд и сверкающих облаках алмазной пыли. Через некоторое время Садлер опьянел от беспредельной красоты небес; чтобы вернуться к низким повседневным делам, нужна была какая-нибудь более грубая закуска. Он направил телескоп на Землю.

Такую огромную, что даже при наименьшем увеличении экран не мог вместить ее целиком. Освещенные Солнцем области все еще занимали чуть больше половины диска, однако Садлер стал смотреть на темную его часть. Там, в ночи, тускло фосфоресцировали бессчетные светлячки городов, и в одном из них спала сейчас Жанетта и, может быть, видела его во сне. Он уже знал, что жена получила письмо – ее удивленный и в то же время осторожный ответ заметно приободрил Садлера, хотя от укора и одиночества, читавшихся между строк, ему хотелось плакать. Неужели он допустил ошибку, ну зачем были все эти откладывания… Подобно большинству семейных пар этой, плывущей сейчас перед его глазами планеты, Садлеры не торопились обзавестись детьми, хотели сперва «проверить свою совместимость». В этот век на людей, ставших родителями в первые годы совместной жизни, смотрели с удивлением и даже осуждением – такое поведение считалось верным знаком пустоты и безответственности.

Оба они хотели иметь полноценную семью и намеревались начать с сына – развитие медицины позволило планировать семью заранее. А потом Садлер получил задание и впервые в жизни осознал всю серьезность межпланетной ситуации. И уже не мог бросить Джонатана Питера в неопределенное, даже страшное будущее.

В прошлом подобное рассуждение остановило бы очень немногих мужчин. Более того, угроза собственного ухода из мира зачастую заставляла их еще сильнее стремиться к единственной известной человеку разновидности бессмертия. Однако мир не знал войны уже двести лет, жизнеустройство Земли стало сложным и хрупким, вспышка насилия разорвет его в клочья. Женщина, обремененная ребенком, почти не будет иметь шансов уцелеть.

А может быть, все это – просто мелодрама, и не нужно было позволять, чтобы пустые страхи взяли верх над здравым смыслом. Знай Жанетта факты, она и секунды бы не задумалась, несмотря на весь предполагаемый риск. Но Садлер не мог говорить с ней откровенно – и не мог воспользоваться ее незнанием.

И поздно рвать на себе волосы – все, что он любит, находится сейчас на этом погруженном в сон шаре, отделенном от него бездонной пропастью пространства. Он вернулся от звезд к людям, через беспредельную пустыню космоса – к одинокому оазису человеческой души.

Глава 12

– Я не имею оснований предполагать, – сказал человек в синем костюме, – что кто бы то ни было вас подозревает, однако организовать тайную встречу в Сентрал-Сити не представлялось возможным. Там слишком много людей, и все всех знают. Вы и представить себе не можете, насколько трудно там уединиться.

– А не слишком ли на посторонний взгляд странно, что я вдруг решил пойти в это место? – спросил Садлер.

– Отнюдь нет, сюда приходят почти все гости города – если им удается. Это вроде Ниагарского водопада – зрелище, ознакомиться с которым каждый считает своей обязанностью. И ведь их можно понять, вы согласны?

Не согласиться было трудно. Вряд ли кто-нибудь уходил отсюда разочарованным, широко разрекламированная картина превосходила все ожидания. Выйдя на балкон, Садлер испытал настоящее потрясение, от которого и сейчас еще не совсем оправился. Легко поверить, что очень многие люди физически не могут дойти до этого места.

С края каньона выступал прозрачный, даже скорее призрачный, словно и не существующий цилиндр, и он стоял в этом цилиндре над пустотой. Единственными признаками надежности, безопасности являлись металлическая дорожка под ногами да хрупкие перильца, за которые отчаянно цеплялся каждый, сюда приходящий, в том числе и Садлер.

Разлом Гигинуса числится среди величайших чудес Луны. Длина его больше трехсот километров, а ширина достигает пяти. Это не столько каньон, сколько цепочка связанных друг с другом кратеров, расходящаяся в две стороны от огромного центрального провала. И здесь находится та самая дверь, через которую люди добрались до погребенных сокровищ богини ночи.

Садлер уже мог смотреть себе под ноги, не подавляя ежесекундного желания зажмуриться. На бесконечной, как казалось, глубине в маленьких лужицах искусственного света бестолково тыкались из стороны в сторону какие-то странные насекомые. Они походили на тараканов, внезапно попавших в луч карманного фонарика.

Каждый из крошечных жучков являлся в действительности огромной землеройной машиной, разрабатывающей дно каньона. Дно это, расположенное на многокилометровой глубине, было на удивление плоским – судя по всему, вскоре после образования разлома его затопила лава; застывая, огненная река превратилась в ровную каменную поверхность.

Земля, повисшая прямо над головой, освещала противоположный обрыв. Каньон словно разрезал Луну пополам, ему не было конца ни слева, ни справа; в некоторых местах зеленовато-синий свет, лившийся сверху на отвесную каменную стену, создавал неожиданную иллюзию – Садлеру начинало казаться, что перед ним огромный водопад, извечно низвергающийся в недра Луны. И вдоль всего этого водопада на невидимых отсюда паутинках тросов поднимались наполненные рудой емкости, опускались пустые. Каждая такая бадья – Садлер видел их движущимися по канатной дороге к расположенным где-то вдали металлургическим заводам – имела несколько метров в высоту, но сейчас они казались крошечными, как бусинки. «Как жаль, – подумал он, – что в этой руде есть только сера, кислород, кремний и алюминий, а не тяжелые металлы».

Однако хватит таращиться на чудеса природы, это все-таки конспиративная встреча, а не туристическая экскурсия. Садлер вынул из кармана свои записки и начал рассказывать.

Доклад занял совсем не так много времени, как хотелось бы. И было совершенно непонятно – остался слушатель доволен расплывчатыми, неопределенными выводами агента или нет.

– Хотелось бы чем-нибудь вам помочь, – заметил он после минутного раздумья, – но нам страшно не хватает людей. Дело принимает плохой оборот, ближайшие десять дней будут критическими. В окрестностях Марса что-то происходит, но мы не можем узнать точно, что именно. Федералы построили по крайней мере два корабля совершенно необычной конструкции, скорее всего они их испытывают. К сожалению, у нас нет никаких определенных сведений, одни слухи, кажущиеся бессмысленными, но в то же самое время переполошившие Министерство обороны. Я рассказываю все это, чтобы вы получше представляли себе обстановку. На Луне об этом не знают, так что если кто-нибудь начнет рассуждать на подобные темы, значит, он каким-то образом получил доступ к секретной информации.

Теперь насчет списка основных подозреваемых. Я вижу в нем Уагнэла, но, по нашему мнению, он чист.

– Хорошо, я переведу его в список В.

– Затем Браун, Лефевр и Толанский – у них совершенно определенно нет в Сентрал-Сити никаких сомнительных контактов.

– Вы в этом полностью уверены?

– Почти. Они используют свое свободное время на цели, весьма далекие от политики.

– Я, собственно, так и думал. – Садлер позволил себе роскошь улыбнуться. – Уберем их совсем.

– Теперь этот кладовщик, Дженкинс. Почему вы держите его в списке?

– Он – единственный сотрудник Обсерватории, которому не нравится моя предполагаемая деятельность, вот, пожалуй, и все основания. Ничего уличающего у меня нет.

– Ну что ж, понаблюдаем за ним здесь. Дженкинс приезжает в город очень часто, правда по вполне понятной причине: на нем лежат все закупки в местных магазинах. Теперь в списке А остается, если не ошибаюсь, пять фамилий.

– Да, но меня бы очень удивила виновность любого из них. Об Уилере и Джеймисоне мы уже говорили. Поход в Море Дождей вызвал у Маклорина сомнения относительно Джеймисона, но я не думаю, что это серьезно. Да и вообще, все задумал Уилер.

– Далее – Бенсон и Карлин. Их жены родились на Марсе, и к тому же они с очень большим жаром спорят на политические темы. Бенсон – электрик из ремонтного отдела, а Карлин – санитар. У них вроде бы есть некое подобие мотива, но все это как-то очень туманно. Да и слишком уж они бросаются в глаза.

И есть один человек, которого стоило бы переместить в ваш список А. Молтон.

– Доктор Молтон? – поразился Садлер. – А что, есть какие-нибудь основания?

– Ничего особо серьезного, но он летал несколько раз на Марс, по астрономическим делам, и имеет там друзей.

– Молтон никогда не говорит о политике; я пробовал его прощупать, но реакции не было ровно никакой. Не думаю, чтобы у профессора было много контактов в Сентрал-Сити, судя по всему, он не интересуется ничем, кроме своей работы, а в город ездит исключительно из-за спорткомплекса, чтобы не терять форму. Что-нибудь еще у вас есть?

– К величайшему сожалению, нет. Все остается по-прежнему, пятьдесят на пятьдесят. Утечка, несомненно, имеется, но как знать, вдруг она здесь, в Сентрал-Сити? А намек насчет Обсерватории вполне может оказаться намеренной дезинформацией. Очень трудно себе представить, каким образом кто-нибудь из ее сотрудников передает сведения Федерации, да вы и сами обратили на это внимание. Радиопрослушивание не обнаружило ничего, кроме нескольких не зарегистрированных, но вполне невинных переговоров личного характера.

Садлер со вздохом спрятал записную книжку и еще раз посмотрел вниз, в головокружительную бездну, над которой опасно парил этот хрупкий, еле заметный пластиковый пузырек. Тараканы поспешно разбегались, освобождая довольно большую площадку около самого основания обрыва; неожиданно по залитой светом прожекторов стене начало медленно расползаться серое пятно. (Сколько дотуда? Два километра? Или три?) Пыль начала оседать, а облачко дыма быстро рассеялось в вакууме. Садлер начал считать секунды, дошел до двенадцати и только тогда сообразил бессмысленность этого занятия. Рвани там даже атомная бомба, он все равно бы ничего не услышал.

Человек в синем костюме кивнул Садлеру, поправил ремешок фотоаппарата и снова превратился в обыкновенного туриста.

– Подождите тут десять минут, – сказал он, – и ни в коем случае не приближайтесь ко мне при случайных встречах.

Садлер обиженно насупился – что ни говори, он не был таким уж зеленым новичком. Его стаж в Планетарной разведке достиг уже половины лунных суток.

Зайдя в небольшое кафе, Садлер оказался единственным его посетителем, а ведь обычно на вокзале Гигинуса не протолкнуться. Общая неопределенность ситуации отпугивала туристов; те, которых она застала на Луне, спешили домой, билеты на отбывающие корабли брались с бою. Никто ничего толком не знал, но все чувствовали – первые неприятности начнутся здесь. Вряд ли Федерация атакует саму Землю, решится на уничтожение миллионов ни в чем не повинных людей. Подобное варварство давно ушло в прошлое – так, во всяком случае, надеялись. Но уверенности не было. Откуда знать, как пойдет война? А Земля – она же такая легкая мишень.

На какой-то момент Садлер окунулся в тоскливые, полные жалости к самому себе мысли. Догадалась ли Жанетта, где он находится? Уж лучше бы нет – это только увеличит ее страхи и беспокойство.

За чашкой кофе – неизвестно почему, но на Луне никогда не получишь хорошего кофе, так что не стоило и заказывать, – он обдумал полученную от связника информацию. Информация эта не прояснила практически ничего, предстояли все те же поиски в темноте. Совет присмотреться к Молтону вызывал полное недоумение: такой честный, прямой человек – и вдруг шпион? С другой стороны, кто же не знает, насколько опасно полагаться на интуитивные соображения, а потому придется теперь уделять Молтону побольше внимания. Только можно спорить на что угодно – ни к чему это не приведет.

Садлер перебрал в памяти все известные ему сведения про начальника спектроскопического отдела. Он и сам знал про три поездки Молтона на Марс. Последняя из них состоялась больше года назад, а ведь, скажем, тот же самый Маклорин был там совсем недавно. Да и кто из межпланетного братства астрономов не имеет друзей и на Марсе, и на Венере?

Есть ли в Молтоне что-нибудь такое необычное? Разве что всегдашняя его отрешенность, странным образом контрастирующая с внутренней теплотой. Ну и еще эта забавная, даже трогательная «клумба», как называли за спиной профессора его вазу с цветами. Но много же будет работы, если начать присматриваться к таким вот невинным причудам всех и каждого.

Тут, правда, есть один момент, достойный некоторого внимания. Нужно узнать, в каком магазине Молтон покупает свои восковые цветочки (это, пожалуй, единственное – за исключением спорткомплекса – место в городе, куда он ходит), и пусть местная агентура там все проверит. Весьма довольный своей дотошностью, Садлер расплатился, покинул совершенно пустое кафе, миновал недлинный коридор и оказался на почти пустом вокзале.

Монорельсовая ветка, соединявшая Сентрал-Сити с Гигинусом, проходила мимо Триснекера[8], по невероятно растрескавшемуся скальному плато. Вдоль ее трассы шагали столбы канатной дороги, по которой ползли огромные емкости, полные с рудника и пустые – обратно. Длинные, до километра, пролеты делали это транспортное средство самым экономичным на Луне, да, пожалуй, и самым практичным – пока дело касалось не срочных грузов. Чуть не доезжая города, канатка плавно свернула направо и ушла куда-то за горизонт, к заводскому комплексу, который – прямо либо косвенно – кормил и одевал каждого человека, живущего на Луне.

Даже удивительно, как быстро этот город перестал казаться чужим; Садлер переходил из купола в купол с уверенностью старожила. Сперва – в парикмахерскую. Один из обсерваторских поваров прирабатывал – в свободные от кухни часы – стрижкой, однако результаты его трудов выглядели весьма печально. Ну а потом, если останется время, покрутиться минут пятнадцать на центрифуге.

Как и обычно, в спорткомплексе было полно сотрудников Обсерватории, старавшихся, на случай срочного отъезда домой, сохранять приличную физическую форму. Записавшись в очередь на центрифугу, Садлер закинул одежду в шкафчик и пошел купаться; через некоторое время затихающий вой мотора просигналил, что «карусель» готова принять новую порцию пассажиров. Подойдя к ней, почти что бывалый контрразведчик с трудом подавил усмешку – он оказался в компании двух подозреваемых из списка А – Уилера и Молтона, – а также семи или около того почти подозреваемых категории В. И мало удивительного, особенно что касается категории В. В этом жутком списке, подходящим названием для которого было бы: «Лица, достаточно умные и активные для шпионской деятельности, относительно которых, однако, нет никаких сведений – ни в ту ни в другую сторону», состояли добрые девяносто процентов персонала Обсерватории.

Центрифуга вмещала шесть человек и была снабжена каким-то хитрым предохранительным устройством, не позволявшим ей запускаться без более-менее приличной балансировки. Вот и сейчас она наотрез отказывалась вертеться, пока толстый сосед Садлера не поменялся местами с худощавым мужчиной, сидевшим напротив. После этого завыл мотор, и большая металлическая бочка с уравновешенными – в физическом смысле слова – людьми начала набирать обороты. И чем быстрее она вращалась, тем тяжелее становилось тело Садлера; одновременно менялось и направление «вверх» – оно поворачивалось к центру барабана. Дышать стало трудно, Садлер попробовал приподнять свою руку – и не смог, она словно налилась свинцом.

Его сосед слева – тот самый, худощавый – с видимым трудом поднялся на ноги и начал прохаживаться, аккуратно придерживаясь «своей» территории, обозначенной на полу жирными белыми линиями. То же самое делали и остальные; было чуть жутковато смотреть, как они стоят на вертикальной – с точки зрения Луны – поверхности. Пассажиров центрифуги прижимала к ней сила, в шесть раз превышающая жалкое лунное тяготение, попросту говоря – вес, который они имели бы (и будут когда-то иметь) на Земле.

Ощущение не из приятных. Садлеру казалось совершенно невероятным, что неполные две недели назад все его существование проходило в гравитационном поле такой силы. Он понимал, что, вернувшись на Землю, неизбежно привыкнет к ее тяготению, но сейчас расплывался в своем кресле, как медуза по песку. И какая же была радость, когда вой мотора стал затихать, а затем и вовсе прекратился и появилась возможность выбраться из этого чертова колеса, вернуться в мягкие любящие объятия Луны.

В вагон монорельса Садлер вошел усталым и расстроенным. Его не ободрил даже огненный привет наступающего дня, когда все еще прячущееся за горизонтом солнце чуть тронуло верхушки западных гор. Он пробыл здесь больше двенадцати земных суток, долгая лунная ночь подходила к концу. И было страшно подумать – что может принести с собой наступающий день.

Глава 13

У каждого человека есть какая-нибудь слабость, поищи хорошенько – и найдешь, но слабость Джеймисона не требовалось искать, она сама бросалась в глаза. Даже стыдно как-то таким пользоваться, думал Садлер, но сейчас щепетильность была ему не по карману. Все население Обсерватории относилось к живописным упражнениям молодого астронома с легкой насмешкой и не удостаивало их ни единым одобрительным словом. Чувствуя себя последним лицемером, Садлер начал разыгрывать роль восхищенного почитателя.

Потребовалось порядочно времени, чтобы пробить броню сдержанного, необщительного астронома и заставить его разговориться. Излишняя поспешность могла вызвать подозрение, однако Садлер заметно ускорил процесс при помощи простейшей техники – каждый раз, когда товарищи начинали подшучивать над «нашим живописцем», он бросался на его защиту. А происходило это после создания каждого нового шедевра.

Перевести разговор с искусства на политику оказалось очень просто – в эти дни о политике задумывался каждый. Кроме того, как ни странно, Джеймисон сам поднял вопрос, к которому осторожно подбирался Садлер. Собственно говоря, начиная с тех далеких времен, когда на Земле появилась атомная энергия, эта проблема – в той или иной форме – мучила практически каждого ученого. Судя по всему, Джеймисон обдумывал ее долго и со всей своей обычной методичностью.

– А что бы вы сделали, – неожиданно спросил он Садлера в первый же вечер по возвращении последнего из Сентрал-Сити, – если бы вам пришлось выбирать между Землей и Федерацией?

– А почему вы спрашиваете именно меня? – откликнулся Садлер, изо всех сил стараясь не проявить слишком уж живой заинтересованности.

– Я спрашивал уже многих, – объяснил Джеймисон. В его голосе звучала недоуменная растерянность человека, ищущего и не находящего пути в непонятном, невероятно сложном мире. – Помните этот спор в гостиной, ну, еще когда Мейз назвал полными идиотами всех, чей лозунг: «Это моя планета – права она или ошибается».

– Что-то такое припоминаю, – равнодушно кивнул Садлер.

– Я думаю, что Мейз прав. Нужно хранить верность не месту, где ты родился, а своим идеалам. Бывают моменты, когда этика и патриотизм вступают в противоречие.

– А почему вы стали обо всем этом думать?

Ответ Джеймисона оказался совершенно неожиданным.

– Nova Draconis, – сказал он. – Мы только что получили данные обсерваторий Федерации, расположенных за пределами орбиты Юпитера. Данные переправлены через Маре, и кто-то присовокупил к ним письмо – Молтон мне показал. Текст очень короткий и без подписи. Просто обещание, что при любом развитии событий – «при любом» повторено дважды – они сделают все возможное, чтобы мы и дальше получали их данные.

«Весьма трогательный образчик солидарности ученых», – подумал Садлер. Судя по всему, на Джеймисона это письмо произвело неизгладимое впечатление. Большинство людей – во всяком случае, большинство людей, не принадлежащих ко всемирному братству ученых, – сочло бы происшествие мелким и незначительным. Но в критический момент такие вот мелочи вполне способны поколебать человека – или даже склонить его в другую сторону.

– Не понимаю, – пожал плечами Садлер, чувствуя, что ступает на очень тонкий лед, – какие такие особенные выводы можно отсюда сделать. Кто же не знает, что в Федерации сколько угодно честных, порядочных и доброжелательных людей. Но эмоции – очень ненадежная опора при решении вопросов, касающихся будущего Солнечной системы. И если дело дойдет до столкновения между Землей и Федерацией – неужели вы хоть на минуту задумаетесь?

Последовало долгое молчание. Затем Джеймисон вздохнул.

– Не знаю, – сказал он убитым голосом. – Ничего я не знаю.

Ответ честный и абсолютно откровенный. По мнению Садлера, он практически выводил Джеймисона из списка подозреваемых.

А приблизительно через двадцать четыре часа в Море Дождей произошло нечто фантастическое – там был замечен прожектор. Садлер узнал новость от Уагнэла – по утрам он довольно часто заходил к секретарю выпить кофе.

– Совершенно непонятная история, – сказал Уагнэл, как только бухгалтер переступил порог кабинета. – Только что один из техников электронного отдела был в наблюдательном куполе, любовался красотами, и вдруг над горизонтом вспыхнул луч света. Голубовато-белый, ослепительно-яркий, погорел около секунды и пропал. Источник совершенно очевиден – то самое место, куда залезли Уилер с Джеймисоном. Я уже наслышан, что у приборного отдела к ним большие претензии, а потому решил проверить, как там на этот раз. Ну и оказалось, что десять минут назад зашкалило магнитометры, одновременно зарегистрировано сильное лунотрясение.

– Очень странно, как все это мог наделать прожектор? – искренне удивился Садлер. И только тут до него дошел смысл услышанного. – Луч света? – ошеломленно переспросил он. – Но это же абсолютно невозможно. Луч света в вакууме? Его же не видно!

– Вот именно. – Уагнэл откровенно наслаждался произведенным на собеседника впечатлением. – Световой пучок виден только тогда, когда он проходит через воздух, желательно – пыльный. А ведь этот луч был яркий, почти ослепительный; Уильямс даже выразился следующим образом: «Он был словно твердый, словно добела раскаленный стержень». Хотите знать, что я думаю об этом самом шаре в Море Дождей?

Вопрос был риторическим и не требовал ответа, но Садлеру и вправду было очень интересно – насколько близко Уагнэл подошел к правде.

– Скорее всего, там построили что-то вроде крепости, – неуверенно, словно стесняясь бредовой своей гипотезы, сообщил секретарь. – Я и сам понимаю, насколько фантастично это звучит, но вы подумайте и сами увидите, что нет никакого другого объяснения, в которое укладывались бы все факты.

Прежде чем Садлер успел что-либо ответить – или хотя бы придумать ответ, – негромко загудел зуммер, и телепринтер выкинул на стол полоску бумаги. Обычный вроде бы бланк имел одну крайне необычную особенность – в его углу ярко выделялся красный флажок, отмечающий сообщения высшей важности.

Уагнэл прочитал радиограмму вслух, с каждым словом его глаза становились шире и шире.

СРОЧНО ДИРЕКТОРУ ОБСЕРВАТОРИИ ПЛАТОН ДЕМОНТИРУЙТЕ ВСЕ НАРУЖНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ И ПЕРЕНЕСИТЕ ВСЕ ЧУВСТВИТЕЛЬНЫЕ ПРИБОРЫ ПОД ЗЕМЛЮ. НАЧНИТЕ С БОЛЬШИХ ЗЕРКАЛ. МОНОРЕЛЬСОВОЕ СООБЩЕНИЕ ОТМЕНЯЕТСЯ ВПЛОТЬ ДО ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ. ПО ВОЗМОЖНОСТИ ДЕРЖИТЕ ПЕРСОНАЛ ПОД ЗЕМЛЕЙ. ОСОБО ПОДЧЕРКИВАЮ, ВСЕ ЭТО ТОЛЬКО МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ. НЕПОСРЕДСТВЕННОЙ ОПАСНОСТИ НЕ ОЖИДАЕТСЯ.

– Ну вот, – медленно произнес Уагнэл, – похоже, начинается. Боюсь, моя догадка была абсолютно точной.

Никогда еще прежде Садлеру не доводилось видеть всех сотрудников Обсерватории собранными в одном месте. Профессор Маклорин стоял на просцениуме главного зала Обсерватории – месте для объявлений, докладов, а также музыкальных вечеров, любительских спектаклей и прочих развлечений. Сегодня о развлечениях не думал никто.

– Я хорошо понимаю, – с горечью говорил Маклорин, – в каком положении окажутся все ваши программы. Остается только надеяться, что эти перетаскивания – излишняя предосторожность и через несколько дней мы снова приступим к работе. Но совершенно ясно, что рисковать оборудованием нельзя; оба зеркала, и десятиметровое, и пятиметровое, должны быть незамедлительно сняты и убраны под землю. Не знаю уж, в чем могут выразиться предполагаемые неприятности, но наше здесь положение заставляет желать лучшего. Если начнутся военные действия, я тотчас же свяжусь с Марсом и Венерой; необходимо им напомнить, что наша Обсерватория – научное учреждение, что многие из граждан Федерации были ее почетными гостями и что она – мирный объект, не имеющий ровно никакого военного значения. Теперь подойдите, пожалуйста, к руководителям своих групп; все их указания должны выполняться быстро и по возможности эффективно.

Маклорин сошел с помоста; сейчас эта маленькая фигурка словно еще больше усохла, съежилась. В зале не было ни одного человека, не разделявшего его боль, – как бы ни поносили они директора в прошлом.

– А мне не найдется какого-нибудь дела? – спросил Садлер, оставшийся за пределами наспех составленных планов экстренных работ.

– Вам доводилось пользоваться скафандром? – повернулся к нему Уагнэл.

– Нет, но могу попробовать.

К вящему разочарованию Садлера, секретарь решительно покачал головой:

– Слишком опасно, с вами может что-нибудь приключиться; да и вообще, на всех скафандров не хватит. Но мне и самому пригодилась бы помощь, мы отменяем текущие программы и переходим на двухвахтовую систему. Нужно пересмотреть все графики и расписания – можете принять участие.

«Вот тебе и урок – не высовывайся, – с тоской подумал Садлер. – А с другой стороны, Уагнэл прав: ну чем я там помогу техническим бригадам?»

Что же касалось его настоящей миссии, для ее целей было, пожалуй, и лучше сидеть в кабинете секретаря, фактически главном штабе всех ближайших операций, чем в любом другом месте.

Хотя и это, снова помрачнел приободрившийся было агент Планетарной разведки, не имеет ровно никакого значения. Если таинственный мистер Икс действительно существует и по-прежнему пребывает в Обсерватории, теперь он может отдохнуть с приятным сознанием хорошо выполненной работы.

Малыми, легкозаменяемыми приборами решили рискнуть. Операция «Убежище» – так окрестил эти авральные работы некий любитель военной терминологии – сосредоточила все свои усилия на поистине бесценных оптических элементах гигантских телескопов и коэлостатов[9].

Джеймисон и Уилер поехали на «Фердинанде» снимать зеркала интерферометра – гигантского прибора, чьи расставленные на двадцать километров глаза позволяли измерять диаметры звезд. Основная же деятельность кипела вокруг десятиметрового рефлектора.

Бригаду, занимавшуюся зеркалами, возглавил Молтон; без его подробной осведомленности в свойствах и конструкции оптической системы прибора эта работа была бы неосуществимой. Однако никакие познания не позволили бы быстро снять огромное зеркало, будь оно цельнолитым – наподобие зеркала знаменитого телескопа древности, все еще взиравшего в небо с вершины Маунт-Паломар. К счастью, зеркало большого лунного телескопа представляло собой мозаику из сотни с лишним шестиугольных секций; каждую из них можно было снять по отдельности и унести, хотя работа эта была кропотливая и медленная, а на обратную сборку зеркала – с учетом фантастических требований по точности – предстояло убить многие недели еще более каторжного труда.

Космические скафандры не слишком приспособлены для подобных манипуляций; то ли по неловкости, то ли из-за спешки, но один из помощников умудрился выронить свой конец вынимаемой из ячейки секции. Прежде чем кто-либо успел среагировать, тяжелый шестиугольный блок плавленого кварца набрал достаточную скорость, чтобы от его края откололся небольшой кусочек. Других потерь по части оптики не было – результат, с учетом обстоятельств, весьма достойный.

Через двенадцать часов после начала операции дверь шлюза закрылась за последним из ее смертельно усталых и впавших – при виде собственными же руками осуществленного разгрома Обсерватории – в уныние участников. Была, правда, программа, работы по которой продолжались – единственный нетронутый телескоп с прежним вниманием следил за медленно угасавшей, уходившей в небытие Nova Draconis. Война не война, но эти исследования будут идти своим чередом.

Вскоре после оповещения, что оба больших зеркала находятся в безопасности, Садлер поднялся в наблюдательный купол. Он не знал, скоро ли представится другая возможность увидеть полукруг ущербной Земли, окруженный алмазной россыпью звезд, и хотел сохранить память о них, унести ее в глубь подземного убежища.

На первый взгляд Обсерватория ничуть не изменилась. Ну разве что огромная бочка десятиметрового рефлектора глядела прямо в зенит – при вертикальном положении телескопа его зеркало оказывалось на уровне земли, облегчая разборку. Этой массивной, способной выдержать все, за исключением прямого попадания, конструкции предстояло встретить будущие опасности без всякого укрытия. На поверхности все еще оставались несколько человек во главе, как сразу заметил Садлер, с директором. Маклорин был, пожалуй, единственным на Луне человеком, легко узнаваемым даже в скафандре; изготовленный по специальному заказу скафандр этот увеличивал его рост до внушительной величины в полтора метра.

К телескопу, вскидывая маленькие фонтанчики пыли, спешил один из открытых грузовиков, использовавшихся для перемещения грузов в пределах Обсерватории. Он остановился рядом с кольцевой дорожкой, по которой разворачивалась титаническая конструкция, и одетые в скафандры фигурки неуклюже полезли в кузов. Затем грузовик рванул направо и вскоре исчез под землей – съехал по пандусу, ведущему к шлюзу гаража.

Теперь плато совсем опустело – а Обсерватория совсем ослепла. Нет, не совсем – один из приборов продолжал глядеть на север, в великолепном пренебрежении ко всем людским глупостям. Через несколько минут динамик вездесущей системы оповещения приказал Садлеру покинуть наблюдательный купол; он последний раз взглянул на Землю и неохотно вошел в кабину лифта. Хотелось постоять здесь еще немного, ведь буквально через несколько минут из-за горизонта появится краешек восходящего Солнца. Как жаль, что никто его не встретит.

Лицо Луны, вечно обращенное к Земле, все больше поворачивалось к Солнцу. Линия восхода медленно ползла через горы и равнины, изгоняя невообразимую стужу долгой ночи. Западная стена Апеннин уже сверкала от самых высоких, зажегшихся первыми, вершин до основания; светало и в Море Дождей. Однако Платон все еще лежал в зеленоватом полумраке.

И вдруг на западе, очень низко, у самого горизонта, вспыхнуло несколько звездочек. Высочайшие из пиков кольцевой стены дождались наконец восхода – свет заливал их склоны все больше и больше, пока через несколько десятков минут ставшие ослепительно яркими звезды не слились в сплошное огненное ожерелье. Теперь, когда солнечный свет бил почти горизонтально, начали загораться и вершины восточной части кольца. Посмотри в этот момент на Луну земной наблюдатель, Платон предстал бы его глазам как пятно густой, чернильной темноты, окаймленное тонким сверкающим кольцом. Пройдут еще долгие часы, пока наступающие армии солнечных лучей перевалят через горы и захватят последние твердыни ночи.

И никто не видел, как второй раз за эти сутки в небо ударило копье плотного синевато-белого света. Никто не видел – к счастью для Земли. Федерация сумела узнать очень многое, и все равно ее ожидали сюрпризы.

Глава 14

Обсерватория приготовилась к долгой осаде. Новое положение вещей оказалось далеко не таким неприятным, как можно бы ожидать. Хотя все основные исследовательские программы были приостановлены, оставалась бесконечная работа по обработке результатов измерений, по проверке гипотез и написанию статей – работа, вечно откладываемая на потом из-за вечной же нехватки времени. Многие астрономы почти радовались такой редкой возможности; вынужденное безделье большого творческого коллектива привело к появлению нескольких фундаментальных работ по космологии.

Самыми удручающими обстоятельствами были общая неопределенность ситуации и отсутствие достоверных новостей. Как разворачиваются события? Можно ли полагаться на регулярно получаемые с Земли бюллетени – странную смесь попыток успокоить общественность и одновременно приготовить ее к самому худшему?

Судя по всему, ожидалось некое нападение, и Обсерватории крупно не повезло оказаться в непосредственном соседстве с опасной точкой. Земля, похоже, предугадывала возможную форму атаки и – это уже не «похоже», а совершенно точно, – приготовилась к ее отражению.

Противники кружили друг возле друга, ни один не хотел нанести удар первым, каждый надеялся блефом заставить другого капитулировать. Но они зашли слишком далеко, теперь отступление означало для любого из них полную потерю престижа.

Садлер давно опасался, что точка, за которой нет возврата, уже пройдена; окончательно его убедило сообщение, что в Гааге представитель Федерации вручил правительству Земли послание, фактически равносильное ультиматуму. Земля обвинялась в нарушении взаимно договоренных квот по тяжелым металлам, в намеренном, связанном с политическими мотивами задерживании поставок, в сокрытии появления новых источников. Если Земля не согласится на переговоры по распределению продукции этих источников, она и сама не сможет ими воспользоваться.

Прошло шесть часов, и за ультиматумом последовала радиопередача на Землю, осуществленная прямо с Марса радиопередатчиком потрясающей, невероятной мощности. Все народы колыбели человечества получили заверения, что им никто не желает зла и что, если в результате прискорбного несчастного случая, неизбежного в период военных действий, Земле будет нанесен какой-либо ущерб, вся ответственность за это ляжет на собственное их правительство.

Обсерватория слушала обращение Федерации к землянам со смешанными чувствами. Его смысл не вызывал ни малейших сомнений – как и то, что Море Дождей официально считается ненаселенной областью. Неожиданным образом передача усилила настроения в пользу Федерации – даже среди тех, кто скорее прочих должен был пострадать от военных действий. В частности, Джеймисон стал выражать свои взгляды со значительно меньшей, чем прежде, сдержанностью, что далеко не прибавило ему популярности. Очень скоро в Обсерватории наметился раскол. На одной стороне были те ее сотрудники (по большей части молодежь), которые, подобно Джеймисону, осуждали Землю за нетерпимость и реакционность. Против них выступали умеренные, консервативно настроенные личности, которые автоматически, почти рефлекторно поддерживали любую власть в любой ситуации, не беспокоясь насчет всяких там моральных абстракций.

Садлер наблюдал за этими спорами с большим интересом, хотя и понимал, что судьба секретной его миссии уже решена и никакие его действия ничего теперь не изменят. Правда, всегда оставался вариант, что мифический мистер Икс утратит былую свою осторожность и, возможно, даже сделает попытку выбраться из Обсерватории. Пользуясь содействием директора, Садлер предпринял против этого определенные меры. Теперь никто не мог получить скафандр или трактор без высочайшего разрешения, так что база была закупорена наглухо. С точки зрения охранных служб жизнь в вакууме имеет вполне определенные преимущества.

Осадное состояние, в котором находилась Обсерватория, принесло Садлеру крошечный триумф, без которого он с радостью бы обошелся и который казался злой насмешкой над всеми его усилиями. В Сентрал-Сити был арестован заведующий складом Дженкинс, состоявший в привилегированном, если можно так выразиться, списке А. Приостановка монорельсового сообщения застала его в городе; он находился там по сугубо неофициальному делу и попал в руки секретных агентов, наблюдавших за ним с подачи Садлера.

Дженкинс действительно боялся прибывшего с Земли «ревизора» и имел к тому весьма серьезные основания. Однако он не продавал никаких государственных секретов, возможно, просто потому, что никогда их не имел. Подобно многим своим собратьям по профессии, главный кладовщик Обсерватории приторговывал казенным имуществом. Справедливость восторжествовала – Дженкинса выдала собственная его нечистая совесть. Садлер вычеркнул из своего списка одну из фамилий, однако это было, пожалуй, единственным удовлетворением, которое доставила ему победа – вряд ли достойная такого гордого имени.

Час тянулся за бесконечным часом, люди становились все раздражительнее. Солнце, медленно вползавшее на утреннее небо, уже поднялось выше западной стены Платона. Начальное возбуждение притупилось, оставив после себя только скуку и разочарование. Попытка организовать концерт самым блистательным образом лопнула, вогнав всех в еще большую тоску.

Никаких вражьих происков не замечалось, а поэтому люди стали потихоньку выбираться на поверхность, хотя бы затем, чтобы взглянуть на небо и убедиться, что все в порядке. Поначалу эти тайные вылазки беспокоили Садлера, однако он сумел убедить себя в полной их невинности. В конце концов и директор согласился со сложившимся положением вещей, позволив ограниченному числу сотрудников посещать наблюдательные купола «строго в отведенное для этого время».

Один из инженеров энергетического отдела организовал тотализатор, победитель которого должен был максимально точно угадать продолжительность осадного – а скорее дурацкого – положения, в котором оказалась Обсерватория. Участниками стали абсолютно все сотрудники; по завершении списка Садлер его изучил – весьма внимательно, хотя и почти без надежды узнать что-либо интересное. Если тут, под землей, есть человек, знающий верный ответ, он постарается не выигрывать. Вероятно. Чтение не дало ровно ничего; Садлер отложил список, искренне изумляясь, какими же кривыми, неестественными путями движутся теперь его мысли. Иногда он начинал бояться, что никогда уже не сумеет думать нормальным, здравым образом.

Тупое ожидание окончилось через пять суток после первоначальной тревоги. Приближался лунный полдень, и Земля превратилась в узенький серп, висящий слишком близко к Солнцу, чтобы глядеть на него без опасности ослепнуть. Когда Уагнэл бесцеремонно вломился в комнату Садлера, тот уже спал – по обсерваторским часам была ровно полночь.

– Да просыпайтесь вы скорее, – сказал секретарь, глядя на ничего не соображающего, растерянно трущего глаза бухгалтера. – Вас хочет видеть директор.

Роль мальчика на побегушках явно его оскорбляла.

– Там что-то такое случилось, – добавил он с чем-то вроде подозрения в голосе. – Шеф даже мне не сообщил, отчего такой переполох.

– Да я тоже ничего не понимаю, – признался Садлер, торопливо натягивая халат. Это была чистая правда; по пути к директорскому кабинету он старательно – без всякого успеха – ворочал сонными мозгами, пытаясь угадать причину ночного вызова.

«А ведь профессор, – подумал Садлер, – сильно за эти дни постарел». Теперь он совсем не похож на непоколебимого, горящего энергией человечка, железной рукой наводившего в Обсерватории порядок. Невозможная прежде вещь – на краю девственно-чистого когда-то стола скопилась беспорядочная кипа бумаг.

Дождавшись, пока его секретарь – с видимой неохотой – закроет за собой дверь, Маклорин заговорил.

– Что понадобилось на Луне Карлу Стеффансону? – резко спросил он.

Не совсем еще проснувшийся Садлер недоуменно поморгал, а затем ответил – тоже недоуменно:

– А кто это такой? Я что, должен бы его знать?

На лице Маклорина появилось изумление, тут же сменившееся разочарованием.

– Я думал, ваши люди сообщили вам о его приезде. Он – один из самых блестящих физиков Земли в своей области. Пятнадцать минут назад звонили из Сентрал-Сити, говорят, он только что приземлился – и мы должны как можно скорее переправить его в Море Дождей, в это место, которое они называют «Проект Тор»[10].

– А почему его не отправят ракетой? Мы-то здесь при чем?

– Так и собирались, но единственная, какая есть под рукой, вышла из строя. Быстрее чем через шесть часов ее не поднимешь. Поэтому Стеффансона посылают сюда монорельсом, чтобы мы доставили его на место трактором. Меня попросили отрядить на эту работу Джеймисона. Всем известно, что он – лучший на Луне водитель, а к тому же – единственный человек, посещавший «Проект Тор», что бы там ни было за этим названием.

– Ну так и поступайте.

Садлер начинал смутно подозревать, что будет дальше.

– Я не доверяю Джеймисону. И я опасаюсь поручать ему задание такой важности.

– А кто еще может справиться?

– Достаточно быстро – никто. Работа эта требует очень высокой квалификации, вы даже себе не представляете, насколько легко там сбиться с пути.

– Тогда деваться некуда, поедет Джеймисон. А почему вам кажется, что тут есть какой-то риск?

– Я слышал его разглагольствования в гостиной. Да чего там рассказывать, вы же и сами прекрасно слышали. Он даже и не скрывает своих симпатий к Федерации.

Все это время Садлер не сводил с директора глаз. Негодование – почти бешенство, – звучавшее в голосе этого человека, казалось чрезмерным, преувеличенным; снова шевельнулась давняя мысль: а не пытается ли Маклорин отвлечь внимание от себя самого?

Однако мгновенная вспышка недоверия мгновенно же и угасла. Бессмысленно искать тут какие-то скрытые мотивы. Просто Маклорин смертельно устал и вымотался – Садлер уже раньше догадывался, что при всей своей внешней крутости и энергии директор Обсерватории слаб не только телом, но и духом. А потому ведет себя словно обиженный ребенок – ведь все его планы нарушены, исследовательские программы заморожены, даже любимые его игрушки – драгоценные телескопы – находятся в опасности. И во всем этом виновата противная Федерация, и каждый с этим несогласный – потенциальный враг Земли.

Как тут не посочувствуешь; Садлер видел, что профессор стоит на грани нервного срыва и нуждается в очень бережном обращении.

– И что же вы хотите, чтобы я сделал? – спросил он самым безразличным, на какой был способен, голосом.

– Мне хотелось бы знать, согласны ли вы со мной в отношении Джеймисона. Думаю, вы изучали его весьма тщательно.

– Мне запрещено разглашать свои оценки, – развел руками Садлер. – Слишком уж часто они основываются на одних слухах и догадках. Но мне кажется, сама уже откровенность Джеймисона говорит в его пользу. Есть огромная разница между несогласием и предательством.

Некоторое время Маклорин молчал. А затем яростно встряхнул головой:

– Слишком большой риск. Я не могу брать на себя такую ответственность.

«Да, – подумал Садлер, – положение, прямо скажем, аховое». Он не имел здесь никаких официальных полномочий и уж точно не мог отменять решение директора. Никто не прислал ему никаких указаний – люди, направлявшие Стеффансона через Обсерваторию, скорее всего, даже не подозревали о существовании какого-то там Садлера. Взаимодействие Министерства обороны и Планетарной разведки оставляло желать много лучшего.

Однако и без указаний все было ясно. Если военные так спешат доставить Стеффансона в этот самый «Проект Тор» – значит, у них есть к тому весьма серьезные причины. И надо им помочь, даже если придется для этого расстаться с ролью пассивного наблюдателя.

– Я бы предложил вам следующее, сэр, – решился он наконец. – Поговорите с Джеймисоном, обрисуйте ему положение. Спросите, возьмется ли он за эту работу добровольно. Я буду слушать вашу беседу из соседней комнаты, а затем дам свою рекомендацию – посылать его или нет. Я уверен – если Джеймисон согласится, то сделает все как надо. Иначе он просто откажется. Не думаю, чтобы этот человек стал вас обманывать.

– И вы подпишетесь под такой рекомендацией?

– Да, – нетерпеливо кивнул Садлер. – И еще, если вы позволите вам посоветовать, не выражайте откровенно своих подозрений. Как бы вы к нему ни относились, старайтесь проявить максимум доверия и дружелюбия.

Маклорин ненадолго задумался, а затем обреченно пожал плечами и щелкнул тумблером.

– Уагнэл, – сказал он. – Притащите сюда Джеймисона.

Сидевшему в соседней комнате Садлеру казалось, что он ждет уже несколько часов. Затем из динамика послышались звуки шагов, а вслед за ними – голос Маклорина:

– Извините, пожалуйста, что пришлось вас разбудить, но тут появилась срочная работа, и как раз по вашей части. Сколько вам потребуется времени, чтобы доехать на тракторе до Перспективы?

Садлер даже улыбнулся – так отчетливо был слышен судорожный, изумленный вдох молодого астронома. «Перспективой» назывался перевал в южной части кольцевой стены Платона, выходящий в Море Дождей. Тракторы там обычно не ходили, выбирали кружной, но более легкий маршрут, проходивший несколькими километрами западнее. Зато именно через этот перевал была проложена трасса монорельса, именно оттуда пассажиры могли полюбоваться, при подходящем освещении, на один из самых знаменитых лунных пейзажей – широкую перспективу Моря Дождей с выступающим из-за горизонта огромным конусом Пико.

– Постаравшись, можно управиться за час. Тут всего сорок километров, но дорога очень плохая.

– Вот и прекрасно, – сказал голос Маклорина. – Мне только что позвонили из Сентрал-Сити, просят, чтобы я послал именно вас. Они знают, что вы – наш лучший водитель и уже один раз там были.

– Был – это где? – спросил Джеймисон.

– «Проект Тор». То самое место, куда вы ездили ночью – хотя названия вам, конечно же, тогда не сказали.

– Продолжайте, пожалуйста, сэр, – сказал Джеймисон. – Я вас слушаю.

Садлер отчетливо ощущал звучавшее в его голосе напряжение.

– Ситуация такая. Некий человек, находящийся в Сентрал-Сити, должен как можно скорее туда попасть. Предполагалось отправить его ракетой, но сейчас это невозможно. Поэтому он выезжает сюда монорельсом; для экономии времени вы встретите его в районе перевала, а затем по кратчайшему пути доставите на место. Вам все понятно?

– Не совсем. Почему эти, из «Тора», не могут забрать его сами?

«Он что, пытается увильнуть? – подумал Садлер. – Да нет, вопрос вполне естественный».

– Если вы посмотрите на карту, – объяснил Маклорин, – то увидите, что Перспектива – единственное удобное место для пересадки с монорельса на трактор. Кроме того, у них там вроде бы нет особо хороших водителей. Они высылают свой трактор, но, скорее всего, к тому времени как он доберется до перевала, вы уже закончите работу.

Последовала долгая тишина – очевидно, Джеймисон изучал карту.

– Я согласен попробовать, – снова заговорил Джеймисон. – Но хотелось бы знать, отчего весь этот переполох.

«Ну вот, – подумал Садлер, – начинается. Хоть бы Маклорин не забыл моего совета».

– Да, – ответил Маклорин, – пожалуй, вы имеете право узнать. Человек, направляющийся в «Тор», – это Карл Стеффансон. Его миссия жизненно важна для безопасности Земли. Большего я и сам не знаю, да здесь, собственно, и добавить-то нечего.

Наступившая тишина показалась пригнувшемуся к динамику Садлеру бесконечно долгой. Он понимал, что Джеймисон делает выбор. Молодому астроному предстояло неприятное открытие, насколько велика разница между критикой земного правительства, осуждением его политики в яростных, но не имеющих ровно никакого практического значения спорах и поступком, который может прямо содействовать поражению родной планеты. Сколько бы ни было в стране пацифистов, с началом войны количество их резко уменьшается, это правило действовало на протяжении всей истории человечества. Сейчас Джеймисон решает, с кем он, чью сторону велит ему принять чувство долга, если уж не логика.

– Я поеду.

Эти слова были произнесены так тихо, что Садлер их едва расслышал.

– Имейте в виду, – настаивал Маклорин, – что вы можете отказаться.

– Вы так думаете?

В голосе Джеймисона не было и тени сарказма, он просто думал вслух, говорил скорее сам с собой, чем с директором.

Судя по доносившимся из динамика звукам, Маклорин перекладывал бумаги.

– А кто поедет вторым? – спросил он.

– Я бы взял Уилера. Он же и тогда со мной ездил.

– Хорошо. Идите будите его, а я позвоню транспортникам. И – ни пуха ни пера.

– К черту, сэр.

Садлер подождал, пока за Джеймисоном закроется дверь, и только тогда вернулся в кабинет.

– Ну так что? – устало взглянул на него Маклорин.

– Все прошло гораздо лучше, чем можно было надеяться. Я слушал вас и восхищался.

Садлер не пытался польстить директору, его искренне восхитило, насколько удачно сумел тот скрыть свои настоящие чувства. Беседа с Джеймисоном прошла без особой сердечности, но зато и без малейшего следа враждебности.

– Хорошо, – сказал Маклорин, – что с ним поедет Уилер. Очень надежный человек.

При всей своей озабоченности Садлер с трудом сдержал улыбку. Он ничуть не сомневался, что доверие профессора к Конраду Уилеру имеет своим источником реабилитацию маклоринского амплитудного интегратора, последовавшую за открытием Nova Draconis. Эмоции зачастую перевешивают всякую логику, и в этом отношении ученые практически не отличаются от простых смертных. Коммутатор коротко загудел:

– Трактор выезжает, сэр. Сейчас открываются наружные ворота шлюза.

Маклорин бросил взгляд на стенные часы.

– Быстро же управились, – пробормотал он, а затем посмотрел на Садлера: – Ладно, мистер Садлер, что сделано, то сделано. Надеюсь, мы об этом не пожалеем.

Зачастую забывают, что ездить по Луне днем неприятнее и даже опаснее, чем ночью. Безжалостное сияние вынуждает пользоваться плотными светофильтрами, в результате чего неизбежные – за исключением тех редких случаев, когда солнце висит прямо в зените, – пятна густой, непроницаемой тени становятся еще опаснее. Зачастую в них прячутся трещины, куда легко может провалиться трактор. Ночью же вождение не требует такой осторожности и неусыпного внимания; свет Земли гораздо мягче, не дает резких контрастов.

А для полной радости Джеймисону пришлось сегодня ехать на юг, то есть почти прямо против солнца. Иногда условия становились настолько скверными, что он был вынужден выписывать нелепые зигзаги, дабы уберечься от нестерпимо ярких бликов, отбрасываемых обнаженными скалами. Засыпанные пылью участки представляли гораздо меньше трудностей, однако по мере подъема к подножию кольцевых гор участков таких становилось все меньше и меньше.

Уилер сидел, не раскрывая рта, он прекрасно сознавал, какого внимания требует от товарища эта часть пути. Затем пошел крутой подъем к перевалу – бесконечное петляние по растресканным, усеянным огромными каменными обломками склонам. Сзади расстилалась равнина; на самом ее краю из-за горизонта выглядывали хрупкие, словно игрушечные, фермы огромных телескопов. «А ведь в них, – с горечью подумал Уилер, – вбуханы миллионы человеко-часов труда. И какой же результат? Обсерватория простаивает, теша себя надеждой на некое отдаленное будущее, когда эти великолепные приборы снова начнут прощупывать дали Вселенной».

Равнина исчезла из виду, заслоненная скальной грядой, и тут же Джеймисон круто свернул направо, в узкое ущелье. Теперь, посмотрев наверх, можно было различить сверкающую паутинку рельса, огромными прыжками спускавшуюся по склону горы. Здесь трасса совершенно недосягаема, однако после перевала к ней можно будет приблизиться практически вплотную. Дорога стала еще хуже, трещина на трещине; правда, водители, проходившие ее прежде, оставили кое-где отметки в помощь своим последователям. Часто приходилось двигаться сквозь тень, и Джеймисон почти не выключал фары. В целом он даже предпочитал эти мощные поворотные прожекторы слепящему сиянию Солнца – в их свете дорога различалась гораздо лучше. Вскоре управление прожекторами взял на себя Уилер, которого буквально заворожили прыгающие по камням овалы света. Полная невидимость самих лучей придавала зрелищу какой-то мистический характер. Казалось, что свет приходит из ниоткуда, не имеет ровно никакого отношения к трактору.

Они поднялись на Перспективу через пятьдесят минут после выезда и сразу же сообщили об этом в Обсерваторию. До намеченной точки встречи оставалось несколько километров спуска. Трасса монорельса постепенно сближалась с их маршрутом; дальше она уходила на юг, в сторону Пико, – серебряная ниточка, теряющаяся в просторах Луны.

– Ну что ж, – удовлетворенно заметил Уилер, – мы не заставили их долго ждать. Вот только хотел бы я знать, что все это такое и зачем.

– А разве не ясно? – пожал плечами Джеймисон. – Стеффансон – наш крупнейший специалист по радиационной физике. А если война и вправду начнется, можешь себе представить, какое в ней будет использоваться оружие.

– Я как-то об этом не задумывался – да я и не верил, что это может начаться. Ракеты какие-нибудь, наверное.

– Вполне возможно. Но будет, пожалуй, и что-нибудь посерьезнее. Разговоры о лучевом оружии идут уже не первую сотню лет. И вот теперь оно стало возможным.

– Ты что, веришь во всякие там лучи смерти?

– А почему бы и не верить? Вспомни учебник истории: разве не лучи смерти убили тысячи жителей Хиросимы? И это – двести лет тому назад.

– Да, но защита от таких штук не представляет ровно никаких трудностей. А вот настоящее, механическое повреждение, нанесенное лучом, – вот такое ты можешь себе представить?

– Все зависит от расстояния. Если на нескольких километрах, то да. Ведь мы можем распоряжаться практически неограниченными мощностями. Думаю, есть и способы сжать энергию в пучок и послать ее в желаемом направлении. Просто до настоящего момента в этом не было особой необходимости. Зато теперь… откуда нам знать, чем там занимались в секретных лабораториях, рассыпанных по всей Солнечной системе?

Прежде чем Уилер успел ответить, он увидел сверкающую точку. Вылетев подобно метеору из-за горизонта, она с ошеломляющей скоростью неслась прямо на них и через несколько минут превратилась в тупоносую сигару монорельсового вагона, тесно прижавшегося к единственному своему рельсу.

– Схожу-ка я помогу, – сказал Джеймисон. – Он же скорее всего и скафандром-то никогда не пользовался. Да и багаж, наверное, какой-нибудь есть.

Перебравшийся на водительское место Уилер с интересом следил за товарищем, шагающим по пологому каменистому склону. Едва Джеймисон приблизился к вагону, как открылся аварийный шлюз, и на поверхность Луны вышел человек, совершенно – судя по неуверенности его движений – непривычный к низкой гравитации.

Стеффансон передал Джеймисону свою сумку, однако наотрез отказался расстаться с раздутым портфелем и большим деревянным ящиком, в котором явно находилось что-то хрупкое; другого багажа у физика не было.

Две одетые в скафандры фигуры шли торопливо, почти бежали; Уилер открыл наружный люк и впустил их в шлюз. Тем временем выполнивший свою работу монорельсовый вагон сорвался с места и быстро исчез за горизонтом. «Словно кто за ним гонится», – мелькнуло в голове Уилера, никак не ожидавшего от этого серебристого цилиндрика такой прыти. У него появилось смутное опасение, что над мирной, выжженной солнцем равниной Моря Дождей скапливаются грозовые тучи и что не только «Фердинанд» спешит сейчас к стальному яйцу «Проекта Тор».

Уилер не ошибался. В свободном космосе, вдали от плоскости эклиптики, по которой кружат и Земля, и остальные планеты, командующий вооруженными силами Федерации строил свой крошечный флот в боевой порядок. Подобно ястребу, кружащему над жертвой, прежде чем сложить крылья и камнем рвануться вниз, коммодор Бреннан, в недавнем прошлом профессор электротехники Гесперского университета, собрал свои корабли над Луной.

Он ждал сигнала – в отчаянной надежде, что сигнала этого не будет.

Глава 15

Доктор Карл Стеффансон даже не задумывался, храбрый он человек или нет. Никогда в жизни не испытавший нужды в таком примитивном достоинстве, как физическая – в отличие от интеллектуальной – отвага, он был слегка удивлен своим спокойствием в критический момент, но не более того. Вполне возможно, что через несколько часов его не будет в живых, – эта мысль не столько пугала, сколько раздражала; ведь остается так много невыполненной работы, непроверенных теорий. Каким счастьем было бы вернуться от всей этой суеты, на которую угроблены два года, к нормальной исследовательской работе. Мечты, пустые мечты; сейчас нужно думать о том, как бы выжить.

Открыв свой портфель, Стеффансон извлек кипу монтажных схем и список комплектующих деталей. Заметив, с каким откровенным любопытством косится на бумаги, помеченные грифом «СЕКРЕТНО», Уилер, он слегка улыбнулся. Сейчас осторожность уже ни к чему, да и кто может разобраться в этих головоломных цепях, кроме их автора?

Он снова оглянулся, проверяя, надежно ли привязан драгоценный груз. Вполне возможно, что содержимое этого невзрачного ящичка определит судьбу не только Земли, но и других миров. Многим ли людям выпадала такая ответственная миссия? Стеффансон припомнил только два случая, оба они относились ко временам Второй мировой войны. Британский ученый, который перевез через Атлантику небольшой ящик с самым, как потом говорили, важным грузом, доставленным когда-либо в Соединенные Штаты. Это был первый магнетрон, главный элемент радара – оружия, сокрушившего воздушные армады Гитлера. А затем, несколькими годами спустя, – самолет, летевший над Тихим океаном на остров Тиниан с грузом почти всего имевшегося в тот момент чистого урана-235.

Однако ни в одной из этих миссий – при всей их важности – счет времени не шел на минуты.

До сих пор все общение Стеффансона с Уилером и Джеймисоном ограничивалось несколькими словами благодарности за помощь. Однако он знал, что эти молодые ребята – астрономы из Обсерватории, добровольно вызвавшиеся в опасную поездку, понимал, насколько им любопытно, с какой целью прибыл на Луну знаменитый физик, а потому совсем не удивился, когда Джеймисон передал управление товарищу, а сам прошел из кабины трактора в салон.

– Дальше трясти не будет, – сообщил он. – До «Тора» доберемся минут за двадцать. Как, устраивает?

– Вполне, – кивнул Стеффансон. – Когда этот чертов корабль сломался, мы сперва даже и не надеялись, что я успею вообще. Вам, наверное, дадут теперь какую-нибудь медаль.

– Меня это не интересует, – ответил Джеймисон холодно. – Я хочу только одного – знать, что действую во имя добра. А вот вы – вы вполне уверены, что действуете во имя добра?

Стеффансон удивленно вскинул глаза, но тут же все понял. Среди его собственных сотрудников тоже попадались молодые люди, подобные Джеймисону, и все эти идеалисты терзались одними и теми же сомнениями. Ничего, подрастут и образумятся, хотя как знать – благо это или трагедия.

– Фактически вы хотите, – спокойно ответил он, – чтобы я предугадал будущее. Если рассматривать далекую перспективу, ни один человек никогда не может сказать, послужат его действия добру или злу. Но я работаю на оборону Земли и при этом уверен, что мы войну не начнем, первый удар – если он будет нанесен – совершит Федерация.

– А вам не кажется, что мы их провоцируем?

– В какой-то степени – да, но разве они лучше? Вы считаете федералов этакими гордыми и мужественными первопроходцами, строящими на планетах новую и прекрасную цивилизацию, совершенно забывая при этом, насколько они бывают жесткими и неразборчивыми в средствах. Припомните хотя бы, как эти люди буквально выжили нас с астероидов, заломив за снабжение наших баз бешеные, ни с чем не соразмерные цены. И насколько это затруднило нам отправление кораблей за пределы орбиты Юпитера – они же фактически повесили знак «вход воспрещен» на трех четвертях Солнечной системы! Получив все, что им нужно, они обнаглеют окончательно. Так что ребята эти давно напрашивались на хорошую порку, и – надеюсь – они ее вскоре получат. Жаль, конечно, что все так получается, но лично я не вижу никаких других вариантов.

Он взглянул на часы и добавил:

– Вы не могли бы включить радио? Сейчас как раз будут последние известия, хотелось бы послушать, что там делается.

Джеймисон включил приемник и развернул антенну. Несмотря на сильные помехи – ведь Земля висела сейчас в небе совсем рядом с Солнцем, – мощность радиостанции позволяла слышать передачу совершенно отчетливо, без малейших замираний.

Стеффансон с удивлением обнаружил, что часы трактора спешат – хотя и немного, примерно на секунду. Затем он понял, что они установлены по этому странному гибриду – лунному гринвичскому времени; сигнал, прозвучавший из динамика, пролетел почти четыреста тысяч километров – кидающее в озноб напоминание, как далеко они находятся от дома.

Затем последовала пауза, такая долгая, что Джеймисон вывел громкость на максимум, начиная уже сомневаться в исправности приемника. Диктор заговорил только через минуту; отчетливо чувствовалось, как трудно дается ему сегодня обычная бесстрастность голоса.

– Говорит Земля. Мы только что получили из Гааги следующее заявление: «… Трипланетарная Федерация сообщила правительству Земли, что намерена захватить некоторые районы Луны и что любая попытка воспрепятствовать этой акции будет подавлена силой. Правительство заявляет о необходимости сохранить целостность Луны и уже предприняло все необходимые для этого меры. Вскоре будет сделано новое заявление. Следует подчеркнуть, что в настоящий момент какая-либо опасность отсутствует, так как в пределах двенадцатичасового полета от Земли нет ни одного враждебного корабля. Говорит Земля. Ожидайте дальнейших сообщений».

И снова полная тишина, нарушаемая только негромким шипением несущей частоты да потрескиванием солнечных помех. Слушая заявление, Уилер остановил трактор; сейчас он повернулся и посмотрел на своих спутников. Стеффансон склонился над разложенными по столику схемами, но явно их не видит. Замерший после первых донесшихся из динамика слов, Джеймисон так и стоит, держась рукой за регулятор громкости. Затем он пошевелился, молча вернулся в кабину и снова занял водительское место.

Стеффансону показалось, что прошли долгие годы, пока раздалось восклицание Уилера:

– Почти приехали! Смотрите прямо по курсу!

Он прошел вперед и взглянул на изрытую трещинами, усыпанную камнями равнину. «Да уж, – мелькнула мысль, – не очень похоже, чтобы из-за такого местечка стоило устраивать войну». Но вся эта метеоритная пыль и застывшая лава – только камуфляж, прячущий сокровища природы, на поиски которых люди потратили двести лет. А может, лучше бы эти сокровища так и лежали ненайденными…

Впереди, на расстоянии двух-трех километров, в ярком солнечном свете сверкал купол «Проекта Тор». С этой стороны он выглядел очень странно, словно огромное металлическое яйцо, рассеченное ножом какого-то великана, густая тень, окутывавшая половину купола, делала ее почти невидимой. И ни одного человека, ни малейшего признака жизни. Хотя внутри его кипит сейчас лихорадочная деятельность. Стеффансон страстно надеялся, что приехавшие раньше помощники успели уже управиться с монтажом силовых и субмодуляторных цепей.

Он приладил шлем к так и не снятому за все это время скафандру, а затем подошел к Джеймисону, придерживаясь для равновесия за грузовые полки.

– Раз уж вы меня довезли, – сказал физик, – хотелось бы в благодарность хотя бы объяснить вам, как все произошло. Вот эта штука, – он указал на быстро увеличивающийся в размерах купол, – начиналась как шахта, да она и теперь шахта. Мы сумели сделать невиданную доселе вещь – пробурили в лунной коре стокилометровую скважину, добрались до богатых рудных залежей.

– Сто километров? – пораженно воскликнул Уилер. – Но это же невозможно! Такого давления не выдержит никакая дырка!

– Выдерживает, и прекрасно, – отмахнулся физик. – У меня нет времени на подробности, да я не очень-то с ними и знаком. Не забывайте, кстати, что при прочих равных условиях на Луне можно пробурить скважину в шесть раз более глубокую, чем на Земле. Но это только часть дела. Основной секрет состоит в работе с противодавлением. По мере углубления скважина все время заполняется тяжелым силиконовым маслом, плотность которого примерно соответствует плотности окружающей породы. Поэтому при любой глубине проходки давление внутри и снаружи уравнивается, скважина не стремится схлопнуться. Есть стандартное правило – чем проще идея, тем больше труда и изобретательности требует ее воплощение; так произошло и на этот раз. Вся техника должна работать в погруженном состоянии, под невероятным давлением, но эти проблемы были постепенно разрешены, и теперь мы имеем возможность извлекать руду в промышленных масштабах.

Федерация узнала о происходящем здесь года два назад. Есть основания предполагать, что их инженеры пробовали сделать нечто аналогичное у себя, но безрезультатно. Тогда эти герои решили: раз уж лунные сокровища проходят мимо нашего носа – пусть они вообще никому не достанутся. Хотят силой вынудить нас на дележку, только ничего у них не выйдет.

Но все это только предыстория, сейчас важнее другое. Здесь установлено оружие. Кое-что из него готово и опробовано, кое-что нуждается в окончательной доводке. Я везу с собой ключевые элементы самой, вероятно, важной системы; именно поэтому Земля перед вами в неоплатном долгу. Не перебивайте, пожалуйста, мы уже почти на месте, а мне нужно сказать кое-что еще. Двенадцать часов безопасности, про которые вы слышали по радио, – чистое вранье. Это то, в чем хотела бы убедить нас Федерация, а мы просто делаем вид, что не имеем никаких сомнений. Но мы обнаружили корабли, приближающиеся со скоростью в десять раз большей, чем все известное прежде. Похоже, их двигатели работают по какому-то совершенно новому принципу. Остается надеяться, что этот же принцип не привел заодно и к созданию нового оружия. Они появятся здесь часа через три – если не будут больше наращивать скорость. Можете, конечно, остаться с нами, но я бы вам советовал развернуться и гнать изо всех сил в свою Обсерваторию – так, пожалуй, надежнее. Если начало атаки застанет вас в пути – ищите укрытия. Забирайтесь в трещину – да, собственно, куда угодно, лишь бы спрятаться, и сидите там до самого конца. А теперь – прощайте и всякой вам удачи. Надеюсь, мы еще встретимся по окончании этих неприятностей.

Прежде чем астрономы успели что-либо ответить, Стеффансон вместе со своим загадочным ящиком исчез в люке шлюза. Теперь трактор находился в тени купола; в поисках какого-нибудь отверстия Джеймисон начал объезжать огромное металлическое яйцо вокруг. Через некоторое время он узнал то место, где входили они с Уилером, и затормозил. Хлопнула крышка наружного люка, и тут же на приборной панели вспыхнула надпись «Шлюз свободен». Они увидели, как Стеффансон подбегает к куполу, как он ныряет в открывшийся на мгновение люк, как круглая крышка люка снова встает на место.

Джеймисон с Уилером остались одни. Ничто вокруг не подавало признаков жизни, однако неожиданно металлический остов «Фердинанда» начал вибрировать со все возрастающей частотой. Стрелки установленных на панели управления приборов бешено заплясали, свет в кабине потускнел – и тут же все снова пришло в норму; некое потрясающей мощности силовое поле ушло дальше в космическое пространство, оставив после себя острое ощущение сжатой подобно пружине энергии, готовой по первому сигналу рвануться наружу. Астрономы начали смутно понимать настойчивость и озабоченность последних слов Стеффансона; весь окружающий ландшафт словно замер в напряженном ожидании.

«Фердинанд» мчался по бесплодной равнине Моря Дождей к спасительному убежищу все еще далеких гор. Окажется ли оно спасительным? Джеймисон сильно в этом сомневался. Какое страшное оружие сумела создать наука еще два века назад, а ведь современное искусство войны пойдет гораздо дальше. Вполне возможно, что эта раскаленная полуденным солнцем пустыня вскоре будет выжжена излучением в тысячи раз более мощным.

Трактор ехал прямо по собственной тени – Джеймисон вел его на север, туда, где из-за горизонта вздымались вершины Платона, похожие сейчас на башни какой-то исполинской крепости. Но настоящая крепость осталась позади – она затихла, приготавливая неведомое свое орудие к грядущей битве.

Глава 16

Думай Джеймисон побольше об управлении трактором и поменьше о политике, такого бы никогда не случилось, хотя, если учесть все обстоятельства, винить его было трудно. Ведь это место казалось ровным и твердым – точно таким же, как и вся предыдущая дорога.

Ровное, конечно, но твердое? Примерно такое же твердое, как вода. Джеймисон понял, что тут происходит, мгновенно – как только двигатель «Фердинанда» яростно взвыл, а нос его исчез в огромном облаке пыли. Машину начало бросать из стороны в сторону, она сильно наклонилась вперед и потеряла, сколько ни старался помешать этому Джеймисон, скорость. Трактор начал тонуть совсем как корабль, терпящий крушение в штормовом море. Расширившимися от ужаса глазами Уилер смотрел на клубящиеся за лобовым стеклом облака пыли; прошло несколько секунд, и стало совершенно темно. Джеймисон выключил двигатель, теперь они шли на дно в полной тишине, нарушаемой только еле слышным гудением системы циркуляции воздуха.

Джеймисон нащупал выключатель, и в кабине вспыхнул свет. Какое-то время оба астронома были слишком ошеломлены, чтобы что-либо предпринять, они просто сидели и беспомощно взирали друг на друга. Затем Уилер встал и неуверенно подошел к ближайшему иллюминатору. И не увидел абсолютно ничего; казалось, что наружная сторона толстой кварцевой пластины затянута гладким, абсолютно черным – чернее самой глубокой ночи – бархатом.

Неожиданно пол под ногами мягко, но вполне ощутимо вздрогнул – «Фердинанд» опустился на дно.

– Слава тебе, Господи, – облегченно вздохнул Джеймисон. – Могло быть и глубже.

– А что, есть какая-нибудь разница?

Уилер не решался поверить, что не все еще пропало. Слишком уж много он наслышался об этих предательских пылевых озерах, о поглощенных ими людях и машинах.

К величайшему счастью, пылевые озера встречаются на Луне значительно реже, чем можно бы заключить из расхожих баек, они образуются только при весьма специфических, все еще не до конца понятных условиях. Если вы хотите создать такую ловушку, возьмите неглубокий кратер в скальном грунте вполне определенной природы, а затем подождите несколько сотен миллионов лет, пока температурные перепады между днем и ночью не превратят поверхностные слои камня в пыль. Чем дольше протекает этот неспешный процесс, тем тоньше становится образовавшаяся пыль; наступает момент, когда она приобретает способность течь, подобно жидкости, и собирается на дне кратера. И почему, собственно, «подобно»? – во многих отношениях она действительно является жидкостью; если набрать ведро этой невероятно тонкой пыли, она будет плескаться в нем на манер не очень вязкой нефти. Ночью в ней циркулируют – и это подтверждается прямыми наблюдениями – конвекционные потоки: верхние слои остывают и опускаются на дно, откуда навстречу им поднимаются струи теплой пыли. В результате пылевые озера очень легко обнаружить – инфракрасные детекторы видят их аномальное тепловое излучение за несколько километров. Но это только ночью, в дневное время все подобные эффекты напрочь забиваются солнечным жаром.

– Не стоит впадать в панику, – сказал Джеймисон, хотя собственное его лицо и не выказывало при этом особой уверенности. – Думаю, мы отсюда выкарабкаемся. Озеро скорее всего совсем маленькое – иначе его успели бы уже обнаружить. Считается, что эти места обследованы очень подробно.

– Достаточно большое, чтобы мы в нем утонули.

– Да, но ты не забывай, что такое эта самая пыль. Пока движки не заглохли, остается шанс выползти наружу – примерно как подводный танк вылезает на берег реки. Меня вот только одно беспокоит – идти нам вперед или попробовать задним ходом.

– Вперед мы можем еще глубже забраться.

– Совсем не обязательно. Как я уже говорил, озеро скорее всего маленькое, и мы могли по инерции пролететь за его середину. Как ты думаешь, в какую сторону наклонен пол?

– Спереди вроде как чуть повыше.

– И мне так кажется. Пошли-ка мы вперед, к тому же при заднем ходе и тяга слабее.

Осторожно, очень осторожно Джеймисон включил самый малый ход; трактор протестующе задрожал, дернулся на несколько сантиметров вперед и снова замер.

– Вот этого я и боялся, – сказал Джеймисон. – Непрерывно идти не получается, придется такими вот рывками. Моли Бога, чтобы выдержали двигатели, о передаче я уж и не говорю.

Рывок-остановка, рывок-остановка… Они пробивались вперед с мучительной медлительностью, а затем Джеймисон и вовсе заглушил моторы.

– Чего это ты? – озабоченно спросил Уилер. – Мы же вроде двигались.

– Да, но заодно и перегревались. Эта пыль – почти идеальный теплоизолятор. Нужно немного остыть.

Кабина была ярко освещена. «А ведь она, – подумал Уилер, – вполне может стать нашей могилой». Такая обстановка совсем не располагала его к разговорам, да и Джеймисона тоже. Стремиться к спасению и нарваться по пути на такую вот неприятность – в этом была какая-то мрачная насмешка.

– Ты слышишь звуки? – настороженно поднял голову Джеймисон. Он включил циркуляцию воздуха, и в кабине повисла гробовая тишина.

Снаружи доносился легчайший, еле различимый шорох. Легкое потрескивание, причины которого Уилер не мог себе и представить.

– Пыль начинает подниматься. Она же очень нестабильна, чуть-чуть тепла – и тут же образуется конвекционный поток. Думаю, на поверхности образуется небольшой, но вполне заметный гейзер. При случае он поможет нас найти. Какое ни на есть, а все-таки утешение. И воздуха, и пищи хватит надолго – все тракторы снабжены солидным неприкосновенным запасом, – а в Обсерватории знают примерный маршрут «Фердинанда». К сожалению, вполне может случиться, что в самое ближайшее время у Обсерватории своих-то забот будет по самые уши, так что никто не сможет заниматься поисками двух пропавших астрономов…

Джеймисон снова запустил двигатели, и мощный трактор начал снова пробиваться сквозь поглотившую его сухую зыбь. Было невозможно определить, насколько быстро он движется, а что случится, если двигатели откажут, об этом Уилер боялся и подумать. Траки гусениц скрежетали по скальному дну пылевого озера, вся машина сотрясалась и стонала от невыносимой нагрузки.

Нечто вроде уверенности, что они действительно куда-то движутся, появилось только через час. Нос трактора вполне определенно задрался, хотя, как и прежде, оставалось совершенно непонятно, насколько далека поверхность этой квазижидкости, покажется ли благословенный свет лунного дня через секунду, или впереди лежат еще сотни метров пути, долгие часы медленного, черепашьего хода.

Джеймисон делал все более продолжительные остановки, что уменьшало нагрузку на машину, но никак не на экипаж. Во время одной из таких пауз Уилер наконец не выдержал и прямо спросил, что они будут делать, если трактор тем или иным образом застрянет.

– Тут есть две возможности, – задумчиво ответил Джеймисон. – Можно сидеть и не рыпаться в надежде на спасательную команду: найти нас будет совсем не трудно, ведь следы гусениц ведут прямо к этой луже. Ну а другой вариант – выбираться наружу.

– Как? Но это же невозможно!

– Ничего подобного. Я знаю случай, когда именно так и сделали. Выбираются же из затонувших подводных лодок – вот и здесь примерно то же самое.

– Плавать в этой гадости – да у меня от одной такой мысли мурашки по коже.

– Давно, еще ребенком, я как-то попал в снежную лавину и могу себе примерно представить, на что это будет похоже. Самое тут страшное – утратить ориентировку и ходить кругами до полного изнеможения. И все-таки лучше бы нам обойтись без подобных экспериментов.

«Я бы сказал посильнее», – усмехнулся про себя Уилер.

Кабина поднялась над поверхностью примерно через час, и вряд ли хоть один солнцепоклонник встречал когда-нибудь своего бога с такой радостью, как Джеймисон с Уилером сегодня. Однако до полной безопасности было еще далеко – хотя уменьшившееся сопротивление и позволяло «Фердинанду» развивать большую, чем прежде, скорость, впереди могли скрываться новые глубокие места.

Уилер смотрел, как струится эта отвратительная субстанция мимо трактора, как в ней образуются вихри, – и не мог оторвать глаз. Временами было невозможно поверить, что это – не жидкость, и только натуга, с которой пробивался вперед «Фердинанд», портила немного иллюзию. А не стоит ли предложить, чтобы тракторам придавали более обтекаемую форму, ведь тогда им будет проще выбираться из подобных положений… Ну кто же на Земле мог предположить, что тут потребуется такое?

В конце концов «Фердинанд» оказался на сухом месте – не более, собственно говоря, сухом, чем страшное озеро, из которого он выбрался. Выжатый как лимон, Джеймисон бессильно опустил голову на приборную панель; Уилера била крупная дрожь, но он этого даже не замечал, поглощенный одной ликующей мыслью – спаслись! Он совсем забыл, что они покинули «Проект Тор» уже три часа тому назад и отъехали от него меньше чем на двадцать километров.

Даже и так можно было успеть, но едва только они двинулись дальше и начали переправляться через невысокую, совсем пологую гряду, как раздался скрежет рвущегося металла, и «Фердинанд» резко повернул направо с очевидным намерением завертеться волчком. Джеймисон мгновенно вырубил двигатели, и не выдержавший непосильной работы трактор замер боком к первоначальному своему курсу.

– А вот это, – негромко сказал Джеймисон, – уже серьезно. Хотя вряд ли мы имеем право жаловаться. Полети правая передача в то время, когда мы еще бултыхались в этой отраве…

Не закончив фразы, он повернулся к правому иллюминатору, смотревшему сейчас назад – туда, где тянулась пропаханная ими в пыли колея. Уилер проследил за его взглядом.

Огромный купол все еще вздымался над горизонтом. Возможно, их везение уже кончилось, и как жаль, что они не успели загородиться от назревающего – и неведомого – шторма спасительной кривизной лунного шара.

Глава 17

Даже к настоящему дню системы оружия, использовавшиеся в битве при Пико, держатся в значительной степени под секретом. Известно, что управляемые снаряды играли там очень незначительную роль: в космической пустоте все, кроме прямого попадания, практически бесполезно – нет среды, передающей энергию ударной волны. Атомная бомба, разорвавшаяся на расстоянии в сотню метров, не причинит никаких механических повреждений, а от ее радиации не так уж трудно защититься. Кроме того, как Земля, так и Федерация создали вполне эффективные средства отражения и увода в сторону обычных снарядов.

Основной упор был сделан на лучевое и полевое оружие, оно оказалось и наиболее эффективным. Простейший его образец – ионные излучатели, разработанные на основе двигателей космических кораблей. Первую радиолампу изобрели чуть не три века назад, и все это время люди учились оперировать все более мощными корпускулярными потоками. В конце концов работы ученых увенчались изобретением ионного ракетного двигателя, который создавал тягу, выбрасывая мощный, концентрированный пучок электрически заряженных частиц. Смертельная опасность таких пучков привела к многочисленным несчастным случаям в космосе – и это при всех стараниях намеренно их расфокусировать для снижения эффективного радиуса действия.

Средства защиты от ионного оружия были очевидны. Те же самые электромагнитные поля, которые генерируют ионный пучок, могут использоваться и для его рассеяния, могут превратить всесжигающую струю частиц в редкий безобидный дождичек.

Более эффективными – но одновременно и более трудными в изготовлении – являются системы оружия, использующие чистое излучение. Трудности не оказались непреодолимыми, как Земля, так и Федерация отлично с ними справились. Оставалось только убедиться на практике, что обеспечило больший успех – научное превосходство Федерации или промышленная мощь Земли.

Коммодор Бреннан, чья маленькая эскадра с разных сторон сходилась к Луне, прекрасно все это знал. Подобно любому полководцу прошлого, он начинал военные действия со значительно меньшими силами, чем хотелось бы. А больше всего ему хотелось вообще не начинать никаких военных действий.

Переоборудованный лайнер «Эридан» и почти наново перестроенный грузовик «Лета», числившиеся когда-то в ллойдовском регистре под именами «Утренняя звезда» и «Ригель», находятся сейчас между Землей и Луной, несутся по тщательно продуманным траекториям. Бреннан не знал, удалось ли им сохранить фактор внезапности, но даже если Земля и заметила что-то, вряд ли она подозревает о существовании третьего – и самого большого – корабля, «Ахерона». Интересно, какой это сдвинутый на мифологии романтик придумал такие названия, скорее всего – комиссар Черчилль, везде, где только возможно, подражающий своему знаменитому предку. И очень получилось к месту. Многим, очень многим людям принесут эти корабли смерть и забвение – и скоро, уже сегодня.

Лейтенант Кертис, один из немногих членов команды, проработавших значительную часть своей жизни в космосе, поднял голову от пульта связи:

– Радиограмма с Луны, сэр. Адресована нам.

Бреннан был потрясен. Даже если их и обнаружили – неужели земляне относятся к своим противникам с таким презрительным высокомерием, что спокойно признают этот факт? Пробежав глазами бланк, он облегченно вздохнул.

ОБСЕРВАТОРИЯ – ФЕДЕРАЦИИ. ХОТИМ ВСЕМ НАПОМНИТЬ О НАЛИЧИИ В ПЛАТОНЕ УНИКАЛЬНЫХ ПРИБОРОВ. ЗДЕСЬ ЖЕ НАХОДИТСЯ В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ И ВЕСЬ ПЕРСОНАЛ ОБСЕРВАТОРИИ. МАКЛОРИН, ДИРЕКТОР.

– Ты меня больше так не пугай, – сказал коммодор. – Я уж было решил, что это прямо нам, направленным пучком. Не хотелось бы думать, что они способны заметить нас с такого расстояния.

– Простите, сэр. Это всего лишь общее оповещение. Обсерватория повторяет его раз за разом на своей частоте.

Бреннан передал радиограмму начальнику штаба капитану Мертону:

– Ну и что вы скажете? Вы же вроде там работали?

Мертон прочитал текст и улыбнулся:

– Маклорин во всей своей красе. Сперва приборы, а люди уж потом. Думаю, ничего страшного. Постараемся в него не угодить. Сотня километров – вполне приличное расстояние, чтобы тихо отсидеться. Обсерватории ничто не угрожает – разве что прямое попадание сбившегося с курса снаряда. К тому же они очень прилично закопались.

Безжалостная стрелка хронометра отсчитывала последние минуты. Все в той же уверенности, что окутанный непроницаемым коконом ночи «Ахерон» так и не обнаружен противником, коммодор Бреннан смотрел на штурманскую сферу, по которой, следуя намеченным траекториям, ползли три искорки. Три корабля эскадры Федерации. Разве мог себе представить мирный университетский профессор, что однажды на его долю выпадет держать в своих руках судьбу миров?

Но Бреннан совсем не думал сейчас о мощи, таящейся в реакторах и ждущей только его сигнала, чтобы рвануться наружу. Его совсем не заботило место, которое займет он в истории, когда люди оглянутся на сегодняшний день. Подобно каждому солдату, впервые идущему в бой, он пытался угадать, где он будет в этот же час завтра.

Меньше чем в миллионе километров от него Карл Стеффансон сидел у пульта управления и смотрел на изображение Солнца, передаваемое одной из телекамер – многочисленных глаз «Проекта Тор». Его окружала группа еле живых от усталости техников: к приезду своего шефа они почти уже закончили монтаж оборудования; теперь были подключены и дискриминаторные блоки, в такой спешке привезенные с Земли.

Стеффансон повернул ручку, и Солнце погасло. Он переключил монитор на другую камеру, на третью… Все глаза крепости ослепли. Защита была полной.

Слишком усталый, чтобы ощущать хоть какой-нибудь подъем, он откинулся на спинку и махнул рукой в сторону пульта:

– Ну а дальше вы сами. Пусть пропускает часть видимого света – смотреть-то надо, но начиная с ультрафиолета и вверх – полное отражение. Точно известно, что все пучки, с которыми нам придется иметь дело, – жесткие, ни один из них не несет заметной энергии на длинах волн меньше тысячи ангстрем. Вот уж удивятся федералы, когда эти «лучи смерти» начнут отскакивать от нас, как солнечные зайчики. Жаль, мы не можем направить их туда, откуда они пришли.

– Интересно, а как выглядит включенный экран снаружи? – спросил один из инженеров.

– Как идеальное зеркало. Пока оно отражает, мы можем не опасаться никакой радиации. Вот, собственно, и все, что я могу обещать.

Стеффансон взглянул на часы:

– Если верить данным разведки, у нас осталось еще минут двадцать. Но я бы не очень на это рассчитывал.

– Во всяком случае, – сказал Джеймисон, выключая рацию, – теперь Маклорин знает, где мы засели. И трудно осуждать Старика, что он не стал никого сюда посылать.

– А что же нам делать?

– Перво-наперво поесть, – ответил Джеймисон, направляясь к камбузу. – Думаю, мы вполне это заслужили, к тому же не исключено, что нам предстоит прогулка, и очень неблизкая.

Уилер нервно вскинул глаза на далекий, но, к сожалению, очень ясно различимый купол «Проекта Тор». Затем он разинул рот и только через несколько секунд смог поверить, что все так и есть, ничего ему не мерещится.

– Сид! – крикнул он. – Иди-ка посмотри.

Джеймисон бросил свои хозяйственные дела, подбежал к товарищу – и испытал такое же потрясение. Частично затененная полусфера купола претерпела разительное изменение.

Там, где раньше виднелся узкий блестящий полумесяц, теперь висела ослепительно сверкающая точка, похожая на отражение Солнца от идеального сферического зеркала.

Подзорная труба подтвердила это впечатление. Самого купола не было видно вовсе – его место занял какой-то фантастический серебряный призрак. «Словно, – подумал Уилер, – большая капля ртути, уложенная на горизонт».

– И как они только это сделали? – совершенно спокойно, хотя и с любопытством, заметил Джеймисон. – Защита, похоже, какая-то. Фокусы с интерференцией.

– Нам бы поторопиться, – озабоченно сказал Уилер. – Что-то мне все это не нравится. А мы здесь торчим на самом виду.

Джеймисон начал быстро открывать ящики и вытаскивать оттуда припасы.

– Начинай жевать. – Он кинул Уилеру несколько плиток шоколада и пакетов сублимированного мяса. – Толком поесть уже не удастся. И попей, если хочешь, но не слишком старайся. В этих скафандрах нет особых удобств, а мы надеваем их надолго.

Уилер прикинул в уме. Восемьдесят километров пути, не говоря уж о том, что придется переваливать через стену Платона. Да, прогулочка получится еще та – лучше уж остаться здесь. Стоит ли бросать «Фердинанд», верой и правдой служивший им сегодня, все-таки он – вполне приличная защита.

Джеймисон задумался, но затем отбросил эту идею.

– Ведь что говорил Стеффансон? – напомнил он Уилеру. – Чтобы мы залезали под землю, и как можно скорее. А уж он-то знает обстановку получше нашего.

Удобная трещина нашлась метрах в пятидесяти от трактора, на склоне гряды, противоположном крепости. Чуть меньше человеческого роста в глубину, она позволяла выглядывать наружу, а дно ее было достаточно ровным, чтобы лежать на нем без особых неудобств. Находка очень обрадовала Джеймисона – настоящий, словно по заказу вырытый окоп.

– Вот только меня беспокоит, – сказал он, – сколько придется тут ждать. Возможно, ничего вообще не будет. Но с другой стороны – вдруг мы решим, что все тихо, и пойдем. Тут-то и начнется, а мы на открытом месте.

После некоторого обсуждения астрономы выбрали компромиссный вариант. Они вернутся в кабину «Фердинанда», где есть хоть какие удобства, но скафандров снимать не будут. Если что – можно добежать до окопа буквально в несколько секунд.

Все началось без малейшего предупреждения. Неожиданно в серые, пыльные камни Моря Дождей плеснул ослепительный свет, невиданный ими за всю их миллионолетнюю историю. Уилеру на мгновение показалось, что кто-то включил рядом с трактором огромный прожектор, но он тут же понял: этот затмевающий солнце взрыв произошел за много километров от них. Высоко над горизонтом образовался сгусток яростного фиолетового пламени, идеально сферический и быстро теряющий по мере расширения свою яркость. Через несколько секунд от него осталось только большое облако фосфоресцирующего газа. Облако это быстро опускалось и вскоре – словно некое фантасмагорическое солнце – ушло за горизонт.

– Это же надо быть такими придурками, – мрачно заметил Джеймисон. – Вполне возможно, что мы с тобой уже покойники.

– Ерунда, – возразил Уилер без особой уверенности. – Тут же километров пятьдесят, не меньше, так что плотность гамма-излучения не должна быть большой, а стенки «Фердинанда» – экран не хуже любого другого.

Джеймисон не ответил, он уже входил в шлюз. Уилер двинулся было следом, но тут же вернулся и схватил с полки дозиметр. Что бы еще могло пригодиться? Повинуясь внезапному импульсу, он выдернул из пазов штангу занавески, отгораживавшей туалетную нишу, а затем бросился к раковине и сорвал висевшее над ней зеркало.

Догнав в шлюзе нетерпеливо переминавшегося Джеймисона, Уилер сунул ему в руки дозиметр, не утруждая себя объяснениями касательно остальной добычи; для чего нужны эти несколько неожиданные предметы, стало ясно через несколько минут, в окопе, которого они достигли без всяких дальнейших приключений.

– Разве же можно, – проворчал запасливый звездочет, – пропустить такое зрелище.

Он расстегнул один из многочисленных карманов скафандра, вытащил моток проволоки и начал привязывать зеркало к палке. Через пару минут в его руках оказалось грубое подобие перископа.

– Ну вот, купол виден, – с удовлетворением сообщил Уилер. – И ничего с ним вроде не случилось.

– Так и должно быть, – откликнулся Джеймисон. – Похоже, они как-то сумели взорвать эту бомбу за много миль от себя.

– А может, это просто предупредительный выстрел?

– Вряд ли – кто же станет разбрасываться плутонием на фейерверки? Эти ребята стреляли вполне серьезно. Ладно, подождем, что они там еще придумают.

Ждать пришлось долго, минут, наверное, пять. А затем, почти одновременно, в небе полыхнули еще три слепящие звезды. Они двигались с разных сторон по траекториям, сходящимся к куполу, однако далеко не достигли цели, превратившись по пути в реденькие прозрачные облака.

– Первый и второй раунды за Землей, – прокомментировал Уилер. – Интересно, откуда летят все эти снаряды?

– Взорвись один из них не в той стороне, а над нами, – остудил его Джеймисон, – нам был бы верный конец. Не забывай, что атмосферы здесь нет, так что все гамма-излучение будет нашим.

– Что показывает дозиметр?

– Совсем немного, а вот сколько мы схватили при первом взрыве, когда еще в тракторе сидели, – это одному Богу известно.

Уилер не ответил – он внимательно оглядывал небо. Где-то там, в этой россыпи звезд (из трещины, куда не достигали прямые лучи Солнца, они свободно различались) кроется изготовившаяся к очередной атаке эскадра Федерации. Увидать корабли надежды мало, но должно же хоть как-то проявить себя их оружие.

Откуда-то из-за Пико в небо метнулись шесть снопов пламени – купол выпустил первые свои снаряды; они неслись с колоссальным ускорением, прямо в сторону Солнца. «Лета» и «Эридан» использовали трюк, древний, как сама война, – с этого направления их противник будет частично ослеплен, большие трудности возникнут даже у радара (коммодор Бреннан числил в ряду своих союзников два больших пятна).

Отсюда, из трещины, казалось, что Солнце проглотило ракеты без всякого для себя вреда, но затем, через несколько минут (или секунд?) томительного ожидания, его блеск стократно возрос. «Отличное зрелище для землян, – подумал, поправляя светофильтр скафандра, Уилер. – А атмосфера, так сильно мешающая астрономам, надежно прикроет их от любого излучения».

Было невозможно сказать, причинили снаряды какой-нибудь ущерб противнику или нет. Скорее всего огромная энергия ослепительного – и совершенно безвредного – взрыва бесцельно рассеялась в пространстве. «Странная это будет битва, – продолжал рассуждать про себя Уилер. – А корабли Федерации скорее всего выкрашены в черный цвет, так что увидеть их не удастся».

И тут с куполом стало происходить нечто странное. Если прежде в зеркальной полусфере отражалось только Солнце, то теперь она расплескивала свет во всех направлениях – свет, яркость которого нарастала ежесекундно. Откуда-то сверху, из космоса, на крепость лились потоки энергии – затерявшиеся среди звезд корабли Федерации скрестили на ней лучи чудовищной, в бессчетные миллионы киловатт, мощности. Но даже и теперь Уилер не различал в небе ничего, кроме привычных созвездий, – вакуум, в котором ничто не оставляет следа, не позволял определить, откуда идет атака.

Сверкание слепило глаза, и он снова отрегулировал светофильтр. Странно, почему сама-то крепость ничем не отвечает? Или просто не могут, пока находятся под таким облучением… И тут он увидел вокруг купола трепещущую корону, нечто вроде тлеющего разряда.

– Гляди, Кон, прямо наверху! – ударил по ушам голос Джеймисона.

Уилер задрал голову – и впервые увидел корабль Федерации. Он не мог знать, что смотрит на «Ахерон», единственный в истории человечества космический корабль, построенный специально для военных целей. Низко зависший над поверхностью Луны флагман коммодора Бреннана различался совершенно отчетливо. Между ним и крепостью парил плоский, дискообразный сгусток света. Прямо на глазах этот призрачный, нематериальный щит из тускло-красного стал ярко-голубым, а еще через несколько секунд засверкал ослепительно фиолетовым пламенем самых горячих звезд. Он дрожал и колебался, словно под действием двух огромных, уравновешивающих друг друга сил. Через некоторое время совершенно забывший обо всех возможных опасностях Уилер заметил, что и весь корабль окружен тусклым световым нимбом, накалявшимся в тех местах, куда вгрызалось неведомое оружие крепости.

Чуть позже он обнаружил среди звезд еще два корабля, каждый – в таком же сверкающем нимбе. Картина сражения начала проясняться: каждая из сторон опробовала свое оружие и свою броню, и только теперь они начинают меряться силами всерьез.

Словно завороженные, смотрели Уилер с Джеймисоном на мечущиеся в небе огненные шары. Они понимали, что видят нечто несравненно более важное, чем любое оружие, – новый, даже не двигатель, а способ передвижения, способ, который сделает ионную ракету музейным экспонатом вроде паровой машины. Корабли Федерации были способны зависать абсолютно неподвижно, а затем двигаться в любую сторону с огромным ускорением. Далеко уступая крепости по огневой мощи, они могли сражаться с ней только благодаря своей маневренности и скорости. Беззвучная, как в немом кино, битва достигла апогея. Крепость окуталась облаками светящегося раскаленного пара – вся ярость бессильного пробить ее экран оружия обрушивалась на беззащитные камни Моря Дождей, превращала их в раскаленную лаву – точно такую же, какой они были миллионы лет тому назад. Было невозможно понять, какая из сторон наносит своему противнику больший ущерб. Время от времени какой-нибудь экран ярко вспыхивал; когда это случалось с одним из кораблей, тот с невероятным ускорением уходил в сторону, после чего фокусирующим устройствам крепости требовалось несколько секунд, чтобы снова нащупать цель.

Странное обстоятельство: сражение велось на совсем короткой дистанции; по большей части противников разделяли немногие десятки километров; для смерти, несущейся со скоростью света, а точнее, для смерти, которую несет свет, такие расстояния – чистая ерунда.

Почему космическая битва шла почти врукопашную, астрономы сообразили только потом, когда все уже закончилось. Любое радиационное оружие связано серьезным ограничивающим фактором – законом обратных квадратов. Это не снаряды, в равной степени эффективные на любом расстоянии; если в тебя попала атомная бомба, не имеет никакого значения, пролетела она перед этим десять километров или десять тысяч.

Но удвой расстояние до оружия, поражающего радиацией, и его эффективность уменьшится в четыре раза из-за рассеяния луча. Поэтому мало удивительного, что командир федеральной эскадры подходил к противнику почти вплотную – только опасность мешала ему подойти еще ближе.

Не имея возможности увернуться, крепость принимала на себя каждый наносимый кораблями удар. Уже после нескольких минут сражения глядеть на юг незащищенными глазами стало невозможно. Снова и снова взмывали к небу облака испарившегося камня, взмывали, чтобы тут же раскаленной сверкающей росой упасть на землю. Прошло еще какое-то время, и Уилер, продолжавший манипулировать своим неуклюжим перископом, увидел сквозь плотный светофильтр скафандра зрелище совсем уже невероятное. Вокруг основания крепости медленно расплывалось кольцо лавы; словно сделанные из воска, плавились в нем не только мелкие неровности грунта, но даже отдельные холмы.

Он содрогнулся, еще острее ощутив ужасающую мощь невидимых, нематериальных мечей, скрестившихся в немногих километрах от жалкого окопчика астрономов. Случайное отражение бесконечно малой части этих энергий – и они исчезли бы так же быстро и бесследно, как мошка в пламени кислородной горелки.

Три корабля выписывали в небе узоры какой-то сложной тактической схемы, предназначенной, по всей видимости, для того, чтобы подвергать крепость максимальной бомбардировке, уменьшая при этом ее возможность отвечать ударом на удар. Иногда какой-нибудь из кораблей проходил прямо над головой, и тогда Уилер забивался в спасительную трещину поплотнее, опасаясь случайных «зайчиков» отраженной энергетическим щитом радиации. Джеймисон, оставивший уже безуспешные попытки убедить своего коллегу не высовываться без нужды, выбрал себе место чуть поодаль – в той же трещине, но на большей глубине и с солидным каменным карнизом над головой. Малость расстояния позволяла поддерживать радиосвязь, и Уилер вел для товарища непрерывный репортаж о том, что происходило на поверхности и над ней.

Трудно поверить, но битва продолжалась всего еще каких-то десять минут. Осторожно оглядывая разверзшийся на юге ад, Уилер обратил внимание, что полусфера вроде бы утратила свою симметрию. Сперва он подумал, что отказал один из генераторов защитного поля, но затем перевел взгляд на озеро раскаленной лавы, достигшее уже километра в поперечнике и, судя по всему, подмывшее фундамент крепости. Вполне возможно, ее защитники даже и не подозревали, что находятся на плаву, – термоизоляция, рассчитанная на защиту от опаляющего жара вражеского оружия, вряд ли обратит внимание на такую ерунду, как расплавленный камень.

Происходила еще одна неожиданная вещь. Оружие, которым сражались противники, утратило свою невидимость – крепость больше не находилась в вакууме. Кипящий вокруг нее камень выделял огромное количество газов; в раскаленном этом мареве несущие смерть лучи различались совершенно четко, как прожектора в ночном тумане. Вскоре Уилер заметил, что с неба непрерывным дождем сыплются крохотные пылинки; после секундного недоумения он сообразил, что это сконденсировавшийся каменный пар. Каменные снежинки – или градинки? – были недостаточно тяжелыми, чтобы представлять собой какую-либо опасность, а потому вряд ли стоило говорить о них Джеймисону – ну зачем зря беспокоить товарища? Скафандр – вполне достаточная защита, во всяком случае до тех пор, пока пыль валится не слишком густо. Да и вряд ли она такая уж горячая – вон с какой высоты падает.

При всей своей разреженности и недолговечности атмосфера, окутавшая купол, производила еще один неожиданный эффект. Между землей и небом периодически пробегали извилистые дорожки молний – вырывались на свободу огромные электрические заряды, скопившиеся вокруг осажденной крепости. В другой обстановке некоторые из этих вспышек могли бы произвести большое впечатление, но сейчас, на фоне раскаленных облаков, которые их и порождали, они были едва заметны.

При всей своей привычности к вечному молчанию Луны Уилер не мог отделаться от ощущения некоторой нереальности разворачивающегося перед его глазами зрелища – смертельная схватка двух огромных, умом непостижимых сил происходила в полной тишине. Время от времени камни под ногами слегка вздрагивали, но по большей части все это походило на телевизор с выключенным звуком.

Уже через несколько часов молодой астроном схватится за голову – это же надо быть таким идиотом, подвергать себя такому огромному – и ненужному! – риску. Но сейчас никакого страха не было – только любопытство и острое возбуждение. Сам того не подозревая, он был пленен мрачным смертоносным великолепием войны. В характере почти каждого мужчины присутствует некая фатальная черта, заставляющая сердце его сжиматься и ускорять свой бег при виде развевающихся знамен, при звуках древней как мир барабанной дроби. И никакому рассудку с этим не совладать.

Странным образом Уилер не болел ни за одного из противников. Виной тому было крайнее переутомление или еще что, но он воспринимал происходящее как грандиозный спектакль, устроенный сугубо для его личного удовольствия, и смотрел на Джеймисона, в жалкой заботе о собственной безопасности проворонившего столь роскошное зрелище, с чем-то вроде презрения.

Скорее всего только что избежавший огромной опасности Уилер находился в экзальтированном состоянии, когда сама мысль о какой-то там опасности кажется абсурдной; словно пьяному, ему было море по колено. Он же сумел выкарабкаться из пылевого озера – а значит, наглядно продемонстрировал полную свою неуязвимость.

У Джеймисона не было подобного утешения; он почти не видел битву, однако ощущал ее ужас и величие гораздо глубже, чем неотрывно смотревший в привязанное к палке зеркало товарищ. Жалеть, конечно же, было поздно, однако ему снова и снова приходилось сражаться с собственной совестью. Он проклинал судьбу, поставившую его перед выбором, в значительной степени определившим будущее миров. Точно так же он проклинал Землю и Федерацию, своим ослиным упрямством загнавших себя в такое положение. И главная, самая мучительная мысль – так что же теперь будет с человечеством? Куда оно идет?

Уилер не знал – и никогда уже не узнает, – почему крепость так долго не пользовалась главным своим оружием. Возможно, Стеффансон – или кто уж там сидел главным – ждал, когда же нападающие немного ослабят напор, чтобы в этот момент отключить защитный экран – совсем ненадолго, на какую-то миллисекунду, необходимую для решающего удара.

Неуклюжий самодельный перископ не помешал увидеть, как оно взметнулось в небо – раскаленное копье, словно пытающееся пронзить звезды. Сразу припомнились ходившие по Обсерватории слухи – так, значит, вот что тогда видели, вот что сверкало над горизонтом. Непонятное оружие диким, грубейшим образом нарушало законы оптики, но думать об этом некогда – Уилер смотрел на космический корабль, убитый чуть не прямо у него над головой. Крепость пронзила «Лету» насквозь с такой же легкостью, как энтомолог протыкает бабочку булавкой.

Вряд ли нашелся бы человек вне зависимости от его политических пристрастий, способный без боли смотреть, как экраны огромного корабля мгновенно померкли, оставив его беззащитным и беспомощным. И тут же вступило в действие остальное оружие крепости, оно рвало «Лету» на куски, слой за слоем прожигало его броню. Даже под этими безжалостными ударами корабль сохранил нечто вроде достоинства – он не перевернулся, а только начал медленно, словно нехотя, опускаться к поверхности Луны. Неизвестно, что прервало его падение, скорее всего какое-нибудь короткое замыкание в управляющих цепях, ведь нет никаких сомнений, что команда корабля к этому моменту уже погибла. Во всяком случае, «Лета» вздрогнула и по плавной, снижающейся траектории ушла на восток. Большая часть ее обшивки успела сгореть, обнажив ребра шпангоутов. Развязка наступила через несколько минут, когда корабль перевалил через Тенерифские горы и исчез из виду. Над горизонтом встало, чтобы тут же снова погаснуть, призрачно-голубое сияние; Уилер начал ждать толчка.

И тут, по-прежнему глядя на восток, он заметил вдали сплошную линию вздымающейся пыли; словно гонимая мощным ветром, она надвигалась прямо на него. Проносясь сквозь скальный грунт, ударная волна швыряла лежащую на поверхности пыль в небо. Быстрое, неотвратимое приближение серой стены, несущейся со скоростью нескольких километров в секунду, могло бы вселить полный ужас в сердце любого наблюдателя, не понимающего его природы. Но никакой опасности не было и в помине; пылевая завеса, снизившая видимость до нуля, через несколько секунд осела, а прокатившийся под ногами фронт ударной волны был похож на слабенькое, еле заметное лунотрясение.

Когда Уилер снова взглянул в небо, он едва различил там уцелевшие корабли, они ушли далеко в зенит, превратились в крошечные клубки огня. Но не успел он подумать, что федералы отступили, как эти клубки стали быстро увеличиваться – корабли шли в атаку, пикировали прямо вниз, с колоссальным ускорением. Огненные жала лучей впивались в окружающее купол озеро; навстречу им, словно щупальца бьющегося в агонии чудовища, вздымались столбы раскаленной лавы.

«Ахерон» и «Эридан» вышли из пике примерно в километре над крепостью; на какое-то мгновение они зависли совершенно неподвижно и опять рванулись в небо. Но «Эридан» получил уже смертельную рану, хотя внешне это выражалось только в том, что один из огненных клубков уменьшался в размерах значительно медленнее другого, потом застыл – и начал снова увеличиваться. С беспомощной жалостью и одновременно с лихорадочным возбуждением Уилер следил глазами, как падает подбитый корабль. Интересно, воспользуется ли крепость своим загадочным оружием или они там решили, что в этом больше нет необходимости?

Километрах в десяти над поверхностью Луны экраны «Эридана» словно взорвались, и он остался совершенно беззащитным – черная тупоносая сигара, почти неразличимая в черном же небе. И сразу же эту черноту начали кромсать направленные крепостью лучи; огромный корабль сделался сперва вишнево-красным, а затем раскалился добела. Он клюнул носом и пошел в последнее свое пике, направляясь, как на мгновение показалось Уилеру, прямо к трещине, в которой прятались они с Джеймисоном. Но все оказалось иначе – исполняя последнюю волю своего капитана, «Эридан» падал на купол «Проекта Тор».

Прицел оказался почти точным. Умирающий корабль врезался в озеро лавы и мгновенно взорвался, накрыв всю крепость огромной, быстро расширяющейся полусферой пламени. «А вот это, – подумал Уилер, – уж точно конец». Он снова увидел бегущую по равнине – теперь на север – серую стену и приготовился к приходу ударной волны. Мощный толчок, пришедший вместе с облаком пыли, сбил астронома с ног; вряд ли можно было надеяться, что кто-нибудь из защитников крепости остался в живых. Уилер отложил зеркало, давшее ему возможность проследить за ходом сражения, и осторожно выглянул из трещины. Он не знал, что заключительный аккорд еще впереди.

Невероятно, но купол, хотя и лишившийся большого куска своей оболочки, все еще стоял на прежнем месте. Но теперь это была слепая, безжизненная груда металла – защитный экран исчез, оружие бездействует, гарнизон, вне всякого сомнения, погиб. Ну что ж, задачу свою они выполнили.

Последний корабль Федерации исчез из виду; с вышедшим из строя оружием, на полуживых двигателях, он пытался вернуться домой, на Марс. Первое сражение оказалось для «Ахерона» и последним, его часы сочтены, однако и в эти последние часы ему предстоит еще сыграть некую роль.

– Все, Сид, конец! – крикнул Уилер. – Вылезай и посмотри, теперь уже можно.

Появившийся метрах в пятидесяти поодаль из трещины Джеймисон держал перед собой дозиметр.

– Светит тут как не знаю что, – сообщил он скорее самому себе, чем товарищу. – Уходить отсюда надо. И чем скорее, тем лучше.

– А может, – начал Уилер, – залезем снова в «Фердинанд» и свяжемся по радио… – Он не закончил фразу. С куполом снова что-то происходило.

Казалось, Море Дождей вспомнило свою бурную молодость; яростный, словно извержение проснувшегося вулкана, взрыв вспорол его равнину, на месте в клочья разлетевшейся крепости встал чудовищный гейзер, окутанный грозовой тучей пара и брызг, швырявший обломки скал на многокилометровую высоту. Словно невероятное, пытающееся достать до небес дерево, проросшее на бесплодной почве Луны, он тянулся все выше и выше, но затем на мгновение замер и рассыпался, превратился в темное облако, тут же проглоченное пустотой, быстро и без следа.

Тысячи тонн тяжелой жидкости, распиравшей стенки самой глубокой когда-либо пробуренной человеком скважины, дошли до точки кипения, разогретые энергией сражения, просочившейся наконец сквозь скалы. Скважина фонтанировала, как это делают иногда нефтяные скважины на Земле, – попутно доказав, что даже и без помощи атомной энергии можно организовать вполне пристойный взрыв.

Глава 18

Обсерватория восприняла прошедшую битву как серию слабых отдаленных сейсмических толчков, как еле заметные вибрации грунта, потревожившие покой наиболее тонких и чувствительных приборов, но не причинившие никому и ничему ровно никакого материального ущерба. Психологический же ущерб – дело особое. Знать, что в этот самый момент, и совсем неподалеку, происходят грандиозные, решающие судьбу мира события, и оставаться в полном неведении относительно их исхода – трудно представить себе более угнетающую ситуацию. По Обсерватории гуляли дичайшие слухи, сотрудники осаждали центр связи – но информации не было даже там. Земля перестала передавать выпуски новостей, человечество затаило дыхание, ожидая, когда же стихнет грохот битвы и определится ее победитель. Мало кому приходило в голову, что победителя не будет.

Как только сейсмографы успокоились, а по радио объявили, что вооруженные силы Федерации отступили, Маклорин разрешил всем желающим выходить на поверхность. Сообщения первых добровольцев оказались успокаивающими, атмосфера напряженного ожидания, царившая последние часы в Обсерватории, заметно разрядилась. Радиоактивность грунта немного возросла, но никаких разрушений не наблюдалось. Не вызывало сомнений, что по другую сторону гор обстановка совсем иная.

Известие, что Уилер с Джеймисоном целы и невредимы, вызвало всеобщий вздох облегчения. Частичное нарушение связи заставило их убить на попытки связаться с Землей, а через нее – с Обсерваторией чуть не целый час; эта задержка довела астрономов, не знавших, цела ли Обсерватория, до ярости и отчаяния. Прежде чем возвращаться домой пешком, нужно было выяснить – а есть ли куда возвращаться. «Фердинанд» же стал настолько радиоактивным, что не мог больше служить убежищем.

В тот момент когда телефонная линия Море Дождей – Земля – Обсерватория была наконец налажена, Садлер находился в центре связи, пытался разобраться в событиях. Судя по голосу, Джеймисон валился с ног от усталости; он дал краткое описание битвы и спросил, что им делать дальше.

– Каков уровень радиации в кабине? – спросил Маклорин.

Джеймисон продиктовал числа; Садлеру все еще казалось диким, что с людьми, до которых какая-то сотня километров, приходится разговаривать через Землю, и он не мог привыкнуть к шестисекундной (четыре дистанции Земля – Луна) задержке.

– Я поручу медикам прикинуть, насколько это опасно, – сказал Маклорин. – Так вы говорите, на открытом месте раза в четыре меньше?

– Да. Мы залезали сюда только раз в десять минут, чтобы попробовать связаться с вами, а так все время сидим снаружи.

– Сделаем, пожалуй, так. Мы сейчас же посылаем за вами трактор, а вы идите навстречу. Может быть, назначите какую-нибудь точку встречи?

Джеймисон секунду подумал.

– Скажите водителю, чтобы держал на пятикилометровую отметку по эту сторону перевала – мы доберемся туда приблизительно тогда же, когда и он. И мы не будем выключать рации скафандров, так что никак уж не разминемся.

Садлер осторожно поинтересовался, не найдется ли в спасательном тракторе места для пассажира, он хотел расспросить Уилера и Джеймисона прямо на обратном пути, иначе такая возможность представилась бы нескоро. Астрономы и сами еще не знали, что сразу же по возвращении в Обсерваторию лягут в лазарет, лечиться от лучевой болезни. Хотя состояние их здоровья и не вызывало особых опасений, Садлер не сомневался, что врачи по всегдашней своей привычке ограничат доступ посетителей.

Маклорин не возражал.

– Но в таком случае, – добавил он, – вам придется сказать им, кто вы такой. А через десять минут об этом будет знать вся Обсерватория.

– Понимаю, – кивнул Садлер. – Теперь это не имеет никакого значения.

А возможно, добавил он про себя, и никогда не имело.

Получасом позже агент Планетарной разведки на собственной своей шкуре познавал разницу между быстрым, плавным бегом монорельса и тракторной болтанкой. Постепенно он привык к головокружительным подъемам, которые с легким сердцем брал водитель, и перестал раскаиваться, что по собственной своей воле напросился в эту поездку. Кроме него и двоих водителей в тракторе находился и главный врач Обсерватории, желавший как можно скорее взять у пострадавших кровь на анализ и сделать им уколы.

Завершение экспедиции было лишено какой-либо драматичности; взобравшись на перевал, спасатели сразу же связались с идущими навстречу астрономами. Через пятнадцать минут на горизонте показались крошечные фигурки; вся церемония встречи ограничилась крепкими до боли рукопожатиями.

Был организован небольшой привал, чтобы дать врачу возможность спокойно заняться своими делами.

– Следующую неделю вы проведете в постели, – сообщил он Уилеру, изучив результаты анализов, – но в общем – ничего страшного.

– А я? – поинтересовался Джеймисон.

– С вами все в порядке, доза совсем маленькая. Хватит и пары дней.

– Оно того стоило, – с преувеличенной жизнерадостностью сообщил Уилер. – Армагеддон из первого ряда партера – да за такое что хочешь отдать можно.

Но первой, немного истерической реакции на ободряющее сообщение врача хватило ненадолго.

– А что там говорят по радио? – В голосе астронома звучала озабоченность. – Были еще какие-нибудь атаки?

– Нет, – покачал головой Садлер. – Федерация нигде больше не нападала и вряд ли сможет в будущем. Но главной своей цели она достигла – помешала нам использовать эту шахту. Так что дальше все в руках политиков.

– Послушай, – прищурился Джеймисон, – а ты-то что здесь делаешь?

– Все то же самое, – улыбнулся Садлер. – Расследую ваши обсерваторские дела. Только, как бы это сказать, в более широком плане, чем это считалось.

– А ты, случаем, не радиорепортер? – с подозрением спросил Уилер.

– Ну… не совсем. Я бы предпочел…

– Понимаю, – перебил его Джеймисон. – Ты имеешь какое-то отношение к органам безопасности. Ну, тогда все в порядке.

«Понимаешь, – раздраженно покосился на него Садлер, – ну и понимай себе потихоньку, а вслух орать нечего. Ну что у этого парня за способность ставить людей в неприятное положение?!»

– Это не имеет значения, – сказал он вслух. – Но мне нужно составить подробный доклад обо всем, что там происходило. Ведь вы – единственные живые свидетели, если не считать команды третьего корабля Федерации.

– Чего и следовало ожидать, – кивнул Джеймисон. – Так, значит, «Проект Тор» уничтожен вчистую?

– Да, но и он выполнил свою задачу.

– Задача задачей, а вот они все погибли, и Стеффансон, и остальные. Если бы не я, он бы, возможно, остался в живых.

– Профессор Стеффансон знал, на что идет, – сухо бросил Садлер, – и сам сделал свой выбор, никто его не принуждал.

«Да, не очень-то удобный получится из этого упрямого астронома герой».

Следующие тридцать минут, пока возвращающийся домой трактор перебирался через горы, он расспрашивал Уилера. Издалека, с одной точки зрения и без всяких приборов молодой астроном видел совсем немного, однако когда сидящие где-то там на Земле штабные генералы будут ставить свой посмертный диагноз, даже эта ограниченная информация окажется бесценной.

– А вот чего я совсем не понимаю, – заключил Уилер, – так это того оружия, которым крепость уничтожила первый корабль. Похоже на какой-то луч, но это же невозможно. Лучей, видимых в вакууме, не бывает. И почему его использовали только один раз? А вот ты – ты что-нибудь об этом знаешь?

– Боюсь, что нет, – с невиннейшим видом соврал Садлер.

Как раз это оружие – в отличие от остального оснащения крепости – он представлял себе очень хорошо. Струя расплавленного металла, брошенная в пространство самыми мощными из когда-либо построенных электромагнитов и летящая со скоростью сотен километров в секунду, – ее и вправду легко принять за мгновенный проблеск светового луча. И он знал, что это – оружие ближнего боя, способное пробивать защитные поля, отражающие любой метательный снаряд. Применимо оно только при идеальных условиях, а для перезарядки гигантских конденсаторов, питающих магниты, требуется много минут.

Но пускай ребята разберутся сами; вряд ли у них уйдет на это слишком много времени – раскинут мозгами, и все станет ясно.

Трактор осторожно сползал с крутого склона; на горизонте уже показались решетчатые фермы телескопов. «Совсем, – подумал Садлер, – как две фабричные трубы, одетые в леса». Несмотря на всю краткость своего пребывания на Луне, он успел проникнуться к этим огромным приборам нежностью, они стали для него – как и для любого сотрудника Обсерватории – личностями. И он вполне понимал, почему так тревожатся астрономы за свои исполинские глаза, заглядывающие в самые глубины пространства, на расстояния в сотни миллиардов световых лет.

Высокий отвесный обрыв загородил солнце, и все вокруг погрузилось во тьму. В небе начали вспыхивать звезды – зрение Садлера автоматически адаптировалось к перемене освещенности. Он взглянул на север, краем глаза заметив, что и Уилер сделал то же самое.

Nova Draconis все еще оставалась ярчайшей звездой небосклона, однако быстро тускнела. Через несколько дней она будет примерно как Сириус, через несколько месяцев ее не различишь невооруженным глазом. Все это имело какой-то скрытый смысл, какое-то символическое значение, недоступное разуму, но наполовину угадываемое фантазией, интуицией. Наука узнает от Nova Draconis очень много, но чему научит эта звезда обычных, живущих своей повседневной жизнью людей?

Только вот этому, подумал Садлер. В небесах могут сверкать какие угодно знамения, Галактика может возжигать маячные огни взрывающихся звезд, а человек, как и прежде, будет заниматься своими делами – с полным безразличием ко всем космическим фейерверкам. У него и с планетами-то дел хватает по горло, так что звезды подождут. Все их выходки не преисполняют человека каким-то чрезмерным благоговением – всему свое время, когда-нибудь он разберется и с этими небесными светильниками.

На последнем, равнинном участке обратного пути ни спасатели, ни спасенные почти не разговаривали. Руки Уилера мелко дрожали – наступила запоздалая реакция на пережитое. Джеймисон просто сидел и смотрел на приближающуюся Обсерваторию, словно видел ее впервые. Когда трактор пересекал длинную тень десятиметрового телескопа, он повернулся к Садлеру и спросил:

– А как они там, все успели убрать?

– Вроде бы все, – откликнулся Садлер. – Я не слышал ни о каких повреждениях.

Джеймисон рассеянно кивнул, не проявляя ни особого облегчения, ни радости. Потрясающие события сегодняшнего дня просто не оставили в нем места для новых эмоций.

Как только трактор остановился в подземном гараже, Садлер распрощался со спутниками и бросился в свою клетушку составлять донесение. Собственно говоря, это выходило за рамки задания, но ведь как приятно сделать наконец хоть что-нибудь по-настоящему полезное.

Его охватило огромное спокойствие – чувство, словно страшная гроза прошла стороной, растратила всю свою яростную мощь и никогда больше не вернется. Сейчас, по завершении битвы, полностью исчезла депрессия, мучившая Садлера последние дни. Ему казалось, что и Земля и Федерация должны были испытать одинаковое потрясение; узрев воочию, на что способны развязанные ими силы, они должны в равной степени стремиться к миру. Он даже рискнул задуматься о будущем – впервые после отъезда с Земли. Всякое, конечно, бывает, но опасность атаки на Землю казалась теперь практически нулевой. Жанетте ничто не угрожает, и скоро он снова с ней увидится. И сможет наконец рассказать, где он был все это время и чем занимался, ну какие там могут быть тайны после того, что произошло?

И все равно Садлер испытывал острую, грызущую неудовлетворенность. Он ненавидел бросать какую-нибудь работу на полпути – и вот, судя по всему, этой его миссии суждено остаться незавершенной. Так был в конце концов шпион среди сотрудников Обсерватории или нет?

Глава 19

К тому моменту когда началась – чтобы тут же и завершиться – война, лайнер «Пегас» (шестьдесят человек экипажа, триста пассажиров) удалился от Земли всего на четыре суточных перехода. Маловразумительные сводки, передаваемые Землей и Федерацией, ничего не проясняли, а только усиливали вспыхнувшую на борту панику. Капитан Холстед принял решительные меры: пассажиров, опасавшихся попасть на Марсе в лагерь для военнопленных, а потому требовавших немедленного возвращения, пришлось временно изолировать. Положа руку на сердце, их было трудно винить; сквозь иллюминаторы ясно виднелся прекрасный серебряный полумесяц все еще близкой Земли, сопровождаемый вторым, меньшим по размеру и более тусклым. Даже отсюда, с расстояния в миллион километров, ослепительное пламя только что отгремевшей на Луне битвы различалось с полной, пугающей отчетливостью, что также мало способствовало укреплению морального духа.

К сожалению, законы небесной механики непреложны, вынесенный ими приговор не подлежит ни обжалованию, ни пересмотру. Да, «Пегас» едва еще отошел от Земли и находился во многих неделях пути от намеченной цели, однако он достиг уже орбитальной скорости и летел, подобно брошенному камню, управляемый всесильным тяготением Солнца, по тропе, неизбежно ведущей к Марсу. О повороте назад не могло быть и речи, такой маневр потребовал бы совершенно нереального количества отбрасываемой массы. В баках «Пегаса» оставалось вполне достаточно пыли, чтобы в конце пути уравнять его скорость со скоростью Марса, а также для не очень значительных коррекций траектории – но никак не более того. Энергии, которую могли произвести его реакторы, хватило бы и на десяток полетов, но на одной энергии, без отбрасываемой массы, много не полетаешь. Волей-неволей «Пегас» мчался к Марсу; при всей кажущейся свободе космического пространства он мог отклониться от своего пути ничуть не больше, чем следующий точно по расписанию железнодорожный поезд. Капитан Холстед не ожидал от этого рейса ничего хорошего.

Долетевший по радио призыв МЭЙДЭЙ! МЭЙДЭЙ![11] сразу же отодвинул все прочие заботы на второй план. Триста уже лет звучит это слово на море, в воздухе и в космосе; повинуясь ему, поднимаются по тревоге спасательные отряды, капитаны меняют курс и спешат на помощь своим терпящим бедствие товарищам. Но как же мало может сделать командир космического корабля; за всю историю астронавтики было всего лишь три случая успешных спасательных операций в космосе.

Это связано с двумя основными причинами, хотя пассажирские компании предпочитают говорить только об одной. Серьезные неприятности в открытом космосе – большая редкость, почти все несчастные случаи происходят при взлете или посадке. Выйдя в космос и встав на орбиту, которая без всяких усилий доведет его до цели, корабль оказывается в полной безопасности от всех бед – за исключением внутренних механических неполадок. Неполадки эти происходят сплошь да рядом, чаще всего они весьма тривиальны, а потому устраняются быстро и без излишнего шума – ну зачем же попусту тревожить пассажиров? В соответствии с законом, все космические корабли состоят из нескольких независимых отсеков; в случае необходимости любой из них может стать убежищем. Худшее, что грозит пассажирам, – это провести в тесноте и без особых удобств несколько часов, пока разъяренный капитан тяжело дышит своему главному механику в затылок.

Вторая причина, почему космические спасательные операции столь редки, состоит в том, что они почти неосуществимы. Космический корабль перемещается с огромной скоростью по точной, заранее рассчитанной, не позволяющей больших изменений орбите – факт, который начал понемногу доходить до пассажиров «Пегаса». Более того, постоянно меняющаяся расстановка планет делает эти орбиты уникальными, ни один корабль не повторяет пути другого. В космосе нет «судоходных линий», случайное сближение двух кораблей до миллиона километров – редкость необычайная. Но даже если такое и происходит, о непосредственном контакте обычно нет и речи, мешает разность скоростей.

Взяв из рук связиста радиограмму, капитан Холстед сразу же обратил внимание на координаты и курс терпящего крушение судна. Так, скорость с перепугу наврали, столько не бывает. И сделать тут, конечно же, нельзя ничего – расстояние такое, что и за неделю не доберешься.

Теперь название… Холстед всегда считал, что знает каждый корабль Солнечной системы, но тут было что-то новенькое. В полном изумлении он перечитал радиограмму – и вдруг понял, кто именно взывает к нему о помощи.

Когда люди терпят бедствие – хоть на море, хоть в космосе, – враждебность к ним исчезает. Капитан Холстед наклонился к своему пульту и скомандовал:

– Связь! Дайте мне их капитана.

– Он на связи, сэр. Можете говорить.

Капитан Холстед неловко откашлялся. Ситуация незнакомая и не из приятных. Он должен был сообщить врагу, что ничем не сможет ему помочь, и не испытывал от этого ни малейшей радости.

– Говорит «Пегас», капитан Холстед. Вы находитесь слишком далеко для прямого контакта. Наш оперативный резерв меньше десяти километров в секунду. Невозможность очевидна, нет даже смысла проводить расчеты. У вас есть какие-нибудь предложения? Подтвердите, пожалуйста, свою скорость – там какая-то ошибка.

Четырехсекундная пауза и в обычной-то обстановке способная довести до белого каления. А затем – ответ, неожиданный и ошеломляющий:

– Коммодор Бреннан, федеральный крейсер «Ахерон». Подтверждаю полученную вами скорость. Мы можем сблизиться с вами через два часа, все коррекции курса осуществим сами. Мы на ходу, однако должны покинуть корабль не позже чем через три часа. Мы лишились радиационной защиты, главный реактор нестабилен. Управляем им вручную, продержимся до момента сближения и приблизительно час еще. Дальше нет никаких гарантий.

Капитана Холстеда бросило в холодный пот. Он не понимал, как реактор может стать нестабильным, но зато прекрасно представлял себе, чем такие вещи кончаются. Да и вообще, непонятного здесь больше, чем понятного, вот, скажем, откуда у «Ахерона» такая скорость? – но все это может подождать; Бреннан должен узнать самое главное обстоятельство.

– «Пегас» – «Ахерону». У меня на борту триста пассажиров. Если имеется опасность взрыва, я не могу рисковать своим кораблем.

– Опасности нет – я это гарантирую. Мы сможем дать пятиминутное предупреждение – за это время вы успеете отойти.

– Согласен. Я прикажу приготовить шлюзы, вам перекинут конец.

Долгота этой паузы явно не была связана с медлительностью радиоволн.

– Вот тут-то как раз и главная наша трудность, – произнес наконец Бреннан. – Мы находимся в переднем отсеке. Здесь нет внешних шлюзов, а у нас всего пять скафандров. На сто двадцать человек.

Капитан Холстед присвистнул и, прежде чем ответить, повернулся к стоявшему рядом штурману.

– И ведь мы не сможем здесь помочь, – сказал он. – Чтобы выбраться, им придется проломить обшивку, а тогда всем конец – кроме пятерых, которые будут в скафандрах. Свои скафандры мы передать не можем, без разгерметизации этого не сделаешь.

Он снова включил микрофон.

– «Пегас» – «Ахерону». Чем мы могли бы вам помочь?

Дикое это ощущение, когда говоришь с обреченным человеком, фактически уже мертвецом. В космосе традиции те же самые, что и на море, и выполняются они столь же неукоснительно. Пять человек покинут борт «Ахерона» живыми – но капитана среди них не будет.

Холстед не знал, что коммодор Бреннан совсем не считает себя мертвецом, что он отнюдь не расстался еще с надеждой – каким бы отчаянным ни казалось положение. План спасения придумал главный корабельный врач, он же и объяснял теперь свою идею команде.

– Вот что нам придется сделать, – говорил невысокий смуглый человек, в недавнем прошлом – один из лучших хирургов Венеры. – До шлюзов нам не добраться, со всех сторон вакуум, а у нас только пять скафандров. Эту посудину строили не для перевозки пассажиров, а для драки; очень похоже, что у ее конструкторов голова болела о чем угодно, кроме стандартных норм и правил космоплавания. Как бы там ни было, положение у нас веселенькое, и нужно из него выпутываться.

Через пару часов мы подойдем к «Пегасу». К счастью для нас, это судно оборудовано большими грузовыми и пассажирскими шлюзами – в каждый из них можно поместить от тридцати до сорока человек, если они ужмутся поплотнее и будут без скафандров. Не шумите, я прекрасно понимаю, что перспективка не из приятных, но это отнюдь не самоубийство. Вы окунетесь в вакуум – и вынырнете из него целенькими. Удовольствие, мягко говоря, среднее, но зато вам будет чем хвастаться до конца жизни.

Слушайте теперь внимательно. Первым делом я докажу вам, что вы можете прожить пять минут не дыша, более того – вам даже не захочется вдохнуть. Трюк предельно простой, многие уже столетия входящий в арсенал йогов и разных колдунов, причем никакой мистики в нем нет, все основано на самой тривиальной физиологии.

Прежде чем продолжить, врач достал из кармана секундомер.

– Когда я скомандую «Начали!», каждый из вас сделает полный выдох – выдавит из легких весь воздух, до последнего кубика, – а затем посмотрим, сколько вы сможете выдержать. Только не старайтесь из последних сил, станет трудно – сразу начинайте дышать. Чтобы вы знали свой результат, я буду отсчитывать секунды вслух, начиная с пятнадцатой. Тем, кто не выдержит и четверть минуты, я бы рекомендовал сразу же подавать рапорт об отставке.

Смех заметно разрядил всеобщее напряжение (на что, собственно, и была рассчитана последняя фраза). Врач поднял руку, крикнул: «Начали!» – и резко ее опустил; последовал громкий, всеобщий выдох, а затем – полная тишина.

– Пятнадцать.

Те, кто еле-еле справился даже с минимальным нормативом, судорожно перевели дыхание.

Счет продолжался до шестидесяти, под аккомпанемент шумных, взрывоподобных вздохов – члены экипажа один за другим прекращали сопротивление. Но даже и по завершении минуты остались несколько упрямцев.

– Достаточно, – объявил врач. – А вы, герои, прекращайте – вы мне весь эксперимент портите.

И снова по переполненному отсеку пробежали смешки – впавшие было в отчаяние люди заметно приободрились. Все еще ничего не понимая, они поверили, что есть некий план, дающий надежду на спасение.

– Теперь посмотрим, как у нас все это получилось, – продолжил знаменитый венерианский хирург. – Сперва поднимите руки те, кто продержался от пятнадцати до двадцати секунд… Теперь от двадцати до двадцати пяти… Теперь от двадцати пяти до тридцати. А у тебя-то, Джонс, совесть какая-нибудь есть? Ты же на пятнадцати сломался! Теперь от тридцати до тридцати пяти…

По окончании переклички выяснилось, что примерно половине команды «Ахерона» удалось задержать дыхание на тридцать и более секунд.

– Примерно то, чего я и ожидал, – кивнул врач. – Можете рассматривать этот эксперимент как контрольный, а теперь займемся делом. На всякий случай напомню вам, что мы тут дышим чистым кислородом под давлением в триста миллиметров. Поэтому, хотя давление на корабле составляет меньше половины нормального, ваши легкие получают в два раза больше кислорода, чем на Земле, о Марсе и Венере я уж и не говорю. Если кто-нибудь из вас пытался, несмотря на запреты, покурить в гальюне, он должен был заметить, что сигареты хватает буквально на несколько секунд – такая мощная здесь атмосфера. И я это не просто так языком чешу – понимая происходящее, вы будете чувствовать себя более уверенно. Сейчас все вы промоете себе легкие и до предела насытите свои организмы кислородом. Делается это при помощи гипервентиляции – то есть, говоря нормальным языком, глубокого интенсивного дыхания. По моему сигналу каждый из вас начнет вдыхать глубоко, как только возможно, а затем выдыхать полностью, и вы будете продолжать это занятие, пока я не скажу остановиться. Для первого раза хватит и минуты – кое-кто почувствует к концу легкое головокружение, но вы не бойтесь, это пройдет. С каждым вдохом забирайте в себя как можно больше воздуха, расширяйте грудную клетку до предела, поднимайте руки, это тоже поможет. Через минуту я дам команду выдохнуть, вы перестанете дышать, а я снова начну отсчитывать секунды. Обещаю вам большую неожиданность. Поехали!

Следующую минуту переполненные отсеки «Ахерона» являли собой фантастическое зрелище. Сто с лишним членов его экипажа вразнобой вскидывали и опускали руки; широко раскрытые рты хватали воздух с такой жадностью, словно каждый глоток был последним. Кое-кто из людей хотел бы дышать еще глубже, но не мог – мешала теснота; буквально всем им приходилось за что-нибудь цепляться, чтобы не взмыть от резких движений под потолок.

– Хватит! – крикнул врач. – Кончайте дышать – полный выдох. Теперь посмотрим, сколько вы выдержите. Я снова буду считать, но на этот раз – только с тридцатой секунды.

Результат оказался ошеломляющим. Правда, нашелся человек, немного не дотянувший до минуты, но большинство остальных выдержали почти две, причем без особого напряжения. Более того, чтобы вдохнуть раньше этого времени, нужно было сделать над собой усилие. Кое-кто чувствовал себя вполне хорошо и через три, даже четыре минуты, а последний прекратил эксперимент только в начале шестой, да и то по приказанию врача.

– Именно это я и пытаюсь вам доказать. Когда легкие тщательно промыты кислородом, первые минуты попросту не хочется дышать – примерно так же, как не хочется есть после сытного обеда. И тут не требуется никаких мучительных усилий – ведь тебе не приходится удерживать себя от вдоха. Ну а когда на карту будет поставлена жизнь, вы покажете такие результаты, что сами потом ахнете, уж это я вам обещаю.

Мы пришвартуемся к «Пегасу» вплотную; чтобы перебраться на него, потребуется не больше тридцати секунд. Ребята с лайнера нас подстрахуют, если кто потеряет сознание или уйдет в сторону, они отловят его и затолкнут в шлюз; как только все будут внутри, люк закроется. Ну а затем пустят воздух, и вы окажетесь в безопасности, целенькие и невредимые, ну разве что у кого-нибудь носом кровь пойдет.

Врач отчаянно надеялся, что говорит этим людям правду. Игра предстояла смертельно опасная и беспрецедентная, но никакой альтернативы ей не было. Во всяком случае, они получат возможность бороться за свою жизнь – и хоть какой-то шанс на успех.

– А теперь, – продолжил он, – вы, вероятно, задумываетесь о броске давления. Трудно отрицать, что декомпрессия – вещь неприятная, но пребывание в вакууме будет слишком кратким, чтобы нанести вам существенный вред. Разгерметизация люков будет производиться в два этапа: сперва мы медленно сбросим давление до одной десятой атмосферы, затем резко откроем их полностью и – вперед. Полная декомпрессия болезненна, но не опасна. Выкиньте из своей головы всю эту чушь про людей, взрывающихся в вакууме. Человеческое тело – вещь очень прочная, к тому же последний перепад от одной десятой атмосферы до нуля значительно меньше того, что выдерживали добровольцы при лабораторных экспериментах. Держите рты широко открытыми и не стесняйтесь пускать ветры – там вы ничье обоняние не оскорбите. Кожу будет покалывать, но за прочими делами вы сможете этого и не заметить.

Врач замолк и оглядел свою притихшую, внимательную аудиторию. Реакция отменная, иного трудно было ожидать. Ведь у каждого из здесь присутствующих великолепная подготовка, тут собраны сливки инженеров и техников Федерации.

– А теперь, – продолжил он с улыбкой, – я перейду к самой главной опасности, только вы, пожалуйста, не смейтесь. Это солнечные ожоги. Вы окажетесь под прямым воздействием солнечного ультрафиолета, никакая атмосфера защищать вас не будет. Тридцати секунд такого облучения более чем достаточно, чтобы покрыться крайне неприятными волдырями, поэтому пересадка будет организована на теневой стороне «Пегаса». Если вы вдруг окажетесь на свету, прикрывайте лицо ладонью. У кого есть перчатки – не забудьте их надеть. Вот, в общем-то, и все. Сам я пойду с первой группой, чтобы показать вам, насколько это просто. Теперь разбейтесь на четыре группы, и я проведу с каждой из них тренировку.

Бок о бок «Пегас» и «Ахерон» мчались к далекой планете, но лишь одному из двух кораблей суждено было ее достигнуть. Лайнер открыл свои шлюзы; настежь распахнутые люки зияли в каких-то метрах от доживающего последние свои минуты крейсера. Среди многочисленных тросов, натянутых между кораблями, парили одетые в скафандры люди, готовые мгновенно прийти на помощь, если кто-либо из недавних врагов Земли станет терять сознание.

К счастью, три переборки «Ахерона» сохранили герметичность, так что можно было разделить его на независимые отсеки и выпускать команду в космос четырьмя отдельными группами – шлюзы «Пегаса» не вместили бы всех сразу.

Решающие эпизоды спасательной операции капитан Холстед наблюдал с мостика. От корпуса крейсера отделился, чтобы мгновенно раствориться в пустоте, ватный клуб пара; через несколько секунд в том же месте резко распахнулся аварийный люк (вряд ли его конструкторы предвидели такую аварийную ситуацию).

Первую секунду вырвавшееся из отверстия облако не давало ничего видеть, однако Холстед буквально собственной кожей ощущал, каково этим людям сейчас, когда уносящийся в пространство воздух пытается увлечь их с собой, оторвать от перил.

Когда облако рассеялось, оказалось, что часть первой группы уже выбралась наружу. Одетый в скафандр человек – по всей видимости, командир – держал в руках концы трех тросов, к которым были пристегнуты все остальные. Мгновенно подлетевшие члены команды «Пегаса» выхватили у него два троса и бросились каждый к своему шлюзу. Холстед с облегчением заметил, что люди с «Ахерона» не только не потеряли сознание, но и стараются по возможности помогать своим спасателям.

Казалось, что прошли столетия, пока последняя из болтающихся на тросах фигур не исчезла в люке «Пегаса». Затем прозвучала команда: «Закрывайте третий!» Через секунду закрылся и первый шлюз, но со вторым вышла какая-то долгая, томительная проволочка. Капитан Холстед не видел, что там происходит, скорее всего кто-то оставался еще за бортом и задерживал остальных. В конце концов все наружные люки были закрыты. Времени заполнять шлюзы нормальным образом – из баллонов и постепенно – не было; резкий поворот аварийных ручных вентилей – и в них хлынул воздух прямо из корабля.

Коммодор Бреннан и девяносто человек его команды, распределенные по остальным трем герметичным отсекам «Ахерона», ждали. Каждая группа уже связалась в три цепочки по десять человек, командиры не выпускали тросов из рук. Все было спланировано и отрепетировано, оставалось только выяснить, не впустую ли пошли их старания.

И тут динамики корабля ожили.

– «Пегас» – «Ахерону». – Голос капитана Холстеда звучал спокойно, почти буднично. – Все ваши люди вышли из шлюзов. Потерь нет. У нескольких кровотечения. Через пять минут мы будем готовы к приему следующей партии.

И все-таки без потерь не обошлось. При четвертом, последнем переходе один из спасаемых отвязался и ударился в панику; чтобы не подвергать риску три десятка жизней, пришлось закрыть шлюз без него. Случай, конечно же, прискорбный, однако, положа руку на сердце, остальные члены экипажа «Ахерона» слишком радовались собственному спасению, чтобы горевать по погибшему товарищу.

Оставалось последнее. Коммодор Бреннан, единственный теперь человек на борту умирающего крейсера, установил таймер, включающий двигатели, на тридцать секунд. Вполне достаточно: даже в неуклюжем скафандре он успеет выскочить из заранее открытого люка и за половину этого времени, а опасность взрыва возрастала ежесекундно. Никто, кроме Бреннана и его главного механика, так никогда и не узнал, насколько близко подошли они в этот день к критической черте.

Бреннан щелкнул тумблером и бросился к люку. Едва он успел добраться до «Пегаса», как боевой корабль, бывший недавно гордостью Федерации и все еще заряженный миллионами киловатт-веков энергии, отправился в последний свой путь, бесшумно двинулся в направлении звезд Млечного Пути.

Взрыв был отчетливо виден на всех внутренних планетах Солнечной системы. Последние честолюбивые надежды Федерации и последние страхи Земли разлетелись вдребезги.

Глава 20

Каждый вечер, когда Солнце медленно уходит за одинокую громаду Пико, тень величественной горы накрывает выкованный из металла обелиск, который будет стоять в Море Дождей миллионы лет, пока существует само это море. На обелиске в алфавитном порядке написано пятьсот двадцать семь фамилий. Никакие знаки не отличают здесь тех, кто погиб за Федерацию, от погибших за Землю – лучшее, пожалуй, доказательство, что умерли они не напрасно. Битва при Пико покончила с господством Земли и возвестила о приходе эры планет. Земля слишком устала от долгой и бурной своей жизни, от усилий, потраченных на завоевание ближайших миров, миров, столь неожиданно против нее восставших, в точности так же, как некогда американские колонии подняли оружие против своей прародительницы Британии. В обоих случаях действовали сходные причины, в обоих случаях все закончилось благоприятно для человечества.

Одержи любая из сторон однозначную, не вызывающую сомнений победу, результат мог бы оказаться катастрофическим. Федерация вряд ли упустила бы шанс навязать Земле унизительные условия мира – не имея никакой возможности добиться их выполнения. Земля же была бы вполне способна обескровить своих непокорных детей, полностью прекратить их снабжение, что задержало бы колонизацию планет на десятки, даже на сотни лет.

Но игра окончилась вничью, привела к патовому положению, каждый из противников получил полезный, хотя и весьма болезненный урок; в первую очередь они научились относиться друг к другу с уважением. Каждому из правительств предстояло трудное и малопривлекательное занятие – объяснить своим гражданам, что и почему делалось от их имени…

Взрывы, несколько часов сотрясавшие Луну, смолкли, но тут же далеким их отзвуком на Земле, Венере и Марсе загремели взрывы политические. Когда пыль улеглась и дым рассеялся, оказалось, что многие весьма амбициозные личности куда-то исчезли (навсегда или только на время – это вопрос особый), а оставшиеся у власти захвачены одной главной задачей – восстановить дружеские отношения и, сколько возможно, загладить воспоминания об эпизоде, не принесшем чести никому.

Случай с «Пегасом», перекинувший мостик через порожденную войной пропасть, напомнивший людям, что все они – одного племени, значительно облегчил политикам их задачу. По выражению одного историка, Фобосский договор был подписан в атмосфере пристыженного примирения. Стороны пришли к соглашению почти мгновенно – каждая из них имела нечто жизненно необходимое другой.

Превосходящий научный потенциал дал Федерации то, что теперь широко известно под броским, хотя и неточным названием «ускорение без ускорения»; в то же время Земля готова была поделиться своей лунной добычей. Проникнув сквозь нищенски бедную кору, люди добрались наконец до сокровищ, так долго сберегавшихся в ядре нашего спутника. Содержащиеся там металлы с лихвой обеспечат все нужды человечества на многие столетия вперед.

Прошло несколько лет, и картина расселения людей по планетам стала совершенно иной, лицо Солнечной системы изменилось до неузнаваемости. Самой быстрой и разительной из этих перемен оказалось превращение Луны из бедной приживалки при скаредной старухе Земле в богатейшую и самую влиятельную из держав. Уже через десять лет после битвы при Пико Суверенная Лунная Республика будет с равной беспристрастностью диктовать условия коммерческих поставок как Федерации, так и Земле.

Но будущее – оно когда еще будет, сейчас главным было другое: война закончилась.

Глава 21

«Да, – подумал Садлер, – Сентрал-Сити малость подрос». Под любым из его теперешних куполов с легкостью уместился бы весь город, каким он был тридцать лет назад. Если дело и дальше так пойдет, скоро Луну подведут под одну большую крышу. Ему не хотелось до этого дожить.

Теперешний вокзал не уступал размерами любому из старых куполов, а платформ на нем оказалось не пять, как раньше, а тридцать. Однако конструкция монорельса осталась практически прежней, да и скорость вроде бы тоже. Вагон, доставивший Садлера из космопорта, был почти неотличим от того, в котором он четверть жизни назад пересек впервые Море Дождей.

Четверть среднего жизненного срока, отпущенного гражданину Луны, но только треть жизненного срока, если ты проводишь все свои дни и часы в борьбе с земным тяготением.

Машин на улицах заметно прибавилось – в таком большом городе, как Сентрал-Сити, без пассажирского транспорта просто не обойтись. Зато вот это ничуть не изменилось – над головой голубело земное, усеянное ватными клочьями облаков небо. И дождь, конечно же, идет точно по расписанию, совсем как тридцать лет назад.

Садлер сел в автотакси, набрал адрес и откинулся на спинку сиденья; машина тронулась с места и побежала по незнакомым, живущим какой-то своей – и очень активной – жизнью улицам. Багаж уже уехал в гостиницу, но сам Садлер не торопился за ним последовать. Попадешь туда – сразу увязнешь в делах и, вполне возможно, упустишь последний шанс завершить свою миссию.

Землян – туристов и бизнесменов – было на улицах немногим меньше, чем местных. Они отличались от прирожденных «лунатиков» не столько одеждой и поведением, сколько неумением ходить при низкой гравитации. Хотя Садлер пробыл на Луне всего несколько часов, к приятному его изумлению, автоматическая мускульная адаптация, приобретенная десятилетия назад, вернулась быстро и без всяких усилий. Оказалось, что это вроде езды на велосипеде – раз научившись, не разучишься уже никогда.

Вот у них теперь, значит, как. Настоящее озеро с островами да лебедями. Про этих лебедей он уже читал, им подрезают крылья, иначе птички могут улететь слишком далеко – или взлететь слишком высоко – и врезаться в «небо». Громкий, неожиданный всплеск, это выпрыгнула из воды здоровенная рыбина. Интересно, нравится ли ей, что здесь можно прыгать так высоко?

Машина сумела каким-то образом выбрать из путаницы направляющих полос нужную и нырнула в туннель, уходящий под край купола. При такой совершенной имитации неба не сразу поймешь, переехал ты из одного купола в другой или нет, но Садлер не сомневался – он заметил посередине туннеля, в самой низкой его точке, массивные металлические створки. Говорят, такие ворота могут закрыться за две секунды – и сделают это автоматически, если с какой-нибудь из сторон давление начнет падать. Интересно, доводят ли подобные мысли кого-нибудь из обитателей Сентрал-Сити до бессонницы? Вряд ли, ведь сколько людей живут рядом с вулканами и плотинами и даже не думают о них, не проявляют ни малейших признаков нервного расстройства. До сих пор был всего один случай, когда население какого-то из куполов эвакуировали, да и в тот раз течь была пустяковой, прошло еще много часов, прежде чем давление заметно снизилось.

Туннель вышел на поверхность в жилом куполе, абсолютно непохожем на предыдущий, деловой и развлекательный. Купол этот не прикрывал сверху множество маленьких домов, а сам по себе являлся одним огромным домом с движущимися коридорами вместо улиц. Машина остановилась и вежливо сообщила своему пассажиру, что может подождать его здесь тридцать минут за скромное вознаграждение в размере полутора кредитов. Садлер считал, что никак не меньше времени уйдет на одни только поиски нужного ему места, а потому предложение отклонил; машина попрощалась и двинулась искать других клиентов.

В нескольких метрах от стоянки красовалась большая объемная схема здания. На взгляд Садлера, оно сильно смахивало на те муравейники, в которых селились люди несколько веков назад; он видел нечто подобное на картинках старой энциклопедии. Не вызывало сомнений, что найти здесь дорогу до дури просто – если ты знаком со структурой этого лабиринта, но кто же так сразу разберется в бесчисленных его этажах и коридорах, зонах и секторах…

– Ищете кого-нибудь, сэр? – негромко спросил его кто-то сзади.

Садлер повернулся; снизу вверх на него смотрели умные, живые глаза мальчика лет шести-семи. «Как раз такого же возраста, – подумал он, – как внук, Джонатан Питер-второй; господи, как же время-то летит».

– Редко видим тут землян, – доверительно сообщил мальчик. – Заблудились?

– Пока еще нет, – улыбнулся Садлер. – Но скоро заблужусь.

– Куда идете?

Они тут что, вообще местоимениями не пользуются? Просто поразительно, с какой скоростью образуются языковые различия – и это несмотря на межпланетную радиовещательную сеть. Вот этот, к примеру, мальчик наверняка умеет говорить на вполне приличном земном английском, но скорее – как на иностранном языке, в повседневной жизни он пользуется местным лунным диалектом.

Садлер вынул записную книжку и прочитал вслух довольно-таки замысловатый адрес.

– Пошли, – скомандовал столь счастливо подвернувшийся под руку юный доброволец; Садлер охотно подчинился.

Короткий пандус перешел в широкую, медленно движущуюся дорожку, которая буквально через несколько метров сменилась другой, более быстрой. Проехав на ней мимо входов в бесчисленные поперечные коридоры по крайней мере километр, они снова перешли на медленную секцию, после чего оказались в огромном шестиугольном зале. Здесь было очень много людей, они выходили из одних коридоров, ныряли в другие, что-то покупали в многочисленных ларьках. Посередине зала винтом извивались два спиральных пандуса с движущимися дорожками. Руководимый мальчиком, Садлер встал на дорожку, бегущую вверх, и поднялся на шесть этажей. Стоя на внутреннем краю пандуса, он перегнулся через перила и увидел, что здание уходит на огромную глубину. Далеко внизу виднелось нечто вроде страховочной сетки; прикинув в уме, Садлер решил, что она, пожалуй, способна спасти дурака, который умудрится упасть в шахту. Легкомыслие, с каким относились к тяготению лунные строители, привело бы на Земле к весьма печальным последствиям.

Верхний зал оказался в точности таким же, как и предыдущий, однако людей здесь толпилось меньше, да и выглядели эти люди слегка иначе. Суверенная Лунная Республика гордилась своей демократичностью, однако и в ней – как и в любой созданной человеком культуре – возникали тонкие классовые различия. Аристократы по праву рождения или богатства давно стали достоянием истории, однако аристократия духа, ответственности будет существовать всегда. Не возникало сомнений, что на этом уровне живут люди, определяющие судьбу своей державы. У этих людей было чуть-чуть больше собственности и неизмеримо больше забот, чем у их сограждан с нижних этажей; кроме того, места на верхнем или нижнем этажах не являлись чем-то раз и навсегда заданным, кто-то переселялся снизу вверх, а кто-то и сверху вниз.

Маленький проводник уверенно направил Садлера в очередной движущийся коридор, а оттуда в неподвижный и не совсем обычный – с узкой полоской газона посередине и с фонтанами по обоим концам. Подойдя к одной из дверей, он произнес: «Вот то место». Краткость и грубоватость этого заявления вполне компенсировались гордой мальчишеской улыбкой, словно говорившей: «А ведь здорово у меня получилось!» Садлер замялся – какой суммой следует ему отблагодарить своего спасителя? А вдруг тот откажется от денег да еще и обидится?

Социальная дилемма разрешилась очень просто; по всей видимости, мальчик правильно понял нерешительность землянина.

– Больше десяти уровней, итого пятнадцать.

«Так, значит, – удивленно подумал Садлер, – у них и стандартная такса есть». Он вытащил из кармана монету в четверть кредита и – к еще большему своему удивлению – был вынужден взять сдачу. Судя по всему, знаменитые лунные добродетели – честность, справедливость и предприимчивость – прививались здешним детям чуть не с грудного возраста.

– Подожди немного, – сказал Садлер, нажимая кнопку звонка. – Если никого нет дома, тебе придется проводить меня назад.

– Так вы что, – изумленно уставился на него практичный сын Луны, – не договорились по телефону?

Оправдываться было бессмысленно; причуды бестолковых старомодных землян не вызывали у энергичных колонистов ничего, кроме насмешки. (Кстати сказать – упаси тебя Бог назвать их «колонистами».)

К счастью, предосторожность оказалась излишней; нужный Садлеру человек открыл дверь, мальчишка весело попрощался и побежал по коридору, насвистывая свеженький, только-только с Марса мотив.

– Не знаю, – неуверенно начал Садлер, – помните вы меня или нет. Я познакомился с вами в Платоновской обсерватории, во время битвы при Пико. Бертрам Садлер.

– Садлер? Садлер? Извините, что-то никак не могу припомнить. Но вы заходите, заходите – мне всегда приятно встретиться со старым товарищем.

Садлер с любопытством озирался – в личную квартиру обитателя Луны он попал впервые. Как и легко было ожидать, она ничем не отличалась от привычных, земных. Являясь всего лишь одной из ячеек огромного улья, квартира эта все равно была домом; с той поры когда многие люди жили еще в отдельных, изолированных друг от друга домах, миновало уже два столетия, за это время слово «дом» сильно изменило свое значение.

И все же была здесь некая вещь, чересчур старомодная для любого земного жилища. Половину одной из стен гостиной покрывала подвижная, меняющаяся роспись, каких Садлер не встречал много уже лет. Заснеженный горный склон, а внизу его – крошечная альпийская деревушка. Несмотря на удаленность пейзажа, каждая его деталь – и кукольные домики, и игрушечная церковь – выступала с кристальной ясностью и отчетливостью, как в перевернутом бинокле. По другую сторону деревушки тянулся новый склон; он поднимался все круче и круче, переходя в величественный пик, увенчанный белым вымпелом сдуваемого ветром снега.

Судя по всему, пейзаж был самый настоящий, записанный лет двести назад. Хотя как знать, на Земле и сейчас всякое можно встретить.

Садлер сел на предложенный ему стул и сумел наконец толком разглядеть человека, ради встречи с которым он, подобно нерадивому школьнику, сбежал от важных и срочных дел.

– Так вы меня не помните?

– Боюсь, что нет; к сожалению, у меня вообще очень плохая память на имена и лица.

– Удивительного мало, ведь я постарел с того времени чуть не в два раза. А вот вы, профессор Молтон, совсем не изменились. Вы были первым человеком, который заговорил со мной по пути в Обсерваторию. Мы ехали из Сентрал-Сити монорельсом и смотрели, как солнце прячется за Апеннины. Это было незадолго до битвы при Пико, в первый мой приезд на Луну.

Садлер видел, что хозяин дома искренне озадачен. «Так ведь тридцать лет прошло, и не суди обо всех по себе – редко у кого бывает такая, как у тебя, фотографическая память».

– Ничего, – сказал он, – трудно было бы и ожидать, что вы меня вспомните, я ведь не из ваших коллег. Я не работал в Обсерватории, а только заезжал туда, и совсем ненадолго. Я не астроном, а бухгалтер.

– Да?

Было видно, что Молтон силится вспомнить – и не может.

– Однако меня привели в Обсерваторию совершенно другие дела – хотя я и притворялся бухгалтером. В тот момент я был правительственным агентом, расследовал утечку информации.

По лицу Молтона скользнуло удивление, и ответил он не сразу.

– Да, что-то такое припоминаю. Но вот фамилия – фамилия совсем из головы вылетела. Это же так давно было.

– Да, конечно, – откликнулся Садлер, – но есть вещи, которые вы никак не могли забыть. Прежде чем продолжать, я хотел бы подчеркнуть один существенный момент. Мой к вам визит носит сугубо неофициальный характер. Теперь я не имею никаких побочных занятий, я только бухгалтер, и вполне процветающий. Более конкретно, я один из партнеров фирмы «Картер, Харгривз и Тиллотсон» и прибыл сюда для аудирования нескольких крупных лунных корпораций. Если хотите, можете проверить в вашей Торговой палате.

– Я не совсем понимаю… – начал Молтон.

– Какое это имеет к вам отношение? Ну что ж, придется мне освежить вашу память. Меня командировали в Обсерваторию, чтобы расследовать нарушение режима секретности. Каким-то не совсем понятным образом Федерация получала с Луны нужные ей сведения. Если верить одному из наших агентов, утечка была связана с Обсерваторией – вот меня к вам и направили.

– Говорите, говорите, – кивнул Молтон.

– К сожалению, – чуть горько улыбнулся Садлер, – шпионаж и бухгалтерия – вещи совершенно разные, а потому контрразведчик из меня получился аховый. Я подозревал очень многих людей, но так ничего толком и не узнал – хотя и разоблачил по чистой случайности одного мошенника.

– Дженкинса, – неожиданно откликнулся Молтон.

– Совершенно верно. А ведь не такая у вас, профессор, и плохая память. Короче говоря, никакого шпиона я не нашел; я не смог даже доказать, что таковой существует – хотя и расследовал все мыслимые варианты. Затем эта история перестала кого бы то ни было интересовать, ее спустили на тормозах, так что через несколько месяцев, к превеликой своей радости, я смог вернуться к нормальной работе. И все же эта история продолжала меня мучить, она была чем-то неправильным, незаконченным, этакой неувязкой в балансной ведомости – а я не терплю подобных вещей. Однако надежды разобраться не было никакой – до тех пор, пока я не прочитал книгу коммодора Бреннана. Вам она, кстати, еще не попадалась?

– Нет, к сожалению, но я о ней слышал.

Садлер вынул из портфеля увесистый том и передал его Молтону:

– Вот, возьмите, пожалуйста. Я уверен, что вам будет очень интересно. Книга сенсационная, недаром о ней сейчас говорит вся Система. Многие весьма влиятельные люди из Федерации пришли в полное бешенство – он ведь тут рубит все напрямую, ничего не причесывает. Но меня заинтересовало совсем другое – описание им событий, приведших к битве при Пико. Коммодор Бреннан пишет, ясно и недвусмысленно, что из Обсерватории поступала важнейшая информация. Можете себе представить, с каким удивлением прочитал я следующую фразу: «Изумительная по изобретательности техническая уловка позволила одному из ведущих астрономов Земли непрерывно сообщать нам о ходе работ по «Проекту Тор». Вряд ли будет уместным называть здесь этого человека по фамилии; могу только добавить, что он вышел в почетную отставку и живет теперь на Луне».

В комнате повисла долгая тишина. Морщинистое лицо Молтона закаменело, не выдавало ни малейшего следа эмоций.

– Поверьте, профессор Молтон, – продолжил наконец Садлер, – я даже не знаю, как вас убедить, что привело меня сюда исключительно личное любопытство. Кроме того, вы – гражданин республики, и теперь я не могу сделать с вами ровно ничего, даже при желании. Но я знаю, что агентом были вы. Описание вполне к вам подходит, я просмотрел все другие варианты и все их отверг. Более того, у меня есть в Федерации друзья, они заглянули в архивы – опять же сугубо неофициально. Так что нет никакого смысла притворяться, будто вы ничего об этом не знаете. Если вы не расположены к беседе – я уйду. Но ведь мы говорим сейчас о делах прошлых, утративших теперь всякое значение, а я отдал бы буквально что угодно, чтобы узнать, как вы это сделали.

Молтон открыл книгу профессора – в прошлом коммодора – Бреннана, начал просматривать указатель.

– Ну зачем было все это писать? – Молтон раздраженно покачал головой.

Он ни к кому не обращался и явно не ждал ответа; предвидя дальнейшее, Садлер замер в ожидании. Неожиданно профессор отложил книгу и посмотрел ему прямо в глаза:

– Предположим, я вам расскажу; что будет с этой информацией дальше?

– Ничего, я могу в этом поклясться.

– Кое-кто из моих коллег мог бы оскорбиться, даже по прошествии такого времени. Все это очень и очень непросто. И не доставляло мне никакого удовольствия. Но Землю нужно было остановить – так что я поступил правильно.

– Нынешний директор Обсерватории, профессор Джеймисон, думал примерно так же – но ведь он-то не стал претворять в жизнь свои идеи.

– Знаю. Был момент, когда я чуть ему не признался, и хорошо, наверное, что не признался.

Молтон задумчиво смолк, затем его лицо сморщилось в улыбке.

– Это я вспомнил, – объяснил он. – Я же водил вас по своей лаборатории. Были у меня тогда некоторые подозрения – чего это вы всюду ходите, все высматриваете. Поэтому я показывал вам абсолютно все, пока не заметил, что вы впали в полную тоску и только и мечтаете, чтобы поскорее уйти.

– К сожалению, – суховато заметил Садлер, – так случалось довольно часто, не только у вас. Слишком уж много в Обсерватории оборудования.

– Да, но среди моего было нечто уникальное. Не то что вы, никто из моих собратьев по профессии не смог бы догадаться, для чего предназначена эта техника. И вы, и ваши коллеги искали скорее всего какие-нибудь там припрятанные радиопередатчики и прочее в этом роде, так ведь?

– Да. Было организовано круглосуточное прослушивание эфира, но оно ничего не дало.

По лицу Молтона скользнуло что-то вроде самодовольной улыбки. «А ведь он, – подумал Садлер, – тоже, наверное, мучился все эти тридцать лет. Мучился невозможностью похвастаться, как здорово он провел все секретные службы Земли».

– Самая прелесть тут в том, – продолжил старый профессор, – что я никуда и не прятал свой передатчик. Более того, он торчал в Обсерватории на самом виду. Это же был наш десятиметровый прибор.

Глаза Садлера изумленно расширились.

– Простите, что-то я не понимаю.

– А вы задумайтесь на секунду, что именно делает телескоп. – В голосе Молтона появились типичные интонации университетского профессора, каковым он и был после ухода из Обсерватории. – Этот прибор собирает свет, идущий с крошечного участка неба, а затем точно фокусирует его на фотографической пластинке либо на щели спектрографа. Но неужели же вам непонятно, что телескоп может работать и в другую сторону?

– Кажется, начинаю улавливать.

– Моя программа предусматривала использование десятиметрового прибора для исследования слабых звезд. Я работал в невидимой части спектра, в далеком ультрафиолете. И вот, достаточно было заменить обычные приборы на ультрафиолетовую лампу, как в моих руках оказался невиданной мощности и точности прожектор; посылаемый им пучок света мог быть зарегистрирован только на крошечном участке неба. Ну а наложить на пучок сигнал – задача и вовсе тривиальная; я мог бы прямо работать на ключе, но предпочел спаять автоматический модулятор.

Садлер понемногу переваривал услышанное. После объяснения идея казалась до глупости простой. Да, конечно же, любой телескоп, если подумать, способен работать в обе стороны – собирать свет, приходящий от звезд, или посылать практически параллельный луч к ним – достаточно только посветить с того конца, куда обычно смотрят. Молтон сделал из самого крупного в истории телескопа самый мощный в истории электрический фонарик.

– А куда вы посылали свои сигналы? – поинтересовался он без особого уже интереса.

– Примерно в десяти миллионах километров от нас крейсировал корабль Федерации. Даже на таком расстоянии мой пучок оставался очень узким, так что требовалась чрезвычайно точная навигация. Мы договорились, что корабль будет всегда стоять на линии между Обсерваторией и одной слабенькой северной звездочкой, никогда не уходящей у нас за горизонт. При необходимости передать сообщение – у нас, конечно же, были определенные договоренные часы – я попросту набирал на пульте координаты этой звезды и был совершенно уверен, что сигнал дойдет. На борту корабля имелся небольшой телескоп с ультрафиолетовым детектором. А уж дальше они связывались с Марсом по самому обычному радио. Я иногда задумывался, до чего же, наверное, им там скучно – торчать на одном месте, ничего не делая, и только ждать, когда же я соблаговолю послать свою ультрафиолетограмму. А ведь я, случалось, по многу дней ничего не передавал.

– Но есть и другой интересный момент, – заметил Садлер. – Каким образом вся эта информация поступала к вам?

– О, тут был даже не один способ, а два. Само собой, мы получали все, какие есть, астрономические журналы. Мы договорились, что я буду просматривать в некоторых из них – вот, кстати, припоминается «Обсерватория» – определенные страницы. Тайнопись флюоресцировала только в далеком ультрафиолете, никакая обычная ультрафиолетовая лампа ее не обнаруживала.

– А второй способ?

– Каждую неделю я выезжал в Сентрал-Сити и обязательно посещал спорткомплекс. Раздеваясь, ты запираешь свою одежду в шкафчик, но сверху двери этих шкафчиков прилегают неплотно, там такие щели, что можно просунуть что угодно; иногда поверх моего хозяйства оказывалась пробитая перфокарта. Вещь вполне невинная и заурядная, они валяются не только у вычислителей, но и в каждом помещении Обсерватории. Для отвода глаз я взял за привычку всегда иметь при себе пару этих карт. Вернувшись домой, я читал карту и при первой же связи отсылал ее текст. Я даже не знал, что именно посылаю, все сообщения шли шифром. И я так и не узнал, кто же именно мне их подкидывал.

Молтон замолк и несколько секунд с интересом оглядывал Садлера.

– В целом, – заключил он, – я не думаю, чтобы у вас были какие-нибудь шансы. Единственная опасность состояла в том, что ваши люди поймают кого-нибудь из информаторов и выйдут через него на меня. Но ведь и в таком случае я бы скорее всего выкрутился. Каждый элемент использовавшегося мной оборудования имел и другое, самое нормальное назначение, даже модулятор являлся частью неудачного анализатора спектров, который и пора было вроде бы разобрать, но все никак руки не доходили. А каждый сеанс связи продолжался всего какие-то минуты – за это время я успевал передать очень много, а потом переходил к работам по программе.

Садлер смотрел на старого астронома с нескрываемым восхищением. Сам он чувствовал себя гораздо лучше – наконец-то удалось справиться с застарелым комплексом неполноценности. Вряд ли нашелся бы гениальный сыщик, способный поймать Молтона за руку, во всяком случае, пока тот ограничивал свою деятельность пределами Обсерватории. Так что вся вина лежит на контрразведчиках из Сентрал-Сити и «Проекта Тор», которые не сумели обнаружить – и перекрыть – утечку информации.

Однако Садлер хотел и никак не решался задать еще один вопрос. Вопрос, собственно говоря, никаким боком его не касавшийся. Как именно передавалась информация – перестало быть тайной, но вот почему…

Ответы тут могли быть самые разные. Вся прошлая история наглядно свидетельствовала, что люди, подобные Молтону, не становятся шпионами ради денег или власти, или по иным, столь же тривиальным причинам. Не подлежало никаким сомнениям, что ступил он на этот путь под влиянием сильного эмоционального побуждения и следовал ему с глубокой внутренней уверенностью в собственной правоте. Была, конечно же, и некая логика, подсказавшая профессору, что необходимо поддержать Федерацию против Земли, но в случаях, подобных этому, одной логикой не обойдешься.

Ну что ж, пусть этот секрет так и остается секретом.

Судя по всему, Молтон прочитал мысли Садлера; поднявшись из-за стола, он подошел к большому книжному шкафу и отодвинул в сторону деревянную панель.

– Как-то, – сказал он не оборачиваясь, – я натолкнулся на одну цитату, доставившую мне большое утешение. Не знаю уж, следует считать эти слова циничными или нет, но в них много правды. Принадлежат они Талейрану, французскому политику, жившему лет четыреста назад. И сказал он следующее: «Что можно считать предательством? Это полностью зависит от даты». Попробуйте задуматься над этим, мистер Садлер.

Молтон вернулся к столу с двумя рюмками и объемистым графином.

– Мое хобби, – сообщил он Садлеру. – Гесперское, урожай прошлого года. Французы, конечно же, смеются, но я считаю, что оно не уступит ни одному земному сорту вина.

Их рюмки слегка соприкоснулись.

– За мир между планетами, – провозгласил Молтон. – И пусть ни одному человеку не придется больше заниматься тем, чем занимались мы тридцать лет назад.

Перед пейзажем, удаленным от них в пространстве на четыреста тысяч километров, а во времени – на два столетия, шпион и сыщик кивнули друг другу, улыбнулись и выпили. Каждого из них переполняли воспоминания, но теперь в этих воспоминаниях не было ни капли горечи. Больше говорить было не о чем, для них эта история закончилась.

Молтон проводил своего гостя по коридору мимо тихо плещущего фонтана и указал ему дорожку, бегущую к пересадочному залу. На обратном пути он задержался около клумбы и чуть не был сбит с ног толпой хохочущих детей, со всех ног мчавшихся в направлении игровой площадки девятого сектора. На какое-то время коридор заполнился их веселым криком, и затем дети исчезли, словно неожиданный порыв ветра, и снова стало тихо.

Глядя, как они уносятся навстречу своему яркому беззаботному будущему, профессор Молтон улыбнулся – он тоже внес свой вклад в создание этого будущего. Он имел много оснований гордиться прожитой жизнью, но самым важным было, наверное, именно это. Никогда впредь, ни в какие представимые разумом времена род человеческий не разделится, не восстанет сам против себя. Потому что где-то там, вверху, над крышами Сентрал-Сити, неисчерпаемые богатства Луны широкими потоками текли ко всем планетам, которые человечество превращало в части огромного своего дома.

Примечания

1

Один из лунных кратеров. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Пять звездных величин – это прирост яркости в сто раз. Тринадцать величин – примерно в сто шестьдесят тысяч раз.

3

Новая звезда из созвездия Дракона (лат.).

4

Евангелие от Луки, 11:33.

5

Wagtail – «виляющий хвостом» (англ.).

6

Тенерифе – главный из Канарских островов, в честь него и назван этот лунный хребет. Лунная гора Пико названа по имени Тенерифского пика (Пико де Тенерифе) – горы на этом острове.

7

Ужасный ребенок (фр.).

8

Триснекер – небольшой кратер неподалеку от центра видимой части Луны.

9

Коэлостат – телескоп с неподвижной трубой, осуществляющий слежение за звездой при помощи поворотного плоского зеркала.

10

В скандинавской мифологии Тор – бог грома.

11

Международный радиотелефонный сигнал бедствия (в отличие от радиотелеграфного сигнала SOS). Происходит от искаженного французского m’aidez — помогите мне.

Content

Артур Кларк
Пески Марса; Земной свет

Пески Марса

ЗЕМНОЙ СВЕТ

Примечания