Элин Хильдебранд

Лето 1969

Информация от издательства

Original title:

Summer of ‘69

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2019 by Elin Hilderbrand

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Плей-лист

Fortunate Son (1969) – Creedence Clearwater Revival

Both Sides, Now (1966) – Joni Mitchell

Born to Be Wild (1968) – Steppenwolf

Fly Me to the Moon (1954) – Frank Sinatra

Time of the Season (1968) – The Zombies

Magic Carpet Ride (1968) – Steppenwolf

Those Were the Days (1968) – Mary Hopkins

Suspicious Minds (1968) – Mark James

Young Girl (1968) – Gary Puckett & The Union Gap

Everyday People (1968) – Sly and the Family Stone

More Today Than Yesterday (1969) – Spiral Starecas

Piece of My Heart (1968) – Big Brother and the Holding Company

Everybody’s Talkin (1966) – Fred Neil

Mother’s Little Helper (1966) – Rolling Stones

Magic Carpet Ride (1968) – Steppenwolf (реприза)

Help! (1965) – The Beatles

White Rabbit (1967) – Jefferson Airplane

Summertime Blues (1958) – Eddie Cochran

I Heard It Through the Grapevine (1966) – Creedence Clearwater Revival

Summertime Blues (1958) – Eddie Cochran (реприза)

Nineteenth Nervous Breakdown (1965) – Rolling Stones

A Whiter Shade of Pale (1967) – Procol Harum

Whatever Lola Wants (1955) – Sarah Vaughan

Sunshine of Your Love (1967) – Cream

Can’t Find My Way Home (1969) – Blind Faith

Fly Me to the Moon (1954) – Frank Sinatra (реприза)

Ring of Fire (1963) – Johnny Cash

All Along the Watchtower (1967) – Jimi Hendrix

A Whiter Shade of Pale (1967) – Procol Harum (реприза)

Midnight Confessions (1968) – Lou Josie

For What It’s Worth (1966) – Buffalo Springfield

Get Back (1969) – The Beatles

Both Sides, Now (1966) – Joni Mitchell (реприза)

Someday We’ll Be Together (1969) – Diana Ross

Fortunate Son (1969) – Creedence Clearwater Revival (реприза)

https://www.mann-ivanov-ferber.ru/mif-leto-1969/

Эта книга посвящена трем людям, которые были рядом со мной ранним утром 17 июля 1969 года:

моей маме Салли Хильдебранд, у которой на четыре недели раньше срока начались роды;

моей бабушке по маме Рут Халинг, проехавшей все светофоры на красный свет, чтобы доставить маму в Бостонскую женскую больницу;

моему брату-близнецу Эрику Хильдебранду – так и вижу, как он повернулся ко мне и спросил: «Ну что, готова?»

Пролог. Fortunate Son

[1]

Тигру пришла повестка. Первый порыв Кейт – выкинуть ненавистное письмо куда-нибудь подальше. Так поступила бы любая мать на ее месте, разве не так? Притвориться, будто почта затерялась, обеспечив Тигру еще несколько недель свободы, пока армия США созреет отправить следующее извещение. К тому времени эта богом проклятая война во Вьетнаме, может, и закончится. Никсон обещал завершить войну. Прямо сейчас в Париже идут мирные переговоры. Ле Зуан поддастся капиталистическим посулам, или Тхьеу прикончат, а его место займет кто-то поумнее. Честно говоря, Кейт плевать, если Вьетнам падет жертвой коммунистов. Лишь бы сын остался цел.

Тигр возвращается домой после смены в школе вождения, и Кейт роняет:

– Там тебе письмо пришло, на кухонном столе.

Письмо Тигра совершенно не интересует. Он насвистывает, на нем полиэстерная форменная рубашка школы вождения «Уолден Понд», на кармане вышито его имя: Ричард. В письме к нему также обращаются по этому имени – послание адресовано Ричарду Фоли, – хотя все зовут его просто Тигром.

Тигр болтает:

– Ма, я сегодня учил такую красотку. Ее зовут Мэджи[2] – и это имя, а не фамилия, скажи, отпад? Ей тоже девятнадцать, учится на стоматолога-гигиениста. Я ей поулыбался во все тридцать два, а потом пригласил на ужин, и она согласилась. Она тебе понравится, вот увидишь.

Кейт возится у раковины, так и сяк устраивает в вазу нарциссы. А сама закрывает глаза и думает: «Больше никогда в жизни он не будет таким легкомысленным».

Конечно же, в следующую секунду Тигр восклицает:

– Ох, черт, ох ты ж… Ма? – Он откашливается.

Кейт оборачивается, отгораживаясь охапкой нарциссов, будто крестом от вампира. На лице Тигра написан шок, и восторг, и ужас.

– Меня призывают, – выпаливает он. – Двадцать первого апреля я должен прибыть в призывной пункт в Южном Бостоне.

Двадцать первого апреля – день рождения Кейт. Ей исполнится сорок восемь. За сорок восемь лет жизни она дважды выходила замуж и родила четверых детей, трех дочек и сына. Кейт ни за что не признается, что любит сына больше всех: может обронить, мол, питает к нему особые чувства. Это яростная, всепоглощающая любовь, которую каждая мать испытывает к своему чаду, но со щепоткой потворства. Ее красивый сын так похож на своего отца, но он добрый. И славный.

Кейт открывает кошелек и кладет на стол перед Тигром двадцать долларов.

– Это тебе на свидание. Сходите в хорошее место.

Двадцать первого апреля Кейт везет Тигра из Бруклина в Южный Бостон. Дэвид предлагал сесть за руль, но Кейт решила все сделать сама.

– Он мой сын, – роняет она, и лицо Дэвида на мгновение искажается болью и изумлением.

Они никогда не употребляют подобных выражений – «ее» дети, подразумевая «не его», – и Кейт тут же бранит себя, но в то же время у нее мелькает мысль, дескать, если Дэвид хочет узнать, что такое настоящая боль, пусть поставит себя на ее место. На подъездной дорожке к дому Тигр прощается с Дэвидом и тремя сестрами. Кейт приказала девочкам не плакать.

– Мы же не хотим, чтобы он решил, будто не вернется назад.

И все же Кейт не отпускает страх: вдруг Тигр погибнет на чужой земле. Ему прострелят голову или живот, разорвет гранатой. Он утонет на рисовом поле, сгорит в падающем вертолете. Каждый вечер Кейт слышит о подобном в новостях. Американские мальчики гибнут, а что сделали Кеннеди, Джонсон и теперь вот Никсон? Отправили новых мальчиков.

В призывном пункте Кейт становится в длинный ряд автомобилей. Впереди мальчишки, такие как Тигр, обнимают родителей, некоторые – в последний раз. Ведь так? Совершенно точно некоторые мальчики отсюда, из Южного Бостона, отправляются на смерть.

Кейт паркуется. Оглядевшись, понимает: все произойдет быстро. Тигр сгребает с заднего сиденья рюкзак, Кейт выходит, обегает автомобиль. На какое-то мгновение застывает, запечатлевая в памяти образ сына. Девятнадцать лет, метр восемьдесят восемь ростом, восемьдесят два килограмма весом, светлые волосы отросли так, что касаются воротника рубашки, к ужасу матери Кейт, Экзальты, но армия США с этим живо разберется. У него ярко-зеленые глаза, один из зрачков чуть вытянут, будто мед капает с ложки. Кто-то сказал, что у сына тигриный глаз, так он и получил свое прозвище.

У Тигра за спиной школьный диплом и один семестр колледжа в Университете Фремингейма. Слушает Led Zeppelin и The Who, любит скоростные машины. Мечтает в один прекрасный день поучаствовать в гонке «Инди-500».

А потом Кейт внезапно проваливается в прошлое. Тигр родился на неделю позже положенного срока и весил около четырех с половиной килограммов. Первые шаги сделал в десять месяцев – довольно рано, ведь ему не терпелось догнать Блэр и Кирби. В семь лет он мог поименно перечислить всех игроков «Ред Сокс», его любимчиком был Тед Уильямс. В двенадцать Тигр совершил три хоум-рана подряд в финальной игре Малой лиги. На восьмом году обучения его выбрали президентом класса, после чего он стремительно и благоразумно потерял интерес к политике. Как-то в дождливый день на Нантакете Тигр от нечего делать сыграл в боулинг и вскоре победил на своем первом турнире. Потом, в старшей школе, увлекся футболом. Тигр Фоли поставил все рекорды среди ресиверов в средней школе Бруклина, включая общее количество набранных ярдов – рекорд, который, по прогнозам тренера Бевилаквы, никогда не будет побит. Сына приглашали играть за «Пенн Стейт», команду Университета Пенсильвании, но Тигр не хотел уезжать так далеко от дома, а команда Массачусетского университета была не такой классной. По крайней мере, так утверждал Тигр. Кейт подозревает, что сыну просто надоело играть, или, может, он решил уйти на самом пике бейсбольной карьеры, ну или совсем не желал еще четыре года торчать на студенческой скамье. Кейт очень хотелось бы сказать, что если бы Тигр поступил в колледж, какой угодно, или остался на заочном в университете, то сейчас не оказался бы в таком положении.

– Не забудь, ты обещала заехать к Мэджи, – напоминает Тигр.

Мэджи. Он волнуется о Мэджи. Тигр и Мэджи сходили на первое свидание в день, когда пришло то самое письмо, и с той поры не разлучались. Сама-то Кейт считает, что завязывать отношения за две недели до отправки на войну неразумно, но, вероятно, сыну нужно было отвлечься. Кейт согласилась заглядывать к Мэджи, ведь Тигр сказал, что та очень расстроена его отбытием. Но девушка, с которой встречались две недели, не может тревожиться больше родной матери солдата.

Срок службы составляет тринадцать месяцев, это не на всю жизнь, но некоторые из матерей здесь, возле призывного пункта, сами того не подозревая, прощаются навсегда, и Кейт уверена, что она – одна из них. Другие матери ведь не натворили ничего такого. А она заслужила наказание. Целых шестнадцать лет наслаждалась каждым счастливым днем, подспудно ощущая, будто берет их взаймы и рано или поздно придет срок платить по счетам. Кейт думала, это будет рак, или авария, или пожар. Она никогда не задумывалась, что может потерять сына. Но прямо сейчас она стоит здесь. По собственной вине.

– Я люблю тебя, ма, – говорит Тигр.

Обычно она отвечает: «Я тоже люблю тебя», но сейчас выпаливает:

– Прости меня. – Кейт сжимает Тигра в объятиях так крепко, что ощущает все его ребра под легкой ветровкой. – Прости меня, сыночек.

Тигр целует ее в лоб и держит за руку до самой последней секунды. Когда он наконец заходит в призывной пункт, Кейт стремительно влетает в автомобиль. Через окно она видит, как Тигр выпрямляется и расправляет плечи. Кейт переводит взгляд на свои сжимающие руль пальцы. У нее нет сил смотреть, как сын исчезает.

Июнь 1969-го

Both Sides, Now

[3]

Они уезжают на Нантакет, как всегда, в третий понедельник июня. Экзальта Николс, бабушка Джесси по маме, помешана на традициях, а когда дело доходит до летних обычаев и ритуалов, у нее и вовсе крышу сносит.

Третий понедельник июня попадает на тринадцатый день рождения Джесси, и поэтому его отмечать не будут. Джесси только того и надо. Все равно без Тигра праздник не праздник.

Джессика Левин («Рифмуется с “королева”, как говорит она посторонним) – младшая из четырех детей. Ее сестре Блэр двадцать четыре, она живет на Коммонвелс-авеню. Блэр замужем за профессором Массачусетского технологического института Ангусом Уэйленом. В августе у них должен родиться первенец, а значит, Кейт, мама Джесси, вернется в Бостон помогать с младенцем и оставит младшую дочь вдвоем с бабушкой на Нантакете. Экзальта не из тех теплых и милых бабушек, которые пекут печенье и треплют за щеки. Для Джесси каждая встреча с бабулей – как сигануть головой в колючий куст: вопрос даже не стоит, поцарапается она или нет, вопрос в том, где и как сильно поцарапается. Джесси пыталась обсудить с Кейт возможность возвращения с ней в Бостон, но мать твердила одно:

– Не стоит портить летний отдых.

– Да он не испортится, – настаивала Джесси.

По правде сказать, досрочное возвращение в город, наоборот, спасло бы лето. Лесли и Дорис, подружки Джесси, остаются в Бруклине, будут плавать в бассейне загородного клуба, пользуясь членством семьи Лесли. Прошлым летом за время отсутствия Джесси девочки сблизились. Их дружба окрепла, а Джесси оказалась в зыбкой позиции. Лесли среди подруг главная, потому что она милая блондинка, а ее родители время от времени обедают у Тедди и Джоан Кеннеди[4]. Иногда Лесли дает понять Джесси и Дорис, что делает им одолжение, считая подругами. Она вполне крута, захочет – будет тусить с Пэмми Поуп и другими популярными девчонками. Если Джесси уедет на все лето, может навсегда потерять Лесли.

Кирби, вторая старшая сестра Джесси, – студентка в Симмонс-колледже. Споры Кирби с родителями всегда шумные и чрезвычайно интересные. Годами подслушивая родительские разговоры, Джесси поняла, в чем проблема: Кирби – «вольная птаха», которая «никак не поймет, что ей на пользу». В Симмонсе Кирби дважды меняла специализацию, потом попыталась основать собственное направление – гендерные и расовые исследования, – но декан его отверг. Тогда Кирби решила, что будет первой в мире студенткой, которая выпустится из Симмонса вообще без всякой специализации. Однако декан снова сказал «нет».

– Он заявил, что окончить университет без специализации – все равно что прийти на церемонию вручения дипломов голой, – рассказала Джесси сестра. – А я ему ответила, что не стоит меня провоцировать.

Джесси представляет, как Кирби дефилирует через сцену за дипломом в чем мать родила. Сестра еще в старших классах начала участвовать в политических протестах. С доктором Мартином Лютером Кингом – младшим она промаршировала через трущобы и опасные районы от Роксбери до парка Бостон-Коммон, где ее разыскал и увел домой папа Джесси. За прошлый год Кирби приняла участие в двух антивоенных протестах, оба раза ее арестовывали.

Арестовывали!

Родители потеряли всякое терпение. Джесси слышала, как мама говорила: «Мы ей ни цента не дадим, пока она не научится играть по правилам!» Но теперь Кирби для них не самая большая головная боль.

Самая большая проблема – брат Джесси Ричард, которого все зовут Тигр. Его призвали в армию в апреле. После базовой подготовки Тигра направили на Центральное плато Вьетнама в составе роты «Чарли» двенадцатого полка третьей бригады Четвертой пехотной дивизии. Что пошатнуло основы семьи. Все они верили, что на войну отправляют только юношей из рабочего класса, но никак не звездных учеников средней школы Бруклина.

В школе Джесси все по-разному отреагировали на призыв Тигра. Пэмми Поуп пригласила ее в гости на ежегодный семейный пикник в честь Дня поминовения, но Джесси отказалась из-за дружбы с Лесли и Дорис, их-то не позвали. Как-то в один июньский понедельник школьный психолог мисс Флауэрс вызвала Джесси с урока – проверить, как она справляется. Это было занятие по домоводству, и уход Джесси вызвал бурную зависть у других девочек, которые сражались со швейными машинками, пытаясь дошить синие вельветовые жилеты в срок до конца четверти. Мисс Флауэрс отвела Джесси в свой кабинет, вскипятила воду в электрическом чайнике и приготовила чашку горячего чая. Джесси не пила горячий чай, к тому же предпочитала кофе – Экзальта разрешала ей выпить одну чашку кофе с молоком за воскресным бранчем, невзирая на протесты Кейт, дескать, девочка не вырастет, – но Джесси понравилось уютное гнездышко кабинета мисс Флауэрс. Психолог открыла деревянный ящик с экзотическими чаями – ромашка, цикорий, жасмин, – и Джесси выбрала вкус со всей тщательностью, будто от этого зависела ее жизнь. Она взяла гибискус. Пакетик болтался в чашке несколько минут, но чай все равно стал только бледно-оранжевым. Джесси бросила три кубика сахара, опасаясь, что напиток окажется безвкусным. Так и вышло: получилась оранжевая сладкая водичка.

– Итак, – начала мисс Флауэрс, – как я понимаю, твой брат уже за океаном. Были от него вести?

– Два письма, – ответила Джесси.

Одно из писем было адресовано всей семье, Тигр в подробностях расписал базовую подготовку, которая, по его словам, «совсем не такая тяжелая, как говорят, а для меня и вовсе проще простого». Другое письмо он написал лично Джесси. Она сомневалась, что Блэр и Кирби тоже получили по весточке. Блэр, Кирби и Тигр были полными кровными родственниками, детьми Кейт и ее первого мужа, лейтенанта Уайлдера Фоли, который отслужил на тридцать восьмой параллели в Корее[5], вернулся домой и случайно пустил себе пулю в голову из «Беретты». Но ближе всех Тигру была сводная сестра Джесси. На самом деле им не разрешалось употреблять выражения «сводная сестра», «сводный брат», «отчим» – Кейт резко пресекала все попытки, – но, как ни крути, в семье присутствовал некий разлом. Однако отношения между Тигром и Джесси были искренними, цельными и хорошими, чему и служило доказательством письмо. После первой же строчки, гласящей «Милая Месси», на глазах у Джесси выступили слезы.

– Только письма и облегчают душу, – сказала мисс Флауэрс, ее глаза тоже увлажнились. Жених мисс Флауэрс, Рекс Ротман, был убит год назад во время Тетского наступления во Вьетнаме. Мисс Флауэрс целую неделю не ходила в школу, потом Джесси увидела ее фотографию в «Бостон Глоб»: она рядом с гробом, накрытым американским флагом. Но в сентябре, после начала очередного учебного года, между мисс Флауэрс и учителем физкультуры Эриком Барстоу вспыхнул роман. Мистер Барстоу был мускулистым, как Джек Лаленн[6]. Мальчики одновременно ненавидели и уважали мистера Барстоу, а Джесси и другие школьницы опасались. Но как только он начал встречаться с мисс Флауэрс, тут же внезапно превратился в романтического героя. Той весной школьники застукали, как мистер Барстоу подарил мисс Флауэрс нежный букет ландышей, завернутых в мокрую бумажную салфетку, а после школы ежедневно подносил ее книги и папки до парковки. Джесси несколько раз замечала, как парочка разговаривает рядом с оранжевым (точь-в-точь цвет Флориды) «Фольксвагеном-жуком» мисс Флауэрс и мистер Барстоу облокачивается на крышу автомобиля. А однажды из школьного автобуса даже увидела, как они целуются.

Кое-кто – например, Лесли – осуждает мисс Флауэрс за то, что она нашла замену погибшему жениху, не подождав даже года. Но Джесси понимает, какая трагическая пустота остается после потери близкого, а на уроке естествознания они учили, что природа не терпит пустоты. Джесси знает, что после гибели Уайлдера ее мама наняла адвоката, чтобы оспорить заявление страховой компании, дескать, ее муж покончил жизнь самоубийством. Адвокат доказывал, что Уайлдер чистил «Беретту» в гаражной мастерской и выстрелил случайно. Такое различие было важно не только для получения страховой выплаты, но и для спокойствия троих детей Кейт. На тот момент Блэр было восемь, Кирби – пять, а Тигру – всего три.

Нанятый Кейт адвокат, который успешно доказал в суде случайность гибели Уайлдера, был не кто иной, как Дэвид Левин. Через шесть месяцев после того, как дело было урегулировано, Кейт и Дэвид начали встречаться. Несмотря на горячие возражения Экзальты, они поженились, и через несколько месяцев после гражданской церемонии Кейт забеременела Джесси.

Джесси не хотелось обсуждать с мисс Флауэрс Тигра и Вьетнам, она решила сменить тему и произнесла:

– Чай очень вкусный!

Мисс Флауэрс неопределенно кивнула и промокнула глаза носовым платком, который всегда носила за поясом платья, чтобы предлагать ученикам (в конце концов, она была подростковым психологом, а гормоны и чувства подростков могут вырваться наружу в любую минуту). Мисс Флауэрс сказала:

– Я просто хочу, чтобы ты знала: если во время учебного дня у тебя появятся мрачные мысли, можешь прийти сюда и поговорить со мной.

Джесси уставилась в чашку. Она знала, что никогда не сможет воспользоваться предложением мисс Флауэрс. Как можно обсуждать мрачные мысли о брате – живом, насколько Джесси было известно, – ведь мисс Флауэрс потеряла своего жениха Рекса Ротмана на самом деле?

Каждую ночь Джесси мучили кошмары о том, что Тигра убьет минометным огнем или взрывом гранаты или его захватят в плен и погонят сотню миль через джунгли без еды и воды, но от офиса мисс Флауэрс она держалась подальше. Ей удавалось избегать психолога до последнего школьного дня, когда та остановила Джесси по дороге к выходу и шепнула на ухо:

– Встретимся в сентябре, твой брат благополучно вернется домой, а я буду помолвлена с мистером Барстоу.

Джесси прижалась головой к джемперу грубого льна мисс Флауэрс, посмотрела ей в глаза и поняла, что та действительно верит в свои слова, – и на одно прекрасное мгновение Джесси тоже в них поверила.

7 июня 1969 года

Милая Месси,

пишу письмо сейчас, хочу быть уверенным, что оно точно поспеет к твоему дню рождения. Говорят, почта отсюда до Штатов доходит за неделю, но если подумать о расстоянии, которое должно преодолеть письмо, то лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

С днем рождения, Месси!

Тринадцать лет, поверить не могу! Я помню, как ты родилась. На самом деле я помню только, как дедуля повел нас в кафе «Бригамс» есть мороженое. Я получил два шарика со вкусом ириски в сахарном рожке, и это дурацкое мороженое упало, дедуля сказал: «О, черт», а потом принес мне новую порцию. Не знаю, хорошо ли ты помнишь дедулю, ты была совсем маленькой, когда он умер, но мы считали его очень классным. Перед отъездом бабуля подарила мне его гарвардское кольцо, но нам не разрешают носить украшения, поэтому я храню его в нагрудном кармане бронежилета. Это не очень умно, ведь если меня разнесет на куски, то кольцо потеряется навсегда, но мне нравится держать его рядом с сердцем. Почему-то это помогает чувствовать себя в безопасности, банально, но, Месси, ты не поверишь, что здесь считают талисманом на удачу: некоторые ребята носят кресты или звезды Давида, другие – кроличьи лапки, у одного парня ключ от велосипедного замка его девушки, у другого – туз пик, который помог ему выиграть в покере в ночь перед отправкой. А у меня дедушкин гарвардский перстень, которым я не хвастаюсь, а то парни могут подумать, будто я пытаюсь похвалиться своей родословной. Я пытаюсь объяснить, что ребята носят с собой вещи, которые, по их мнению, обладают магической силой или те, что напоминают, почему они хотят остаться в живых.

Среди нас есть прирожденные выживальщики, и это здорово, потому что нашу роту бросили в самую гущу событий. Здесь, в роте «Чарли», у меня появились два настоящих друга – Жаб и Щен (на самом деле Фрэнсис и Джон). Другие ребята называют нас Зоопарком, потому что у всех нас животные клички, но они завидуют тому, какие мы крутые. Мы втроем устраиваем дурацкие соревнования, например: кто больше подтянется на ветке дерева, кто выучит самые грязные слова на вьетнамском языке и кто быстрее выкурит целую сигарету, не вынимая ее изо рта. Жаб – негр (ой, что сказала бы бабуля?) из Миссисипи, а Щен – до того светлокожий блондин, что смахивает на альбиноса. Лучше бы прозвать его Каспером или Призраком, но эти клички уже заняты другими парнями полка, а так как Джон – самый младший во взводе, он стал Щеном. Щен родом из Линдена, Вашингтон, это у самой границы с Канадой, малиновый рай, по его словам: куда ни взглянешь – кусты и кусты, и все усеяны спелыми сочными ягодами. Щен скучает по малине, Жаб – по маминому капустному салату, а я – по мороженому «Бригамс». Вот такая у нас разношерстная компания, ну или, если угодно, солянка, с разных концов нашей великой страны. Я люблю ребят всем сердцем, пусть мы и знакомы всего несколько недель. Втроем мы чувствуем себя неуязвимыми, сильными, – и, Месси, ненавижу говорить такое, но я точно самый сильный из нас. Сначала я думал, это из-за того, что тренер Бевилаква вечно заставлял всю команду бегать спринты и взбираться по ступеням до самого верха стадиона, но эти упражнения делают тебя сильным снаружи, а чтобы выжить, надо быть жестким изнутри. Приходит твоя очередь занять позицию, идти в караул, и надо быть смелым, то есть по-настоящему смелым, потому что с большой вероятностью ты станешь первым, кто столкнется с чарли[7]. Если нарвешься на вражеский огонь, получишь пулю. Когда я впервые вел роту, мы двигались по тропе в джунглях, москиты ревели как львы, была глубокая ночь, а сзади к нам подкрались партизаны и перерезали глотку Риччи, который замыкал колонну. Мы вступили в перестрелку, Акосту и Кельца ранили. Я выбрался, отделавшись двумя десятками комариных укусов.

Я слышал, в других подразделениях приглашают мозгоправов, чтобы разобраться с беспорядком в головах. Если мы отправляемся на задание, почти наверняка один из нас гибнет. Кто именно – вопрос везения, все равно что какую утку ты подстрелишь из водяного пистолета в ярмарочном аттракционе. В Бруклине я учил детей водить, знал, что где-то идет война, смотрел репортажи по телевизору с тобой, мамой и папой, слышал подсчеты погибших, но не чувствовал, что все это настоящее. Теперь я здесь и война слишком реальная. Каждый день требует стойкости; должен сказать, я не понимал толком, что значит это слово, пока не попал сюда.

Ночью, когда я стою на вахте или пытаюсь заснуть, но при этом не потерять бдительность, то размышляю, на кого в семье похож больше всего. Чья ДНК сохранит мне жизнь? Сначала я думал, наверное, дедулина, потому что он был успешным банкиром, или отца, ведь он служил лейтенантом в Корее. Но потом знаешь, что я понял? Самый жесткий человек в нашей семье – бабуля. Она, наверное, самый жесткий человек во всем мире. Я бы поставил нашу бабушку против любого вьетконговца или любого из моих командиров.

Знаешь, как она смотрит на тебя, если разочарована? Словно ты и туфли ей вылизать недостоин. Или говорит этим своим голосом: «И что я теперь должна думать о тебе, Ричард?» Наверняка ты знаешь, именно поэтому с ужасом ожидаешь поездку на Нантакет. Если это поможет тебе чувствовать себя не такой жалкой, помни: те черты характера бабули, которые повергают тебя в отчаяние, в то же время помогают выжить твоему брату.

Я люблю тебя, Месси. С днем рождения.

Тигр

Вечером перед отъездом на Нантакет Джесси с родителями сидит за кухонным столом и таскает из картонной коробки куски пиццы – у Кейт за сборами не осталось времени на готовку, – и тут раздается стук в дверь. Джесси, Кейт и Дэвид застывают, как в игре в статуи. Внезапный стук в дверь в половину восьмого вечера значит, что… Джесси мгновенно представляет двух офицеров: как они стоят на ступеньках, держат в руках фуражки и готовы сообщить новость, которая разобьет ее семью. Кейт никогда не оправится; у Блэр, наверное, начнутся преждевременные роды; Кирби устроит спектакль, станет громко обвинять Роберта Макнамару, Линдона Джонсона и своего самого заклятого врага, Ричарда Милхауса Никсона. А Джесси – как насчет нее? Она может только представить, что растворится, как таблетки «Алка-Зельцер», которые отец бросает в воду по ночам, работая над сложным делом. Она превратится в прах, и ее развеет ветер.

Дэвид с мрачным лицом встает из-за стола. Биологически он Тигру не отец, но занял его место, когда Тигр был маленьким мальчиком, и, по мнению Джесси, отлично справился. Дэвид худой (его любимая игра – теннис, Экзальта беспокоится, что на этом его достоинства и заканчиваются), а Тигр – высокий и широкоплечий, вылитый лейтенант Уайлдер Фоли. Дэвид – адвокат, но не из тех, кто только и знает, что кричать в зале суда. Он спокойный и взвешенный, всегда советует Джесси сначала думать, а потом говорить. Дэвид и Тигр очень близки, порой это даже похоже на нежность, и Джесси готова побиться об заклад, что по пути к двери у Дэвида внутри все обрывается.

Кейт хватает Джесси за руку и сжимает. Джесси глазеет на оставшуюся в коробке половину пиццы и думает, что если Тигр погиб, то никто из них больше никогда не сможет проглотить ни кусочка пиццы, и это просто ужас, ведь пицца – любимая еда Джесси. Потом у нее проскальзывает еще более неприличная мысль: если Тигр погиб, ей не придется ехать на Нантакет с мамой и Экзальтой. Ее жизнь пойдет кувырком, но вот лето будет в каком-то смысле спасено.

– Джесси! – раздосадованно зовет отец. Она встает из-за стола и мчится к выходу.

Дэвид придерживает распахнутую входную дверь. Снаружи, на крыльце, освещенные фонарем, стоят Лесли и Дорис.

– Я сказал твоим подружкам, что мы ужинаем, – бросает Дэвид, – но завтра ты уезжаешь, поэтому даю вам пять минут. Они пришли попрощаться.

Джесси кивает.

– Спасибо, – шепчет она и видит, как на лице отца проступает облегчение.

Нехорошо, что их ужин прервали, но лучше по такой причине, чем по той, которой они все время боятся.

Джесси выходит на крыльцо.

– Пять минут, – повторяет Дэвид и закрывает за ней дверь.

Джесси ждет, пока ее пульс успокоится.

– Вы гуляли? – спрашивает она. Лесли живет в шести кварталах, Дорис – примерно в десяти.

Дорис кивает. Выглядит она, как обычно, мрачно. Очки с толстыми стеклами съехали на кончик носа. Разумеется, на ней расклешенные джинсы с вышитыми на передних карманах цветочками. Дорис не вылезает из этих джинсов. Но в качестве уступки жаре она дополнила их крохотным белым топом, очень миленьким, но испорченным пятном кетчупа на самом видном месте. Отец Дорис владеет двумя франшизами «Макдоналдса», и она постоянно ест гамбургеры.

Воздух благоухает, в окружающих дорогу деревьях порхают светлячки. Ох, как же Джесси хочется на все лето остаться в Бруклине! Ездить на велосипеде в загородный клуб с Лесли и Дорис, а под вечер они могли бы покупать фруктовый лед. Могли бы зависать в магазинах на Кулидж-Корнер и притворяться, что случайно натыкаются на мальчишек из школы. Кирби сказала Джесси, что именно этим летом ее ровесники наконец-то пойдут в рост.

– Мы пришли сказать тебе bon voyage, – говорит Лесли. Она зыркает через плечо Джесси – удостовериться, что за дверью никто не подслушивает, – и продолжает тише: – А еще у нас новости.

– Целых две, – добавляет Дорис.

– Во-первых, – сообщает Лесли, – они начались.

– Они, – повторяет Джесси, хотя и понимает, что Лесли имеет в виду месячные.

Дорис кладет руку себе на низ живота.

– У меня болел живот, – говорит она. – Так что, думаю, я следующая.

Джесси не знает, что сказать. Как отреагировать на новость, что одна из лучших подруг сделала первый шаг навстречу женственности, в то время как сама Джесси все еще сущий ребенок? Она так жутко ревнует, потому что с тех пор, как в прошлом месяце школьная медсестра провела «беседу», тема менструации стала преобладать в их болтовне. Джесси так и думала, что Лесли станет первой из них, у кого начнутся месячные, потому что она наиболее развита. У нее уже выросла маленькая упругая грудь, и подруга носит спортивный бюстгальтер, в то время как Джесси и Дорис плоские, как гладильная доска. Джесси завидует, страстно желает того же и порой тревожится – она слышала историю о девочке, у которой так никогда и не началась менструация, – хотя сама понимает, как это глупо. Обе старшие сестры Джесси стонут по поводу своих месячных. Кирби зовет их «проклятием», что в ее случае вполне оправданно, ведь всякий раз она страдает от мигрени и изнурительных спазмов, которые приводят ее в ярость. Блэр более деликатно отзывается о цикле, хотя сейчас это для нее не проблема – она беременна.

«Лесли может забеременеть», – думает Джесси, и эта мысль почти вызывает смех. Ей хочется прервать разговор, вернуться в дом и доесть пиццу.

– А вторая новость? – спрашивает она.

– Вот, – говорит Лесли и вытаскивает из-за спины плоский, квадратный, тщательно упакованный подарок. – С днем рождения!

– Ой, – ошеломленно восклицает Джесси. Как все, кто празднует день рождения летом, она давно уже не надеется на нормальные поздравления от одноклассников. Джесси принимает подарок, сразу понимая, что это пластинка.

– Спасибо.

Она бросает взгляд на Лесли, затем на Дорис, которая все еще держится за живот с воображаемой болью, а затем срывает оберточную бумагу. Это альбом «Clouds» Джони Митчелл, как Джесси и мечтала. Она одержима песней «Both Sides, Now». Это самая прекрасная песня в мире. Джесси готова слушать ее каждую секунду каждого дня до самой смерти, и ей не надоест.

Она обнимает Лесли, а за ней Дорис, которая говорит:

– Мы купили его в складчину.

Это заявление предполагает вторую благодарность, Джесси высказывает ее непосредственно Дорис. Она рада, что подруги по-честному купили альбом, потому что за две недели, которые минули с окончания школы, все трое совершили несколько краж в магазинах.

Лесли стащила два розовых ластика и коробку мелков в «Ирвинге», Дорис украла вчерашний яичный рогалик в кошерной пекарне, а Джесси, поддавшись невероятному натиску подруг, стянула тушь «Мейбеллин» из «Вулвортса» на Кулидж-Корнер, и это был крайне рискованный поступок, ведь в «Вулвортсе», по слухам, установлены скрытые камеры. Джесси знает, воровать плохо, но Лесли взяла ее на слабо, и Джесси почувствовала, что на карту поставлена ее честь. В день, когда настала ее очередь, Джесси вошла в «Вулвортс» напуганной, жутко напуганной, уже придумывала извинения для родителей, решила свалить вину за проступок на стресс, вызванный призывом брата на службу. Но, выйдя из магазина с тушью, надежно запрятанной в карман оранжевой ветровки, ощутила прилив адреналина, который, по ее мнению, напоминал наркотический кайф. Она чувствовала себя великолепно! Она чувствовала себя сильной! Она была так опьянена, что остановилась на заправке на углу Бикон и Гарвард, зашла в дамскую комнату и нанесла тушь прямо там, у тусклого зеркала.

Менее захватывающая часть истории заключалась в следующем: как только Джесси вошла в дом, Кейт обнаружила тушь, и за этим последовал допрос испанской инквизиции. Что это на глазах Джесси? Неужели тушь? Где она взяла тушь? Джесси придумала единственный правдоподобный ответ: это косметика Лесли. Джесси изо всех сил молилась, чтобы Кейт не позвонила матери Лесли, ведь если та спросит об этом дочь, то пятьдесят на пятьдесят, что подруга не станет покрывать Джесси.

В общем, Джесси ощущает облегчение от того, что ей не вручили ворованную пластинку. Если мама узнает о магазинных кражах, то навсегда лишит Джесси общества Лесли.

– Когда вернешься? – спрашивает та.

– На День труда, – отвечает Джесси. А до него будто еще целая вечность. – Пишите мне. У вас же есть адрес?

– Угу, – подтверждает Дорис. – Я уже отправила тебе открытку.

– Уже? – удивляется Джесси. Она тронута этим неожиданным проявлением доброты от ворчуньи Дорис.

– Мы будем скучать, – говорит Лесли.

Джесси прижимает пластинку к груди и машет на прощание, а потом возвращается в дом. И пусть она не первая, у кого начались месячные, а может, даже не вторая, но это неважно.

Подруги любят ее – купили то, что она очень хотела, – и, что важнее, брат до сих пор жив. В этот краткий миг, в самом конце своего двенадцатого года жизни, Джесси Левин счастлива.

Рано утром в дверь спальни Джесси негромко стучат. Отец заглядывает внутрь.

– Уже проснулась? – спрашивает он.

– Нет, – отвечает Джесси и натягивает одеяло на голову. Вчерашнее чувство легкости исчезло. Джесси не хочет ехать на Нантакет. И даже не хочет рассматривать ситуацию «с другой стороны».

Есть только одна сторона, а именно: без брата, сестер, а в перспективе и без мамы Нантакет станет сущим адом.

Дэвид садится рядом на постель. Он одет в темно-синий легкий летний костюм, белую рубашку и галстук в широкую оранжевую и синюю полоску. Курчавые темные волосы уложены, а пахнет отец работой, то есть лосьоном после бритья «Олд Спайс».

– Эй, – окликает он, откидывая одеяло. – С днем рождения!

– Можно я просто останусь с тобой и буду приезжать на остров на выходные? – просит Джесси.

– Солнышко.

– Ну пожалуйста!

– Все будет хорошо. Просто здорово. Это особенное лето. Тебе тринадцать. Ты стала подростком, выйдешь из тени брата и сестер…

– Мне хорошо у них в тени.

Прошлым летом Кейт заставила сестер и брата по очереди развлекать Джесси. Блэр всегда водила ее на Клиффсайд-бич. Они покупали в «Камбузе» хот-доги и фраппе, а потом тщательно наносили автозагар «Копперстоун», Блэр листала страницы романа Джона Апдайка «Супружеские пары» про обмен женами, зачитывая Джесси вслух скандальные отрывки. Апдайк очень любил слово «возбуждение», и когда Блэр впервые прочитала его, то посмотрела на Джесси поверх страниц и спросила:

– Ты ведь знаешь, что это значит?

– Ну да, – ответила Джесси, хотя не имела ни малейшего представления.

Блэр отложила книгу и выдала:

– Не надо испытывать отвращение к сексу. Это совершенно естественно. Мы с Ангусом занимаемся сексом каждый день, иногда дважды.

Такая новость одновременно заинтриговала и оттолкнула Джесси, некоторое время она даже смотреть на Ангуса не могла. Тот был на десять лет старше Блэр и так погружен в науку, что не успевал расчесывать темную взлохмаченную шевелюру. Он всегда размышлял над математическими задачами. Бабуля обожала его до такой степени, что во время визитов в особняк «Все средства хороши»[8] разрешала занять кожаное кресло дедули за антикварным столом. Ангус редко ходил на пляж, потому что ненавидел песок и мгновенно обгорал на солнце.

Джесси претила мысль о неуемном сексуальном аппетите Ангуса. Блэр была такой красивой и умной, что могла заполучить любого мужчину, какого пожелает, но вышла замуж за Ангуса и забросила преподавание английского в женской школе Уинсор, чтобы заняться домашним хозяйством. Теперь она поклонялась Джулии Чайлд и носила пышные платья от Лилли Пулитцер, но на пляже больше смахивала на дерзкую бебиситтершу, чем на почтенную старшую сестру. Блэр курила «Кент», прикуривая серебряной зажигалкой от Тиффани, на которой было выгравировано любовное послание от младшего брата Ангуса, Джоуи, с которым Блэр встречалась до мужа. Она подкрашивала губы каждый раз, выходя из воды, и бесстыдно флиртовала со спасателем Марко родом из Рио-де-Жанейро. Блэр знала несколько фраз на португальском. Она была гламурной.

Кирби тоже водила Джесси на пляж, но предпочитала южное побережье, где тусили серферы и хиппи. Сестра чуть-чуть спускала шины огненно-красного «Интернешенал-Харвестер-Скаут», который бабушка купила для поездок по острову, и они рулили прямо на Мадэквечем-бич, где любой солнечный день становился поводом для праздника. Люди играли в волейбол, выуживали банки пива из оцинкованных бочонков со льдом, а воздух пах марихуаной. Кто-нибудь непременно приносил транзисторный радиоприемник, и они слушали The Beatles, Creedence и любимую группу Кирби Steppenwolf.

По мнению Джесси, красотой Кирби даже превосходила Блэр. Волосы у нее были длинные и прямые, Блэр обладала роскошными формами, а Кирби была тонкой, как стрела. Серферы в мокрых гидрокостюмах, которые сползали с их торсов подобно облезающей коже, закидывали Кирби на плечи и бросали в волны. Она протестующе вопила, но Джесси знала: на самом деле сестре это нравилось и, в отличие от Блэр, Кирби не волновало, как она выглядит, вылезая из воды. Сестра не красилась и сушила на солнце блондинистые волосы, не расчесывая. Вместо сигарет Кирби курила траву, но, когда присматривала за Джесси, позволяла себе только две затяжки; таково было ее правило. По ее словам, две затяжки расслабляли и эффект всегда проходил к моменту возвращения во «Все средства хороши».

Дни, которые Джесси проводила с Тигром, были полны приключениями. Они ездили на мотоциклах к пруду Мэкомет ловить рыбу, взбирались на Алтарь-Рок, самую высокую гору Нантакета, и стреляли из картофельной пневмопушки Тигра. Но больше всего они любили боулинг. Тигр с двенадцати лет слыл легендой боулинга «Мид-Айленд». Его знали все завсегдатаи, приходили посмотреть на игру и покупали Джесси безалкогольное березовое пиво, которое она с удовольствием смаковала, потому что Экзальта не признавала никакой газировки, кроме имбирного эля с гренадином в клубе, и даже тогда Джесси разрешалась только одна порция.

Мастерство Тигра в боулинге было удивительным, потому что играли они только на Нантакете и только во время дождя. Экзальта категорически отказывалась оставлять детей в помещении в прекрасные летние дни. Когда Тигр стал достаточно взрослым, чтобы водить машину, он, конечно, мог играть в боулинг в любое время. В те дни, когда Тигр отвечал за Джесси, он брал ее с собой в клуб тайком от Экзальты, что приводило обоих в еще больший восторг. Брат выстраивал шар в одну линию с кеглями, а затем позволял тому вылететь из пальцев, поднимая отставленную назад ногу, словно в танце. Тигр был грациозен, силен и точен. Чаще всего он сметал все кегли одним махом, словно крошки со стола. Джесси надеялась и молилась, что данный брату богом талант окажется наследственным и ей тоже перепадет, но не повезло: шары Джесси отклонялись то вправо, то влево и по крайней мере в половине случаев сваливались в желоб.

Джесси пытается вообразить себе лето на Нантакете без брата и сестер.

Она будет слоняться вокруг «Все средства хороши» с заданной на летнее чтение книгой «Дневник Анны Франк» – и все. Ну еще уроки тенниса, на которых настаивает бабушка, хотя Джесси теннис не интересует от слова «совсем». Она не настолько избалована, чтобы назвать перспективу провести лето на Нантакете тоскливой, но почему, ох, почему нельзя просто остаться дома?

Ее отец, сидя на постели, вытаскивает из кармана пиджака маленькую коробочку.

– В еврейской традиции тринадцатилетие – особый праздник, – говорит он. – У меня была бар-мицва, но так как мы не растили тебя иудейкой, то не будем проводить эту церемонию. – Он делает паузу и на мгновение отводит взгляд. – Но я хочу отметить важность этой даты.

Джесси садится и открывает коробочку. Внутри серебряная цепочка с круглым медальоном размером с четвертак. На нем выгравировано дерево.

– Древо жизни, – объясняет Дэвид. – В каббале древо жизни – символ ответственности и зрелости.

Ожерелье чудесно. И Джесси любит отца больше всех на свете, даже больше Тигра, хотя и знает, что любовь нельзя измерить. Она питает к отцу несколько покровительственные чувства, ведь у Джесси есть кровная связь со всеми членами семьи, а у Дэвида – только с ней самой. Ей интересно, думает ли папа иногда об этом, чувствует ли себя чужаком. Она в восторге, что он решил особо отметить связующие их узы. Джесси слышала: для того чтобы считаться «настоящей» еврейкой, надо, чтобы еврейкой была мать, и если все так, то Джесси не проходит этот тест. Однако она ощущает родство с отцом – нечто духовное, нечто большее, нежели обычная любовь, – пока застегивает замочек и опускает прохладный тяжелый медальон на грудь. Интересно, думает она, у Анны Франк был медальон с древом жизни? Если и был, Анна, наверное, спрятала его с остальными семейными ценностями, чтобы не достался нацистам.

– Спасибо, папа.

Дэвид улыбается.

– Я буду скучать по тебе, малышка. Станем видеться на выходных.

– Думаю, раз уж я теперь должна быть ответственной и зрелой, хватит жаловаться на отъезд, – решает Джесси.

– Уж пожалуйста. И знаешь что? Когда я приеду на остров, мы пойдем в кафе «Свит Шоп», купим тебе два шарика «малахитовой крошки» и ты сможешь жаловаться на бабушку сколько захочешь. Идет?

– Идет, – кивает Джесси, и в этот краткий миг, в самом начале своего тринадцатилетия, Джесси Левин счастлива.

Born to Be Wild

[9]

Разговор не клеится, но нет ничего удивительного в том, что летом шестьдесят девятого года беседа двадцатиоднолетней девушки с родителями идет наперекосяк.

– Но мне нужен простор! – восклицает Кирби. – Свобода! Я взрослая! Мне пора самой принимать решения!

– Ты сможешь называть себя взрослой и принимать решения, когда сама станешь оплачивать свои расходы, – говорит Дэвид.

– Я уже говорила, – парирует Кирби, – что нашла работу. И далеко не уеду: всего лишь на соседний остров.

– Об этом не может быть и речи, – обрывает ее Кейт. – Тебя дважды арестовывали. Арестовывали, Катарина!

Кирби вздрагивает. Мать употребляет ее полное имя, только если хочет, чтобы аргументы звучали по-настоящему сурово.

– Но ведь в тюрьму не посадили.

– Зато оштрафовали, – напоминает Дэвид.

– Без всякой причины! – восклицает Кирби. – Можно подумать, бостонская полиция в жизни не слышала о свободе собраний.

– Наверное, ты как-то спровоцировала офицера, – предполагает Дэвид. – Что-то сделала, о чем не рассказала нам.

«Ну, в общем, да, – думает Кирби. – Так и было».

– И нам пришлось соврать твоей бабушке, – добавляет Кейт. – Если Экзальта узнает, что тебя арестовывали – да еще дважды, – она…

– Отберет мой трастовый фонд? – перебивает Кирби. – Мы отлично знаем, что это невозможно.

Кирби получит контроль над своим трастовым фондом, когда окончит колледж или достигнет двадцатипятилетия, в зависимости от того, какое из событий наступит раньше. Только поэтому она и продолжает учиться в Симмонсе.

Дэвид вздыхает.

– Так что за работа?

Кирби одаривает родителей победной улыбкой.

– Я устроилась горничной в «Ширтаун Инн» в Эдгартауне.

– Горничной? – восклицает Кейт.

– Да ты свою комнату убрать не можешь, – вторит Дэвид.

– Ты преувеличиваешь, – возражает Кирби. Она говорит с горячностью и энтузиазмом, потому что знает: это убедительнее, чем гнев или возмущение. – Послушайте, да, я раньше не работала. Но только потому, что все свободное время была занята.

– Ты тратила на свои занятия все наше свободное время, – говорит Кейт, еле заметно закатывая глаза.

– Особенно папино, – раздражается Кирби. – Помнишь, когда я была в старших классах? Вы даже не хотели, чтобы я шла маршем с доктором Кингом. Сказали, будто я слишком маленькая!

– Ты и была слишком маленькой! – напоминает Кейт.

– На самом деле ты считала, что я слишком белая!

– Не надо приписывать мне мысли, юная леди!

– Больше никто никогда не сможет пройти маршем с доктором Кингом, – выпаливает Кирби. – Так что это воспоминание по-настоящему бесценно, а вы чуть не оставили меня без такого опыта. Я все время держалась возле мисс Карпентер, ничего плохого не должно было случиться. Весь смысл в мирном протесте! А этой весной антивоенные акции стали другими, потому что страна сейчас другая. Такие студенты, как я, – враги истеблишмента, но вы оба должны радоваться, что я думаю самостоятельно, а не просто следую за толпой! – Кирби делает паузу. Она видит, что Дэвид немного смягчился, но мать остается непреклонной. – Я хочу этим летом поработать, а после выпуска заняться карьерой. Я хочу быть не только женой и матерью. Не желаю закончить, как… Блэр.

– Поаккуратнее, – предупреждает Кейт. – Материнство – это благословение.

– Но согласись…

Кирби обрывает себя, не успев высказать неприятное мнение о старшей сестре. Блэр и Кирби уже давно прозвали «отличницей» и «отстающей». (Окей, никто не высказывается подобным образом вслух, но Кирби знает, что мнение о них сложилось именно такое.) Блэр всю среднюю школу училась на одни пятерки и поступила в женский гуманитарный колледж Уэлсли, где каждый семестр за академические успехи попадала в список декана. Она получила награду за отличную учебу на факультете английского языка, а ее дипломная работа об Эдит Уортон была отмечена каким-то особым знаком отличия комиссией, состоящей из профессоров всех колледжей ассоциации «Семь сестер». Блэр получила работу преподавателя для девочек старших классов в школе Уинсор – такая вакансия открывалась примерно раз в пятьдесят лет. Оттуда было рукой подать до аспирантуры и должности профессора. Но что сделала Блэр? Вышла замуж за Ангуса, бросила работу и забеременела.

– Согласиться с чем? – переспрашивает Кейт.

«Что ты разочарована Блэр», – думает Кирби. Но это неправда.

Кирби – вот истинное разочарование.

Ее так и подмывает признаться родителям, рассказать, что пережила худшие три месяца своей жизни как физически, так и эмоционально. Ей нужно стереть из памяти протесты, аресты, роман с офицером Скотти Турбо, поездку на озеро Уиннипесоки. Она устала от страха, тревоги, разбитого сердца и стыда.

Ей нужно начать с чистого листа.

Она обращается к Дэвиду, который всегда более сочувственно относился к ней, нежели мать.

– Я бездельничаю на уроках в Симмонсе, потому что мне скучно. Я не хочу изучать библиотечное дело, и мне неинтересно работать воспитательницей в детском саду.

– А убирать гостиничные номера интересно? – спрашивает Дэвид.

– Я хочу работать, – восклицает Кирби. – И мне случайно попалась именно эта вакансия. – На этом месте она опускает взгляд, потому что не совсем честна.

– Но ты же никого не знаешь на острове Виноградник Марты, – замечает Кейт. – Мы все с Нантакета. Ты, я, бабуля, мама бабули, бабушка бабули. Ты пятое поколение Нантакета, Катарина.

– Вот этот подход «мы против них» и разрушает нашу страну! – горячится Кирби. Дэвид смеется, и она понимает, что добьется своего. – Если я проведу лето в новом месте, это будет познавательно. Помнишь мою школьную подругу Раджани? У ее родителей дом в городке Оук-Блаффс, они сказали, я могу пожить с ними.

– Все лето жить с семьей Раджани? Это уж как-то слишком. – Дэвид поворачивается к Кейт. – Разве нет? Семья Раджани не должна все лето привечать и кормить нашу дочь.

– Вот именно, – подтверждает Кейт. – Кирби должна отправиться на Нантакет, где ей и место.

– В паре кварталов от особняка Раджани есть дом, я нашла его по объявлению. Они сдают шесть спален, отдают предпочтение студенткам колледжа. Сто пятьдесят долларов за лето.

– Так-то лучше, – кивает Дэвид. – Мы можем заплатить за аренду, но на ежедневные расходы будешь зарабатывать сама.

– Ой, спасибо! – восклицает Кирби.

Кейт вскидывает руки.

Кирби и ее лучшая подруга из Симмонса, Раджани Патель, едут в Вудз Хоул на темно-бордовом MG[10] Раджани с опущенным верхом. Кирби сняла на лето комнату в доме на Наррагансетт-авеню. Она дала родителям номер телефона и имя хозяйки дома, мисс Элис О’Рурк.

«Думаю, хозяйка – ирландская католичка, – заметил Дэвид. – Будем надеяться, она всех держит в ежовых рукавицах».

Когда подруги съезжают на MG с парома в Оук-Блаффс, Кирби в знак благодарности складывает руки перед грудью в молитвенном жесте. Она начинает жизнь с чистого листа в совершенно новом месте.

Ну ладно, может быть, не в совершенно новом. Она все еще на острове у побережья Кейп-Код; от Нантакета ее отделяет всего одиннадцать миль по прямой. Она могла бы уехать в бедный район Филадельфии, чтобы работать с неблагополучной молодежью. Или кататься по сельской Алабаме, регистрируя избирателей. Так что это только первый шаг, но он пойдет ей на пользу.

Раджани с удовольствием изображает гида.

– Это – Оушен-парк, – кивает она на огромную зеленую поляну с белой беседкой в самом центре. – А слева – карусель «Летающие лошади» и кинотеатр «Стрэнд».

Кирби вертит головой, пытаясь все ухватить. В городе царит карнавальная атмосфера, чуть больше ожидаемого отдающая дешевым балаганом. Кирби рассматривает карусель – это, по словам Раджани, самая старая действующая платформенная карусель в стране, – а затем переводит взгляд на тротуары, кишащие людьми, которые едят жареных моллюсков из пестрых красно-белых картонных лодочек и облизывают рожки с мягким мороженым. В городе действительно царит обещанное Раджани разнообразие, и это как глоток свежего воздуха. Мимо проезжает чернокожий подросток на одноколесном велосипеде. Где-то по радио играет песня группы Fifth Dimension «The Age of Aquarius». Кирби покачивает головой в такт музыке. Это рассвет чего-то и для нее. Но чего?

– Мы живем в методистском кемпинге, – сообщает Раджани, и Кирби сдерживает гримасу. Ей приходит в голову, что хуже, чем жить в кемпинге, – только жить в религиозном кемпинге. Но кемпинг оказывается районом, дома в котором выкрашены в цвета пасхальных яиц и украшены искусной пряничной отделкой.

– Вон тот мой, – указывает Раджани на особняк цвета лаванды с острым треугольным фронтоном над входной дверью; белая лепнина стекает с карниза, как глазурь с шикарного торта. Это сказочный домик, особенно по сравнению с архитектурой центра Нантакета, где каждое здание напоминает квакерскую вдову.

– Посмотри на тот, голубой, – ахает Кирби.

Здание голубого цвета вниз по улице просто восхитительно. Оно в два раза больше дома Раджани, над изящным крыльцом с качелями и рядом папоротников в подвесных корзинах – два фронтона. По обеим сторонам ведущей к дому дорожки растут кусты голубой гортензии, а пряничная отделка напоминает сосульки, – по крайней мере, так кажется Кирби.

– Это дом моего друга Даррена, – объясняет Раджани. – Он скоро выпустится из Гарварда. Хочешь, заглянем – вдруг он дома?

– Не стоит, – смущается Кирби.

– Идем, – зовет Раджани. – Ты же хочешь познакомиться с местными? Автомобиля не видно, но он мог загнать его в гараж. У Даррена отличные родители. Мать – доктор, а отец – судья.

Доктор и судья. Гарвард. Кирби представляет, как обрадуются бабуля и мама. Она знакомится с правильными людьми, совсем как на Нантакете, где буквально каждый – судья, или доктор, или гуру по идеальным манерам и непринужденной снисходительности.

– Ладно, – соглашается Кирби. Открытку маме можно отправить и позже, заодно упомянув всех уважаемых людей, с которыми она познакомилась на Винограднике Марты. – Идем поздороваемся.

Раджани поднимается по дорожке и звонит в дверь. Кирби размышляет о Даррене из Гарварда. Было бы здорово завести летний роман, роман, в котором она, Кирби, командует парадом, а не приходит в себя после нервного срыва. Хорошо бы перестать думать об офицере Скотти Турбо с его губительными зелеными глазами, татуировкой гейши и сильными руками, которые могли прижать оба ее запястья над головой, пока он целовал местечко чуть ниже левого уха.

Дверь открывает черная женщина в белом теннисном платье. На ее руках рельефные мышцы, на лбу блестят капельки пота. Волосы собраны в хвост, в ушах блестят бриллиантовые серьги. Она смотрит на обеих девушек – женщин! – но узнает Раджани и улыбается.

– Раджани! Вот теперь официально началось лето.

Поначалу Кирби сконфужена. Она гадает: «Горничная? Экономка? В теннисном платье и бриллиантовых серьгах?» А затем, мгновением позже, поражается собственной тупости и – скажем прямо – ханжеству. Эта женщина, должно быть, мать Даррена, доктор.

Хозяйка дома распахивает дверь. Раджани заходит внутрь, Кирби следует за ней. Дом яркий, летний и современный.

В гостиной справа – диван в темно-синюю и белую полоску с ярко-желтыми подушками и белый журнальный столик в форме фасолины. Кирби это нравится. В доме бабули нет ни одного предмета обстановки, которому было бы меньше ста лет.

– Доктор Фрейзер, – говорит Раджани, – познакомьтесь с моей подругой Кирби Фоли.

Доктор Фрейзер протягивает руку.

– Приятно познакомиться, Кирби.

Хозяйка изучает гостью на секунду дольше обычного. Или Кирби просто параноит? Она выглядит респектабельно, на ней запахивающаяся юбка с клубничным принтом, белая футболка с круглым вырезом и туфли «Доктор Шольс». Она отказалась от привычных мини-платьев, крестьянских блузок и обрезанных джинсов в пользу этого наряда, потому что хотела произвести хорошее впечатление на хозяйку, мисс О’Рурк. Кирби замечает сомнение на лице доктора Фрейзер. Это из-за того, что Кирби белая?

Неужели ей следует сообщить, что она активистка движения за гражданские права и феминистка, маршировала с доктором Мартином Лютером Кингом – младшим плечом к плечу со своей любимой школьной учительницей обществознания мисс Карпентер и лично защищала последнюю от расовых оскорблений невежественных одноклассников? Должна ли она показать доктору Фрейзер членский билет Национальной организации женщин? Следует ли упомянуть, что читала Симону де Бовуар, Эме Сезера и Элдриджа Кливера?

Все это будет звучать как хвастовство, опасается Кирби, или, того хуже, как попытка присвоить себе борьбу афроамериканцев за права и уважение, ведь все видят, что сама она белая, словно свежая булочка. Кроме того, Кирби немного преувеличивает: она честно читала Эме Сезера, но едва ли поняла хоть одно слово. Кирби решает, что лучшая защита – это искреннее человеческое тепло. Она улыбается доктору Фрейзер и в этот момент понимает, что уже видела хозяйку дома раньше. Но где?

Доктор Фрейзер не работает в Симмонсе, но все же… Кирби где-то ее встречала.

– Ты приехала на пару дней или на все лето? – спрашивает доктор Фрейзер.

– На все лето, – отвечает Кирби, надеясь, что заработала очко в свою пользу. – Я снимаю комнату у Элис О’Рурк. Буду работать горничной в «Ширтаун Инн» в Эдгартауне.

– Горничной? – переспрашивает доктор Фрейзер. Она окидывает гостью недоверчивым взглядом. – Откуда ты, Кирби?

Та откашливается.

– Мои родители живут в Бруклине? – Она так нервничает, что ее реплика звучит как вопрос, а не как ответ.

– Обычно Кирби проводит лето на Нантакете, – объявляет Раджани, – но в этот раз решила сменить остров на Виноградник.

– Бруклин и Нантакет, – повторяет доктор Фрейзер. – И ты собираешься убирать номера в «Ширтаун Инн»? Да еще и поселилась у Элис О’Рурк? А твои родители знают?

В ее голосе звучит то ли неодобрение, то ли веселье, Кирби не может определить, что именно. Такое ощущение, что мать Даррена уже все поняла: богатая белая девушка решила ради прикола поиграть в работягу.

Кирби не нужна работа горничной. Фактически она отбирает место у девушки, которой оно действительно требуется. Может, доктор Фрейзер считает, что Кирби выгнали из дома за какой-то проступок.

И тут она вспоминает, откуда знает доктора Фрейзер. Ее лицо жарко вспыхивает, словно от сильного солнечного ожога, а горло перехватывает. Ей нужно срочно убираться отсюда. Но прежде чем Кирби успевает придумать предлог, Раджани произносит:

– Мы зашли поздороваться с Дарреном. Он дома?

– Пошел с отцом в «Ларсенс» выбрать омаров к ужину, – отвечает доктор Фрейзер. – На острове пробки, так что не знаю, когда они вернутся.

– Ну ладно, – говорит Раджани, – зайдем в другой раз.

– Хорошо, – отвечает доктор Фрейзер. Она колеблется. Кирби уверена, что мать Даррена раздумывает, пригласить их остаться подождать сына или не стоит. Если так, Кирби решает отказаться. – Рада была видеть тебя, Раджани. И приятно познакомиться, Кирби. Надеюсь, остров тебе понравится. – Она держит входную дверь открытой, как будто ей не терпится, чтобы Кирби убралась.

«Она знает, кто я», – понимает Кирби, и ее мечта начать сначала, с чистого листа здесь, на Винограднике Марты, испаряется в мгновение ока.

Fly Me to the Moon

[11]

«Люди так легко бросаются словами “замужем, есть дети”, будто мелочью швыряются», – думает Блэр. Никто и не заикнется о драме, следующей за супружеством и родительством. Так стоит ли удивляться, что Блэр оказалась застигнута врасплох?

Она познакомилась с Ангусом Уэйленом, профессором МТИ, потому что встречалась с его младшим братом Джоуи. Блэр только выпустилась из Уэлсли, а Джоуи – из Бостонского колледжа. Она преподавала продвинутый курс английского и литературоведение старшеклассницам школы Уинсор. Джоуи мечтал переехать в Нью-Йорк и «заняться бизнесом», а пока работал капитаном одной из лодок-лебедей в Бостонском общественном саду и жил с Ангусом в Кембридже.

– Мой брат – чокнутый гений, – рассказывал он Блэр. – Сотрудничает с НАСА, работает над высадкой на Луну.

Блэр навострила уши:

– Он астронавт?

Блэр была одержима астронавтами. Пробковую доску на стене своей комнаты в общежитии она обклеила фотографиями Джима Лавелла, Пита Конрада и самого красивого астронавта, Гордона Купера.

– Не совсем, – разочаровал ее Джоуи. – В смысле сам не полетит в ракете. Он делает расчеты, благодаря которым ракета взлетает.

«Ну почти», – подумала Блэр. Если они с Джоуи в конце концов поженятся, у нее будет деверь – почти астронавт!

Хотя Блэр считала себя современной женщиной, мысль о замужестве не выходила у нее из головы. Почти все ее одноклассницы из Уэлсли к моменту окончания учебы были помолвлены. Исключением стала лучшая подруга Блэр, Салли, которая тоже хотела сделать карьеру.

По-настоящему современная женщина, считала Блэр, может иметь и то и другое.

Ей нравился Джоуи. Веселый красавчик, с которым так легко. Разве что слишком уж поверхностен, но, рассуждала Блэр, ее искушенности хватит на обоих.

Джоуи был по уши влюблен в нее, и его энтузиазма хватало на двоих. Однажды он послал ей охапку алых роз в Уинсор, и администрация решила доставить букет прямо посреди лекции о писательнице Карсон Маккаллерс. Ученицы Блэр просто попадали в обморок, о героине романа «Участницы свадьбы», Френки, все позабыли, девушки зарывались носами в цветы и вдыхали то, что, как они наивно полагали, было ароматом настоящей любви.

На следующие выходные после такого отвлекающего вручения роз Джоуи пригласил Блэр на прогулку вдвоем на лодке-лебеде. Было начало октября, листья в Бостонском общественном саду ярко пылали. Джоуи доехал до середины пруда, достал бутылку игристого и разлил вино в стаканчики из вощеной бумаги. Они с Блэр пили, болтали и смеялись, пока не опустились сумерки. В какой-то момент начали целоваться, по-настоящему целоваться, лодка-лебедь накренилась сначала в одну сторону, потом в другую. Джоуи отстранился, задыхаясь.

– Пойдем ко мне? – попросил он. – Пожалуйста?

Блэр не хотела показаться легкодоступной, но игристое ударило ей в голову.

– Хорошо, – ответила она, – но ничего не обещаю.

Жилище Джоуи занимало весь первый этаж одного из роскошных особняков на Маунт-Оберн-стрит. Блэр ожидала увидеть холостяцкую берлогу – постеры Джейн Мэнсфилд и Мэрилин Монро, кучи грязного белья, пустые банки из-под пива, – но, когда Джоуи открыл дверь и провел Блэр внутрь, она была приятно удивлена. В прихожей висела картина Эдуарда Мане «Бар в “Фоли-Бержер”» в рамке, а где-то в доме играл Рахманинов.

«Искусство? – изумилась Блэр. – Классическая музыка?»

– Черт, – выругался Джоуи, – мой брат дома.

Войдя в гостиную, Блэр быстро оценила обстановку: персидский ковер, кожаный диван, зеркальный сигарный столик и, что впечатляло более всего, стена с книжными полками от пола до потолка. В дальнем конце комнаты во главе длинного стола сидел мужчина и работал при свете трех массивных свечей. Это и был брат Джоуи, поняла Блэр, Ангус, почти астронавт. Он склонился над блокнотом и что-то яростно строчил. Казалось, Ангус даже не заметил, как они вошли.

Джоуи был заметно возмущен.

– Я думал, ты собираешься на факультетский обед.

Ангус не ответил. «Он работает! – подумала Блэр. – Оставь его в покое». Однако стало ясно, что удалиться в спальню для любовных утех будет невежливо.

– Ангус! – воскликнул Джоуи. – Уходи! Мы хотели бы уединиться.

Брат предупредительно поднял указательный палец, дописывая заметки.

– Все! – Он захлопнул блокнот и, похоже, только потом очнулся. – Кто это «мы»? – удивился Ангус, тут же заметил Блэр и вскочил: – Привет!

Он неуверенно двинулся к гостье, как будто та была экзотической птицей и в любой момент могла упорхнуть.

– Вы кто?

За стеклами очков Ангуса, как заметила Блэр, скрывались нежные карие глаза. Ее голова гудела от игристого.

– Блэр Фоли, – представилась она, протягивая руку. – Приятно познакомиться. У вас отличная квартира. На входе я заметила репродукцию Мане, мою любимую картину.

– Вы изучали историю искусств? – спросил Ангус.

– Я думал, ты собираешься на факультетский обед, – настаивал Джоуи.

– Вообще-то литературу, – сказала Блэр, – а именно женщин-романисток. Если быть точной, Эдит Уортон.

– Эдит Уортон, – эхом повторил Ангус.

Блэр приготовилась выложить стандартную краткую биографию Уортон – американская писательница, которая родилась в высших кругах нью-йоркского общества и стала первой женщиной, получившей Пулицеровскую премию по литературе, – ведь многие, особенно мужчины, понятия не имели, кто такая Эдит Уортон. Но внезапно Ангус сказал:

– Я прочитал все ее книги.

– Правда? – Блэр решила, что Ангус над ней смеется. – И какой ваш любимый роман?

Джоуи громко фыркнул – именно такого пренебрежения Блэр обычно и ожидала от мужчин, обсуждая Уортон. Она проигнорировала насмешку.

– «Эпоха невинности». Графиня Оленская противопоставляется незапятнанной лилейно-белой Мэй Велланд, – ответил Ангус.

– Вы действительно его читали! – поразилась Блэр.

– Да. Я же сказал, что прочитал все.

– Конечно. Просто… Джоуи сказал, вы астрофизик.

– Астрофизикам не разрешается наслаждаться Уортон? – язвительно усмехнулся Ангус.

Блэр была ошеломлена. Она почувствовала внезапное родство с ним, будто они оба посетили одну и ту же далекую страну.

Джоуи схватил блокнот брата и поднес к пламени свечей.

– Убирайся отсюда, Ангус, или от твоих трудов только дым останется!

– Джоуи! – возмутилась Блэр.

Ангус покачал головой.

– Он всегда так делает. Ведет себя как капризный ребенок. – Он взял Блэр за руку. – Позвольте пригласить вас на обед?

Блэр взглянула в теплые карие глаза Ангуса и подумала: «Все крайне усложнилось».

Свадьба Блэр и Ангуса состоялась в «Юнион Клаб». Восхищенная женихом Экзальта оплатила небольшое, но пышное торжество. Для бабушки люди либо были выдающимися, либо оставались незамеченными – третьего не дано. Сама Блэр относилась к последней категории. Впрочем, как и большинство.

Блэр ожидала, что Экзальта с презрением отнесется к высокому интеллекту Ангуса, но бабуля посчитала Уэйлена просто замечательным, а после обручения Блэр и Ангуса мнение Экзальты о внучке, похоже, значительно улучшилось.

Блэр понравилась роль невесты. Она была в восторге от приталенного, сильно расклешенного книзу платья-трампет с кружевным верхом, атласным поясом под грудью и низким вырезом сзади. Наряд заказали у Присциллы из Бостона, и подгоняла его по фигуре сама Присцилла, из-за чего Блэр почувствовала себя Грейс Келли.

Блэр обожала облизывать марки для приглашений, а потом проверять почту на наличие ответных открыток. Они позвали пятьдесят гостей, приняли приглашение сорок два человека. Блэр попросила сестру Кирби быть свидетельницей, лучшую подругу Салли – подружкой невесты, а сестру Джесси – младшей подружкой невесты. Для оформления торжества Блэр выбрала пионы и лилии, палитру розового и зеленого, потрясающе подходящую июньскому дню. Ягненок и утка на приеме стали приятной заменой говядине и курице, Экзальта согласилась на французское шампанское. Блэр и Ангус танцевали под песню «Унеси меня на Луну», шутливый намек на работу жениха; они держались за руки под столом во время милого, смешного и очень пьяного тоста Джоуи Уэйлена («Мы все переживали, что ты никогда не найдешь себе жену. И точно. Это я ее нашел»). После приема Блэр переоделась в персиковое шелковое платье и туфли в тон и пара побежала сквозь душ из риса к автомобилю молодоженов, черному кабриолету Ангуса – «Форду-Гэлэкси» шестьдесят шестого года, украшенному креповой бумагой и пустыми консервными банками.

Медовым месяцем стала неделя на Бермудах в отеле «Гамильтон Принцесс» – розовый песок, мужчины в гольфах, секс. Ангус оказался искусным любовником; похоже, природный дар, как и мозги, ведь муж признал, что до нее ни с кем по-настоящему не встречался.

Однако именно в медовый месяц Блэр узнала, что гибкий, молниеносный разум дается Ангусу высокой ценой. На третье утро их поездки муж отказался вставать с постели. Он не спал, просто лежал, глаза его были открыты, но пусты. Блэр положил руку ему на лоб. Кожа была прохладной.

– Ангус, ты меня пугаешь. Что случилось?

Он покачал головой, сморщив лицо, и, казалось, едва не расплакался.

– Что такое, Ангус? – испугалась Блэр. Разумеется, ответ мог быть только один: он не любит ее, он зря на ней женился. – Ангус?

– Прошу, уйди, – ответил муж. – Ненадолго. Мне надо побыть одному.

Блэр вышла. А что еще ей оставалось? Она почувствовала облегчение из-за того, что проблема хотя бы временная.

Блэр побродила по гостиничному саду, где повсюду цвели июньские розы и порхали бабочки, затем меланхолично посидела с чашкой кофе на террасе, пока не минул час. Подойдя к номеру, она услышала через дверь голос Ангуса. Он разговаривал по телефону, и Блэр решила, что это хороший знак. Она постучала и вошла.

Ангус сказал собеседнику:

– Мне пора. До свидания.

Блэр пересекла тусклую спальню и поцеловала мужа в лоб. По-прежнему прохладный.

– Как ты себя чувствуешь?

– Немного лучше.

Блэр ждала, что Ангус скажет, с кем разговаривал, но он промолчал, и она решила, что лучше не спрашивать.

– Мне очень жаль, – сказал Ангус. – Иногда я просыпаюсь, и меня просто… парализует.

Блэр заверила его, что извиняться не стоит. Она переживала, вдруг муж перегрелся на солнце или не выспался. Еще подозревала, что Ангус слишком много работает. Даже здесь, на Бермудах, он сидел на балконе за маленьким круглым столиком и корпел над расчетами, а когда заканчивал, брался за одну из привезенных книг. Муж читал «Сиддхартху» Германа Гессе на немецком или «Смерть Ивана Ильича», по его словам, «чтобы расслабиться».

– Ты слишком много думаешь, Ангус, – заметила Блэр. – Мозгам нужен отдых.

– Не в этом дело, – ответил он, – просто так иногда случается. Это недуг.

Затем он признался, что подобные «приступы» посещают его с подросткового возраста. Паралич – психический и эмоциональный – приходил и уходил капризно, как бродящий по дому призрак; невозможно было предсказать ни его причину, ни продолжительность. Ангус лежал в больницах, ему делали анализы, прописывали таблетки, но ничего не помогало.

– Я не говорил тебе, поскольку не хотел, чтобы ты решила, будто выходишь замуж за ущербного, – продолжил он.

– Я бы никогда так не подумала, дорогой, – ответила Блэр. Она вспомнила, как Джоуи назвал Ангуса «чокнутым гением». Тогда Блэр решила, что младший брат попросту ревнует старшего.

Остаток лета минул в блаженном тумане. Поскольку у студентов МТИ были летние каникулы, Ангус смог присоединиться к Блэр на Нантакете. Пока она загорала на Клиффсайд-бич, он работал над своими исследованиями за столом деда Блэр.

Часто они встречались ближе к вечеру в тенистом саду рядом с библиотекой, покупали в молочном баре один на двоих рожок мягкого шоколадно-ванильного мороженого и прогуливались обратно к «Все средства хороши». По вечерами ужинали с семьей, а потом или ехали на пляж, где занимались любовью на заднем сиденье автомобиля, или гуляли по Мэйн-стрит, сидели рядышком на скамейке, передавали друг другу сигарету и любовались мерцающим огнями городом. Раз в неделю устраивали ночное свидание в «Опера Хауз», с его классическими европейскими официантами, всеми до единого пожилыми и с тяжелым акцентом, или в «Шкипере», где разносчики студенческого возраста пели популярные мелодии. Однажды Блэр и Ангус проехали на велосипедах до маяка Санкати-Хед; в другой раз привели четырехметровую яхту Экзальты «Бостонский китобой» к Коату, где засели на пляже под зонтиком. В тот день они были единственными людьми в округе, поэтому Ангус развязал верх бикини Блэр и стал целовать ее спину, затем повалил и занялся любовью прямо на открытом месте, где их могли увидеть проплывающие мимо яхтсмены. Блэр пришлось признать, что это только усилило возбуждение.

После возвращения в город с затянувшегося медового месяца произошла первая ссора.

Ангус сказал Блэр, что не хочет, чтобы она и дальше преподавала в Уинсоре.

– Ты о чем? – возмутилась Блэр. С первого августа она работала над планами уроков и заказала тридцать копий романа «Хорошего человека найти нелегко» Фланнери О’Коннор.

Ангус знал об этом! Школьницы писали Блэр на Нантакет, восторгались, что она будет преподавать у них.

– Разумеется, я вернусь.

– Нет, – отрезал Ангус. – Мне надо, чтобы ты оставалась дома и вела хозяйство.

– Какое хозяйство? – спросила Блэр, хотя знала, что он имел в виду уборку дома, готовку, покупки, стирку и текущие дела. – Ангус, да я спокойно справлюсь и с преподаванием, и с домоводством.

Муж поцеловал ее в нос, и она чуть не отмахнулась, настолько покровительственным был этот жест.

– Разумеется, справишься. Но тебе не нужно работать. Я получаю много денег, и у нас есть твой трастовый фонд.

Под трастовым фондом он имел в виду пятьдесят тысяч долларов, которые Блэр получила, окончив Уэлсли. Теперь они лежали на счете в банке Бостона на ее и Ангуса имя.

– Те деньги нельзя тратить на ежедневные расходы, – заявила Блэр. – И ты это отлично знаешь.

– Блэр, – вздохнул Ангус, – я не желаю жить с работающей женой. Моя профессия очень обременительна. Пойми, ты нужна мне дома. Я понимаю, что любой брак требует компромисса, поэтому и отказался от места в Кембридже.

– Постой, – воскликнула Блэр. Это правда, она ратовала за то, чтобы жить в Бостоне, и теперь они с Ангусом снимали современную квартиру с двумя спальнями на Коммонвелс-авеню. Но Блэр и не подозревала, что это решение поставит под угрозу ее карьеру!

– Блэр, прошу тебя.

– Да что мне делать целый день?

– То же, что и другие женщины, – парировал Ангус. – А если останется свободное время, будешь читать.

Блэр открыла оставшиеся свадебные подарки. Некоторые из них она вернула (тостеры, чайные чашки, ангорское одеяло, которое линяло, как сенбернар), а некоторые расставила по квартире (хрустальные вазы, блюда для конфет, марокканский тажин, который никогда не пригодится, но будет стильно смотреться на открытой полке в обеденном уголке).

Она написала благодарственные письма канцелярскими принадлежностями с выгравированной монограммой БФВ. Открыла счета в фермерской лавке «Сейвенорс» на Чарльз-стрит, в винной лавке, в хозяйственном магазине. Поместила фотографии с церемонии и приема в белый альбом с фольгированной надписью на обложке «Наша свадьба».

Закончив накопившиеся дела, Блэр обнаружила, что не знает, чем себя занять. Ангус предложил ей читать, но теперь, когда у Блэр были целые часы для чтения, дни для чтения, потенциально вся супружеская жизнь для чтения, книги потеряли свой блеск, и в ней стала расти обида.

Ангус сказал, что хочет видеть жену дома, но зачем? Он все время работал. Вел занятия, курировал студентов-выпускников, а большую часть его бодрствования поглощала миссия «Аполлон-11». Мужа никогда не было дома, и Блэр вскоре задумалась, не совершила ли она ошибку, променяв одного брата Уэйлена на другого. Джоуи Уэйлен сделал Блэр секретный свадебный подарок – тонкую серебряную зажигалку с выгравированной надписью: «Я полюбил тебя первым. Навеки твой, Джоуи». Каждый раз, закуривая сигарету, Блэр ощущала себя тайно, восхитительно желанной. Действительно, разве можно было придумать подарок лучше? Блэр очень хотелось, чтобы Ангус обнаружил зажигалку; она стала оставлять ее на улице выгравированной стороной вверх. Но мужа не волновали мелочи жизни Блэр, так что если между ними и был хотя бы один маленький секрет, то исключительно по его собственной вине, думала она.

В конце сентября Ангус отправился в Хьюстон, затем на мыс Кеннеди. Блэр осталась присматривать за домом. Она купила книгу «Освоим искусство французской кухни» и решила, что станет искушенным поваром, дважды в месяц сможет устраивать модные приемы, вечера с коктейлями и изысканными закусками, где разговор будет сосредоточен на литературе, искусстве, музыке, истории и путешествиях. Несколько лихорадочных дней Блэр цеплялась за мечту об этих салонах, воображая их в том же духе, что и встречи, устраиваемые герцогом и герцогиней Виндзорскими. Но потом она трижды попыталась и не смогла приготовить съедобный poulet au porto – цыпленка в портвейне – и поняла, что Ангус никогда не сможет выделить два вечера в месяц для дома, а друзей у них все равно нет.

В середине октября планировался ежегодный обед для преподавателей, тот самый, который Ангус лихо пропустил годом ранее. На этот раз он проходил у доктора Леонарда Кушина, профессора микробиологии в отставке; тот жил на Ирвинг-стрит, через несколько домов от самой Джулии Чайлд. Блэр с нетерпением ждала праздника: наконец-то представилась возможность выйти из дома и пообщаться. Она долго трудилась над картофельной галетой с топленым маслом, тимьяном и розмарином: порезанная на тонкие ломтики, та станет изысканным общим блюдом. Блэр не терпелось познакомиться с коллегами Ангуса и насладиться общением на солидные темы. Она хотела выглядеть серьезной и интеллектуальной, поэтому решила надеть черные брюки клеш с черной водолазкой. Пышные светлые волосы собрала в аккуратный хвост и закрепила черно-оранжево-розовым шарфом Пуччи, подаренным подругой Салли. Блэр подумывала надеть серебряные серьги-кольца, но побоялась, что те будут выглядеть легкомысленно. В том же ключе она поступила и с макияжем: использовала только карандаш для бровей и прозрачный блеск для губ.

Когда Блэр спустилась вниз, Ангус спросил:

– Во что это ты вырядилась?

Блэр подхватила галету двумя стегаными прихватками и пошла вперед к машине. Ангус много знал об астрофизике и немного об Эдит Уортон, но ничего не понимал в женской моде.

Или понимал?

К ужасу Блэр, другие присутствовавшие на обеде жены облачились в платья-футляры или пышные юбки осенних цветов – золотисто-розового, огненно-оранжевого, бордового. Все гостьи были причесаны и накрашены, с накладными ресницами и яркой помадой. Блэр приветствовала миссис Нэнси Кушин, которая была лет на тридцать моложе уважаемого профессора Кушина. Блэр передала Нэнси галету. Остальные жены – Джуди, Кэрол, Марион, Джоанна, Джоанна и Джоанна – бросали на новенькую косые взгляды, расставляя подносы с закусками, большей частью состоящими из трех ингредиентов: сливочного сыра, оливок и зубочисток.

К тому времени, как Блэр закончила знакомиться, Ангус исчез.

– Вы не видели моего мужа? – спросила она у Нэнси Кушин.

– Мужчины в кабинете, – ответила Нэнси, подняв нарисованные карандашом брови. – Они пьют бурбон, курят сигары и говорят о науке.

Блэр предложили бокал шабли – принятый с благодарностью, – а затем палочку сельдерея, начиненную сливочным сыром с лососем и увенчанную тончайшими ломтиками оливок, от которой она сначала отказалась, но потом передумала и взяла.

Блэр повернулась к сидящей рядом женщине с бирюзовыми тенями на глазах, идеально подходящими к ее шелковому жакету-болеро.

– Вы читали в последнее время что-нибудь интересное? – Блэр надеялась, что соседка – кажется, одна из Джоанн – не назовет «Раковый корпус» Солженицына, который сама она дважды начинала, но сочла слишком мрачным.

Наверное-Джоанна воскликнула:

– О нет! Единственная книга, которую я прочитала за последнее время, – «Зайчонок Пэт».

На следующий день Блэр подала документы в Гарвард на специальность «английский язык». Она не сказала Ангусу ни слова, пообещав себе, что это просто розыгрыш; просто хотела узнать, сможет ли поступить. Через три недели Блэр получила письмо – ее приняли. Занятия начинались в январе.

Когда в тот вечер Ангус вернулся домой – без четверти одиннадцать, – Блэр не спала и ждала его с письмом о принятии и парой бокалов хорошего виски, которое купила, чтобы отпраздновать событие.

Ангус был недоволен тем, что жена все еще не в постели.

– Что бы это ни было, придется подождать до утра, – сказал он. – Я чувствую приближение приступа.

– Просто быстро прочти, пожалуйста, – взмолилась Блэр и сунула ему в руки письмо.

Ангус прочел, выражение его лица не изменилось.

– Это прекрасная новость, – сказал он, закончив, и Блэр прижала руки к сердцу. – Но ты не поедешь.

– Что? – не поверила ушам Блэр. – Но это же Гарвард. Я поступила в Гарвард, Ангус!

– Разве ты не рассказывала, что в Гарварде учился твой дедушка? Наверное, это помогло.

Блэр еле удержалась от пощечины.

– Я не упоминала им о деде, – выдавила она сжатым голосом. Однако стрела попала в цель: Ангус не верил, что Блэр могла поступить в Гарвард благодаря собственным заслугам. И это указывало на скрытую, более тревожную истину: Ангус не считал Блэр такой же умной, каким она считала мужа.

– Мы договорились, что ты не будешь работать, – припечатал Ангус.

– Это не работа. Это – учеба! Ведь ты, как никто, должен…

– Блэр, – оборвал ее Ангус. – Мы это уже обсуждали. А теперь спокойной ночи.

Блэр хранила письмо о принятии в Гарвард в ящике для нижнего белья, где оно бросалось ей в глаза каждый день. Она решила, что вернется к этой теме через несколько недель, в утренние часы, – возможно, на выходных, когда Ангусу не нужно будет рано уезжать в университет. Она убедится, что муж хорошо себя чувствует. Приготовит хаш из солонины с яйцами-пашот, его любимое блюдо, и сообщит, что поступает в Гарвард, несмотря на возражения. В конце концов, на дворе шестьдесят восьмой год; муж не может указывать ей, что делать.

Свой первый День благодарения они провели в доме Экзальты в Бикон-Хилл. Блэр приготовила Tarte Normande aux Pommes – нормандский яблочный тарт Джулии Чайлд – и с гордостью преподнесла бабушке, которая передала угощение повару. Затем Экзальта оперлась на руку Ангуса и повела его в библиотеку на коктейли и канапе. На День благодарения Экзальта всегда подавала моллюсков на половинках раковин, блюдо с французским соусом и орешки к коктейлям. Блэр попробовала моллюска, а через несколько мгновений бросилась в ванную комнату в задней части дома – уборную для слуг, – потому что ее стошнило.

Неделю спустя стало окончательно ясно: она беременна.

Мечту учиться в Гарварде пришлось отложить в долгий ящик. Блэр написала в приемную комиссию письмо, в котором объяснила, что у нее будет ребенок и хотелось бы отложить зачисление на год или два. Ответа не последовало. Вероятно, в комиссии посчитали, что отвечать не нужно, ведь само собой разумелось то, чего никак не могла принять Блэр: она никогда не будет учиться в Гарварде.

И действительно, беременность нарушила даже тот жалкий распорядок дня, который Блэр установила ранее на Коммонвелс-авеню. Она была абсолютно раздавлена. Порой целыми днями даже не выходила из квартиры. Тошнота начиналась в пять вечера, как по расписанию. Блэр проводила не менее часа, стоя на коленях перед унитазом и отплевываясь. С тошнотой помогало справиться только курение и маленький стаканчик виски, что было странно, потому что обычно Блэр пила джин, но ее беременный организм жаждал темного алкоголя, чем старше и насыщеннее, тем лучше.

В день, когда Блэр решила установить рождественскую елку, к ней пришла помочь мать. Вдвоем им удалось закрепить дерево на подставке, а затем Кейт занялась развешиванием гирлянд, пока Блэр развалилась на диване с сигаретой и стаканом «Гленливета» на два пальца, желая, чтобы тошнота наконец оставила ее в покое. Она пригласила мать и Дэвида на ужин и планировала подать сырное фондю; кропотливо нарезала кубиками хлеб, тонкими ломтиками – вяленую колбасу, которую утром привезли из магазина. Днем позвонил Ангус и сказал, что снова задержится на работе, и Блэр хотела вообще отменить совместный ужин, но Кейт настояла на том, что дочери нужна компания, и теперь Блэр могла рассчитывать на несимметричный ужин с фондю: только она и ее родители.

Блэр смотрела, как мама наматывает на елку гирлянды, бесконечно терпеливо, осторожно, тщательно и умело.

Кейт была одета в темно-зеленую кофточку и туфли, на шее – жемчуг, светлые волосы уложены в гладкий шиньон, а губы идеально накрашены. Кейт всегда была собранна, всегда безупречна. Как ей это удавалось? Блэр знала, что мать пережила темные времена. Отец Блэр, Уайлдер Фоли, воевал в Корее почти все последние годы своего раннего брака, затем вернулся домой, и пришлось, как выразилась Кейт, «вносить коррективы».

Блэр вспомнила возвращение отца. Они встретили его в аэропорту; папа был в парадной форме. За завтраком он сидел за столом в белой рубашке, курил и ел яичницу, тянул Кейт к себе на колени и рычал на Блэр, чтобы та отвела сестру и брата наверх поиграть. Уайлдер не возил Блэр в школу или на балет, этим занималась мама. Кейт готовила еду, купала их, читала сказки и укладывала спать. Блэр вспомнила, как однажды вечером родители пошли ужинать. Мать была в красном платье, отец – в парадной форме, а с детьми пришла посидеть Джейни Беккет с соседней улицы, к вящей радости Блэр.

Кейт купила колу, чтобы угостить помощницу, и Блэр украдкой поглядывала на три экзотические зеленые бутылки в ящике со льдом: детям Фоли не разрешалось пить газировку. В тот вечер Джейни дала Блэр один глоток колы, та была такой освежающей, острой и неожиданно шипучей, что у малышки заслезились глаза и защипало в носу.

Она помнила все эти подробности, но об отце воспоминаний сохранилось относительно мало. А потом он внезапно умер. Кейт нашла в гаражной мастерской тело Уайлдера с огнестрельным ранением в голову.

Тем утром дедушка повел Блэр в парк, что было крайне необычно. Вернувшись, она увидела, что дом наполнен людьми, кучей людей – соседи, мистер Беккет (отец Джейни), рой полицейских, а позже, как ни странно, к ним присоединился Билл Кримминс, смотритель дома на Нантакете.

Блэр не помнит, как ей сообщили о смерти папы; может, сама подслушала или просто догадалась. Не помнит она и маминых криков или слез. Только повзрослев, Блэр осознала необычность такого поведения, и ее словно током ударило. В шестнадцать лет Блэр поссорилась с Кейт из-за того, что не стеснялась проявлять на публике чувства к своему парню, Ларри Уинтеру. Тогда Блэр обратила спокойствие матери против нее же, заявив: «Ты не плакала, даже когда умер папа. Не проронила ни слезинки!»

И Кейт обрушилась на дочь с совершенно нехарактерным для себя гневом.

– Да что ты знаешь об этом? Скажи мне, пожалуйста, Блэр Баскетт Фоли. Что. Ты. Знаешь. Об. Этом!

Блэр пришлось признать, что она ничего об этом не знает, и так оставалось по сей день. Кейт, наверное, была опустошена неожиданной смертью мужа, выбита из колеи. Блэр испытывала искушение спросить мать, каково ей было найти отца, как Кейт после этого справлялась. Может, она сама что-то поймет о своем собственном браке, задав эти вопросы. Но в этот момент ее мать подняла руки, чтобы продемонстрировать елку. Огни были равномерно развешаны на ветвях на разной глубине таким образом, что получилось светящееся объемное чудо.

– Что скажешь? – спросила Кейт.

Блэр была так восхищена матерью, что не могла подобрать слов, чтобы выразить восторг. Поэтому просто кивнула в знак одобрения.

Все обещали Блэр, что во втором триместре она будет чувствовать себя лучше, так и оказалось. Апрель стал золотым периодом ее беременности. Тошнота прошла, а изнеможение немного отступило. Волосы Блэр превратились в длинные и блестящие локоны, аппетит к еде и сексу вырос непомерно. Но Ангус стал еще более отстраненным и далеким, и приступы у него случались все чаще. Те редкие дни, когда он отрывался от работы, Ангус проводил, мрачно лежа в постели.

Во вторник восьмого апреля, через два дня после Пасхи, Блэр проснулась, немедленно съела два бутерброда-гриль с сыром, карамельный пудинг, три шоколадно-кокосовых яйца и горсть черных мармеладок из пасхальной корзины, которую Экзальта по-прежнему готовила для всех четырех своих внуков, хотя трое из них уже выросли. Стоял чудесный весенний день, первый теплый день за последние месяцы. Блэр, воодушевленная приливом сахара, решила пройтись пешком от квартиры до кампуса Массачусетского технологического института, где работал Ангус, и сделать ему сюрприз. Она надела одно из новых платьев для беременных – полного размера, хотя была всего на пятом с половиной месяце. Выросший обхват талии смущал Блэр. Она казалась себе слишком большой. На Пасху Экзальта с неодобрением прокомментировала ее фигуру, и Блэр боялась, что бабушка может даже отобрать пасхальную корзину. Блэр никак не могла объяснить свою толщину, да и все в ее беременности было экстремальным – она так болела, так уставала, а теперь стала такой огромной. Блэр верила: это знак, что ребенок будет крепким, здоровым мальчиком – умным, как Ангус, красивым, как Джоуи, спортивным, как Тигр.

Она надела туфли на низком рифленом каблуке, удобные для ходьбы, но на Мальборо-стрит миниатюрная женщина с подсиненными волосами остановила ее на тротуаре, сказала, что Блэр не имеет права находиться на улице в таком состоянии, и попросила вернуться домой.

Та потрясенно уставилась на незнакомку.

– Но я только на пятом месяце, – сказала Блэр и тут же пожалела, что сообщила столь личную информацию. Она с ужасом заметила, что беременность делает ее общественным достоянием. Пожилые женщины, которые, вероятно, рожали на рубеже веков, считали, будто могут остановить ее на улице и наказать идти домой.

Блэр пошла дальше, возмущенная, но стесняющаяся сама себя. Ее платье для беременных было лютиково-желтого цвета, оно подходило к весеннему дню, но в то же время выделяло ее из толпы. Она хотела пройтись по мосту Лонгфелло и посмотреть на гребцов, но через несколько кварталов рядом остановилось такси, водитель опустил пассажирское стекло и спросил:

– Леди, куда вы направляетесь? Я подвезу вас бесплатно.

Блэр думала запротестовать, но ее ноги начали ныть, до моста было далеко, а до МТИ еще десять-двенадцать кварталов.

– Спасибо, – поблагодарила она и села в такси.

Когда Блэр добралась до кафедры астрофизики, администратор, аспирант, представившийся Доббинсом, сообщил ей, что Ангус вышел.

– Вышел? – спросила Блэр. – Что вы имеете в виду?

На Доббинсе был классический клетчатый костюм с подходящим галстуком-бабочкой и платочком в нагрудном кармане («Стильно!» – подумала Блэр), но смотрел юноша мрачно. Секретарь кафедры, миссис Химстедт, в январе ушла на пенсию, а Ангус и его коллеги были слишком заняты, чтобы найти ей замену, поэтому поручали аспирантам все нудные задания, которые обычно выполняла дама. Большинство аспирантов чувствовали себя обиженными, как и молодой Доббинс. К тому же, похоже, его смутила беременность Блэр; он так настороженно наблюдал за гостьей, будто думал, что она может лопнуть.

– У профессора Уэйлена была назначена встреча на десять.

Утренний оптимизм Блэр стремительно угасал.

– И где проходит эта встреча?

– Я не могу вам сообщить.

– Я его жена.

– Простите, – только и сказал Доббинс.

– Прошу, просто скажите, куда он пошел. В кампус?

– Вообще-то, – выдавил Доббинс, – это личная встреча.

– Личная?

– Так он сказал. Личная.

«Личная, – подумала Блэр. – Где же он может быть?» Ангус стригся каждую вторую субботу, а визит к дантисту был назначен только на следующий месяц.

Она сказала:

– Я подожду, пока он вернется.

Доббинс водрузил на нос очки и углубился в лежащий перед ним на столе учебник.

Блэр села на стул с прямой спинкой и положила сумочку на то, что осталось от ее коленей. Потом глянула на Доббинса и заметила, как тот оторвался от своего занятия, чтобы осмотреть ее с явным отвращением. Возможно, ему было не по себе от подобной плодовитости. Так случалось со многими мужчинами.

Она просидела более тридцати минут и уже собиралась встать и уйти – решила взять такси до дома, потому что от сидения у нее заболела поясница, – когда в дверь ворвался муж.

– Ангус! – воскликнула Блэр, испытывая одновременно облегчение и радость. Она с трудом поднялась на ноги.

Такого выражения лица у мужа она раньше не наблюдала. Он выглядел… пойманным на горячем. Виноватым. И тут Блэр заметила, в каком Ангус беспорядке: галстук перекошен, пиджак расстегнут, волосы взъерошены. Она моргнула.

– Где ты был? – спросила Блэр.

– Что ты здесь делаешь? – рявкнул Ангус. А мгновение спустя добавил: – Я был на заседании кафедры.

Блэр взглянула на Доббинса, который мудро не поднимал головы от учебника.

– Этот милый молодой человек сказал мне, что ты на встрече. На личной встрече. И с кем же ты встречался?

– Вы извините нас, Доббинс? – бросил Ангус.

Того не пришлось просить дважды. Если для него что-то и могло быть хуже стычки с беременной женщиной, решила Блэр, так это оказаться в эпицентре семейного скандала. Аспирант молниеносно скрылся.

– Что ты здесь делаешь? – повторил Ангус.

– Пришла сделать тебе сюрприз! – ответила Блэр и разрыдалась. Она была толстой, такой толстой, до отказа заполненной ребенком и водами, – того и гляди взорвется.

Блэр казалась себе перезрелым фруктом. Она была… сочащейся, жирной, влажной, дурно пахнущей. Блэр так сильно захотелось помочиться, и она настолько потеряла контроль над своим мочевым пузырем, что испугалась, как бы не описаться рекой прямо здесь и сейчас.

– Мне нужна дамская комната, – сказала Блэр мужу. – Немедленно.

Ангус, казалось, почувствовал облегчение от этой помехи, однако поиски женского туалета стали настоящей проблемой. Население здания было настолько мужским, что в нем имелся только один женский туалет, и тот находился на втором этаже. Для этого следовало спуститься на лифте и пройти по тихому коридору мимо закрытых дверей, за которыми, как предполагала Блэр, мужчины занимались расчетами. Все это время она молилась о том, чтобы не описаться. Кроме того, ее мучил вопрос, кто же любовница Ангуса. В том, что у мужа есть женщина на стороне, она не сомневалась.

Большинство профессоров остановились бы на студентке, но все ученики Ангуса были мужчинами, все до единого, и его коллеги по кафедре тоже. Одна из жен преподавателей? Возможно, Джоанн с бирюзовыми тенями? Или стюардесса с одного из рейсов, которыми Ангус летал предыдущей осенью.

Блэр наконец добралась до дамской комнаты и с таким облегчением освободила мочевой пузырь, что все остальное стало неважно. А когда она вышла, Ангус объявил, что ее визит был приятным сюрпризом, но ему пора возвращаться на работу. Они увидятся дома.

– Но… – заикнулась Блэр.

Ангус поцеловал ее и вложил в руку два доллара на такси. Затем улыбнулся, что было редкостью в последние дни. Блэр полагала, что муж приберегает свои улыбки для другой женщины.

– Я люблю тебя, – сказал он, но слова прозвучали неискренне.

Блэр двинулась к выходу, но замерла.

– Ангус?

Муж, стоя одной ногой в лифте, придержал дверь и обернулся:

– Да, дорогая?

Блэр хотелось сказать что-нибудь ужасное, например: «Прости, что я вышла замуж за тебя, а не за Джоуи» или «Я поеду в Гарвард, как только родится этот ребенок, что бы ты ни говорил». Она не будет бездействовать, в то время как Ангус лжет ей!

Но Блэр не могла начать ссору здесь, в общественном здании, на рабочем месте мужа. Ее не так воспитывали.

– Поправь пиджак, – сказала она. – Ты пропустил пуговицу.

Time of the Season

[12]

Мама ведет «Гранд-Вагонир», а бабушка сидит впереди. Без Кирби и Тигра у Джесси в распоряжении все заднее сиденье, поэтому она легла, примостив голову на один из мешков. «Вагонир» до отказа набит чемоданами, коробками и сумками, завален почти до самой крыши.

Дороги сзади не видно, ее никогда не видно в таких поездках, хотя Дэвид каждый год и просит Кейт брать поменьше «барахла», а она ежегодно обещает захватить только самое необходимое. Большую часть груза составляет, понятно, одежда – Экзальты, Кейт, Джесси, Дэвида и даже Тигра, просто на всякий случай: вдруг война закончится посреди лета и его отправят домой.

Летние гардеробы разительно отличаются от одежды, которую они носят в Бостоне. Кейт упаковывает платья с индейскими мотивами, эспадрильи, кучу купальников на каждый день недели, укороченные брюки, шорты-бермуды, блузки с вырезом лодочкой, теннисные платья и резиновые сапоги. У Джесси примерно то же самое, но менее изысканное, более молодежное. В ее багаже плюшевые костюмы, пара белых брюк клеш, два летних сарафана для ужинов в ресторане, вязаный жилет и пестрый свитер для неизбежных ненастных дней. Небольшой чемодан хранит экипировку на случай непогоды: плащи, шляпы, ботинки, зонтики. Целую коробку занимают кухонные принадлежности: чугунная сковорода, нож шеф-повара и разделочная доска, с которыми Кейт не расстается. Холодильный короб забит стейками и французскими сырами из «Сейвенорса», ведь Нантакет славится морепродуктами, а вот остальная еда по сравнению с материковой ниже среднего, в этом Кейт и Экзальта сходятся. Джесси взяла книгу на лето – «Дневник Анны Франк» – и свою новую пластинку. А еще в машине теннисные ракетки, щипцы для моллюсков, новые спасательные жилеты для лодки, новые плетеные корзинки для велосипедов.

Дорога по девяносто третьей, а затем по третьей трассе совершенно неинтересная, и мысли Джесси уплывают вдаль. Она не уверена, что осмелится попросить Экзальту поставить пластинку Джони Митчелл на проигрыватель «Магнавокс». Бабушка слушает записи биг-бендов, ее любимчик – Глен Миллер. С мамой легче: Кейт любит Рикки Нельсона и группу The Beach Boys. Эх, если бы музыкальные пристрастия самой Джесси были покруче. Кирби нравятся Steppenwolf и The Rolling Stones, а Тигр слушает Led Zeppelin и The Who.

Вспомнит ли Тигр о том, что письма надо отправлять на Нантакет? Джесси сомневается, а значит, ей всякий раз придется ждать выходных, когда Дэвид привезет почту.

Джесси чувствует боль в животе. Может, это спазмы? Неужели у нее начнутся месячные? Она подозревает, что это лишь игра воображения. Вечером закажут еду в «Закусочной Сьюзи» в конце Стрейт-уорф, как поступают всякий раз в день приезда, а завтра у Джесси начнутся уроки тенниса в клубе «Поле и весло», но что делать во второй половине дня? Ходить загорать с мамочкой? Мама предпочитает ездить на дальний пляж Рэм-Пачер, потому что там обычно никого нет. Кейт может поставить кресло и спокойно читать, спать или плавать. Рэм-Пачер – единственный пляж, куда вместе с Кейт ездит и Экзальта. Бабушка надевает широкополую соломенную шляпку и купальник с юбочкой.

Джесси воображает себя рядом с мамой и бабушкой. Счастливая картинка – три поколения вместе наслаждаются безлюдным пляжем, – вот только страшно далекая от правды.

– Джесси! – окликает Кейт, в упор глядя на дочь.

– Чего?

– «Да, мама», – подсказывает Кейт.

– Да, мама? – повторяет Джесси, садясь. Рядом с Экзальтой ее мать следит за манерами.

– Мост, – кивает Кейт.

Перед ними внезапно вырастает мост Сагамор, необычная величественная арка из стальных балок. Если оценивать объективно, думает Джесси, мост довольно-таки безобразный, но, несмотря на это, она чувствует прилив нежности.

Сагамор означает начало лета, и Джесси даже удивлена охватившим ее нетерпением. Воздух пахнет солью и соснами, и в момент, когда Кейт проезжает наивысшую точку моста, Джесси видит, как лодки рассекают воды канала Кейп-Код.

Оптимизма хватает до самого причала. Загонять «Вагонир» в чрево парома «Нобска» – семейный ритуал, и внезапно Джесси ощущает некую привилегированность. Блэр застряла дома в Бостоне с изжогой и отекающими лодыжками, Кирби – на Винограднике Марты среди незнакомцев, Тигр – в джунглях Вьетнама. Пожалуй, Тигр отдал бы что угодно, чтобы в эту минуту оказаться с ними. Прежде чем Джесси снова начнет жаловаться, пусть даже сама себе, она сначала вспомнит о брате.

Они паркуют автомобиль так, что передний бампер почти касается заднего бампера «Фольксвагена-жука» с откидным верхом, который стоит перед ними, и в памяти Джесси всплывает ярко-оранжевый автомобиль мисс Флауэрс, но школа кажется такой далекой. В семейной традиции также взобраться на верхнюю палубу и «подышать морским воздухом», как говорит Экзальта, поэтому Джесси следует за мамой и бабушкой вверх по металлическим ступеням, сначала на главную палубу, где, помимо буфета с хот-догами и похлебкой, располагаются мужской и женский туалеты, в которых вместо воды плещется синий химический раствор, а затем на верхнюю палубу, где самое яркое солнце и самый сильный ветер.

– Ой, посмотри, это же Битси Данскоумб, – восклицает Кейт. – Пойду поздороваюсь. Ты со мной, мам?

– Господи, нет, – выдыхает Экзальта. – У них вся семья такая утомительная.

Это тот редкий случай, когда Джесси с ней согласна. Битси Данскоумб – мать близняшек Хелен и Хизер, ровесниц Джесси. С самого детства Джесси заставляют «дружить» с сестрами Данскоумб.

Близняшки абсолютно идентичны, яркие блондинки со стрижкой пикси, рассыпанными по носам веснушками, небольшими щелями между передними зубами и, с недавних пор, серьгами (что, по мнению Джесси, возмутительно, ведь ее учили, что девушке следует прокалывать уши не ранее шестнадцати лет). Хизер Данскоумб милая и приветливая, а Хелен Данскоумб – злобная вонючка (к примеру, Хелен все время спрашивает Джесси, когда та сделает пластическую операцию на носу). Было бы приятно позависать с Хизер, но в комплекте идет Хелен, так что Джесси при любой возможности держится от сестер подальше.

Кейт удаляется, оставляя Экзальту и Джесси стоять у борта и глядеть на волны. На расстоянии вода кажется синей, но если посмотреть прямо вниз, то она зеленая. Джесси знает, что если набрать жидкость в стакан, то та будет прозрачной.

То, что у воды нет цвета, Джесси выучила на уроках естествознания. Люди видят преломляющийся свет. Джесси думает, не сообщить ли об этом Экзальте, чтобы нарушить тишину, но бабуля тихонько мурлычет что-то, будто впав в некое подобие медитации, и становится не похожа сама на себя.

Через какое-то время она поворачивается к Джесси и спрашивает:

– Откуда у тебя этот медальон?

Джесси касается рукой подвески.

– Папа утром подарил. Это – древо жизни.

Экзальта приподнимает медальон, рассматривая.

– Древо жизни, говоришь? И что это значит?

Кажется, вопрос с подвохом.

– Это – символ ответственности и зрелости. В еврейской традиции тринадцать лет – особый возраст, – отвечает Джесси.

Глаза Экзальты закрыты большими круглыми солнечными очками в стиле Джеки Кеннеди-Онассис, поэтому Джесси не видит их выражения.

– Сегодня – мой день рождения, – напоминает она. – Мне исполнилось тринадцать.

И снова из-за солнечных очков невозможно понять, застала ли эта новость бабушку врасплох. С Экзальты станется забыть про день рождения Джесси. Единственная внучка, чье появление на свет Экзальта безукоризненно помнит, – это Кирби, которая родилась тридцатого сентября, в тот же день, что и сама бабушка. Вот почему Кирби – ее любимица, ну, по крайней мере, это одна из причин.

Экзальта кладет сумку на поручень, расстегивает замок-поцелуйчик и вынимает небольшую бархатную коробочку.

– С днем рождения, Джессика.

Джесси ошеломлена. Она не сразу понимает, что Экзальта не только помнит о дате, но еще и приготовила подарок, и это, скорее всего, не сберегательная облигация, которую Джесси обычно получает. Она берет коробочку, но не открывает, пока Экзальта не делает пригласительный жест.

Внутри ожерелье. Тончайшая золотая цепочка, словно нить золотого песка.

С цепочки свисает золотой филигранный узел, в центре которого – бриллиант размером с булавочную головку.

– Твой дедушка подарил мне эту подвеску на нашу первую годовщину свадьбы в 1919 году, – говорит Экзальта. – Примерь.

Невероятно. Бабушка преподносит ей свое собственное украшение.

Когда Джесси была младше, они с Кирби любили прокрасться в комнату бабули и порыться в ее драгоценностях, гадая, какое кому достанется по завещанию. На туалетном столике Экзальты выстроился целый ряд фарфоровых коробочек для колец, они нравились Джесси почти так же, как и хранящиеся в них сокровища. В любимом перстне Кирби была черная жемчужина, зажатая в оправе из платины.

А фаворитом Джесси стало золотое кольцо с тремя опалами неправильной формы. В детстве опалы казались ей волшебными камнями, на свету в них сияли маленькие радуги. Блэр, слишком взрослая для игр, но недостаточно зрелая, чтобы не критиковать вкусы, говорила, что опалы вульгарны, и Джесси втихомолку этому радовалась, ведь, если Экзальта оставит кольцо Блэр, та может отдать его младшей сестре.

Джесси никогда не видела это ожерелье, но знала, что некоторые самые ценные украшения Экзальта хранит в шкафу под замком, например: жемчуга, бриллиантовый браслет и гарвардское кольцо дедушки, то самое, которое она отдала Тигру перед призывом. Джесси даже мечтать не смела когда-нибудь получить хотя бы что-то из секретного шкафа.

Проблема состоит в том, что требуется снять медальон отца. Пути к отступлению нет, Джесси расстегивает серебряную цепочку и опускает древо жизни в передний карман шортов. Она надевает на шею бабушкин подарок, и Экзальта восхищается:

– Как изысканно, я как знала, что оно создано для тебя.

Джесси заставляет себя улыбнуться. Разумеется, она в восторге от ожерелья и от того, что Экзальта решила, будто внучка достойна такого подарка, но ей жаль отцовского кулона, древа жизни, гораздо менее шикарного, чем новое ожерелье. Джесси опасается, что Экзальта специально вручила ей золотой узел с бриллиантом, чтобы заменить древо жизни и удостовериться, что внучка не будет носить ничего, напоминающего о еврейском происхождении.

Что же делать?

– Положим подвеску обратно в коробку, – велит Экзальта. – Она слишком дорогая, чтобы носить каждый день. Только для особых случаев. Я стану держать ее у себя в комнате, там она будет в сохранности.

Джесси вздыхает с облегчением. Только для особых случаев. В остальное время она может носить древо жизни. На этот раз все сложилось отлично.

– Спасибо, бабуля, – благодарит Джесси и целует бабушку в щеку.

Одной из привлекательных сторон Нантакета является то, что он не меняется, и это особенно важно сейчас, ведь в стране все идет наперекосяк. Джона Ф. Кеннеди застрелили, когда Джесси ходила в первый класс и в силу возраста не понимала масштаб события. Затем в прошлом году, в пятом классе Джесси, в Мемфисе застрелили Мартина Лютера Кинга – младшего, а позже в том же году в Калифорнии убили Бобби Кеннеди. Родителей Джесси глубоко встревожили эти смерти, а Кирби была безутешна:

– Каждого человека, который пытается продвинуть страну вперед, хладнокровно убивают!

И конечно же, во Вьетнаме ежедневно гибли американские солдаты.

Джесси утешает вид знакомых знаков, появляющихся по мере того, как «Гранд-Вагонир» катится по булыжникам Мэйн-стрит. Вот грязное пятно открытого допоздна «Угольного камбуза»: сюда перетекают завсегдатаи соседнего бара «Сундук боцмана» (Джесси учили переходить на другую сторону Мэйн-стрит и не идти мимо «Сундука боцмана», отчего ей становилось еще любопытнее). Вот лавка «У Чарли» – тут делает покупки мама, иногда берет с собой Джесси. А дальше – универмаг Буттнера.

Как-то летом экономка припарковала хозяйский «Бонневилль» перед магазином и пошла по делам. Потом вернулась к машине, завела ее и дала задний ход, – по крайней мере, она так думала; а на самом деле поехала вперед. Бордюр не давал автомобилю двигаться, и экономка, не понимая, почему не трогается с места, сильно ударила по газу, в результате чего въехала в витрину универмага. Как только эта новость достигла «Все средства хороши», Тигр и Джесси побежали посмотреть на место аварии. Джесси была ошеломлена, ей казалось, разрушения, вызванные врезавшимся в здание автомобилем, невозможно исправить. А вот Тигр пришел в восторг.

Он стоял рядом, пока один полицейский пытался успокоить рыдающую экономку, другой пытался утихомирить мисс Тимси, что владела универмагом с незапамятных времен, а фотограф из местной еженедельной газеты делал снимки. Автомобиль остался практически цел, и, к счастью, никто не пострадал. В течение двух недель окно универмага было закрыто коричневой бумагой, но однажды стекло снова вставили, затем пришел человек и нарисовал черную с золотом надпись, и все стало так, как если бы ничего никогда не происходило.

Они проезжают мимо «Салона красоты Клэр Элейн» и «Книжного уголка Митчелла», открытого в прошлом году, потом мимо «Свит Шоп», куда Джесси пойдет с папой есть мороженое «малахитовая крошка» и жаловаться на жизнь.

Проехав банк «Пасифик», они оказываются на Аппер-Мэйн-стрит, где живут почти все друзья Экзальты. Некоторые семьи приезжают на остров до Дня поминовения, но бабушке кажется, что в мае еще довольно прохладно. Она назначила «своим» днем прибытия третий понедельник июня. В четверг, как уже знает Джесси, «Инкуайрер энд Миррор» напечатают объявление, гласящее: «Миссис Пеннингтон (Экзальта) Николс прибыла на лето в свой особняк на Фэйр-стрит, после того как провела зиму в собственном доме на Маунт-Вернон-стрит в Бостоне».

Вся семья верит, что Фэйр-стрит – самая красивая улица на всем острове. Она узкая, с односторонним движением: все машины едут в город. К Фэйр примыкают только маленькие боковые улочки, поэтому автомобилей немного. Дома здесь старые, но ухоженные.

Большей частью они покрыты серой черепицей с отделкой, которую каждые несколько лет красят белым. Некоторые из соседей участвуют в неофициальных соревнованиях на лучшие дворики, что Экзальта зовет «абсурдной тратой времени». Но Джесси и Кирби развлекались, катаясь на велосипедах вверх и вниз по улице и выбирая первое, второе и третье место: давали свои призы гераням, петуниям, анютиным глазкам и бальзаминам. Почти у всех домов есть названия – «Честно и справедливо», «Сказка», «Семейное дело». Особняк Экзальты, выделяющийся желтым фасадом, обшитым вагонкой, называется «Все средства хороши», как в поговорке «В любви и на войне все средства хороши». Чуть ниже по улице справа стоит любимец Джесси, белый викторианский дом с башенкой, украшенный причудливой резьбой. Она предпочитает держать симпатии при себе, потому что иначе Экзальта обидится и может даже посоветовать Джесси постучать в дверь Блэкстоков и проверить, сможет ли она жить с ними, раз уж ей так нравится их дом.

Они паркуют «Вагонир» на соседней улице, Пламб-лейн. Как из-под земли появляется смотритель мистер Кримминс, чтобы открыть дверь и помочь Экзальте выйти из машины.

– О, Билл, – восклицает бабуля, – вам вовсе не обязательно нас встречать. Я знаю, как вы заняты.

– Вы потрясающе выглядите, Экзальта! Впрочем, как всегда, – приветствует ее мистер Кримминс. Он сжимает руку бабушки и долгую секунду взирает на нее. – Мне так жаль, что Тигра призвали.

– С ним все будет в порядке, – отвечает Экзальта и забирает руку.

Мистер Кримминс поворачивается к матери Джесси.

– Кэти, как вы?

– Вы получили мое письмо, Билл? Я писала о…

– Все сделано, – говорит он. – Поставил на место. В кабинете, как вы и просили.

Мистер Кримминс подмигивает Джесси.

– Похоже, вы выросли сантиметров на тридцать, мисс Джессика.

Он достает из кармана рубашки жевательную конфету со вкусом зеленого яблока и протягивает Джесси. Это тоже традиция. Мистер Кримминс встречал Джесси этой конфетой столько, сколько она себя помнит, но сегодня впервые обычай кажется ребячеством. Ей тринадцать, она слишком взрослая и ответственная, чтобы интересоваться сладостями, и все же отказаться немыслимо.

– Спасибо, – благодарит Джесси.

– А еще вам пришло письмо, – добавляет мистер Кримминс. Он тянется в задний карман, и сердце Джесси бешено колотится: письмо от Тигра! Мама, наверное, думает о том же, потому что делает шаг вперед в предвкушении, но мистер Кримминс выуживает открытку. Он вручает ее Джесси.

На картинке – бруклинский Кулидж-Корнер.

Джессика смущенно переворачивает открытку и читает: «Милая Джесси, лето – это такая тоска. Скучаю по тебе очень сильно! Твоя подруга навеки, Дорис».

– Это от Дорис, – объявляет она. Мама вздыхает.

Экзальта, Кейт и Джесси проходят через кованые ворота на свой участок и поднимаются по кирпичным ступеням к задней двери; парадной дверью пользуются только гости. По всей длине задней части дома проходит кухня. Там есть кирпичная печь с камином, поэтому в кухню заходишь, будто возвращаешься в колониальные времена. Первым владельцем дома был кузнец по имени Эбенезер Раймонд.

Два брата Эбенезера работали плотниками, именно они построили этот дом в 1795 году. В те времена многие умирали молодыми, а уж новорожденные то и дело не выживали. Эбенезер женился, но его жена скончалась, он женился снова и затем, в возрасте тридцати восьми лет, умер и сам. Вторая его супруга осталась в доме с общими детьми, а также с отпрысками Эбенезера от первого брака.

В особняке «Все средства хороши» умерло столько людей, что Джесси кажется: в доме полно привидений, как и в некоторых других жилищах Нантакета. Но опять же, Джесси не может представить, что Экзальта потерпит у себя призрак или призрак уживется с Экзальтой.

Дом пахнет все так же, то есть стариной и пылью, как музей. Дедушка курил трубку, и в воздухе витает легкий аромат табака.

В одной руке Джесси «Дневник Анны Франк», в другой – самый важный чемодан с пластинкой, но она бросает и то и другое у подножия лестницы, чтобы заглянуть в комнаты. Направо – официальная гостиная, три из четырех стен которой расписаны фресками. Это вид Нантакета примерно 1845 года, за год до того, как Великий пожар уничтожил центр города, и гости охают и ахают, впервые увидев изображение. В дальнем конце гостиной, в алькове, который почти, но не совсем отдельная комната, стоят письменный стол и кожаное кресло деда Джесси.

Самый старый антиквариат в доме – деревянная прялка, которая, как говорят, принадлежала дочке Эбенезера Раймонда. Давно, еще до рождения Джесси, Кирби слишком быстро раскрутила колесо и сломала педаль. Экзальта потребовала извинений, но Кирби отказалась, и в наказание бабушка посадила ее в кладовой – маленьком темном чулане под лестницей, где в старину хранили масло и молоко, – на целых десять минут. Подобная перспектива до сих пор пугает Джесси. Когда Кирби вышла из кладовой, то все равно не извинилась, и Экзальта, как рассказывают, назвала ее «маленькой бунтаркой», а затем угостила клубничным леденцом.

Слева от лестницы – кабинет с камином, где находится консоль с проигрывателем «Магнавокс», а также всевозможные вертушки и трещотки, которыми увлекается Экзальта. Джесси всегда восхищалась коллекцией бабушки, и видеть их каждый год – это почти как встречаться с друзьями. Вот индейский вождь в длинном головном уборе с перьями, прямо сидящий в каноэ с движущимися веслами; синий кит с поворачивающимися плавниками; наклонившийся фермер, которого сзади лягает мул; рядом целуются маленькие голландские мальчик и девочка; следом – ветряная мельница с вращающимися крыльями и любимец Экзальты, усатый мужчина в трико в красную полоску, который едет на старомодном трехколесном велосипеде. Джесси берет игрушки и приводит в движение, но осторожно, чтобы не сломать; меньше всего она хочет, чтобы ее запихнули в кладовую. Джесси поворачивается, собираясь уйти, но видит что-то настолько удивительное, что вскрикивает.

Это телевизор, большой телевизор, возвышающийся на подставке в углу.

Джесси подходит осторожно, будто телевизор – это космический корабль, который может взорваться в любой момент; вот настолько маловероятно его присутствие в доме. Он даже больше, чем у Дорис, а у Дорис самый большой телевизор из всех в школе, потому что ее отец любит смотреть рекламу «Макдоналдса». Телевизор подключен к розетке, а сверху стоит похожая на заячьи уши антенна. Джесси осторожно поворачивает ручку, и экран загорается, показывая море серого шума.

Джесси выключает телевизор и спешит назад в кухню, где Кейт распаковывает кухонные принадлежности, а Экзальта сидит за столом. Перед бабушкой бокал – джин с тоником, – а также чековая книжка. Мистер Кримминс всегда сразу после приезда вручает Экзальте стопку счетов от местных подрядчиков.

– В кабинете – телевизор! – объявляет Джесси.

Экзальта вскидывает взгляд.

– Что?

– Мама… – роняет Кейт.

Джесси понимает, ей следовало сообразить: бабушке потребовались годы, чтобы согласиться на «Магнавокс», и она сопротивлялась приобретению более современной техники, несмотря на то что Кирби и Тигр постоянно ее умоляли. Экзальта никоим образом не могла разрешить телевизор. Это дело рук матери Джесси.

Вспыхивает ужасная ссора.

– Избавься от него, – требует Экзальта.

– Не буду. Мы с Дэвидом заплатили.

– Уж я надеюсь! – восклицает Экзальта. – Тем не менее это мой дом. Мой дом, Кэтрин, и я хочу выбросить телевизор.

– Мама, извини. Я понимаю, что должна была спросить, но подумала, ты откажешь.

– Разумеется, откажу! Я прямо сейчас говорю «нет»!

– Но я должна смотреть репортажи того журналиста, Уолтера Кронкайта! – возражает Кейт. – Прости, мама, но Тигр – мой сын. Он так далеко, и я могу узнать о том, что там происходит, только из вечерних новостей.

– Дорогая… – Экзальта замолкает, допивает коктейль и продолжает куда более мягким тоном: – Если тебе что-то надо будет узнать, они сообщат.

– Это жестоко.

– Зато правда. Пока нам ничего не сказали, мы можем быть уверены, что он жив. Я не понимаю, чем может помочь Уолтер Кронкайт, кроме как заставить тебя волноваться. И названия, которые они придумывают этим боям, – боже мой. Битва за высоту «Гамбургер»?[13] Меня просто тошнит.

– Мне нужен телевизор для душевного спокойствия.

– Мне очень жаль, дорогая. Я попрошу Билла вернуть его туда, где взял. Тебе не следовало действовать у меня за спиной.

– Я взрослая женщина, мама. Телевизор остается.

– Если желаешь помериться силой воли, ты ошиблась противником, – отрезает Экзальта.

– Если не будет телевизора, я уеду, – рубит Кейт.

– Ты не посмеешь.

– А ты рискни.

Джесси удивляется: неужели ее мечта так легко сбудется?

Кейт уедет из Нантакета и заберет с собой дочь? Джесси ни разу не видела, как мама и бабушка ссорятся. Обычно Экзальта оглашает свое желание, а все остальные из кожи вон лезут, чтобы подстроиться. Джесси знает: когда Кейт объявила, что собирается замуж за Дэвида Левина, случилась стычка, но тогда речь шла о противостоянии искренней любви и религиозных предрассудков. А сейчас… о телевизоре. Наверное, Кейт испытывает куда большее пристрастие к теленовостям, чем полагала Джесси.

Она знает, что родители каждый вечер по будням смотрят Уолтера Кронкайта, но ведь ту же самую информацию можно найти в газете «Бостон Глоб», поэтому в вопросе телевизионных новостей Джесси разделяет точку зрения бабушки. Все эти сводки просто ужасные. Она не хочет каждый вечер слышать количество погибших. До отъезда Тигра это было просто число. Теперь Джесси понимает: каждое тело в списке – человек с именем, семьей, талантами, причудами, симпатиями и антипатиями. Она также понимает, что если Тигр умрет, то он тоже превратится в цифру, еще одно тело среди десятков тысяч таких же.

Джесси ни секунды дольше не может выдержать ссору Кейт и Экзальты. Через заднюю дверь она выскальзывает во двор, на прохладный свежий воздух. Их двор состоит из кирпичного патио и маленького газона. Окаймленная травой мощеная дорожка ведет ко второму домику, который зовется «Пустячок» и выходит на Пламб-лейн. Здесь останавливаются Блэр, Кирби и Тигр. Наверху две спальни, ванная и крохотная гостиная с кухонькой. Внизу – третья спальня и гостевая ванная.

За углом «Пустячка» – закрытый летний душ. По мнению Экзальты, летом принимать душ в доме не имеет смысла, поэтому, несмотря на три большие ванные в главном особняке и ванную с душевой кабиной в домике, Экзальта требует, чтобы все обитатели «Все средства хороши» и «Пустячка» выстраивались в очередь в летний душ.

Джесси решает проверить, как обстоят дела в «Пустячке». Ей тринадцать, и она знает, что брат и сестры, будучи подростками, самостоятельно жили в маленьком домике, но отчего-то сомневается, что ей хотя бы когда-то позволят переехать из особняка. Хотя, пожалуй, выйдет устроить в «Пустячке» нечто вроде клуба: тихое место, куда можно спрятаться, чтобы почитать или сбежать от витающего в воздухе напряжения.

Джесси тянет на себя дверь – скрип знаком ей как собственный голос – и удивляется, отчего Кейт не додумалась спрятать телевизор в «Пустячке». Экзальта сюда никогда не заходит.

Внутри домика пахнет беконом. «Бекон? – недоумевает Джесси. – Неужто тут кто-то готовил?» У нее урчит в животе. Она заглядывает в спальню внизу, которая раньше принадлежала Тигру. Постель не заправлена, на тумбочке лежит «Крестный отец». Джесси переводит взгляд на шкаф. Там одежда, мужская одежда.

Это еще что?

Джесси вдруг чувствует себя Златовлаской из сказки про девочку и трех медведей. Она на цыпочках поднимается по лестнице, потому что теперь слышит шум, ритмичное чавканье, а затем тихое ругательство: «Черт».

– Эй? – зовет Джесси. Она просовывает голову между перилами и видит мальчишку, вероятно на пару лет старше ее. Тот лежит на диване с ракеткой, к которой привязан мячик на резиновом шнурке. На парне только горчично-желтые плавки, ожерелье из бусин вампум и браслет из белой веревки.

Он садится.

– О, привет. Наверняка ты Джесси.

Парень уже загорел, его волосы отблескивают золотым оттенком, который – Джесси точно знает – может появиться, только если плавать в соленой воде, а затем давать волосам высохнуть на солнце. По крайней мере, так утверждает Кирби. У Джесси волосы темно-каштановые и такими и остаются все лето. Она замечает, что веревочный браслет парня новый: он все еще белоснежный и свободно болтается на запястье. Джесси запамятовала, что бывают такие украшения.

В начале каждого лета они с Кирби и Тигром шли в магазин подарков «Семь морей» и выбирали себе по совершенно новому браслету из чистой белой веревки, который потом с каждым купанием усаживался и тончал. К концу лета он становился грязно-серым и плотно облегал запястье Джесси, но Кейт каким-то образом просовывала лезвие ножниц между веревкой и кожей, чтобы разрезать браслет до их возвращения в Бруклин.

– Ты кто? – спрашивает Джесси.

– Пикфорд Кримминс, – отвечает парень. – Можно просто Пик.

– Пик, – повторяет Джесси. – Значит, ты как-то связан с мистером Кримминсом?

– Я его внук.

Внук? Джесси даже не знала, что у мистера Кримминса есть дети, а тут сразу внук.

– Я Джесси, – представляется она, – Джесси Левин.

– Знаю, – отвечает Пик. – Билл о тебе рассказывал.

– Ты зовешь дедушку Биллом? – Сама Джесси кличет бабушку Экзальтой только мысленно; если же хотя бы раз назовет так бабулю в лицо, запрут в кладовой до скончания веков.

– Он попросил так себя называть, – объясняет Пик. – Мы познакомились только в начале мая.

– Ты недавно познакомился с собственным дедушкой? – изумляется Джесси.

Пик откладывает в сторону ракетку, встает с дивана и подходит к лестнице, теперь Джесси может его рассмотреть. Он высокий, худой… и симпатичный, решает она. Очень симпатичный, красивее любого мальчика в школе, и от этого Джесси смущается еще больше. Она на секунду теряет самообладание, но затем вновь берет себя в руки.

Что он здесь делает?

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Джесси.

– Готовлю обед. Сэндвичи с беконом, салатом и помидорами на поджаренном португальском хлебе, который Билл покупает в «Пекарне Эйми». Слышала о такой?

Португальский хлеб от Эйми – еще одна летняя традиция, о которой забыла Джесси. Он плотный и белый, из него получаются лучшие в мире тосты. Некоторые люди покупают в конце лета двадцать буханок, везут их домой, кладут в морозилку и наслаждаются весь год, но Экзальта и Кейт считают это жульничеством. Португальский хлеб, как помидоры и кукурузу с фермы на Хаммок-Понд-роуд, едят только летом.

– Само собой, слышала, – отвечает Джесси. – По четвергам они делают пироги с цыпленком, а по субботам запекают в печи фасоль.

– Здорово! – восклицает Пик. – Так что, сделать тебе сэндвич?

– Да, спасибо, – благодарит Джесси. Она сконфужена и чувствует себя несколько неловко. Непонятно, что Пик делает в «Пустячке», но голод побеждает сомнения.

Джесси видит по меньшей мере полкило хрустящего и коричневого бекона, который стекает жиром на бумажный пакет. Рядом на той самой разделочной доске, которую Тигр когда-то подпалил сковородкой, два помидора и кочан салата айсберг.

– Майонез будешь? – спрашивает Пик.

– Да, пожалуйста, – кивает Джесси. Она садится на один из стульев за столиком на троих и гадает, что бы подумали ее сестры и брат, если бы увидели в этой кухне незнакомца. Формально парень не чужак, размышляет Джесси. Он внук мистера Кримминса, а мистера Кримминса они знают всю свою жизнь. Но в курсе ли Блэр, Кирби и Тигр, что у мистера Кримминса есть внук? Пик сказал, что только в мае познакомился с дедушкой. Что же это значит?

У Джесси куча вопросов, но она завороженно смотрит, как Пик творит сэндвичи. Он поджаривает в тостере до золотисто-коричневого цвета великолепный хлеб, смазывает его майонезом, сверху кладет бекон и нарезанный помидор, накрывает салатом, который мастерски нарезает тупым поварским ножом, что принадлежит домику дольше, чем Джесси живет на свете. Пик раскладывает сэндвичи на тарелки и вынимает из шкафа два стакана. Он знает, где что лежит на этой кухне. Как же так? Пик достает из холодильника запотевший кувшин лимонада, ставит на стол бутерброды и напиток, а затем тянется в узкий шкаф, служащий буфетом, и выуживает цилиндрическую банку картофельных чипсов «Джейс». У Джесси челюсть падает. Картофельные чипсы категорически запрещены в обоих домах. Единственное исключение, когда Кейт разрешает Джесси есть картофельные чипсы, – это в клубе вместе с сэндвичем с куриным салатом, и то, если при этом присутствует Экзальта, Джесси приходится просить взамен морковь.

Целая жестянка картофельных чипсов, и где – в «Пустячке»!

Пик поднимает бокал с лимонадом:

– Приятно с тобой познакомиться!

Джесси таращится на парня. У него притягательные льдисто-голубые глаза цвета редчайших кусочков морского стекла.

– Взаимно, – говорит она. Оба чокаются бокалами, и Джесси чувствует себя неловко. Она никогда раньше не чокалась с мальчиком. Никогда не ела наедине ни с одним мальчиком, кроме Тигра.

Джесси съедает половину сэндвича и огромную порцию чипсов – изо всех сил сдерживаясь, чтобы в припадке безумия не проглотить сразу всю жестянку, – и решается спросить:

– Ты что, живешь здесь?

– Ну да. А дедушка живет в комнате внизу.

Джесси так шокирована этой новостью, что на какое-то время лишается дара речи.

Пик щелкает пальцами у нее перед лицом.

– Эй! Земля вызывает Джесси!

Она не может устоять, улыбается и отвечает:

– Я тут.

16 июня 1969 года

Дорогой Тигр,

спасибо за поздравление с днем рождения. Мне вручили пластинку и два ожерелья, но лучшим подарком стало твое письмо.

В этом году торта не было, потому что мы ехали на Нантакет, но потом поели жареных креветок в «Закусочной Сьюзи» и отправились в молочный бар «Остров», где мне досталось мороженое с горячим шоколадным сиропом.

Должна тебе сообщить о двух вещах. Во-первых, мама и папа купили телевизор, и мама попросила мистера Кримминса поставить его в кабинете «Все средства хороши», не сказав бабуле! (Кстати, мистер Кримминс передает тебе привет, но о нем чуть позже.) Мама и бабуля жутко поссорились, кричали, а мама угрожала уехать назад в Бруклин. Я убежала, до того как ссора окончилась, но знаешь что? Телевизор остался! Мама потом сказала мне: бабуля поменяла мнение, когда узнала, что впервые в истории по американскому телевидению покажут Уимблдонский турнир и она сможет увидеть игру своего любимого Рода Лейвера.

Джессика на минутку останавливается, вспоминая, как Кирби назвала Рода Лейвера «знойным Лейвером» прямо при Экзальте, и та рассмеялась, запрокинув голову. Тигр при этом присутствовал и позже согласился, что Кирби что угодно сойдет с рук. Экзальта всегда неровно дышала к Ракете Роду (над этим прозвищем Кирби тоже ехидничала), и эта симпатия усилилась после смерти дедушки. Кейт крайне разумно использовала теннисиста в борьбе за сохранение телевизора.

Еще я должна тебе сказать, что этим летом мистер Кримминс будет жить в «Пустячке» вместе со своим внуком Пикфордом Кримминсом, по-простому Пиком. Пику пятнадцать, он живет в Калифорнии с матерью, которая на самом деле Лорейн, но все называют ее Лавандой. Лаванда – дочь мистера Кримминса, но она уехала с Нантакета, когда узнала, что беременна. Пик говорит, они жили в городках по всей Калифорнии, а последние пять лет – вообще в коммуне возле грушевого сада. Но однажды утром Лаванда решила, что хочет «попутешествовать», встала и ушла, оставив Пика!

Кто-то в коммуне знал, как связаться с мистером Кримминсом, и тому пришлось поехать в Калифорнию на своем старом грузовике и забрать внука на Нантакет. Пик работает на кухне в ресторане «Северный берег». Обычно его ставят на салаты, но он надеется, что вскоре получит повышение до горячих блюд. В коммуне Пик трудился на кухне, где и научился готовить. Та коммуна была вегетарианской, поэтому он ни разу в жизни не пробовал мяса до того, как мистер Кримминс по дороге из Калифорнии остановился в «Макдоналдсе».

Теперь Пик обожает мясо. Особенно любит бекон, я ему сказала, что это и твоя любимая еда.

Джесси останавливается и перечитывает письмо. Не слишком ли много она болтает о Пике? Уж не решит ли Тигр, что сестренка запала на парня? Раньше Джесси не понимала значения слова «запала», но теперь все предельно ясно. Каждая клеточка ее тела будто сжимается, сердце – словно апельсин, из которого выдавливают сок, эмоции так и брызжут.

Завтра утром у меня начинаются уроки тенниса. Сказала бы, что боюсь, но я же знаю, ты сталкиваешься кое с чем гораздо хуже, чем два часа бить по мячу на раскаленной глине. Я очень скучаю по тебе, Тигр. Прошу, береги себя.

С любовью,

Месси

Magic Carpet Ride

[14]

Эван О’Рурк сообщает Кирби, что она последней из девушек приехала на лето в дом на Наррагансетт-авеню. Эван – племянник Элис О’Рурк, лысеющий сорокалетний холостяк с заметным брюшком, который, несмотря на июньскую жару, одет в белую рубашку с длинными рукавами, коричневые брюки и коричневые оксфорды.

Кирби все еще не отошла от общения с доктором Фрейзер. Она снова и снова проигрывает в голове их разговор, пытаясь расшифровать выражение лица и тон хозяйки дома. «А твои родители знают?»

Ровно тот же вопрос доктор Фрейзер задала Кирби во время их первой встречи.

Эван рассказывает ей, что живет в квартире цокольного этажа и управляет делами тети Элис, которая почти оглохла и ослепла от катаракты.

Кирби решает польстить Эвану.

– Твоей тете очень повезло, что у нее есть ты.

Он багровеет. Затем следует за Кирби два пролета лестницы наверх – видя не только обаяние Кирби, но и кое-что еще, – и она понимает, что от своей работы Эван получает почти невыносимый восторг. К тому времени, как они добираются до чердачного помещения, он весь пылает.

– Тебе повезло, – говорит Эван. – Девушке, которая здесь жила, не понравилось находиться одной на этаже, поэтому она переехала в предназначенную тебе каморку размером с телефонную будку. Так что теперь эта комната с двуспальной кроватью – твоя. Здесь даже отдельная раковина.

– Отлично! – восклицает Кирби. Комната на чердаке, как и следовало ожидать, просторная и пыльная. Боковые стороны скошены крышей, но все же остается достаточно места для двуспальной кровати, комода, шкафа, вентилятора на подставке, стальные лопасти которого создают приятный ветерок, и обещанной раковины с прибитым над ней крошечным круглым зеркалом. Есть также одно окно, которое, похоже, выходит на нижнюю часть крыши. Великолепно.

– Мне нравится, – улыбается Кирби. Эван ставит на пол ее большую сумку, Кирби бросает рядом вещевой мешок и кладет на кровать свое сокровище – портативный проигрыватель «Силверстоун».

– Мой отец заплатил аренду, правильно?

– Да, – подтверждает Эван. – Также тебе ежедневно положен завтрак, кроме воскресенья. Душ и туалет – на втором этаже, общий на четырех девочек.

– Женщин, – поправляет Кирби.

– О, так ты феминистка? – Эван выглядит неожиданно заинтригованным. Может, ему интересно, нравится ли Кирби идея свободной любви, ходит ли она иногда без лифчика, избавилась ли от сексуальных запретов, которые сковывали девочек, выросших в пятидесятые.

Разумеется, Кирби – феминистка. В прошлом она погуливала (до офицера Скотти Турбо у нее было еще два любовника), но, после того что произошло этой весной, поклялась дождаться любви, прежде чем снова ложиться с кем-то в постель. Она никогда, никогда не будет спать с Эваном О’Рурком. Но немного повеселиться, пожалуй, можно.

– Ты куришь травку, Эван? – спрашивает она.

Он явно пугается. Неужели Кирби в нем ошиблась? Может, Эван попросит гостью покинуть дом, до того как та распакует хотя бы одну мини-юбку. В конце концов, ей придется проситься жить у Раджани. Или провести лето на Нантакете с Экзальтой, Кейт и Джесси. Немыслимо. Когда же, когда же, когда она научится держать язык за зубами?

Но тут Эван расплывается в кривой улыбке.

– Случается, – признается он, – хотя официально курить в доме запрещено. Еще не разрешается употреблять алкоголь и приводить гостей противоположного пола.

– Это все и правда запрещено? – уточняет Кирби. Ничего удивительного, что Дэвид с такой готовностью выписал чек. Должно быть, предварительно убедился, что это место – натуральный монастырь. – Серьезно, Эван? – Она тянется к его бледной, как пудинг, кисти. Эван подпрыгивает, и Кирби отдергивает руку: в последнюю очередь она желает наградить беднягу эрекцией.

– Ну официально – да, – тянет Эван.

– А как насчет музыки? Музыка-то разрешается?

– Если только не слишком громко.

Кирби поджимает губы. Доверие Эвана придется завоевывать постепенно. Она расстегивает молнию на чемодане.

– Я взяла только шесть пластинок.

У Кирби ушло несколько часов на то, чтобы выбрать эти шесть, которые поместились в ее сумку. В конце концов она решила, что важнее всего взять альбомы для разных настроений: ликования, гнева (личного и политического), надежды (личной и политической), разбитого сердца, спокойного самоанализа и дождливого дня / воскресенья. Оптимистично настроенная, она достает альбом «The Second».

– Тебе нравятся Steppenwolf?

Через несколько минут Кирби и Эван О’Рурк уже лежат на крыше, опираясь на локти и обкурившись до беспамятства; на заднем плане завывает Джон Кей. С крыши открывается потрясающий вид на Серкет-авеню, Оушен-парк, пролив Вайнярд-Саунд. В нынешнем состоянии Кирби гораздо легче терпеть Эвана.

– У меня есть работа: я буду убирать номера в «Ширтаун Инн», – говорит она.

– Это в Эдгартауне, – сообщает Эван. – У тебя есть машина?

– Нет.

– А велосипед?

– И велосипеда нет. И нет денег на велосипед, даже подержанный.

– Так как ты будешь добираться до Эдгартауна и обратно? – вопрошает Эван.

– Думала ходить пешком.

Эван разражается хихиканьем. Если Кирби закроет глаза, можно поклясться, что рядом с ней десятилетняя девочка.

– Слишком далеко, – наконец выговаривает Эван. – Дотуда три мили, не меньше.

– Три мили – не так и далеко, – храбрится Кирби, хотя ее сердце екает.

Она привыкла к Нантакету, где на весь остров – один город. На Винограднике Марты шесть городов, некоторые из них довольно далеко. Она смутно знала об этом, но совершенно не задумывалась, как на самом деле станет добираться.

– И что же мне делать?

– Будешь ловить попутки, – советует Эван. – Для таких милашек, как ты, это проще простого.

Следующим утром Кирби рано встает, завтракает одной из первых – овсянка со свежей черникой, коричневым сахаром и молоком, а еще тарелка ржаного хлеба с маслом и абрикосовым конфитюром. Кирби обычно не любит завтракать и терпеть не может кашу и ржаной хлеб, но решает, что раз еда бесплатная, то надо есть, и есть обильно.

Все собираются за столом, и Кирби понимает, что выбрала хорошее место. Единственная, кто выглядит хотя бы слегка перспективно, – девушка, сидящая рядом. Она пухленькая, с красивым лицом, большими голубыми глазами, длинными темными волосами, розовыми губами и хорошим настроением.

– Патриция О’Каллахан, – представляется она, протягивая руку. – Зови меня Патти.

– Катарина Фоли. Лучше Кирби.

– Ты поселилась в чердачной комнате?

– Да, мне там понравилось.

Тонкогубая девушка с другой стороны стола фыркает:

– Там жарко и мышь живет.

– Не буду выключать вентилятор, а мышей я не боюсь.

– Так-то, Барб, – фыркает Патти.

Барб хмурится на Кирби, и Кирби сожалеет о своей браваде.

На самом деле она кое-чего боится: во-первых, автостопа, а во-вторых, перспективы остаться без работы. Кирби солгала родителям, доктору Фрейзер и Эвану О’Рурку, сказав, что у нее есть работа. Та женщина из «Ширтаун Инн» только сообщила, что у них открыты вакансии горничных. Работу без личного интервью она предложить не могла.

Во время завтрака Патти рассказывает о себе. Она младшая из девяти детей в семье, ее родители живут в Южном Бостоне, а сама Патти приехала на Виноградник, потому что ее брат Томми – менеджер в кинотеатре «Стрэнд», и он подыскал сестре работу в билетной кассе на утренние и некоторые вечерние представления. Патти хотела стать актрисой, подала документы в школу актерского мастерства Ли Страсберга в Нью-Йорке, но ей отказали, а денег на обучение в Йеле не было. Она считает, что если посмотрит побольше фильмов, то сможет научиться актерскому мастерству. К тому же ей достается бесплатный попкорн.

– Брат живет в Чилмарке с двумя другими парнями, – трещит она. – Я вас познакомлю.

– У тебя есть автомобиль? – с надеждой спрашивает Кирби.

– Велосипед. Моя цель этим летом – сбросить десять килограммов. – Патти бросает тоскливый взгляд на масло и абрикосовый конфитюр.

После завтрака Патти показывает Кирби свою комнату. Та на первом этаже, слева от главного входа (и это отлично, говорит Патти, так легче улизнуть после комендантского часа), а ванную внизу она делит только с Барб, которая променяла чердак на чулан для метел. Барб противная, доверчиво шепчет новая знакомая, всегда угрюмая и осудила Патти, когда та в прошлое воскресенье проспала церковную службу.

– Службу? – недоумевает Кирби. – Летом никто не ходит на службу.

– Наверное, ты прихожанка епископальной церкви.

– Виновна, – хмыкает Кирби. Епископальная церковь Святого Павла на Нантакете расположена на Фэйр-стрит в полутора кварталах от дома Экзальты, но они с семьей ходят туда только раз за все лето, обычно на вечернюю службу. Хотя в этом году они, возможно, будут наведываться чаще, ведь Тигр за океаном. Кирби раздумывает, стоит ли ей пойти на мессу вместе с Патти, чтобы поставить свечу за брата.

– Три остальные девочки живут на втором этаже, они ирландки из графства Корк. Я зову их Миссы: Миранда, Морин и Микаэла. Они такие правильные: не пьют, не курят, не спят с парнями.

По совету Патти Кирби на интервью в «Ширтаун Инн» надевает юбку по колено и строгую блузку. Расчесывает волосы, собирает их в хвост и закручивает в узел.

А затем отправляется на Сивью-авеню и поднимает вверх большой палец.

Мимо проносится куча машин, включая грузовик прачечной и джип с открытым верхом, битком набитый парнями из колледжа. Один из них свистит и поднимает два пальца в знаке мира, но джип не притормаживает, в нем все равно нет места для Кирби. Она идет вдоль воды. Здесь безмятежно и, кажется, совершенно безопасно, но Кирби все равно задается вопросом, что бы подумали мама и – не дай бог – бабушка, если бы увидели, что она путешествует автостопом. Они бы решили, что ей жить надоело. Иначе зачем садиться в машину к совершенно незнакомому человеку? С ней могут сделать все что угодно – похитить, изнасиловать, убить и расчленить.

Рядом притормаживает вишнево-красный «Шевроле-Корвейр», и Кирби понимает, что водитель – черный. Она знает, что это не повлияет на ее решение – садиться в машину или нет. Как можно заявлять о своей прогрессивности, если демонстрировать ту самую предубежденность, за искоренение которой она борется? Автомобиль останавливается, из окна высовывается молодой парень.

Он симпатичный, отмечает Кирби. На нем безупречно белая футболка и очки «Рэй-Бен».

– Куда направляешься? – спрашивает он.

– В Эдгартаун, гостиница «Ширтаун Инн».

– Я знаю, где это. Садись.

Кирби колеблется, но лишь считаные секунды. Ведь именно так работает автостоп, верно? Тебя предлагают подвезти, ты соглашаешься.

Кирби обегает машину и запрыгивает на пассажирское сиденье. Автомобиль чистый – ни мусора, ни пыли, ни песка. Кирби охватывает тоска по «Интернешенал-Харвестер-Скаут», который она водила на Нантакете. Она почти гордилась тем, что ко Дню труда в «Скауте» накапливались сувениры отличного лета: доска для серфинга, охапка трусиков от бикини, найденные в песке доллары и ракушки, скомканные обертки от еды навынос из «Чайки» в Мадакете, полдюжины влажных пляжных полотенец, несколько расплющенных банок «Шлиц», случайно найденный панцирь мечехвоста, мятая надорванная обложка «Долины кукол» Жаклин Сюзанн и примерно полтонны песка.

Этот автомобиль выглядит так, словно его только что купили.

– Мне надо на собеседование для приема на работу, – сообщает Кирби.

– Отлично, – отзывается парень. – Ты только что приехала на лето?

– Вчера. Я учусь в Симмонсе, в Бостоне.

Парень смеется.

– А я – в Гарварде, в Кембридже.

– Погоди, – соображает Кирби, – ты Даррен?

– Он самый, – отвечает парень, сдвигает на лоб очки, расплывается в белоснежной сияющей улыбке и щелкает пальцами. – А ты, наверное, подружка Раджани. Тебя зовут… Кейси?.. Китти?..

– Кирби. Мое настоящее имя Катарина, но все зовут меня Кирби.

– Кажется, Раджани говорила, что у твоей семьи дом на Нантакете?

– Боюсь, что так, – кивает Кирби.

– А что же ты не там? Не пойми меня неправильно, мы на Винограднике рады всем красоткам, но я думал, что жители Нантакета держатся особняком.

– Нужно было сменить обстановку, – отвечает Кирби. Они переезжают деревянный мост, и она выглядывает из окна. Справа большой спокойный пруд, окаймленный камышом. – У меня был трудный год. – Кирби закрывает глаза и качает головой. Не следовало этого говорить. – В мае моего брата отправили во Вьетнам.

– Черт, вот отстой, – реагирует Даррен.

– Я пыталась уговорить его уехать в Канаду, но брат сказал, что Канада – для тех, кто боится пули. Он согласен, что война – это плохо…

– Еще как плохо, – поддакивает Даррен.

– Но у него сильное чувство долга. Наш отец… – Кирби сглатывает, – воевал в Корее. Наверное, был героем. Не знаю. Он умер через несколько месяцев после возвращения домой, я его толком и не знала, но… нам всегда говорили, что папа был героем. Думаю, Тигр очень серьезно к этому относился.

– Его можно понять. В армию призвали моих друзей из школы «Бостон Латин», а потом прихватили моего соседа по комнате с первого курса в Гарварде. Он погиб в битве при Дакто.

– Я слышала об этом в новостях, – говорит Кирби. – Мне очень жаль. Потому-то я и против войны. Уэстморленд[15] отправил американских солдат взять эту гору любой ценой, а через несколько недель армия ее оставила.

– Говорят, Абрамс[16] получше. Думаю, с твоим братом все будет в порядке.

– Непременно, – соглашается Кирби. Так она и сказала Тигру перед отъездом. Он должен вернуться живым. Может, у других семей и хватит сил перенести потерю сыновей и братьев, но Фоли-Левин не такие. Просто не такие. Или, наверное, только Кирби не смогла бы пережить трагедию. Когда Тигр уехал, в ее жизни и так царил полный разлад, самый пик душевных терзаний по Скотти. На самом деле она сказала Тигру, что переедет с ним в Канаду. Они могли бы снять квартиру в Монреале, выучить французский, полюбить хоккей. Эмигрировали бы и ни разу не оглянулись бы.

– Я подрабатываю спасателем на пляже Инквелл, – говорит Даррен. – Туда и ехал, когда увидел тебя.

– Ой, так я тебя сбила с пути! – восклицает Кирби. – Прости, пожалуйста. И большое тебе спасибо! Непростая бы вышла прогулка.

Они минуют знак, обозначающий въезд в Эдгартаун, и Кирби любуется зелеными улицами, застроенными очаровательными белыми дощатыми домиками. Тут даже живописнее, чем в центре Нантакета, что Кирби раньше казалось невозможным. Они проплывают мимо церкви китобоев, изысканного миниатюрного тенистого садика с каменными скамейками, здания с белыми колоннами под названием «Пресервейшен Холл».

– На работе мне надо быть к десяти. Я просто люблю приходить пораньше. Показываю пример, понимаешь. – Он ухмыляется, и Кирби практически падает в обморок. Даррен такой симпатичный и такой классный. У Кирби раньше не было чернокожих друзей, хотя она в хороших отношениях с чернокожими девочками в Симмонсе, особенно с Трейси из класса английского языка, которая познакомила ее с поэзией Гвендолин Брукс. Раджани – индианка, и они с Кирби кучу времени провели за обсуждением расовых вопросов. Тогда-то Кирби и решила, что хочет жить в стране, свободной от предрассудков.

Она задумывается, каково это – встречаться с Дарреном. Он, конечно, не приглашает ее на свидание. Только подвозит.

Даррен высаживает Кирби перед входом в «Ширтаун Инн» в тот самый момент, когда по ступеням поднимается женщина в зеленом платье с ярко-красными волосами. Даррен окликает ее:

– Эй, миссис Бенни!

Красноволосая женщина заслоняет глаза от света, Кирби тем временем вылезает из машины, аккуратно оправляя юбку. Миссис Бенни – та самая, с которой она говорила по телефону, и Кирби гадает, как ее выход из автомобиля Даррена выглядит со стороны.

– Привет, Даррен! – отзывается миссис Бенни. – Передай, пожалуйста, родителям, что я получила огромное удовольствие от вчерашнего вечера. Ничто не сравнится с фрейзеровскими вечеринками.

– Передам, – обещает Даррен.

Миссис Бенни машет ему и исчезает внутри здания.

– Спасибо, что подбросил, – благодарит Кирби. – Ты настоящий спасатель.

– Удачи на собеседовании. А где ты живешь?

Кирби называет адрес.

– А, дом мисс О’Рурк.

– Ты знаешь его?

– Там каждое лето живут самые красивые девчонки. И я гляжу, нынешний год не исключение.

– Ой, спасибо. – Кирби изображает быстрый реверанс.

– Только следи за Эваном, – предупреждает Даррен.

– С Эваном я разберусь, – обещает Кирби. – Будет как шелковый.

– Не сомневаюсь, – кивает Даррен. – Так что, заглянешь как-нибудь на пляж Инквелл? Я всегда там, и от твоего дома легко дойти пешком.

– Хорошо, – соглашается Кирби. – Загляну.

– Я серьезно, – настаивает Даррен. – Приходи.

Сердце Кирби замирает.

– И я серьезно. Приду.

Даррен машет и уезжает, а Кирби остается на лестнице и глядит вслед машине, пока та не исчезает из виду.

Путешествие автостопом – ее лучшая затея.

Оказывается, что миссис Бенни – генеральный менеджер «Ширтаун Инн». Она приглашает Кирби в свой маленький кабинет за стойкой регистрации.

– Откуда ты знаешь Даррена? – спрашивает миссис Бенни.

Кирби уже открыла рот, чтобы признаться, что он ее подвозил, но осекается, забеспокоившись, как это прозвучит.

– Со школы, – говорит она.

Миссис Бенни смотрит в резюме Кирби, которое лежит перед ней на столе.

– Но ты учишься в Симмонсе, – замечает она. – Это женская школа.

«Женская школа», – повторяет про себя Кирби.

– Меня с ним познакомила подруга из Симмонса, – выпаливает она. – Они с Дарреном с детства проводили здесь лето вместе.

– Но семья Даррена постоянно живет на острове, – говорит миссис Бенни. – Я знаю этого мальчишку с тех пор, как он под стол пешком ходил.

Кирби так нравятся ее слова. Виноградник Марты – место, где существует расовая гармония!

Миссис Бенни указывает на пометку, написанную от руки на полях резюме. Кирби часами сидела за «Андервудом» сестры, печатая и перепечатывая, пока не создала идеальный экземпляр, а теперь его почеркали вдоль и поперек.

– Тут говорится, что ты хочешь работать горничной. Но, к сожалению, все вакансии уже заняты. Знаешь, ирландские девочки приезжают сюда еще в мае.

Кирби падает духом. Ирландские девочки – такие, как Миранда, Морин и Микаэла со второго этажа, – приехали в мае и захватили все вакансии. Если нет работы горничной, что же ей осталось?

Качать бензин? Упаковывать продукты?

– Я хотела приехать раньше, – выдавливает Кирби, – но надо было закончить семестр.

Миссис Бенни поднимает голову и смотрит на Кирби так, будто видит впервые в жизни.

– Ты красивая девочка и окончила три курса колледжа. – Она наклоняется, демонстрируя свое глубокое декольте. – А что скажешь о том, чтобы работать за стойкой регистрации?

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Кирби кивает, не в силах выдавить ни слова.

– Мне только что пришлось уволить девушку, – объясняет миссис Бенни, – за неблагоразумное поведение.

Кирби понимает, что спрашивать не стоит, но ее разбирает любопытство: где же прокололась предшественница?

Миссис Бенни, кажется, читает ее мысли.

– У нас останавливался джентльмен, и Вероника выдала его жене ключи от его комнаты, не посоветовавшись ни с ним, ни со мной. Это привело к очень неудобной ситуации.

Видимо, джентльмена застукали со студенткой, догадывается Кирби. Или секретаршей. Или с чужой женой. Она отгоняет мысли о Скотти Турбо.

– Прежде чем примешь предложение, должна объяснить тебе кое-какие особенности работы. Приходить надо вовремя. Опрятно одеваться, тщательно причесываться. Никаких брюк или кюлотов. Никаких обнаженных рук. В нашей гостинице селятся уважаемые люди, например бизнесмены с Уолл-стрит, руководители компаний. Только что я забронировала комнату для сенатора Эдварда Кеннеди. Он остановится у нас в следующем месяце.

Тедди Кеннеди! Кирби ушам своим не верит.

Миссис Бенни продолжает:

– Здесь, в гостинице, наш приоритет – это комфорт гостей и их конфиденциальность. Понимаешь?

– Кристально ясно, – отвечает Кирби. Она так рада, что завязала волосы в узел перед собеседованием, а вот вопрос гардероба ее беспокоит. Надо поискать на Винограднике магазин вроде универмага Буттнера, где продается подходящая одежда. Тедди Кеннеди! Она дождаться не может, когда расскажет Раджани. Но только… надо быть осторожной.

– Свободна смена с одиннадцати вечера до семи утра. Это не будет проблемой?

Кирби какое-то время переваривает услышанное – с одиннадцати вечера до семи утра. Миссис Бенни предлагает ей ночную смену. Будет ли это проблемой? Кирби быстро прикидывает. Она вернется на Наррагансетт-авеню как раз к завтраку, а потом поспит. Если спать с восьми до двух, то у нее останется все послеобеденное время для пляжа и вечерних развлечений. Это не оптимальный вариант, но от таких предложений не отказываются.

– Выходные свободны? – спрашивает она с надеждой.

– Свободные дни – понедельник и вторник, – отвечает миссис Бенни. – Уходишь отсюда в понедельник утром в семь утра и возвращаешься в среду вечером к одиннадцати. Девяносто долларов в неделю.

Девяносто долларов в неделю! Кирби сама ужасается, что поддалась власти американского доллара, но невозможно отрицать его привлекательность. Ей придется отказаться от выходных, однако, учитывая бурное прошлое, это, возможно, не так уж и плохо. Она должна доказать, что достойна лучшего, должна научиться вести себя этично. Миссис Бенни предлагает Кирби шанс показать, что она ответственный взрослый человек. Кроме того, с таким расписанием ей удастся избежать очереди в ванную на втором этаже, и у родителей не будет причин жаловаться.

Кирби станет администратором!

– Согласна, – говорит она.

Those Were the Days

[17]

Она заключила сделку с дьяволом.

У нее просто не было выбора.

Кейт не привыкать к жертвам войны. Уайлдер погиб дома, на американской земле, но Кейт-то знает, что он так и не вернулся из Кореи. Однако отправлять в бой сына – это совсем другое, а во Вьетнаме идет совершенно другая война. Практически непроходимые джунгли, убийственная жара, хищные насекомые, мрачные зеленые болота. Тяжело воевать, когда тебе противостоит сама страна, не говоря уже о жестоком безнравственном Вьетконге.

Они устраивают жестокие ловушки – «палочки пунджи»[18], ямы со змеями, гранаты в пивных банках.

Кейт и Дэвид были тихими противниками войны с 1965 года. Помощника юриста из фирмы Дэвида призвали в армию, и этот молодой человек – всего двадцать два года от роду – погиб в битве при Йа-Дранге, пробыв во Вьетнаме всего неделю. Кейт опасалась, что Тигр пойдет в армию сразу после окончания школы, но тот с перепугу поступил в университет во Фремингейме. Теперь она жалеет, что сын не пошел в армию; тогда, по крайней мере, у него был бы выбор. Он мог получить специальность, которая позволила бы ему не участвовать в боевых действиях.

Но Тигр рискнул, и теперь он пехотинец, один из тысяч. Расходный материал.

Единственная надежда Кейт на то, что Тигр быстро вернется домой – может, уже в сентябре, – мистер Кримминс. Кейт предупредила Билла Кримминса, что Тигр призван в армию и этим летом не приедет на Нантакет, и управляющий ответил, мол, его шурин воевал с Крейтоном В. Абрамсом во время Арденнской операции и до сих пор еженедельно переписывается с генералом по военным и личным вопросам.

Билл сказал, мол, попросит шурина использовать свое влияние на генерала, чтобы вытащить Тигра. Но попросил об ответной услуге.

Скандал с телевизором послужил хорошим прикрытием переживаниям, связанным с мальчиком. Кейт видит Пика из окна своей спальни, пока распаковывает чемодан. Парень садится на велосипед. Кейт отмечает форму его плеч и золотистый блеск волос.

Она обнаруживает, что дрожит.

Кейт думала, что Экзальта станет препятствовать ее плану, но ошиблась. Кейт объяснила матери ситуацию несколько недель назад: мистер Кримминс узнал, что у Лорейн есть сын в Калифорнии. Лорейн (теперь ее зовут Лавандой) исчезла, и мистер Кримминс отправился за Пиком, но в его доме на Пайн-стрит нет места для ребенка, – и Экзальта легко нашла решение: Билл Кримминс и его внук станут жить в «Пустячке».

– Для нас неплохо, если рядом будет мужчина, – сказала Экзальта. Кейт не стала уточнять, что Дэвид собирается приезжать каждые выходные; она просто почувствовала облегчение из-за того, что мать не стала возражать против договоренности. Мало того, Экзальта вела себя так, словно приглашение Билла Кримминса и его внука погостить в «Пустячке» было ее собственной идеей.

«Все будет хорошо», – повторяет Кейт. Билл Кримминс написал шурину на прошлой неделе, прямо перед переселением в «Пустячок», так что ответ получит через неделю или две. Тигр вырвется из лап опасности так же внезапно, как и попал в них. Он вернется домой.

За парнем из «Пустячка» выходит кто-то еще, девочка. Джесси, понимает Кейт. Во время разговора с Пиком дочь стоит в очень взрослой позе, положив руку на талию и выпятив бедро. Что ж, думает Кейт, ей уже тринадцать… исполнилось сегодня. Бедной милой Джесси пришлось пожертвовать своим днем рождения ради переезда и обустройства. Кейт слишком устала, чтобы придумать что-то еще, кроме как отвезти всех на ужин в «Закусочную Сьюзи», а это не ритуал дня рождения, а ритуал первого вечера на Нантакете. Однако она полагает, что по дороге домой они могут зайти в молочный бар «Остров» и съесть по мороженому.

Жалкая попытка отпраздновать начало подросткового возраста ее младшей. Кейт решает, что на следующей неделе, когда все уляжется, они с Джесси вдвоем поужинают в «Безумном Шляпнике», любимом заведении дочери.

Кейт, как обычно, запихивает чемодан в дальний угол шкафа, пытаясь не думать о том, что в один прекрасный день его снова придется собирать. Затем окидывает взглядом комнату, которая, сколько она помнит, служила ей летней спальней. Кейт жила здесь маленькой девочкой в те времена, когда Америка была счастливой и процветающей; жила здесь подростком во времена депрессии, мужчины со всего острова стучались в дверь, чтобы узнать, не нужна ли какая-нибудь помощь по дому. Именно в это время, вспоминает Кейт, они наняли Билла Кримминса для разовых поручений и его дочь Лорейн – горничной и кухаркой. Кримминсы переехали на постоянное место жительства на Нантакет, после того как Билл потерял работу на текстильной фабрике в Лоуэлле, штат Массачусетс. Жена его умерла, когда Лорейн была еще ребенком.

Кейт жила здесь в молодости, будучи супругой Уайлдера Фоли с его маниакально-депрессивным расстройством, патологической лживостью и бесспорной притягательностью. Она помнит, как долгими ночами сидела у окна, ожидая возвращения Уайлдера, а он допоздна зависал в баре «Сундук боцмана». Кейт жила здесь с тремя оставшимися без отца детьми ужасным летом 1953 года. Лорейн Кримминс сбежала в Калифорнию, и Кейт провела большую часть июля и августа с малышами без всякой помощи. Она вырезала бумажных кукол с Блэр и Кирби, учила старшую ездить на велосипеде по Пламб-лейн, копала с Тигром ямки в песке на Степс-бич, плача за огромными солнечными очками. Затем она жила здесь как жена Дэвида Левина, еврейского адвоката, которого Экзальта так и не приняла, несмотря на то что он был добрым, солидным человеком – настолько же хорошим, насколько Уайлдер был безрассудным и непредсказуемым, – готовым взять на воспитание троих чужих детей и обращаться с ними так же, как со своей родной дочерью Джессикой. И вот Кейт уже сорок восемь лет – возраст, который она ощущает только в месте, объединяющем все ее разные жизни, в этой комнате.

На комоде стоит фотография семьи, сделанная в дюнах Степс-бич: в центре заднего ряда Кейт и Дэвид, слева от них Блэр и Ангус, справа Кирби, а впереди сидят Тигр и Джесси. Все улыбаются и сияют летним загаром: светлые волосы, смуглая кожа. В тот день за обедом Экзальта выпила слишком много «Хендрикса» с тоником и заснула, пропустив экскурсию на Степс-бич. Кейт, честно говоря, рада, что матери там не было. Это ее семья, она ее глава. Кейт изучает свое лицо, и ее сердце разрывается: как же наивно было чувствовать себя в безопасности.

«Бывали же деньки, мой друг, казалось, навсегда».

Отсутствие Тигра – это временно, уговаривает себя Кейт. Надо верить в Билла Кримминса. Она сделает все возможное, чтобы мальчик почувствовал себя желанным гостем, и будет вознаграждена по заслугам. Мистер Кримминс найдет способ вернуть Тигра домой. Семья воссоединится.

Suspicious Minds

[19]

Температура в Бостоне – около двадцати семи градусов, а Блэр в самом начале третьего триместра, однако уже выросла из всей одежды для беременных. Она помещается в одно-единственное платье. Оно смахивает на желтый цирковой шатер, но выбора нет: Блэр надевает его всякий раз, выходя из дома, а появляться на улице старается пореже.

Ангус согласился доплачивать за доставку продуктов из «Сейвенорса» и не возмущался стремительно растущим счетом за электричество: Блэр держит кондиционер включенным двадцать четыре часа в сутки. В квартире холодно, как на Северном полюсе, но Блэр все равно потеет. Она сидит перед телевизором, не отрывается от ситкомов и один за другим поедает бутерброды-гриль с сыром и карамельные пудинги.

Ангус сквозь пальцы смотрит на дополнительные расходы, но Блэр это кажется не проявлением доброты, а признаком нечистой совести. Муж не хочет говорить, где пропадал в тот день, когда она устроила сюрприз в офисе. Упирается, что ходил на встречу, хотя причины трижды называл разные и не сумел объяснить, почему его волосы были взъерошены, а пиджак неправильно застегнут.

Еще Блэр показался подозрительным один телефонный звонок. Она сняла трубку в квартире, и спокойный мелодичный женский голос попросил позвать мистера Уэйлена, а ведь все в Массачусетском технологическом институте называют Ангуса доктором Уэйленом или профессором Уэйленом.

Блэр по наитию сказала:

– Извините, его сейчас нет дома. Это Джоанна?

Женщина повесила трубку.

Однажды июньским утром звонит телефон. Ангус отвечает по кухонному аппарату, и в то же мгновение Блэр поднимает трубку рядом с кроватью. Она лежит в одном белье под тонкой простыней, мрачно ждет, пока муж разогреет ужин и принесет, будто гостиничную доставку в номер, чтобы поесть перед телевизором.

– Алло? Резиденция Уэйленов, – говорит Ангус.

– Мистер Уэйлен? – произносит серебристый голос. – Это Трикси.

В один миг Блэр осеняет: муж не знает, что она подслушивает.

– Трикси, – отвечает Ангус, – послушай. Мне жаль, что сегодня все так получилось. Случились проблемы на работе, но… я бы хотел встретиться завтра.

– Все в порядке, но мне придется выставить счет за сегодняшний день.

– Да, – говорит Ангус. – Разумеется, я все понимаю. – Блэр едва удается сдержаться и не ахнуть. Ангус откашливается: – Дорогая, ты на линии? – Пауза. – Блэр?

Она нажимает на пластмассовый рычажок и отключается. Затем аккуратно кладет трубку и откидывается назад, изображая, как ей кажется, беременную дремоту.

Через секунду Ангус стучит в дверь, и до Блэр доносятся смешанные запахи солсберийского стейка, гороха и яблочного пирога.

– Дорогая?

Блэр не открывает глаза. Ангус встречался с девушкой по вызову, проституткой. С одной стороны, слава богу, что это не Джоанна с бирюзовыми тенями для век, любительница «Зайчонка Пэта», и даже не роман со студенткой университета.

С другой стороны, от мысли о том, что Ангус спит с проституткой, ее тошнит. Это так мерзко, так недостойно. Он платит за секс! Возможно, муж давненько покупает услуги продажных женщин. Теперь-то ясно, как он стал таким искусным в спальне. А что насчет болезней? Неужели Ангусу действительно плевать на Блэр и их еще не родившегося ребенка?

Трикси, думает Блэр. Даже хорошо, что соперница обрела имя. Проститутку зовут Трикси.

Пока Блэр ждет следующего загадочного звонка, дни становятся все жарче. Заходит попрощаться Кирби. Она собирается провести лето на Винограднике Марты вместо Нантакета. Блэр никак не возьмет в толк.

– Пора сбежать из-под мамочкиного контроля, – объясняет Кирби. – Настало время вырасти.

С этим Блэр искренне согласна. Кирби не хватает дисциплины. Кажется, сестра готова направиться куда ветер подует. Не стоит разочаровывать ее, что быть взрослой – совсем не так весело, думает Блэр.

– Решила стать горничной? – спрашивает она. – А получше работы не нашлось?

– По крайней мере, я-то работаю, – парирует Кирби.

Она пробегает глазами по постели Блэр: упаковки от еды, пустые стаканчики из-под пудинга, телегид и экземпляр «Машины любви» Жаклин Сюзанн. В наши дни это считается литературой.

Блэр хочется огрызнуться, но ее положение и вправду жалкое, а сил состязаться в остроумии нет. Мозг совсем превратился в кашу.

Обмен ролями с сестрой удручает. В те мрачные дни, когда умер отец Блэр и Кирби – старшей было восемь, младшей пять, – сестра, хныча, забиралась в кровать Блэр. Она уже подросла и понимала: происходит что-то очень плохое, но все же была еще маленькой, поэтому ей не говорили, что именно, а мать сосредоточилась на уходе за трехлетним непоседой Тигром. Блэр вспомнила, как кто-то – возможно, бабушка или Джейни Беккет – сказал, дескать, Кирби повезло, что у нее есть старшая сестра. Она может служить примером для подражания. Блэр отнеслась к этому очень серьезно и всю жизнь старалась быть идеальной.

Но сейчас Кирби, должно быть, смотрит на старшую сестру и думает: «Не хочу стать такой».

– Зря я бросила работу, – признает Блэр. – Надо было в прошлом году остаться в школе, но Ангус потребовал, чтобы я сидела дома.

– Но почему ты не настояла на своем? Знаешь, что сказала бы активистка Бетти Фридан?

– Бетти Фридан не замужем за астронавтом! – Блэр почти смеется, настолько абсурдно звучит ответ. Несомненно, следующим пунктом Кирби укажет, что Блэр тоже замужем не за астронавтом… ну, не совсем за астронавтом. – А теперь я хорошо устроилась и застряла, так? Босая и беременная. Мне скучно до чертиков. Скучно настолько, что в голову лезут всяческие теории заговора…

– Ты выяснила, кто убил Кеннеди? – перебивает Кирби.

Блэр не в силах выдавить улыбку. Ей хочется рассказать об Ангусе и Трикси, но она не желает признаваться в очередной неудаче. Блэр не только торчит дома: муж, ради которого она бросила работу, ей изменяет.

– Наслаждайся летом на Винограднике, – выдавливает Блэр. – Уборка – честный труд. Я горжусь тобой.

– Ой, Блэр, – восклицает Кирби, кладет руку на живот сестре, и ребенок пинается.

– Это твоя тетя Кирби, – говорит Блэр.

– Привет, малыш, – улыбается Кирби. – Готовься к шестьдесят девятому году. Я хочу научить тебя парочке песен протеста.

На следующий день Кейт заходит попрощаться перед отъездом на Нантакет вместе с Джесси и Экзальтой.

– Если что-то случится, папа будет дома, – говорит она.

Кейт выкладывает стопку журналов – «Домашнее хозяйство», «Женский домашний журнал», «Женский еженедельник». Ни одного новостного издания. Блэр знает, что мать старается уберечь ее от потрясений или расстройств, но как же не хочется читать «Десять вариантов холодного летнего ужина» или «Что бы вышить в выходные». Блэр требуется куда менее благопристойный журнал со статьями вроде «Что делать, если ваш муж изменяет вам с проституткой». Например, «Космополитен».

– А я вернусь первого августа, как договаривались, и буду с тобой во время родов…

– Я ухожу от Ангуса, – выпаливает Блэр.

Кейт даже бровью не ведет.

– Милая, я знаю, что он весь в работе. Но высадка на Луну…

– К черту Луну! – кричит Блэр. Запуск «Аполлона-11» запланирован на шестнадцатое июля, хотя тысячи причин могут задержать его, на несколько недель приблизив к дате родов Блэр. Сейчас она надеется, что Ангус будет в Хьюстоне, когда родится ребенок, совершенно не хочет видеть мужа рядом. – У него роман с какой-то Трикси. – Она не может признаться Кейт в том, что это проститутка, но, возможно, все и так ясно из имени девицы.

– Серьезно? – Голос Кейт звучит скептически. – Ты уверена? Женщинам порой кажется, будто муж изменяет, потому что они чувствуют себя нежеланными…

– Мне не кажется, мама. Она звонила сюда. Я слышала ее голос.

– Ну, я уверена, что после рождения ребенка Ангус опомнится, – успокаивает Кейт.

Блэр зажмуривается, под закрытыми веками все алое. Похоже, давление подскочило так высоко, что ребенок прямо сейчас вылетит из живота. Надо успокоиться. Она лезет в тумбочку за пачкой «Кент» и закуривает.

– Так ты предлагаешь просто ждать, пока все закончится само собой? Предлагаешь терпеть это?

– Ты на седьмом месяце, милая. Ты не можешь уйти или развестись. И злиться на Ангуса тоже не стоит, потому что эмоциональное потрясение плохо скажется на ребенке.

Зря она рассказала матери. Надо было проглотить гордость и довериться Кирби. Сестра ни за что бы не посоветовала остаться с мужем-изменником.

– Это такой старомодный взгляд, мам! – заявляет Блэр. – Что бы сказала Бетти Фридан?

– Кто? – не понимает Кейт.

Блэр качает головой и берет себя в руки.

– Я подумала: может, переехать в дом бабули, раз уж она на острове.

Кейт смеется.

– Дом пустует, – не оставляет попыток Блэр.

Особняк бабушки в Бикон-Хилл большой, прохладный и благородный, с часами с боем и шелковыми коврами ручной работы, ходить по ним босыми ногами – словно по райскому облаку. Кровать в комнате для гостей – королевская, а окна смотрят на задний двор с высоким кованым фонтаном. Фонтан успокаивающе журчит.

Это не так хорошо, как сбежать на остров, но лучше, чем оставаться на Коммонвелс-авеню.

– И будет пустовать, – отрезает Кейт. – Прости, горошинка. Тебе двадцать четыре, ты взрослая женщина, замужняя и беременная, так что веди себя как взрослая, а не как ребенок, который прячется от проблем. У Ангуса отличная карьера, и он хорошо тебя обеспечивает. Если у него связь с этой… Трикси, то, скорее всего, потому, что ему сейчас нелегко. Лучше поблагодари мужа.

– Благодарить? – восклицает Блэр. – О какой благодарности ты говоришь, мама? Его никогда нет дома, все время пропадает на работе, а если изволит явиться… – Она делает паузу, колеблясь, что именно рассказать. Кейт выжидательно смотрит. – Дома он… угрюмый. Непредсказуемый. Иногда мне кажется, это совершенно не тот человек, за которого я вышла замуж.

– Ох, милая.

Похоже, Кейт смягчилась. Она тянется убрать со лба дочери прядь волос, и Блэр ненадолго прислоняется к прохладной ладони, вспоминая, как притворялась, будто у нее жар, лишь бы мать прижала эту мягкую успокаивающую руку к ее лицу. Воспоминание обрывается, Кейт бодро встает и выходит из спальни. Через минуту возвращается со стаканом коричневой жидкости со льдом. Сначала Блэр думает, что это холодный чай, но, понюхав, с радостью обнаруживает скотч.

– Тебе же завтра к врачу? – уточняет Кейт.

Вот именно, на прием к доктору Сэйеру. Ужасному доктору Сэйеру с дурацкой бородой, который ощупывает Блэр холодными руками и таращится круглыми глазами из-за очков.

– Да, – подтверждает она, тушит сигарету в пепельнице у кровати и делает глоток виски. И тут же расслабляется. – На десять.

– Ангус пойдет с тобой?

– Собирался, но, наверное, забыл и запланировал встречу с Трикси.

Кейт смеется:

– Лучше относиться к этому с юмором. Расскажешь, как твои дела. Завтра к четырем пополудни мы будем на Нантакете. Я люблю тебя, горошинка. Держись.

Кейт тянется поцеловать дочь в лоб и легонько сжимает ее плечо. На мгновение Блэр чувствует себя лучше.

– Пока, – говорит она. Блэр не верится, что мать отнеслась к новостям так равнодушно. Надо было рассказать о проститутке: может, тогда подействовало бы. Кейт выросла во времена, когда женщинам приходилось мириться с неверностью мужей. Но на дворе шестьдесят девятый, и Блэр не потерпит измены. Если нельзя переехать в дом бабули, она просто отправится на лето на Нантакет. Родит ребенка на острове, в сельской больнице.

Но… Блэр не выдержать два часа в машине и еще два на пароме, да у нее только от одной тряски по булыжникам схватки начнутся.

Она в ловушке.

На следующий день выясняется, что о визите к доктору Ангус не забыл, и Блэр становится немного легче, ведь ей страшно идти куда-то в подобном состоянии без сопровождения.

Рут, секретарша в приемной, смотрит на Блэр и Ангуса и ведет их прямо в кабинет, где за столом курит доктор Сэйер. Непонятно, напугал ли Рут размер гостьи или секретарша впечатлилась тем, что сам доктор Уэйлен решил сопровождать жену на прием, ведь он такой занятой человек, работающий над крайне важным для национальной гордости вопросом. Может быть, и то и другое.

Однако реакцию доктора Сэйера невозможно понять неверно. Завидев Ангуса, он вскакивает на ноги и начинает трясти руку гостя.

Затем следует долгая беседа о высадке на Луну и достоинствах различных астронавтов: Ангус за Армстронга и Олдрина, но доктор Сэйер считает, что в список должен быть включен Джим Лавелл, а затем муж переходит к техническому разговору о тяге, эллиптических орбитах и гомановской траектории, и доктор Сэйер кивает, хотя Блэр уверена, что врач ничего не понимает, как и она.

Не в силах ни секунды дольше терпеть, что на нее не обращают внимания, Блэр откашливается.

– Ах да, – спохватывается Ангус, – моя жена обеспокоена…

– Своим размером, – перебивает Блэр. Она наконец-то завладела безраздельным вниманием доктора Сэйера и знает, что этой возможностью надо немедленно воспользоваться. – Я огромная. Как бегемот. Уже ни в одно платье не влезаю, кроме этого.

Доктор Сэйер окидывает ее оценивающим взглядом, затем обходит стол и кладет руку ей на живот. Блэр чувствует, как пинается ребенок.

– Давайте отправим вас на рентген, – говорит доктор.

Ангус предпочитает остаться в смотровой комнате, а медсестра ведет Блэр по коридору и просит лечь на холодный металлический стол.

Пока делают рентгеновский снимок, из глаз текут слезы. Блэр уверена: сейчас обнаружат, будто в ней растет гигант, монстр, осьминог. Зря она вышла замуж за Ангуса и сразу забеременела. Выбери другой путь, жизнь сложилась бы иначе: Блэр Фоли, стройная и сообразительная, стала бы известным ученым в области женской литературы XX века, начиная с Эдит Уортон и далее к Ширли Джексон, Фланнери О’Коннор, Энн Секстон и Адриенне Рич. Она встречалась бы с разными мужчинами, как Салли: архитектор в одни выходные, куратор музея в другие. Не лежала бы здесь, на металлическом столе, словно кусок говядины, ожидая услышать, какое чудовище вынашивает. Вместо этого отдыхала бы на Клиффсайд-бич на Нантакете, а Марко, спасатель из Рио-де-Жанейро, наблюдал бы, как ее подтянутый упругий зад покачивается, пока она идет от зонтика к воде.

У нее случился бы безумный, страстный роман с преданным Марко, и не пришлось бы делить любовника с девушкой по вызову по имени Трикси.

Блэр закрывает глаза, чтобы лучше сосредоточиться на восхитительной мечте, и, наверное, задремывает: спустя миг медсестра трясет перед ее лицом размытой черно-белой пленкой и говорит:

– Хотите посмотреть фотографию ваших близнецов?

Близнецов.

Блэр разражается рыданиями.

На следующий день в дверь стучат. Может, это мама получила известие сразу о двух будущих внуках, немедленно уехала с Нантакета и вернулась в Бостон? Блэр открывает дверь, за которой стоит высокий привлекательный мужчина в тщательно отглаженном костюме цвета хаки. Она не сразу узнает Джоуи Уэйлена, брата Ангуса.

– Джоуи! – восклицает Блэр. – Какой ты красавчик! Замечательно выглядишь. Вот так сюрприз!

– Сюрприз, что я выгляжу замечательно? – подначивает Джоуи, сияя. Он целует Блэр в щеку и протягивает ей завернутую в коричневую бумагу бутылку и пахнущий шоколадом пакет с выпечкой.

– Бабка, прямо из печи, – сообщает Джоуи, – и старое доброе игристое.

– Ты точно знаешь, как развеселить девушку, – улыбается Блэр и открывает дверь шурину.

Близнецы.

Всякий раз, когда Блэр повторяет в уме это слово, оно кажется все более возмутительным. Близнецы. Два младенца. Два младенца сразу. Огромные жизненные перемены, связанные с рождением ребенка, в мгновение удвоились.

Сейчас у нее все в одном экземпляре – одна люлька, одна кроватка, одна коляска, – и теперь нужен второй комплект. Это ошеломляет.

Джоуи заходит, ослабляет галстук и снимает пиджак. Блэр любуется шурином. Сразу после свадьбы Ангуса и Блэр Джоуи переехал в Нью-Йорк и устроился в престижное рекламное агентство, специализирующееся на продуктах питания. Он работал над кампанией крупной фирмы по производству полуфабрикатов «Сара Ли» и был выбран для продвижения бренда в Новой Англии и некоторых районах восточной Канады. Джоуи сообщает, что собирается провести в Бостоне от трех до шести месяцев, агентство сняло ему номер в отеле «Паркер Хауз» на Тремонте, чуть ниже по улице от «Марлиав», любимого ресторана Блэр, и открыло Джоуи собственный счет. На госте красивый костюм, сшитый по мерке в нью-йоркском бюро, и модные сверкающие туфли. Он опрятен и свежевыбрит, и от него приятно пахнет – в отличие от Ангуса, который часто забывает почистить зубы и нанести лосьон после бритья, прежде чем с головой окунуться в работу.

Блэр, как в старые добрые времена, наливает два бокала игристого, пока Джоуи достает тарелки и нож и режет на кусочки теплую ароматную бабку. Они садятся рядом, и впервые за долгое время Блэр кажется, что она счастлива, даже несмотря на то, что без помощи ей не встать с дивана.

– Бабка. Кажется, я ее раньше не ела.

– В Нью-Йорке потрясающие польские пекарни. Я поглощаю столько продукции «Сара Ли», что очень приятно съесть домашнее. Но боссам я об этом не скажу. – Он отпивает из бокала. – А еще в Нью-Йорке мне нравится тайская еда. Пробовала когда-нибудь?

– Тайская еда? – переспрашивает Блэр. Она поверить не может, что Джоуи Уэйлен, который управлял лодкой-лебедем, а верхом изысканной пищи считал тушеных устриц в Дургин-парке, стал таким искушенным. Совсем недавно он держал тетрадь Ангуса с расчетами над пламенем свечи, умоляя о внимании, а Блэр уже тогда четко сознавала, что ей будет гораздо лучше со старшим братом.

Теперь она в этом не уверена. Выйди Блэр за Джоуи, то жила бы в Нью-Йорке, по воскресеньям ходила в Метрополитен-музей и тусовалась в Гринвич-Виллидж с парнями вроде Боба Дилана и Аллена Гинзберга.

– Как твой брат? – спрашивает Джоуи, внезапно переходя от тайской кухни к вьетнамским сражениям.

– Жив. Пишет письма.

– Это аморальная война. Наши парни убивают там женщин и детей.

Дети начинают пинаться, как только Блэр пробует кусочек бабки. Джоуи обзавелся политическими взглядами, с ума сойти! В душе Блэр согласна: война аморальна. Три последних президента ставили искоренение коммунизма выше жизни американских солдат. Но Блэр знает, что Тигр сражается за их свободу, и гордится братом.

– Есть две новости, – говорит она. – Первая – у меня будет двойня.

Джоуи издает безумный вопль, отпихивает прочь журнальный столик и падает на колени перед Блэр, чтобы погладить ее живот.

– Это невероятно. Внутри тебя не одна человеческая жизнь, а две. Две!

Его прикосновения приятны, и Блэр чувствует слабое возбуждение, сексуальное, что неправильно во многих смыслах. Она смеется и шлепает Джоуи:

– Вставай!

Энтузиазм Джоуи лучше вчерашней реакции Ангуса, который выдал что-то среднее между апатией и научным интересом. Он изучал рентгеновский снимок, пытаясь понять, будут ли близнецы монозиготными – одна яйцеклетка, которая разделилась, или гетерозиготными – две отдельные оплодотворенные яйцеклетки. А потом, по дороге домой из больницы, размышлял вслух, родится ли хотя бы один из близнецов мальчиком.

Джоуи снова садится на диван, поближе к ней.

– А вторая новость?

Блэр набирает побольше воздуха. Дети уже начали теснить ее легкие.

– У Ангуса связь с какой-то Трикси, – признается она. Каждый раз, произнося это имя, Блэр представляет себе диснеевскую мультяшку. – Он встречается с ней во время рабочего дня. И она звонит ему по телефону.

Ликование Джоуи мгновенно сменяется яростью и злостью.

– Да ты, наверное, шутишь!

– Если бы, – выдавливает Блэр и вдруг начинает рыдать.

– Эй, тише. Блэр, ладно тебе. – Джоуи обнимает ее за плечи, та падает в его объятия и заливает слезами белую рубашку. – Ангус – болван. Просто дурак. Он никогда не умел ценить то, что имеет. Такой умный, а все воспринимает как должное.

– Я думала, он любит меня! – всхлипывает Блэр.

– Конечно, любит, – успокаивает Джоуи. – Точно знаю. Это просто… ну, наверное, он нервничает из-за высадки на Луну… или из-за детей.

– Нервничает из-за детей? Да он считает, что дети – моя и только моя ответственность. Дело женщин – растить потомство, а мужчин – строить космические корабли. – Блэр снова рыдает.

– Ну пожалуйста, не плачь. Ты такая красивая и умная, просто находка для Ангуса… Да эта Трикси в подметки тебе не годится. То есть куда ей до тебя!

То ли Блэр нужно было услышать именно эти слова, то ли гормоны от целых двух детей доводят ее до исступления, но, какова бы ни была причина, в следующий миг Блэр целует Джоуи Уэйлена, а тот целует ее в ответ.

Блэр сама не верит в происходящее – это же возмутительно, – и все же ей так хорошо, что остановиться она не в силах. Ангус к ней больше не прикасается. Секс прекратился в прошлом месяце, Блэр прочитала, что в последнем триместре беременности это небезопасно, но вместе с сексом исчезли прикосновения, поглаживания по спине и поцелуи.

Джоуи на вкус как игристое и горячий шоколад. Блэр не может насытиться его губами, языком, ласками. Она переносится в тот самый день на борту лодки-лебедя. Когда думала, что выйдет замуж за Джоуи, и чувствовала ту же страсть.

Одна из рук шурина путешествует по бедру Блэр, а другая нежно массирует ее сосок сквозь тонкий материал потрепанного платья.

Надо прекратить, думает Блэр, прямо сейчас. Но вместо этого ситуация накаляется. Джоуи начинает расстегивать пуговицы на платье. Честно говоря, Блэр хочется, чтобы он его сорвал.

Она тянется к пряжке ремня Джоуи, но тут в квартиру врывается Ангус с огромным букетом сирени и пионов, любимых цветов Блэр.

Young Girl

[20]

Солнечным утром вторника Джесси и Экзальта направляются в клуб «Поле и весло» на первый урок тенниса. Еще так рано, что магазины закрыты, хотя из «Угольного камбуза» доносится запах бекона, а на дорожке у «Сундука боцмана» мужчина подметает осколки разбитой бутылки.

– В баре случилась драка? – интересуется Экзальта.

– В точку, – отвечает тот, и она смеется так беззаботно, что Джесси не знает, радоваться или переживать.

Она краем глаза поглядывает на бабушку. Кажется, та улыбается искренне. Может, Экзальта счастлива, потому что сотое лето подряд вернулась на Нантакет, а может, из-за того, что все-таки добилась своего и Джесси согласилась брать уроки тенниса. Она сопротивлялась до последнего – единственный крохотный акт неповиновения с ее стороны, – но в этом году, сразу после призыва Тигра, Кейт умоляла дочь передумать («Это так важно для бабули»), и Джесси, не желая разочаровывать мать, согласилась.

У Джессики плохая координация, она попросту неуклюжа и уверена, что теннис только подчеркнет ее неспортивность. Уж лучше каждое утро сверлить зубы в кресле дантиста.

Может, воспользоваться хорошим настроением Экзальты?

– Почему мистер Кримминс живет в «Пустячке»?

– Ох, – вздыхает Экзальта. Солнце пока не слепит, поэтому она водрузила солнечные очки на серебристую стрижку. Лицо задумчивое, будто бабушка гадает, рассказать ли Джесси всю правду.

– Ему нужно было где-то пересидеть этим летом.

– Он ведь живет на Пайн-стрит? В доме с окнами, как в церкви?

– Старое здание пароходного терминала. Да, Билл много лет снимал квартиру там, в задней части, но совсем небольшую, как раз для холостяка. А этим летом с ним живет внук. Пикфорд. Билл говорит, мальчика назвали в честь какого-то третьесортного музыканта. Я-то надеялась, речь про Мэри Пикфорд, величайшую актрису нашего времени. – Экзальта словно уносится мыслями вдаль. – Американская любимица… девушка-кудряшка. Пикфорд – сильная фамилия, хотя Мэри родом из простой семьи. Признаться, я была приятно удивлена, что Лорейн не назвала ребенка как-нибудь вроде Олео или Бангладеш.

– Лорейн – дочка мистера Кримминса, да?

– Верно.

– Ты ее знаешь?

– Мы были знакомы когда-то очень давно. Она у меня убирала и готовила. Лорейн неплохо пекла, точно соблюдала пропорции рецептов. Какой стыд, что она сбежала, из нее бы вышло что-то путное.

– Она готовила и убирала у тебя? Я и не знала.

– Это было до твоего рождения, – отвечает Экзальта, и Джесси улавливает скрытый подтекст. Ей часто кажется, будто все интересное в этом мире произошло до ее рождения, в те времена, когда Уайлдер Фоли был живым, сестры и брат – маленькими, а мама – счастливой. Джесси тревожит ревность, которую она испытывает к тому отрезку времени. В рассказах близких былые годы кажутся золотыми, несравненными и неповторимыми.

– Я только вчера узнала, что у мистера Кримминса есть дочь. Он ни разу о ней не вспоминал, – говорит Джесси.

– Она здесь плохо кончила, – бросает Экзальта. Кажется, бабуля поняла, что сболтнула лишнего. – Поспешим, не то опоздаем.

«Поле и весло» занимает пять акров драгоценной земли в гавани Нантакета. Джесси знает, что это модный клуб, то есть эксклюзивный, но на самом деле он располагается в простом деревянном здании, которое видало лучшие времена (это признает даже бабуля), хотя каждую весну его покрывают свежим слоем белой краски. Завсегдатаи клуба – старики вроде Экзальты, у которых дети возраста Кейт и внуки – ровесники Джесси. Предполагается, что представителей всех трех поколений волнует только мастерство в теннисе да превосходство в парусном спорте.

Джесси однажды спросила Экзальту, почему клуб так именуется, и та ответила:

– Очаровательное название, правда? Но устаревшее. «Поле» относится к теннисным кортам, которые раньше были травяными.

– Серьезно? – удивляется Джесси. Сейчас корты из рыжей глины.

– А «весло», само собой, от лодок, – продолжает Экзальта.

«Само собой, – думает Джесси, – вот только в клубе нет ни одной гребной лодки, каноэ или байдарки». Их заменили моторки, катера и парусники всех размеров. Джесси выросла, глядя, как группы детей в ярко-желтых спасательных жилетах отправляются на занятия по парусному спорту. Она втайне считала, что ей жутко повезло избежать подобной участи.

Мать Джесси обожает клуб, потому что не знает ничего другого, кроме «Поля и весла». Два-три раза в неделю они с Экзальтой приходят сюда пообедать в патио, и Кейт наслаждается танцевальными вечерами. Она утверждает, что клуб – последний оплот элегантности на острове, все прочие заведения заполонили хиппи и вольнодумцы.

Вслед за бабушкой Джесси направляется к стойке администратора, но Экзальта замечает миссис Уинтер, свою приятельницу с прошлого столетия, и на какое-то время Джесси остается предоставленной самой себе. Девушка за стойкой улыбается ей. На табличке имя: «ЛИЗ». Лиз – милая блондинка, сверкающая белоснежными зубами. Все служащие «Поля и весла» так хороши, что могут работать фотомоделями.

– Я пришла на урок тенниса, – говорит Кейт. – Моя фамилия – Левин.

– Левин? – Лиз просматривает записи. – Я не вижу такой фамилии. В котором часу ваш урок?

– Хм… в восемь? – Джесси задерживает дыхание, а вдруг произошло чудо: Экзальта ошиблась? Может, Джесси отпустят на волю? Она вернется домой, вскочит на велосипед и вместе с Пиком поедет на Серфсайд-бич. Пик сказал, что каждое утро в девять уезжает на пляж, а около двух приходит пообедать, хотя иногда перехватывает бургер. В половине пятого он уходит на работу в «Северный берег», возвращается домой между десятью и одиннадцатью, и на следующий день все повторяется снова.

В этот момент встревает Экзальта:

– У Джесси урок тенниса в восемь. Джессика Николс.

– Николс, – повторяет Лиз. – Отлично. Она сказала Левин.

– Моя фамилия – Левин, – настаивает Джесси.

– Николс, – говорит Экзальта. – Николс – это фамилия члена клуба.

– Пойду скажу Гаррисону, что вы уже здесь. Проходите к одиннадцатому корту, – приглашает Лиз.

– Самый близкий корт к воде! Тебе везет! – восклицает Экзальта.

– Я не понимаю. Мама в клубе называется Левин.

– Исключительно мне назло.

– Но Блэр, Кирби и Тигр используют фамилию Фоли, – с вызовом бросает Джесси. – Ведь так? Сама знаешь.

– Фоли – другое дело.

– Потому что эта фамилия не еврейская? – останавливается Джесси.

Ее захлестывает ослепительная ярость. Джесси сжимает ручку новой ракетки, купленной Экзальтой специально для уроков. Это «Уилсон» с автографом знаменитого теннисиста Джека Креймера. Хочется вдребезги расколотить ракетку о мощеную дорожку.

– Нет. Потому что лейтенант Фоли перед смертью подал заявление на членство в клубе. А твой отец этим не заинтересовался.

Джесси хочет спросить, а сможет ли папа стать членом клуба, даже если захочет. Но слова застревают в горле. Солнце падает на волосы, она замечает парня в белом, спокойно ожидающего на ближайшем к воде корте, – теннисного инструктора Гаррисона.

– Я не сниму медальон! – гневно шепчет Джесси.

– Тебя никто и не просит, – парирует Экзальта.

Джесси боится, что бабуля останется наблюдать за уроком тенниса, комментировать и критиковать, но соблазн выпить пару коктейлей на террасе в компании миссис Уинтер перевешивает. Экзальта передает Джесси тренеру и говорит:

– Увидимся через час. Слушайся этого джентльмена, пожалуйста. – А затем обращается к инструктору Гаррисону: – Ни в коем случае не учите ее двуручному бэкхенду.

– Да, мэм, – отвечает тот с южным акцентом.

Джесси понимает: она ошибалась, считая всех работников клуба красавчиками, потому что Гаррисон выглядит забавно. У него длинный торс и длинные тонкие руки и ноги, а ракетку он держит вертикально перед грудью, будто богомол. Из-за затененных козырьком толстых очков выглядывают маленькие, глубоко посаженные глазки. А Джесси надеялась, что ее станет учить Тофер. У Тофера густая каштановая шевелюра и волевая челюсть, его обожают клубные дамы всех возрастов. В прошлом году Джесси услышала, как ее мама сказала:

– Боже мой, какой красивый молодой человек.

Тофер бы очень скрасил уроки тенниса.

Джесси ждет, пока Экзальта удалится на безопасное расстояние, и протягивает руку.

– Я Джесси Левин, – с натиском говорит она. – Левин, не Николс.

– Гаррисон Хоув, – представляется тренер и оглядывается на Экзальту. – Твоя бабушка?

– Да, – вздыхает Джесси.

– Она такая деловая. Мне нравится, – говорит Гаррисон.

Экзальта назвала его джентльменом, но в первые пять минут знакомства выясняется, что тренеру всего девятнадцать лет. Он учится на втором курсе «Сьюани», мужского колледжа в Теннесси. Подал заявление в клуб по рекомендации своего тренера по теннису из колледжа, который ездил в летний лагерь вместе со здешним профессионалом.

– И разумеется, я получил работу, – добавляет Гаррисон, – потому что все остальные воюют с косоглазыми.

Джесси вздрагивает, услышав последнее слово. Ее отец говорил, что это расовое оскорбление.

– Мой брат во Вьетнаме, – сообщает она, надеясь, что новость заставит Гаррисона более доброжелательно отнестись к неуклюжести и неопытности ученицы, ведь он непременно заметит нерасторопность Джесси. – Тигр – твой ровесник. Ему девятнадцать. Если бы он остался в колледже, тоже был бы второкурсником.

Гаррисон пристально смотрит на Джесси. Она думает, не грубо ли подчеркивать, что ее брат служит стране в болотистых джунглях Вьетнама, в то время как Гаррисон здесь, на приятной работе в клубе «Поле и весло». Вдруг тренер собирается нагрубить в ответ? Может быть, он резко выскажется против войны. И что тогда сделает Джесси? Уйдет с корта и потребует нового инструктора? Она тоже против войны, вся ее семья против. Но одновременно они переживают о Тигре и гордятся им.

Наконец Гаррисон произносит:

– У тебя красивые глаза, Джесси.

Та настолько ошеломлена этой бессмыслицей, что смеется.

– Мне нравятся женщины с темными глазами, – продолжает Гаррисон. – Они выглядят загадочно. И нравятся длинные черные волосы, как у тебя. Можно сказать, брюнетки – мой типаж. – Он распахивает ворота и выводит Джесси на корт. – А теперь давай поиграем в теннис.

Как и многие другие виды спорта, теннис обманчиво прост. Цель игры – отбить мяч ракеткой через сетку, дождаться ответного удара соперника и снова отбить. Но, как и во многих других видах спорта, здесь есть свои нюансы: скорость, сила и неуловимый элемент, называемый вращением, зависящий от угла, под которым вы держите ракетку, и от того, как вы бьете по мячу.

Гаррисон начинает с основ – хватки и форхенда. Он ставит руку Джесси в правильное положение, затем встает чуть позади и показывает, как двигать кистью.

– Попробуй расслабиться, – говорит Гаррисон. – Ты очень скованна, будешь деревянно играть.

Джесси не может расслабиться. Слова «деревянно играть» вызывают у нее образ фигуры, похожей на одну из бабушкиных вертушек: девушки, держащей ракетку, которая раскачивается взад и вперед. Джесси смущает близость тела Гаррисона, руки на ее предплечье и спине и, что самое тревожное, заявления тренера прямо перед началом игры. У нее красивые глаза? Ему нравятся ее темные волосы? Никто, кроме родителей, не говорил Джесси, что она красивая, и даже те комплименты сводились к чему-то одному, часто преходящему. «Ты чудесно выглядишь в красном. У тебя чудесная кожа. Это платье тебе к лицу». Ни один мальчик не называл Джесси красивой. Можно было бы подумать, что Гаррисон смеется над ней, но он говорил совершенно серьезно.

У Гаррисона есть тележка, наполненная ярко-желтыми теннисными мячами, и он бросает каждый из них с точным отскоком. Джесси замахивается так, как показал тренер, и мяч снова и снова пролетает над сеткой с запасом в несколько дюймов.

У нее получается!

Гаррисон подбадривает:

– Так держать! Отлично! Продолжай в том же духе!

Джесси отбивает всю тележку мячей, и только два из них ударяются о ленту сверху сетки и не проходят.

– Ни единого промаха! – восклицает Гаррисон. – Впечатляет. Да ты можешь стать следующей Билли Джин Кинг.

Джесси знает, что он преувеличивает, но в груди все равно разгорается надежда. А вдруг она окажется классной теннисисткой? В конце концов, это логично: Экзальта хорошо играет (играла) в теннис, Кейт и Дэвид тоже порядочные игроки. Брат и сестры Джесси брали обязательный год уроков, но никто из них не проявил себя по-настоящему. Возможно, все теннисные гены достались Джесси. Ей становится тепло при мысли о том, как будет гордиться ею Экзальта. Может, Джесси даже станет ее новой любимицей вместо Кирби.

– Думаю, нам стоит перейти к бэкхенду, – говорит Гаррисон.

Они собирают мячи. В какой-то момент Джесси ловит взгляд инструктора и чувствует… что она чувствует? Нечто совершенно новое. Она ощущает себя желанной.

Они переходят к бэкхенду. Джесси готовится к испытанию.

Гаррисон говорит:

– Твоя бабушка ясно сказала, что я не должен учить тебя двуручному бэкхенду, но вряд ли у тебя хватит силы одной руки, чтобы перебить через сетку.

Джесси разочарована.

– Может, попробовать?

Она до ужаса боится не выполнить точные инструкции Экзальты.

– Давай, – соглашается Гаррисон. – А вдруг ты меня удивишь.

Он показывает Джесси, как держать ракетку, оставляет руку на ее предплечье и спине еще дольше, чем раньше. Прикосновения смущают Джесси. Гаррисон бросает мяч, она замахивается и бьет мимо. Инструктор бросает второй мяч, и Джесси снова промахивается, а затем еще раз, с третьей попытки. Ее глаза наполняются слезами унижения. Ей жарко, она вспотела и уверена, что от нее плохо пахнет. Не стоило и мечтать об успехах в теннисе.

– Попробуем двуручный захват, – говорит Гаррисон. – Так будет проще. Я тебе покажу. – Он встает позади Джесси, обхватывает ее и прижимается грудью к спине. Джесси напрягается. Тренер говорит ей на ухо, почти шепчет: – Просто расслабься, расслабься. Отведи руки назад, вот так, а затем… продолжай.

При этом движении Джесси чувствует, как Гаррисон толкает ее какой-то выпуклостью. Она молится, чтобы ей показалось, но потом в нее снова упирается нечто твердое и прямое, как рукоятка ракетки: эрекция – слово, вырванное прямо из беседы о половом созревании, которую проводили в конце учебного года. Гаррисон возбудился, показывая Джесси бэкхенд, и теперь трется о нее. Она пытается отстраниться, но он удерживает ее руки в нужном положении.

– Мне нехорошо, – говорит Джесси, но инструктор не реагирует. Он стоит сзади, раскачиваясь туда-сюда, якобы демонстрируя замах. В этот момент Джесси охватывает ужас, относящийся не только к Гаррисону и его эрекции. Это и Экзальта, неуважительно отзывающаяся о фамилии Джесси, и воюющий в джунглях Тигр. Она с неожиданной для самой себя силой вырывается из рук Гаррисона и убегает с корта в патио, где Экзальта подписывает счет. Перед бабулей и миссис Уинтер стоят пустые бокалы из-под шампанского.

Экзальта смотрит на внучку. Глаза блестят от алкоголя.

– Как все прошло?

Джесси откашливается.

– Я бы хотела, чтобы завтра меня тренировал другой инструктор.

– Что? – не понимает Экзальта. – Зачем?

Джесси распахивает глаза, надеясь, что бабушка поймет, как встревожена внучка. Экзальта в свое время была очень красивой. Конечно, ей хватало нежелательного внимания. Но у Джесси не достает слов, чтобы объяснить произошедшее, тем более в присутствии миссис Уинтер. «Возбуждение», – думает она. Слово из романа Блэр. Она слышит, как сестра говорит: «Не надо испытывать отвращение к сексу». Но сейчас Джесси испытывает именно отвращение.

– Он учил меня двуручному бэкхенду, – выпаливает она.

Экзальта поднимается из-за стола.

– Он глухой? Это не годится. Мы найдем тебе кого-то другого.

– Девушку, пожалуйста, – просит Джесси.

В разговор влезает миссис Уинтер, которая пристала к подруге, как шерсть к свитеру:

– Экзальта, расскажи-ка о Блэр. Она ведь вышла замуж за астронавта, правда? Я всегда так любила ее, хотя девочка и разбила сердце моему Ларри.

Джесси извиняется и идет в раздевалку. Брызгает водой в лицо, щеки горят то ли от солнца, то ли от только что пережитого унижения, сложно сказать. Ощущение, как Гаррисон трется о нее, никак не проходит. Он словно поставил на нее клеймо. Джесси хочется плакать, хочется кричать, но в клубе она не смеет сделать ни того ни другого. Вот вернется домой и расскажет о случившемся маме, Гаррисона уволят и отправят обратно в Теннесси. Но Джесси боится, что у нее никогда, никогда не хватит смелости признаться матери. И отцу рассказать о таком невозможно. Разве что довериться Блэр или Кирби, но старших сестер здесь нет. Они ее бросили.

Джесси выходит из раздевалки. Экзальта болтает в патио с миссис Уинтер. Джесси хочется уйти и вернуться домой одной, но она знает, что подобная грубость наказуема, и поэтому задерживается у стойки администратора. Лиз исчезла, стойка пуста. На полке позади лежат футболки поло, козырьки, коктейльные салфетки и канцелярские принадлежности, украшенные зелено-белой эмблемой клуба. У Джесси кровь стынет в жилах. Она оглядывается по сторонам: никого. Джесси перегибается через прилавок и хватает первое, что попадает под руку, – пару махровых браслетов, упакованных в целлофан. Целлофан хрустит. Джесси ждет, как сейчас кто-нибудь появится и попросит ее назвать номер членства Экзальты, чтобы списать деньги со счета. Но никто не замечает, и Джесси прячет браслеты во вместительный карман теннисной юбки. А затем идет на крыльцо ждать Экзальту.

Everyday People

[21]

Двадцать один год Кирби Фоли плыла против течения – оспаривала авторитеты, бунтовала и принимала неверные решения. А теперь с удивлением обнаружила, что спокойствие и распорядок – лучшее в работе за стойкой регистрации «Ширтаун Инн». В гостинице двенадцать номеров, каждый с ванной комнатой, а поскольку отель расположен в центре Эдгартауна, клиентура, как и обещала миссис Бенни, высококлассная. Среди жильцов есть молодожены, которые приехали на медовый месяц, но большинство гостей – ровесники родителей Кирби или даже старше. В течение первой недели она находит всех, с кем общается, вежливыми и приятными.

Кирби быстро входит в ритм работы в ночную смену. С одиннадцати вечера до часу ночи гости возвращаются с развлечений – ужина в ресторане «Дюны», пляжного костра, посиделок на палубе «Навигатора». Миссис Бенни научила Кирби высматривать признаки проблем, но все гости выглядят счастливыми и расслабленными, может быть, немного подвыпившими, но не слишком. Больше всего Кирби нравятся Элтрингемы из Нью-Хоупа, штат Пенсильвания. Она просто в восторге от названия Нью-Хоуп – «Новая надежда». После двух арестов и постыдной истории со Скотти Турбо жизнь и работа на Винограднике дарят ей именно новую надежду. Мистер Элтрингем – банкир в Филадельфии, а миссис Элтрингем владеет небольшим антикварным магазином в деревне Нью-Хоуп. Для обоих это второй брак. У мистера Элтрингема есть взрослые дети от первой жены, а миссис Элтрингем раньше работала медсестрой в ожоговом отделении больницы Святого Винсента в Нью-Йорке. Поразительно, как много узнала Кирби о паре, задав всего несколько вдумчивых вопросов. На третий вечер Элтрингемы приносят ей кусочек персикового коблера из закусочной «Арт Клифф». Этот жест настолько неожиданный и добрый, что на секунду Кирби настораживается. Но коблер потрясающе вкусный. Пожалуй, нужно заново учиться доверять людям.

Ночная смена отнюдь не легка. Около двух часов ночи Кирби начинает дремать. К этому времени она успевает просмотреть счета выезжающих утром гостей, привести в порядок небольшой вестибюль и проверить, чтобы все двенадцать ключей от номеров были взяты. Даже хочется какой-то драмы – забытого ключа, например, или жалобы на шум, чтобы появился стимул не спать.

Иногда Кирби выходит на крыльцо взбодриться свежим ночным воздухом, вот как сейчас. Вглядывается в тихие темные улицы Эдгартауна и старается не думать о том, что все остальные жители острова крепко спят.

Кирби интересно, как идут дела в восемнадцати километрах отсюда, на Нантакете. Когда она позвонила матери с домашнего телефона, чтобы рассказать о работе, Кейт ответила: «Рада за тебя», а затем сообщила, что у Блэр будет двойня. Кирби расстроилась: новости сестры оказались интереснее. Конечно же, Блэр беременна двойней! Кто угодно заметил бы: старшая сестра стала такой огромной, хоть собственный почтовый индекс заводи.

– Как там Джесси? – спросила Кирби. Она подозревала, что бедная сестренка предоставлена самой себе, пока мать беспокоится за Блэр и Тигра. Джесси росла чувствительным и умным ребенком, любила читать и мечтать. Кирби пыталась привить младшей свою страстность и жесткость, но безуспешно. Пока.

– Джесси? – переспросила Кейт, словно не понимала, о ком идет речь, и этим все было сказано.

Кирби решает, что с первой зарплаты – девяносто долларов! – купит Джесси футболку с надписью «Виноградник Марты», отправит ее по почте в дом на Фэйр-стрит и предложит надеть в «Поле и весло». Экзальта просто взвоет. Кирби могла бы написать пособие «Как ужаснуть бабулю и остаться безнаказанной». Она смеется, возвращается в гостиницу, устраивается в кресле в комнате для персонала и включает маленькое радио, чтобы взбодриться. Передают песню группы Procol Harum – «A Whiter Shade of Pale». Кирби любит эту композицию, но та играла в машине Скотти Турбо по дороге на озеро Уиннипесоки. Тогда Кирби и Скотти запрокинули головы и запели во всю мощь своих легких: «Ее лицо, сначала просто призрачное, стало еще бледнее бледного».

Она выключает радио.

А просыпается из-за того, что мистер Эймс, ночной сторож, звонит в колокольчик на стойке регистрации. Кирби вскакивает, поправляет юбку и спешит его поприветствовать. Мистеру Эймсу около шестидесяти, он бывший полицейский из Южного Бостона, ушел на пенсию и вместе с женой Сюзанной уехал на Виноградник. Они живут в коттедже на Ист-Чоп, который формально является частью Оук-Блаффс, но не частью методистского кемпинга. В первую рабочую ночь Кирби мистер Эймс показал ей фотографию Сюзанны, и та оказалась чернокожей. Кирби была потрясена, но постаралась, чтобы удивление не отразилось ни на ее лице, ни в голосе.

– Такая красивая. Как вы познакомились?

– В Бостоне, – ответил сторож. – Мы оба ездили по красной ветке метро, и я то и дело замечал ее: форма медсестры бросалась в глаза. Однажды поезд был переполнен, и я уступил ей свое место.

– Как романтично! – воскликнула Кирби. – У вас есть дети?

– У Сюзанны дочь от первого мужа, но Дениз уже взрослая, у нее самой уже дети, – ответил мистер Эймс.

Кирби хотела спросить, трудно ли состоять в межрасовом браке или в этом нет ничего страшного. Тема интересовала ее все больше. С тех пор как Даррен подобрал Кирби автостопом, ее мысли постоянно возвращались к нему. Она хотела увидеть его снова.

Мистер Эймс протягивает Кирби кофе в пластиковом стаканчике.

– Подумал, тебе понадобится. Вспомнил, что ты пьешь сладкий слабый кофе.

– Спасибо, – благодарит Кирби. Сейчас три часа ночи, как бы продержаться еще четыре. – Наверху все в порядке?

Мистер Эймс делает три обхода: в одиннадцать тридцать, в два тридцать и в пять тридцать.

– Джентльмен из восьмого номера храпит, как медведь, хотя не мне его судить. – Сторож тыкает пальцем в Кирби. – Не стесняйся подремать. Если что-то случится, я тебя разбужу.

– Спасибо, мистер Эймс, – благодарит Кирби. Она относит кофе в подсобку и думает, как хорошо жить без стыда.

Стыда.

Для того чтобы Кирби начала встречаться с Дарреном, есть препятствие куда большее, чем цвет кожи. Дело в его матери. Доктор Фрейзер знает, кто такая Кирби… наверное. А может, ей все юные светловолосые студентки на одно лицо. Кирби должна забыть о Даррене; последнее, что ей нужно, – это сложные отношения. Но простота Даррена так подкупает. Он мило подобрал ее на дороге и отвез в Эдгартаун; он достаточно умен, чтобы поступить в Гарвард; он гордится своей летней работой; он уверен в себе и в собственных силах. И у него великолепная улыбка. Как прекрасно было бы все лето согреваться этой улыбкой, ездить в «Корвейре» Даррена, покупать омаров в «Ларсенс» и есть в голубом сказочном домике.

Кирби вздыхает. Божественная, прекрасная, но всего лишь мечта. Даррен был мил, потому что Кирби дружит с Раджани. Возможно, та ему нравится. Эта мысль беспокоит Кирби больше, чем следовало бы.

Она снова пытается включить радио и попадает на группу Peter, Paul and Mary. «Ответ, мой друг, витает в воздухе». Кирби закрывает глаза.

Просыпается она вместе с солнцем в четверть шестого и сразу принимается за работу. Еще раз просматривает счета и спешит в уборную, чтобы освежиться. Ставит кофеварку и раскладывает на тарелке пончики с сахарной пудрой для гостей. Ровно в шесть появляется Бобби Хоуг из третьего номера, в шортах и теннисных туфлях. У него нет левой руки. Ее оторвало гранатой во время операции в Куангнаме, когда он был повторно призван в морскую пехоту. «Раз морпех – всегда морпех», – говорит Бобби Хоуг, поэтому каждый день встает пораньше и совершает пятимильную пробежку.

– Доброе утро, мистер Хоуг, – приветствует Кирби.

– Доброе утро, Кирби, – отвечает Бобби.

На крыльцо с громким стуком падают газеты, и Кирби выбегает из-за стола, чтобы забрать прессу, но Бобби Хоуг подхватывает пачку правой рукой и кладет на тумбу в центре вестибюля. Кирби чувствует прилив восхищения, а затем украдкой смотрит на округлый обрубок.

– Сегодня я не буду читать прессу, – заявляет Бобби Хоуг и тепло улыбается. Кирби рассказала, что ее брат служит на Центральном нагорье. – И тебе тоже не стоит.

– Договорились, – соглашается Кирби. Она с готовностью подыгрывает, притворяясь, что весь мир так же безмятежен, как Эдгартаун, штат Массачусетс, в шесть часов летнего утра.

Бобби Хоуг машет ей культей и сбегает по ступенькам крыльца.

В свой первый выходной Кирби отправляется на пляж Инквелл. Она раздумывала об этом каждый день после встречи с Дарреном, но сдерживалась, что было вовсе на нее не похоже. Кирби вспоминает о первых пьянящих днях со Скотти Турбо, о том, как ей хотелось забраться в его кабриолет и поехать на озеро Уиннипесоки. Тогда она была дурой, но с тех пор поумнела.

Понедельник просто идеален: теплое солнце, низкая влажность, голубое небо, через открытое окно пикапа мистера Эймса, к удовольствию Кирби, дует восхитительный ветерок с воды. Кирби потратила шесть драгоценных долларов из отложенных денег на такси до работы и обратно, прежде чем мистер Эймс спас положение, предложив по утрам отвозить ее в Оук-Блаффс, поскольку у них одинаковый график. Обычно и Кирби, и мистер Эймс слишком устают и не болтают, но нынче утром она чересчур возбуждена предстоящим днем.

– Я собираюсь на пляж Инквелл, – сообщает Кирби. – Вы там бывали?

– Случалось, в молодости ездил с семьей жены. – Мистер Эймс делает паузу. – Тебе и твоим друзьям, наверное, больше понравится Катама или общественный пляж.

– У меня пока нет друзей. В смысле есть одна подруга из колледжа, работает няней в Чилмарке, а еще я познакомилась с соседкой.

– Так зачем тебе на Инквелл? Позволь спросить, если ты не против?

– Я встретила парня, и он позвал меня. Даррен Фрейзер, пляжный спасатель.

– А, я знаю Даррена. Сестра моей жены замужем за двоюродным братом судьи Фрейзера.

– Это он, – кивает Кирби.

Даррен – сын доктора Фрейзер, и та знает (или нет) о неприятном прошлом Кирби, а также судьи Фрейзера, и тот может добраться (или нет) до записей об аресте Кирби. Даррен Фрейзер – последний парень в Массачусетсе, которым ей следовало бы интересоваться.

– Это Даррен пригласил тебя на Инквелл? – уточняет мистер Эймс.

Кирби кивает.

– Ну ладно, тогда повеселись.

Кирби слишком нервничает, чтобы завтракать с остальными девушками, и слишком взволнована, чтобы заснуть или хотя бы задремать. Она поднимается в комнату и ставит на проигрыватель пластинку «Stand!» группы Sly & the Family Stone, альбом, припасенный для мечтательного настроения. Она включает музыку так громко, как только осмеливается. (Пару вечеров назад Кирби слушала Crosby, Stills & Nash, альбом для самосозерцания, к ней наверх ворвалась одна из ирландских Мисс – Микаэла – и сказала со своим выраженным тягучим акцентом: «Фыключи!» – а Кирби ответила: «Извини, не думала, что тебе пятьдесят».)

Она надевает красное бикини и удлиненную футболку с психоделическими узорами, на которой спереди вручную нарисован знак мира. На тот марш протеста, когда ее арестовал Скотти, к этой же футболке Кирби надела джинсы и замшевые сапоги с бахромой. Скотти выбрал ее из толпы, потому что она «отлично выглядела в этом прикиде». Кирби повязывает волосы красной банданой, впервые за неделю распустив пучок, и надевает солнцезащитные очки. Она готова.

Ей нужна напарница, как Этель для Люси[22]. Раджани на этой неделе подрабатывает няней без выходных, так что она не вариант. Кирби спешит вниз по лестнице, прихватив соломенную сумку, в которой до сих пор остался песок с Мадэквечем-бич и горсть собранных Джесси ракушек, и стучит в дверь Патти.

Та все еще в пижаме, жует зерновой батончик.

– Вчера ночью я напилась с друзьями брата, – говорит она, – и позволила одному из них, богатенькому сынку из Нью-Йорка по имени Люк, добраться до второй базы.

– До второй базы? Значит, он тебе понравился? – Кирби прислоняется к дверному косяку и наблюдает, как Патти краснеет. И вдруг понимает, что скучает по подружкам. В общежитии школы для девочек они все время сплетничали и болтали.

– Люк симпатичный. Я не поверила, что он мной заинтересовался. Но… он сказал, ему нравятся полненькие девушки с длинными волосами, за которые можно тянуть.

Это вызывает у Кирби взрыв смеха.

– Наверное, Люк просто хотел сказать, что ему нравятся красивые девушки вроде тебя. – Она толкает Патти в плечо. – Пойдешь со мной на пляж?

– Мне нужно поспать. Я поздно встала и сегодня работаю, но, может, присоединюсь к тебе потом. Куда ты идешь?

– На Инквелл.

Патти издает резкий звук, то ли фырканье, то ли вскрик.

– Разве тебе никто не сказал?

– Что сказал?

Патти понижает голос.

– Это негритянский пляж. «Инквелл» значит «чернильница», от слова «черный», улавливаешь?

Кирби чувствует, как у нее сводит живот.

– Я знаю, – говорит она. Щеки пылают, Кирби колеблется: отступить или бороться. Бороться. – Я познакомилась с парнем, который работает там спасателем. Он меня пригласил.

Патти смотрит на нее долгую секунду, и Кирби задается вопросом, не окажется ли расисткой единственная девушка в доме, которая потенциально могла бы стать ее подругой. Внезапно Кирби снова шестнадцать, она сидит на уроке обществоведения и слышит, как Стив Уиллард и Роджер Доннелли называют мисс Карпентер, любимую учительницу Кирби, словом на букву Н. Кирби плюнула на парту Роджера. Начался переполох, и именно ее оставили после уроков. Когда мисс Карпентер спросила, что могло заставить девочку поступить столь недостойно, Кирби отказалась отвечать. У нее не хватило духу признаться учительнице, что она защищала ее. Однако мисс Карпентер, должно быть, интуитивно все поняла и сказала:

– Лучший способ борьбы с оскорбительным поведением или речью – это мирный протест. Ты понимаешь меня, Кэтрин?

Кирби ответила, что понимает. Она извинилась и вымыла стол Роджера, а на следующей неделе мисс Карпентер пригласила Кирби пройти с ней маршем протеста вместе с доктором Кингом.

– Я поддерживаю движение за гражданские права, – наконец говорит Патти, и Кирби облегченно выдыхает. – Моя сестра Сара была «девушкой из котельной» Роберта Кеннеди[23]. Но я все равно не могу пойти с тобой.

– Но почему нет?

Кирби впечатлена тем, что сестра Патти работала с Бобби Кеннеди, но если сама Патти считает Инквелл второсортным пляжем из-за негров, то она расистка.

– Нам там не место. Они не рады белым.

– Меня позвал Даррен. Он отлично видел, какого я цвета, и это его не смутило. Времена меняются, знаешь ли.

– Не так быстро. Вот увидишь, – задумчиво улыбается Патти.

Кирби отправляется на Инквелл одна, с гордо поднятой головой. Она размышляет о Патти. Должно быть, у подруги слабые моральные принципы, если та позволила едва знакомому парню добраться до второй базы. Да и силы воли Патти тоже не хватает. Твердит, что хочет сбросить двадцать пять фунтов, но как только просыпается, сразу же тянется за батончиком. Наверное, хранит в тумбочке годовой запас. И какой нормальный парень похвалит длинные волосы, потому что за них можно тянуть? Маньяк? Кирби не хочет плохо думать о Патти, вплоть до последнего разговора подруга ей нравилась. Возможно, Патти не знает ни одного цветного лично. Надо бы познакомить ее с Раджани и Дарреном. Этим летом Кирби ставит перед собой цель сделать Патти прогрессивной женщиной.

Кирби как ни в чем не бывало выходит на пляж Инквелл. В каком-то смысле в этом и правда нет ничего особенного. Лето для Кирби всегда означало солнце и песок. Еще маленькой мама привезла ее на нантакетский Степс-бич, и они возвращались туда ежегодно, пока не умер отец. После этого Кейт заменила няню Лорейн (ту, что сбежала) няней Донной (Блэр прозвала ее Беладонной), которая стала возить их на Циско-бич с большими волнами. Блэр боялась плавать, а вот Кирби и Тигр обожали, и по сей день она чувствует себя наиболее живой, когда прыгает в волнах, а затем сохнет на солнце. Маленькая Кирби славилась тем, что даже не пользовалась полотенцем. Просто ложилась прямо на песок и потом выглядела как рыбная палочка в панировке.

Пляж Инквелл довольно тихий, вода здесь более спокойная, чем нравится Кирби, а вот вид прекрасен: море похоже на голубое атласное покрывало. Пляж не так уж сильно отличается от Степс-бич на Нантакете. Несколько женщин расставили полукругом стулья и болтают; одни прикрываются шляпами, а другие подставляют лица солнцу. На берегу малыши пытаются докопаться до Китая, а девочки собирают ракушки в пластиковые ведерки. Подростки плещутся по пояс в воде, за ними медленным, но уверенным вольным стилем плывет пожилой джентльмен. На полотенцах лежат два парня примерно возраста Кирби; один спит на животе, другой читает «Бойню номер пять», выражение его лица невозможно понять под прикрытием солнечных очков.

Все черные. Все до единого.

Ну так чего она ожидала? Кирби предполагала, что на пляже все будут черными, но сюрпризом оказались ее собственные ощущения. Она не чувствует ни угрозы, ни страха, просто ей кажется, будто все обращают на нее внимание и думают не о том, худая она или толстая, красивая или уродливая, – нет, это не имеет значения. Важно лишь то, что незнакомка белая.

Кирби проходит мимо полукруга женщин, их разговор на секунду затихает, а затем снова возобновляется, уже полушепотом. Она, кажется, слышит свое имя, но ведь это невозможно. Кирби подходит ближе к воде, минуя копающихся малышей. Те смотрят на нее невозмутимо, что немного успокаивает. Детям все равно, кто какого цвета.

Парень, читающий Воннегута, поднимает взгляд и качает головой, будто предупреждая, чтобы она уходила. Он такой же гадкий, как Патти! Прекрасно же понимает, что Кирби имеет полное право быть здесь, как и все остальные.

Слова Патти отдаются эхом: «Нам там не место».

Кирби слышит свисток и поворачивается. Она замечает Даррена, который сидит на белой решетчатой спасательной стойке. Он машет рукой… ей? Она оглядывается на воду – никого – и босиком идет по песку. Плетеные сандалии Кирби подцепила двумя пальцами и легкомысленно размахивает ими, как будто ей все равно.

– Привет, – здоровается она. Даррен будто бросил ей со стенда спасательный круг.

– Ты пришла! – восклицает он. – Поверить не могу!

– Пришла, – пожимает плечами Кирби. – Сегодня мой первый выходной, а от дома сюда рукой подать.

– Отлично! – радуется Даррен. Кирби пытается прочесть его выражение лица и тон голоса: так ли он рад, как говорит? – Добро пожаловать на Инквелл. Здесь я вырос.

– Красивое место, – искренне признает Кирби.

Взгляд Даррена скользит над ее плечом, его улыбка становится натянутой. Кирби поворачивается и видит, как одна из женщин полукруга встает, уперев руки в бедра. Она в шляпе с козырьком.

– Моя мама, – сообщает Даррен, и у Кирби перехватывает дыхание. – Наверное, хочет, чтобы я вернулся к работе.

– Я знакома с твоей мамой. – Кирби машет рукой, но доктор Фрейзер только смотрит на нее. – Мы встретились у вас дома.

– Она говорила.

– Что-то обо мне рассказывала?

Даррен качает головой.

– Только что тебя привела Раджани. – Он смотрит на океан. – Маме не нравится, если я отвлекаюсь от работы.

Ей не нравится именно это? Кирби сомневается. Или доктору Фрейзер не нравится, когда Даррена от работы отвлекает белая девушка? Или что сына отвлекает конкретно Кирби Фоли, она же Кларисса Бувье – так Кирби назвала себя в Бостоне?

Узнала ли в ней мать Даррена Клариссу?

– Спасибо, что заглянула. – Даррен наклоняется вперед, будто активно наблюдает за водой, и Кирби видит: ему не терпится, чтобы она ушла. – Я заеду к тебе как-нибудь на неделе и свожу на карусель. Хочешь?

Она должна сказать «нет». Ей неинтересно кататься на карусели, а даже если бы и хотелось, то не стоит поощрять Даррена. Отношения между ними не сложатся. Но, как обычно, Кирби не прислушивается к собственному доброму совету.

– С удовольствием! – говорит она. – Тогда увидимся позже на неделе.

Кирби сходит с песка на ближайшую дорожку и в оцепенении застывает на солнцепеке.

Это провал?

Нет, решает Кирби. Даррен попросил заглянуть к нему на Инквелл, и она пришла. Следующий ход за ним.

Утро все еще раннее. Кирби намеревается поехать автостопом на южный берег, лечь на полотенце и вырубиться. Она измучена.

Не успевает она поднять большой палец, как рядом останавливается оливково-зеленый «Джип-Виллис», впереди сидит пара, а сзади достаточно места для Кирби.

За рулем симпатичный парень, на нем белая рубашка поло и солнцезащитные очки. Длинные темные волосы девушки заплетены в косу, спускающуюся по спине. Кирби узнает Патти.

– Эй, Кирби! Познакомься с Люком.

Кирби улыбается.

– Привет, Люк. Приятно встретить парня, который ухитрился вытащить Патти из постели.

Она садится в джип и даже ощущает небольшой прилив восторга, когда подруга вскидывает руки.

– Катама, мы едем!

More Today Than Yesterday

[24]

Воскресенье, 22 июня 1969 года

Дорогой Тигр,

вчера приехал папа. Я надеялась, он привезет от тебя письмо, но папа сказал, никакой почты не приходило. У меня испортилось настроение, а мама совсем расстроилась. Прошлой ночью в «Шкипере» она выпила лишнего, причем не столько, чтобы распевать песни по дороге домой, а столько, что разрыдалась. Бабуля все проспала. Начала пить «Хендрикс» с тоником в четыре часа, а не в пять, хотя обещала присматривать за мной, пока мамы и папы не было дома. Она ушла спать в семь и вставила беруши. Я сделала сэндвич с арахисовым маслом и посмотрела в кабинете ситком «Три моих сына».

Ненавижу уроки тенниса.

Джесси вычеркивает последнюю строчку. Она не станет жаловаться на занятия, ведь в это время брат, нагруженный почти двадцатикилограммовым снаряжением, пробирается по рисовым полям по пояс в воде. Джесси действительно ненавидит уроки тенниса, но в основном из-за Гаррисона. Ее начинает тошнить, как только она переступает порог «Поля и весла». Экзальта так и не разрешает использовать имя Левин при регистрации или заказах. Например, после недавнего урока Джесси пошла в буфет за шоколадным фраппе и жареным сыром.

– Н-три! – крикнула Экзальта, увидев, что Джесси направилась к буфету. – Николс!

Джесси жутко разозлилась на бабушку и, когда парень на гриле отвернулся, умыкнула с прилавка упаковку ликерных конфет и сунула в карман юбки. Она снова ждала, когда ее схватят за руку и закричат, что поймали воровку, но ничего не случилось.

Занятия теннисом начались плохо, но потом дела пошли лучше, так как я попросила нового инструктора. Ее зовут Сьюзен, сокращенно Сьюз, в честь Сьюзен Б. Энтони, которая, если ты не помнишь по урокам истории, боролась за право голоса женщин. Самое интересное, что Сьюз – феминистка, как и ее тезка. В первый день она сказала мне, мол, учит только женщин, ведь в мире и так полно мужчин – звезд тенниса. А еще когда Сьюз узнала, что в клубе ей платят меньше, чем мужчинам-инструкторам, то пошла к руководителю теннисного клуба Олли Хейворду и пригрозила уволиться, если тот не обеспечит ей равную оплату. Олли согласился; как она говорит, скорее не из убеждений, а потому, что Сьюз – лучшая из всех инструкторов.

На этом месте Джесси останавливается, хотя о Сьюз может болтать днями напролет. У ее тренера короткие, как у мальчика, волосы – ярко-рыжие из-за ирландского происхождения – и очень-очень бледная кожа. Ей приходится играть в теннис в белой рубашке с длинными рукавами, чтобы не обгореть на солнце, а нос она мажет цинком.

Джесси передала Сьюз слова Гаррисона, дескать, у нее слабые руки для одноручного бэкхенда, и та отреагировала:

– Давай-ка я расскажу тебе кое-что о Гаррисоне Хоуве.

Джесси задержала дыхание. Она ждала, что Сьюз признается, как Гаррисон терся и об нее.

– Он чокнутая помойная крыса.

– Правда? – ахнула Джесси.

– Правда. Но обзываться – удел слабых. А сильные действуют. Поняла?

– Поняла, – кивнула Джесси.

У меня было всего четыре урока, и я только начинаю вникать в суть. Могу прилично бить форхенд, а вот бэкхендом половину раз попадаю в сетку. Еще я знаю, как вести счет в игре: ноль, пятнадцать, тридцать, сорок, гейм. Шесть геймов выигрывают сет, но для этого нужно иметь перевес в два гейма. Матч для женщин состоит из двух сетов, а для мужчин – из трех. (Сьюз считает, что для обоих полов должно быть три сета. Теннис – самый мужской вид спорта в мире, говорит она.) На следующей неделе я буду учиться подавать. Сьюз говорит, что отлично ставит подачу, здешний чемпион среди юниоров когда-то учился у нее.

Кроме этого, новостей больше нет.

Не совсем так. Джесси хочет рассказать Тигру, что случилось с Пиком, но Тигр – ее брат, и она не уверена, как он отнесется к происшествию. Джесси думала написать об этом Лесли или Дорис, но новость слишком свежая и личная, чтобы ею делиться.

После возвращения с ужина в «Шкипере» Кейт начала плакать и разбудила Джесси. Та знала, мать скучает по Тигру, ежедневно, ежесекундно переживает, что его застрелят или, еще хуже, схватят и будут пытать. Ее ребенка. Ее единственного сыночка. Джесси лежала в темноте и слушала разговор на кухне, широко раскрыв глаза, представляя, какая судьба могла постигнуть Тигра, – без письма невозможно было узнать, все ли с ним в порядке. Дэвид говорил правильные вещи, что Тигр сильный и быстрый, умный, несмотря на слабые оценки, хорошо понимает, как устроен мир, как разобрать вещи и собрать их обратно. И самое главное, он психологически сильный. Слова Дэвида успокоили Джесси, но Кейт все плакала, и муж отвел ее в спальню. Дверь закрылась, и Джессика слышала только приглушенные рыдания матери.

Джесси вдруг поняла, что проголодалась – бутерброда с арахисовым маслом оказалось маловато, – и на цыпочках прокралась вниз по лестнице перекусить.

Она заметила, как за окном мелькнуло что-то белое, и на мгновение замерла. А вдруг это и вправду привидение, призрак Эбенезера Раймонда или кого-то из его детей? Подойдя поближе, она увидела Пика в футболке и «Ливайсах», который возвращался домой после смены в ресторане «Северный берег».

Не раздумывая, Джесси выскочила из кухонной двери во двор и прошептала:

– Пик!

Он обернулся, увидел ее и помахал рукой. Джесси на цыпочках пересекла двор и спустилась по мощеной дорожке к Пику, который отвязывал с велосипеда картонную коробку с едой навынос.

– Пойдем на террасу, – прошептал он.

Они тихонько вошли в «Пустячок», миновали закрытую дверь в комнату мистера Кримминса и прокрались вверх по лестнице. Джесси и забыла, что в «Пустячке» есть терраса, выходящая на Пламб-лейн. Раньше Кирби и Тигр именно там курили косяки с марихуаной, чтобы Кейт и Экзальта не почувствовали запаха. Терраса была небольшой, но достаточно просторной для двоих. Пик прихватил две зеленые бутылки и картонную коробку. Сначала Джесси подумала, что там пиво, и быстро прикинула, хочет ли она вот так бунтарски нарушить правила, но потом рассмотрела имбирный эль. Формально тоже запрещено, но не смертельно.

Пик сел на пол рядом с Джесси и открыл коробку.

– Мне каждый вечер отдают остатки. Сегодня суббота, мы пируем.

У Джесси потеплело на сердце из-за того, что он сказал «мы».

– Я голодна. Бабуля пошла спать и не приготовила ужин.

– Билл говорил, твоя бабушка любит джин.

– Любит, – подтвердила Джесси, хотя про себя подумала, что со стороны мистера Кримминса нехорошо обсуждать подобные детали с Пиком. Однако теперь, когда Кримминсы живут с ними, все семейные тайны выйдут наружу. Она заглянула в коробку.

– Что ты принес?

Пик развернул пакеты.

– Мясной рулет и пирожки с треской. Здесь много всего, угощайся.

Джесси ненавидела пирожки с треской, а мясной рулет ела только по принуждению, но она проголодалась, к тому же была так рада сидеть наедине с Пиком, что еда показалась ей вкуснее, чем любая другая в жизни. Они ели руками, и пару раз их пальцы встретились в коробке. Потом Пик предложил Джесси последний кусочек мясного рулета, она отказалась, но он сказал: «Давай», – и сунул его гостье в рот, пальцы коснулись ее губ, и она ощутила слабость.

Джесси выпила немного имбирного эля – холодного и пряного – и подумала, что ей пора, но Пик убрал коробку и повернулся, прислонившись спиной к перилам. Он вытянул ноги, коснувшись голого колена Джесси. Может, сам Пик ничего не заметил, но Джесси просто взбудоражилась. Ей показалось забавным, что прикосновения Гаррисона выглядели оскорбительными и гадкими, а от легчайшего касания Пика она будто волшебных бобов наелась.

– Ну что, Джесси, как дела? – поинтересовался Пик.

– Вчера приехал папа. Он работает адвокатом в Бостоне и бывает здесь только на выходных. Я думала, отец привезет письмо от Тигра, но нет.

– Тигр во Вьетнаме, – сообщил Пик, будто Джесси не в курсе.

– Я скучаю.

– Он же твой сводный брат? И еще у тебя две сводные сестры?

– Блэр и Кирби.

Джесси возмутил факт, что мистер Кримминс, похоже, поделился с внуком многими семейными подробностями. Если уж им самим не позволялось использовать слова «сводные» и «отчим», то почему это делает Пик? Она решила перевести стрелки на него.

– Ты скучаешь по маме?

Пик фыркнул, но ничего не ответил, и Джесси почувствовала себя полной дурой.

– Я кое-что не рассказывал. – Он наклонился вперед. – Мама сбежала не просто так. В коммуне жил мужчина, Цеппелин, они с мамой были вместе, но он бил ее, поэтому она и уехала.

Джесси вспомнила, как сильно ей хотелось сбежать от Гаррисона.

– А тебе она сказала, что уходит?

– Нет. Но когда я проснулся и увидел, что мамы нет, то понял почему. Это не из-за меня.

Джесси не знала, говорит ли Пик правду или ему легче жить с такой историей.

– Я боялся, что Цеп заберет меня, но он тут же сошелся с другой женщиной, Банни.

– Ох, – уронила Джесси.

– В коммуне всегда были такие нравы. Общие семьи, обмен партнерами, никаких традиционных ценностей. Мама могла спокойно уйти, потому что знала: обо мне есть кому позаботиться.

Пик встал и перегнулся через перила, словно собирался нырнуть в Пламб-лейн, как в бассейн. Джесси тоже поднялась. Пора было возвращаться в особняк. А вдруг Кейт в ее теперешнем меланхолическом настроении захочет взглянуть на нее, последнего оставшегося дома ребенка. Если мать обнаружит пустую кровать дочери, может поднять переполох.

– Я знаю, где искать маму, – заявил Пик.

– Правда?

– В августе состоится большой концерт в городке Вудсток, штат Нью-Йорк. Там будут играть Джими Хендрикс, Creedence, Дженис Джоплин, Jefferson Airplane, The Who, Джо Кокер, Джоан Баез, The Band, Crosby, Stills, Nash & Young…

– А The Beatles? – с надеждой спросила Джесси. Она знала почти всех упомянутых Пиком певцов, но они ей не очень нравились. – Или Джони Митчелл?

Она размечталась, как замечательно будет услышать исполнение «Both Sides, Now» вживую. Ведь пластинку так до сих пор и не удалось поставить.

– Весь прикол в том, что на концерте будут все! – заверил Пик. – И мама… ну, знаешь, она такое не пропустит.

– Так ты собираешься поехать в Вудсток? Прямо в Нью-Йорк?

– В августе. Я откладываю зарплату. Думаю, за пару дней до концерта сяду на паром, доеду на автобусе до Бостона, а оттуда двинусь автостопом.

– А как потом вернешься? – спросила Джесси. На самом деле ее интересовало, вернется ли он вообще.

Пик пожал плечами.

– Мы с мамой разберемся. Там будут тысячи зрителей, кто-то да подбросит. Мама умеет заводить друзей. – Он повернулся к Джесси и улыбнулся. – Поедешь со мной?

Джесси уже собралась рассмеяться над абсурдностью предложения или расплакаться из-за того, что она слишком маленькая и не может в одиночку уехать с острова. Но вместо этого просто сказала:

– Да.

– Да, поедешь? – переспросил Пик.

Джесси кивнула. Она поняла, что влюбилась. По уши втрескалась в этого необычного парня, которого бросила мать.

Пик протянул руку.

– Скрепим договор рукопожатием.

Они пожали друг другу руки, и Пик задержал ее ладонь на несколько секунд.

– Это супер. Теперь я буду не один.

Ему не придется путешествовать в одиночестве, с ним поедет Джесси, хотя она не имела ни малейшего понятия, как все организовать. Но впереди еще два месяца, есть время придумать. Вдруг ей поможет Кирби. Или закончится война во Вьетнаме, и Тигр вернется домой как раз вовремя и подвезет Джесси и Пика. Хотя эти варианты слишком хороши, чтобы сбыться.

Джесси смотрит на недописанное письмо, потом выглядывает в окно на Фэйр-стрит. Интересно, куда будет смотреть Тигр, читая ее весточку?

Надеюсь, с тобой все в порядке. Я думаю о тебе каждый день, и, если хочешь знать, без тебя все не так. Пожалуйста, пиши почаще.

С любовью,

Месси

Piece of My Heart

[25]

Для поездки на Кейп-Код в «Линкольне-Континентале» Джоуи Уэйлена Блэр повязывает волосы шарфом от Пуччи и надевает круглые черные солнцезащитные очки, в точности как у бывшей первой леди Джеки Кеннеди-Онассис. Джоуи собирается ехать с опущенным верхом, ведь день теплый, и Блэр соглашается, она просто счастлива, что автомобиль достаточно просторен для ее живота.

На шурине синий костюм и очки «Вейфарерс». Они едут по третьему шоссе в сторону Кейп-Код, по радио поет Дженис Джоплин. Блэр украдкой поглядывает на Джоуи, опустив веки. Тот спокойно и беззаботно барабанит по рулю.

Когда Ангус застал Блэр и Джоуи на месте преступления, последовала такая ужасная сцена, что, оглядываясь назад, Блэр удивляется, как не родила прямо там. Как мог Ангус, который со дня их свадьбы ни разу не появлялся дома без предупреждения, прийти именно в тот момент, когда Блэр поддалась страсти к Джоуи Уэйлену?

Муж посмотрел на Блэр и брата, а потом букет цветов – должно быть, купленный в честь новости о близнецах, – упал на пол.

– Что, черт возьми, здесь творится? – прорычал Ангус.

Джоуи и Блэр шарахнулись друг от друга, но нитка от потрепанного платья для беременных зацепилась за пуговицу сшитой на заказ рубашки Джоуи, и, пока грешники распутывались, Ангус ворвался в комнату и навис над ними.

– Как долго это продолжается?

Блэр предоставила объясняться Джоуи. Тот сказал, что ничего не продолжается. Он просто заехал в гости, Блэр была расстроена, Джоуи попытался ее утешить, и они увлеклись.

– Ты думаешь, я в это поверю? – Ангус гневно сузил глаза, и Блэр удивилась подобной ярости. С лета свадьбы она не видела, чтобы муж проявлял столько эмоций. В сентябре они вернулись в Бостон, Ангус продолжил работать в МТИ. Он все больше и больше становился похожим на робота, запрограммированного на ежедневную рутину жизни. – Ты с самого начала неравнодушен к моей жене!

– Ну… – Джоуи встал и выпрямился во весь рост. Он был выше брата и шире в плечах. – С самого начала она встречалась со мной!

Блэр открыла рот, чтобы возразить, но, прежде чем успела произнести хотя бы слово, Ангус ударил Джоуи в глаз, а младший в ответ засадил ему в живот. Вскоре между братьями завязалась настоящая драка, они кружили, выкрикивая старые обиды. Ангус сердился на Джоуи за то, что тот неравнодушен к Блэр и вручил ей такой двусмысленный свадебный подарок – серебряную зажигалку с выгравированными словами «Я полюбил тебя первым. Навеки твой, Джоуи». (Блэр поднесла руки ко рту: Ангус действительно заметил зажигалку!) Джоуи обижался на брата, дескать, тот увел Блэр без единого слова извинения. Они повалились на землю. Драка превратился в борьбу. Блэр хотела велеть им остановиться, но ей было очень интересно, что еще выскажут братья.

– Ты всегда получаешь, что пожелаешь, и даже больше, чертов ты гений! – крикнул Джоуи.

– А ты? – Ангус сплюнул. – Пользуешься своей внешностью, обаянием, спортивными талантами. Ты всегда нравился людям больше. Я бы не смог заполучить такую девушку, как Блэр, если бы ты не привел ее ко мне.

– Вот именно! Ты женился на женщине, которая слишком хороша для тебя, и все профукал! – Джоуи перехватил руки брата и замахнулся.

Ангус сжался, и Блэр вскрикнула. Джоуи, казалось, передумал бить, отпустил брата и встал.

– Она говорит, что у тебя роман.

Ангус сел.

– Тот случай, когда в чужом глазу соринку видят, а в своем бревна не замечают.

– Ты лжешь беременной жене. – Джоуи повернулся к Блэр. – Я бы ни за что так не поступил. Я был бы на седьмом небе, если бы ты осталась со мной!

Ангус указал на дверь:

– Убирайся!

– С удовольствием. – Джоуи сунул кулаки в карманы пиджака и наклонился к Блэр. – Если понадоблюсь, позвони в «Паркер Хауз».

Она, склонив голову, подождала, пока Джоуи ушел. Ангус отряхнулся и скрылся на кухне. Блэр осталась сидеть на диване, собираясь с силами, чтобы подняться на ноги. Даже хорошо, что Ангус вернулся домой и застал ее с Джоуи. Она оказалась призом! Беременная и желанная!

Блэр с усилием поднялась и поковыляла на кухню. Ангус стоял спиной.

– Кто такая Трикси? И как давно ты с ней встречаешься?

Ангус уставился на стену за кухонной раковиной, где висела маленькая вышивка: «Что посеешь, то и пожнешь». Блэр чуть не рассмеялась от иронии.

– Знаешь, что я думаю? Ты с ней встречаешься с нашей свадьбы. И даже во время медового месяца разговаривал с ней по телефону.

Плечи Ангуса напряглись. Казалось, он дрожал из-за того, что намеревался сказать, – возможно, признаться.

– А в тот день, когда я пришла к тебе в офис, Доббинс проболтался, что у тебя личная встреча!

– Мы это уже проходили.

Блэр попыталась надменно рассмеяться, как идеально удавалось бабушке, но получилось хныканье.

– Думаю, ты был с ней. А потом я слышала ваш разговор по телефону. И она назвала себя. А ты сказал, что хочешь ее видеть.

Ангус обернулся. Он сжимал сломанные пополам очки – дело рук Джоуи. Блэр редко доводилось, как сейчас, смотреть мужу прямо в глаза. В карих радужках проблескивал зеленый оттенок. Сколько бы раз за последний год Блэр ни проклинала его имя, она оставалась в его власти.

– Ты права, – уронил Ангус. – Я говорил с Трикси по телефону на Бермудах. И в тот день виделся с ней.

Блэр почувствовала, будто ее застали врасплох. Она подозревала мужа в измене, но от признания стало еще больнее.

– Теперь я рассказал тебе всю правду и прошу того же взамен. Ты что, все это время путалась с Джоуи? – Ангус невесело рассмеялся. – Я же застукал вас на горячем. В нашем доме. Поэтому, очевидно, ответ будет «да».

Блэр потеряла дар речи. Она даже не знала, с чего начать. Ангус честно признался: да, он спал с Трикси. Но Блэр сомневалась, что же сейчас произошло между ней и Джоуи. Питала ли она к нему чувства? Было, конечно, физическое притяжение, но Блэр решила, что причиной тому одиночество и озлобленность. Ангус постепенно, шаг за шагом, лишал жену индивидуальности. Он заставил ее бросить работу, а теперь с этой беременностью она потеряла не только тело, но и самостоятельность. Ангус требовал сидеть дома, вести хозяйство и готовить еду. Она добросовестно выполняла эти обязанности, да еще и стала инкубатором для их детей. Но Ангус ничего не давал взамен – ни своего времени, ни привязанности, ни извинений, ни похвалы или благодарности.

– Тебя никогда нет дома, – наконец выдавила она. Слова прозвучали невыразительно и невнятно, но передавали самую суть дела. Они с Ангусом больше ничем не занимались вместе, потому что муж всегда был на работе или, как оказалось, с Трикси. Кто-то другой получал от него лучшее – либо Трикси, либо студенты, либо правительство США.

– Думаю, тебе стоит поехать на Нантакет и переждать там остаток беременности, – сказал Ангус.

Блэр была слишком гордой, чтобы показать, как ее ранили его слова.

– Нантакет? И как ты предлагаешь туда добраться? В моем положении я не могу вести.

– Уверен, Джоуи тебя подбросит. Собирай вещи, – отрубил Ангус.

Джоуи отпросился с работы на целый день и даже прихватил еды для пикника, бросил на заднее сиденье корзину. Возле выезда на Плимут они обогнали пожилого джентльмена на вишнево-красном кабриолете «Мустанг». Тот посигналил им и поднял вверх большой палец, а Джоуи помахал в ответ. По виду сидящей в машине Блэр никто не заподозрил бы, что она беременна. Наверное, джентльмен на «Мустанге» предположил, будто они с Джоуи – решившая поразвлечься парочка.

Джоуи кладет руку на колено Блэр, и ей хочется сбросить ладонь. Он что, изображает роль лапочки-шурина, хорошего парня, доставляющего невестку в прибрежный Хьянис, или предъявляет на нее права? Ее вздумали передать от одного брата к другому как эстафетную палочку? Блэр не нужно задаваться вопросом, что подумала бы об этом Бетти Фридан, она знает ответ.

Блэр предлагает не останавливаться, пока они не пересекут мост Сагамор и въедут на Кейп-Код. Джоуи направляется к Крейгвилл-бич, где стоят столики для пикников с видом на воду. Он расстилает красную клетчатую скатерть и расставляет обед, приготовленный шеф-поваром своего отеля: холодный ростбиф, свежие булочки, вареные яйца, соленые огурцы, капустный салат, нарезанная клубника и кекс. Блэр хотела сказать, что у нее пропал аппетит из-за того, что ее выгнал из собственного дома неверный муж, но на самом деле она жутко проголодалась. Джоуи с восторженным вниманием наблюдает, как Блэр поглощает сэндвич с ростбифом, увенчанный нарезанным яйцом, капустным салатом и солеными огурцами – кучей соленых огурцов, – а затем отрезает толстый кусок кекса и посыпает ягодами.

– Полцарства отдам за взбитые сливки, – заявляет она.

Джоуи поднимает палец, и Блэр думает: сейчас он назовет ее избалованной соплячкой. Но вместо этого шурин мчится по пляжу к ларьку с мороженым. Блэр прищуривается, видит, как он достает из кармана монеты, а через мгновение возвращается с банкой взбитых сливок и ставит рядом с ее тарелкой.

– Просите, и дано будет вам, – говорит он. – Налетай.

«Вот каково это, когда тебя боготворят», – думает Блэр.

Они подъезжают к парому, Джоуи грузит чемодан Блэр на багажную полку и за руку провожает до пешеходного пандуса.

– Прокачусь с тобой на пароме, – говорит он.

– Нет! – восклицает Блэр.

Подумать страшно, что скажут мама и бабушка, если узнают, как она прибыла на Нантакет с Джоуи Уэйленом, а не Ангусом. Особенно бабушка. Экзальта будет сбита с толку, и придется многое объяснять.

– Ты и так столько для меня сделал! Все будет в порядке.

Блэр сжимает потрепанный экземпляр «Обители радости», захваченный в дорогу. Этот роман, свою палочку-выручалочку, она перечитывала полдюжины раз.

Джоуи отбирает и начинает рассматривать книгу.

– Эдит Уортон. Надо почитать. Этим же завоевал тебя Ангус?

– Ой, Джоуи. – Блэр становится на цыпочки и целомудренно касается его губ поцелуем.

– Я подожду, пока ты устроишься, и приеду тебя навестить, – говорит он.

– Скорее всего, на следующей неделе я вернусь в Бостон, – разочаровывает его Блэр.

Она имеет в виду, что приедет после того, как Ангус одумается и попросит ее вернуться домой.

– Это будет здорово! – ухмыляется Джоуи.

Он прижимает Блэр покрепче – так, что ей становится страшно за детей. Наконец, в последний раз стиснув ее в объятиях, Джоуи возвращается к машине.

Блэр поворачивается, чтобы еще раз посмотреть ему вслед, прежде чем войти в тусклое чрево парома. Джоуи сидит за рулем «Линкольна» и машет рукой, как сумасшедший. Блэр машет в ответ, но чувствует несомненное облегчение, когда он наконец отъезжает.

Everybody’s Talkin

[26]

24 июня 1969 года

Дорогой Тигр,

ты просто не поверишь!

За целую неделю на Нантакете я только раз была на пляже, утром воскресенья, – я, мама и папа. Папа настоял на поездке на мыс Грейт-Пойнт, хотел покататься на серфе. Дорога туда заняла больше часа, и мы чуть не застряли, потому что он спустил шины только до пятнадцати фунтов, а надо было до одиннадцати[27]. Мама убрала в холодильник бутылку «Шабли» и, когда мы наконец добрались до Грейт-Пойнта, начала пить. Похоже, она забыла про все материнские обязанности, не предложила сделать сэндвичи, поэтому их сделал папа и положил горчицу в мой сэндвич с сыром, пришлось бросить тот чайкам. На пляже не было никого, кроме рыбаков и одинокого тюленя, который плавал у берега. Папа сказал: где тюлень – там и рыба; но мама возразила, что где тюлень – там акулы, поэтому мне не разрешили плавать. Мама не предложила намазать мне спину «Коппертоном», а я побоялась попросить, поэтому обгорела на солнце.

Это был самый плохой пляжный день в моей жизни.

(Но ты другому не поверишь. Я подхожу к нужной теме… подожди!)

Мама пообещала взять меня на Циско-бич, пообщаться с ровесниками, но вечером воскресенья папа уехал, а она так расстроилась, что сказала: ей нужен минимум день, чтобы прийти в себя. Поэтому мы собирались поехать на пляж сегодня (во вторник) после урока тенниса. Занятия со Сьюз проходят отлично…

Джесси делает паузу. Сегодня она решительно записалась Джессикой Левин, а Экзальта вырвала у нее ручку и вычеркнула «Левин» жирной, гневной линией. Еще и сказала достаточно громко, чтобы услышали все, включая близнецов Данскоумб и миссис Уинтер:

– Джессика! Семья Николс состоит в клубе с 1905 года, со дня его основания. Счета оплачиваю я, а не твой отец. Поэтому в клубе ты будешь использовать мое имя, или я полностью лишу тебя права подписи. Ты меня поняла?

Чтобы не расплакаться, Джесси представила, будто бабушка, как обычно, не глядя по сторонам, переходит Норс-Бич-стрит и ее сбивает машина.

Джесси извинилась и ушла в раздевалку, где в туалетной кабинке скрывалась одна из сестер Данскоумб – то ли Хелен, то ли Хизер. Близняшка оставила на стойке между раковинами тканевую сумку с вышитой темно-синей монограммой. Джесси посмотрела на сумку. Монограмма гласила «ХАД». Она не знала второе имя ни одной из близняшек, но вполне возможно, даже вероятно, у Хелен и Хизер были одинаковые инициалы. Хотя Джесси считала, что никогда не станет красть у сестер Данскоумб – это казалось гораздо хуже, чем кража в клубе, – она приподняла деревянную ручку и схватила первое, что попалось под руку: пятидолларовую купюру и блеск для губ «Бонн Белл» со вкусом рутбира. Джесси сунула все в карман теннисного платья.

В туалете спустили воду. Через секунду появилась одна из близняшек и улыбнулась.

– Привет! – поздоровалась она.

Сердце Джесси рухнуло: это была Хизер, хорошая сестра.

– Привет.

Однако Джесси решила не тревожить Тигра этой историей. Брату незачем знать, что, пока он геройски сражается, Джесси на Нантакете превращается в прожженную злодейку. Она же не хотела красть. Просто так вышло.

…Но над подачей надо еще поработать. Я спросила у Сьюз, случалось ли, чтобы кто-то дважды повторял все ошибки на протяжении игры, и она ответила, что мне надо «поменять отношение».

Джесси понимает, что в ее пересказе ответ Сьюз звучит неприятно, а это не так. Тренер жесткая в хорошем смысле слова. Она не хочет, чтобы Джесси даже думала о двух ошибках в матче. Вместо этого призывает ученицу использовать позитивную визуализацию. У нее есть несколько любимых фраз: «Делай удар всем телом! Соберись!» Но Сьюз также дает Джесси советы, которые не имеют никакого отношения к теннису, например: «Никогда не меняй свою девичью фамилию. И сама зарабатывай на жизнь».

– Ты же не хочешь финансово зависеть от мужчины, правда? – спросила Сьюз как-то утром, пока они собирали с корта мячи.

– Хм… нет?

Сьюз подкатила теннисный мяч к белой кроссовке, одним быстрым движением ноги и ракетки подбросила его вверх и поймала.

– Скажи мне, Джесси, есть ли у тебя примеры для подражания?

– Мой брат во Вьетнаме. Служит стране.

– А примеры женщин?

Джесси задумалась. Наверное, стоило назвать маму? Но Кейт не сделала карьеру и не зарабатывала, как и Экзальта. Блэр преподавала, но уволилась, когда вышла замуж за Ангуса. Кирби сейчас трудится в отеле на Винограднике, но она вольная птаха, да еще курит марихуану, и пусть Джесси обожает сестру, примером для подражания назвать не может.

– Ты?

– Чертовски правильно! – И Сьюз подбросила еще один мяч.

Джесси возвращается к письму. Она приказывает себе не отвлекаться.

А вот теперь то, во что ты не поверишь. Я вернулась с урока тенниса, побежала наверх бросить купальник и…

УГАДАЙ, КТО СИДЕЛ НА МОЕЙ КРОВАТИ???

Блэр, вот кто!

Маме и бабуле она сказала, будто в Бостоне ей стало одиноко, Ангус вечно торчал на работе, и Блэр боялась, что если внезапно начнутся роды, то она окажется в квартире совсем одна, вот и решила приехать на Нантакет.

Тигр, ты бы видел, какая она огромная. Словно проглотила «Фольксваген-жук».

А правда в том…

Джесси снова останавливается. Она обещала Блэр, что никому не расскажет правду, но ведь Тигр далеко, вестей от брата не было уже несколько недель, и кто знает, доходят ли до него письма. С таким же успехом можно запечатывать послания в бутылку и бросать в океан.

…что Ангус изменяет Блэр с женщиной по имени Трикси. Позавчера к ней в гости зашел Джоуи Уэйлен. Блэр рассказала ему о вранье Ангуса и расплакалась. А потом, говорит, одно потянулось за другим. Ну знаешь, как это бывает.

Джесси и сама уже знает, как такое случается.

Затем внезапно появился Ангус и застукал Блэр и Джоуи целующимися! После чего вышвырнул Блэр вон!

Я очень рада, что она здесь. Правда, мама отдала ей мою комнату, а значит, мне придется переехать в «Пустячок», во вторую спальню наверху. Не помню, писала ли тебе, но в одной из спален живет внук мистера Кримминса, а сам мистер Кримминс спит внизу. Очень странно, что нам втроем придется жить в крохотном домике, но другой вариант – спать на двойной кровати с бабулей.

Нет уж, спасибо.

В четверг вечером мама ведет меня в «Безумного Шляпника» праздновать мой день рождения. Она выбрала этот вечер, потому что, если помнишь, по четвергам бабуля играет в бридж. Блэр заявила, будто она слишком огромная и не покажется на людях, поэтому пойдем только мы с мамой.

Я так хочу, чтобы с нами пошел и ты. Вот бы ты был здесь.

Пожалуйста, ответь побыстрее. Можешь писать маме, Кирби или Блэр, хоть даже бабуле, но только пиши, чтобы мы знали – Джесси почти выводит «что ты жив», – что с тобой все в порядке.

С любовью,

Месси

Mother’s Little Helper

[28]

Воскресным вечером Кейт везет Дэвида на пристань к последнему парому. Они приезжают, он наклоняется, целует ее и говорит:

– Ты слишком много пьешь.

Кейт хочет запротестовать, но не успевает вымолвить ни слова. Дэвид продолжает:

– Если так пойдет и дальше, станешь как твоя мамочка. А ведь этого никто из нас не хочет.

Он выходит из машины и становится в длинную очередь людей, возвращающихся в будничную жизнь после отличных летних выходных. Кейт ждет – вдруг муж помашет, – но автомобиль позади сигналит, и ей приходится уехать.

Дэвид высказал свое мнение.

И он прав. Она слишком много пьет.

Все началось в воскресенье двадцать пятого мая. После окончания базовой подготовки Тигра отправили за океан, на Центральное плато Вьетнама. Они с Экзальтой пошли на бранч, и Кейт так напилась, что Дэвиду пришлось выносить ее из «Юнион Клаб». Дома она вырубилась в спальне за задернутыми шторами, хотя было всего три часа дня. Проснулась в полночь, поняла, что во Вьетнаме сейчас полдень, и начала рыдать. Матери по всей Америке держались стойко, укрепленные любовью к стране и ненавистью к коммунизму, но Кейт не могла справиться с эмоциями. Тигр обладал хорошими инстинктами и уличной смекалкой, из него получился идеальный солдат, его отец был кадровым военным. Кейт следовало чувствовать уверенность и гордость, но она могла думать лишь о том, что может больше не увидеть сына.

Как ни жалко прозвучит, алкоголь – единственное, что ей помогает.

Дома, в Бруклине, когда Дэвид уходил на работу, а Джесси – в школу, Кейт открывала бутылку «Шабли», которую приканчивала к обеду. Днем она пила водку с содовой – в отличие от джина водка не пахла, – а потом, после возвращения Дэвида, наливала себе и мужу по стакану скотча, который они потягивали, пока смотрели Уолтера Кронкайта. Затем к ужину открывали бутылку вина, а заканчивался день глотком хереса или черничного бренди.

По мнению Кейт, все было не так страшно. Всего-то девять или десять бокалов за день, меньше чем по одному в час, хотя иногда вечером она выпивала несколько мартини за ужином, как в ту субботу в «Шкипере». Ужин они начали с шампанского, чтобы отпраздновать первый выходной Дэвида на острове, хотя, по-честному, это был фарс. Муж ненавидел Нантакет. Хотя Дэвид бы возразил, что любит сам остров, но ненавидит жить под одной крышей с Экзальтой, в ее доме. Особняк, даже вместе с «Пустячком», стал тесным для разросшейся семьи, а жить по правилам Экзальты оказалось тем еще испытанием. Дэвиду также не нравилось, что их общественная жизнь вращалась вокруг клуба «Поле и весло», где он не чувствовал себя частью сложившегося общества или даже просто желанным гостем.

Во время ужина в «Шкипере» Дэвид предложил:

– В фирме выдался удачный год, мне выплатят хороший бонус. Давай купим свой дом.

Он стал рассказывать, какое видел объявление о продаже дома в Мадакете, летнего коттеджа с отличным видом на Атлантику.

– Шесть спален. Четыре ванные и душевая. А еще двор, где может поместиться теннисный корт. Наш собственный теннисный корт.

Тут он потянулся к руке Кейт, но она подняла шампанское и осушила бокал. Кейт понимала желание Дэвида иметь собственный дом, и было заманчиво представить, как она сообщает Экзальте о переезде. Но… Мадакет? Тот находился в шести милях к западу. Дикая местность. Как Кейт сможет привыкнуть к тому, что она не в городе? Без возможности ходить в лавку «У Чарли», в клуб или в «Шкипер»? А что касается строительства собственного теннисного корта, то Дэвид, конечно, пошутил. Это было бы неуклюжей попыткой похвастаться знаменательным годом фирмы мужа, хуже разве что вырыть во дворе бассейн.

Печальная правда заключалась в том, что Кейт оставалась в плену у собственной матери, у «Все средства хороши» и у образа жизни, который вела последние сорок восемь лет на Нантакете. Она не хотела переезжать. Не желала меняться.

– Мама не будет жить вечно, – сказала Кейт.

Добрый Дэвид был слишком хорошо воспитан и не стал возражать даже после того, как понял, что его надежды на новую жизнь отвергнуты. Он улыбнулся:

– На что спорим?

Вечер стал портиться по дороге домой. Кейт все еще не призналась, что Билл Кримминс с внуком живут в «Пустячке», муж ничего не знал о ее договоренностях. Она решилась.

– Забыла тебе сказать, мама отдала «Пустячок» Кримминсу на лето.

– Вообще-то Экзальта сказала, что предложение исходило от тебя. К тому же с ним живет внук.

– Конечно, от меня. Чокнулся? – Кейт была так пьяна, что словно плыла сквозь толщу воды.

– Как мило с твоей стороны, Кейт. Ведь Билл Кримминс всегда о тебе заботился, правда?

Кейт наклонила голову, наблюдая, как движутся носки ее розовых балеток: левая – правая. В тяжелом опьянении ей представлялось, что это чьи-то чужие ноги. Билл Кримминс всегда о ней заботился? Их отношения куда сложнее такого общего заключения, но Дэвид, разумеется, ничего не знал о связи Кейт с семьей Кримминс. Она не могла рассказать ему об этом, как и о своем соглашении с Биллом. Дэвид решил, что жена помогла из доброты, хотя на самом деле она обменяла «Пустячок» на безопасность Тигра.

Кейт разрыдалась. Дэвид не привез весточки от Тигра. Письма были ее кислородом, а без кислорода Кейт не могла жить.

Весь понедельник ей удалось продержаться без выпивки, пришлось отказаться от обеда с Экзальтой в клубе и отменить поход с Джесси на пляж, потому что ни того ни другого Кейт не выдержит без вина. Вместо этого она заходит в магазин «У Чарли» за правильными продуктами и посещает фермерскую лавку на Хаммок-Понд-роуд. Для кукурузы и помидоров еще слишком рано, поэтому Кейт приходится довольствоваться редиской, маш-салатом и дыней-канталупой. Напоследок она заглядывает в «Пекарню Эйми» за португальским хлебом, приезжает как раз в тот момент, когда из печи достают свежие буханки. Она хочет приготовить прекрасный холодный ужин: хлеб с соленым маслом, салат-латук с нарезанной редиской, холодный цыпленок су-вид с домашним русским соусом, а также пара сыров, привезенных из «Сейвенорса». Похоже, еды получится слишком много для нее, Экзальты и Джесси, поэтому Кейт задумывается, не пригласить ли к ужину Билла Кримминса. Не покажется ли она назойливой? Кейт хочет знать, получил ли он ответ от своего шурина, личного друга и доверенного лица генерала Крейтона В. Абрамса. Однако, пожалуй, Билл и сам придет, как только получит новости, и в конце концов Кейт решает, что присутствие мистера Кримминса за столом только выбьет ее из колеи.

Она смотрит Уолтера Кронкайта, потом ужинает на кухне с Джесси и Экзальтой. Мать хвалит соус и съедает четыре куска хлеба. Она осушает два бокала «Хендрикса» с тоником, льдом и лаймом – сама готовит коктейль, это ее единственный кухонный трюк, – а Кейт, чтобы занять руки, принимается за уборку. В семь тридцать с посудой покончено, остатки еды завернуты и убраны и все еще светит солнце. Сейчас третий день после солнцестояния, светлые часы длинные, слишком длинные. Кейт измучилась без алкоголя.

Она идет в постель.

Удастся ли ей выдержать вторник? Она слышит ранний подъем Джесси и Экзальты – те спешат на урок тенниса – и хочет пойти с ними, но мать закажет коктейль, и Кейт не устоит. Она снова ложится в кровать и кладет на лицо подушку, закрываясь от солнца.

Кейт снова просыпается, в доме тихо. Она выбирается из постели и подходит к окну ровно в тот момент, когда Пик уезжает на велосипеде вниз по Фэйр-стрит, против движения. Босой, в желтых плавках, на шее полотенце. Кейт предполагает, что он отправился на пляж, и тоскует по летним дням своего детства. Ее еще не представили мальчику должным образом, Билл Кримминс, вероятно, избегает этого по вполне понятным причинам. Но рано или поздно знакомство должно произойти.

Кейт следит за Пиком, пока тот не исчезает из поля зрения, и потом спускается в кухню, чтобы приготовить экстракрепкую «отвертку». На середине второго коктейля она слышит, как кто-то заходит в заднюю дверь. Кейт сидит в кабинете, наблюдает, как летний бриз колышет вертушки Экзальты.

Тигру больше всех нравился индейский вождь в каноэ.

Джесси с Экзальтой еще в клубе, – должно быть, это Билл Кримминс.

Может, он ходил на почту. Может, получил ответ.

Кейт оставляет «отвертку» в кабинете. Если Билл сообщит то, что она хочет услышать, что ей нужно услышать, то – боже правый – она навсегда бросит пить.

Кейт заходит на кухню и вскрикивает от удивления. Она обнаруживает не Билла Кримминса, а Блэр! Кейт моргает: может, из-за водки с утра пораньше мозг сыграл с ней дурную шутку. Мысль подкрепляется тем фактом, что Блэр сама на себя не похожа. Она выглядит как собственная карикатурная копия, будто ее накачали воздухом так, что дочь вот-вот лопнет.

– Горошинка? – окликает Кейт.

Блэр разражается слезами.

Кейт смешивает еще две «отвертки», ведет Блэр в свою спальню и включает кондиционер на полную мощность. Экзальта не любит, если кондиционером пользуются до июля, но уже слишком душно. Бедная Блэр не только в истерике, она блестит от пота. Ей нужна прохладная комната, где они смогут поговорить наедине. А если Экзальта и Джесси вернутся домой, шум кондиционера заглушит слова.

Кейт переживает, как Блэр поднимется по лестнице. Она такая огромная!

Дочь плюхается на кровать и сбрасывает сандалии с отекших ног. Кейт протягивает ей «отвертку».

– Сделай глоток, – говорит она. – Водка тебя успокоит, а в соке много витамина С, который полезен для малышей.

Блэр выпивает стакан залпом. Кейт достает из комода носовой платок. Если дочь здесь, значит, новости и вправду плохие, однако Кейт рада возможности отвлечься от мыслей о Тигре.

– Что случилось? – спрашивает она.

Блэр трясет головой.

– С Ангусом все кончено.

– Блэр, послушай, я же говорила тебе…

– Это не моя идея. Ангус сам решил. Он попросил меня уехать.

– Что?

Кейт всегда находила Ангуса несколько странным, социально неуклюжим, возможно из-за необычайно высокого IQ, но никогда не думала, что он способен выставить беременную жену на улицу. Это… варварство, вот что это такое. А Блэр к тому же беременна близнецами.

– Это из-за той женщины? – Кейт закрывает глаза и отгоняет мысли об Уайлдере и всех пережитых с ним страданиях.

– Он признался, что встречается с ней. А потом потребовал, чтобы я ушла.

– Я… У меня слов нет. Понять не могу, как он мог поступить так жестоко?

Блэр опускает глаза на свой огромный живот.

– Это не совсем вина Ангуса. Ко мне в гости заехал Джоуи Уэйлен и…

«Боже правый, – думает Кейт, – что она собирается сказать?»

– …И я поцеловала его. По-настоящему поцеловала, мама! И тут вошел Ангус! – Блэр снова начинает рыдать. – Решил сделать мне сюрприз, подарить цветы в честь новости о близнецах, а я целовалась с его братом!

«Господи», – думает Кейт. Она давно подозревала, что Блэр неровно дышит к Джоуи, причем взаимно.

– Но Ангус понимает, что ты расстроена его отношениями с другой женщиной? И ты объяснила, что сама не своя из-за беременности?

– Он бы не стал слушать. А Джоуи все только испортил. Заявил, что любит меня. Они подрались прямо у меня на глазах, и Ангус сказал, что, по его мнению, я буду счастливее с Джоуи.

– Что за бред! – восклицает Кейт.

– Джоуи довез меня до парома. Думаю, он все еще любит меня. Да так оно и есть.

– Что там чувствует Джоуи Уэйлен – не наше дело, – перебивает Кейт. – Меня волнует, что чувствуешь ты. А ты любишь Ангуса, так?

Блэр колеблется, но ее ответ не имеет значения. Она вышла замуж за Ангуса, к добру или нет. Отец детей – Ангус, а не Джоуи. А отцовство – не то, что можно просто передать другому человеку. Хотя Кейт ведь именно так и сделала, Дэвид вырастил ее троих детей как своих.

– Джоуи внимательный, он заботится обо мне, – говорит Блэр. – Я уверена, что если захочу работать после рождения детей, то он будет только за.

– Работать после рождения детей? Горошинка, у тебя близнецы. Это куча хлопот.

– Я захотела взбитых сливок к пирогу, и Джоуи тут же побежал к мороженщику и купил.

Кейт обнимает дочь за плечи.

– Перестань болтать ерунду. Ты замужем за Ангусом и останешься замужем за ним. Будешь растить детей, как я вырастила тебя. Материнство – это жертва, поэтому и вознаграждается.

– Но…

– Через несколько дней Ангус придет в себя. Максимум через неделю. И тогда мы отправим тебя домой.

Пока Блэр всхлипывает в платок, Кейт прикидывает, как обустроить дочь хотя бы на неделю. Надо сегодня же позвонить в сельскую больницу, убедиться, что там есть врач, который сможет в случае необходимости принять роды. А где Блэр будет спать? Кейт не может поселить ее в «Пустячке» с Кримминсами. Значит, Блэр придется занять комнату Джесси, а та переедет в «Пустячок». Это не лучший вариант, но всего лишь на неделю. Младшая дочь переживет.

Бедная Джесси. Кейт пообещала ей поездку на пляж, а теперь ничего не выйдет, да еще и из спальни ее выгоняют. Кейт допивает «отвертку» и ощущает, как по телу, невзирая на хаос, растекается спокойствие. Она поведет Джесси на ужин в четверг вечером, пока Экзальта играет в бридж. И станет давать дочке больше свободы. Вот что сейчас нужно детям, думает Кейт. Свобода.

Magic Carpet Ride (реприза)

Первые выходные Кирби проводит с Патти и Люком. Те как-то мгновенно стали парочкой, отчего Кирби порой ощущает себя третьей лишней. Люк Уинслоу перешел на старший курс Колумбийского университета. Он специализируется на бизнесе и, по его словам, после окончания учебы отправится на Уолл-стрит работать в инвестиционной компании своего отца, «Дрексел Харриман Рипли». Родителям Люка принадлежит дом на Винограднике, где сейчас живут Томми, брат Патти, с соседом Юджином. Кирби ожидает увидеть нечто среднее между притоном и общежитием, но, когда после прекрасной буколической поездки по холмам в Чилмарк они заруливают на подъездную дорожку, впереди открывается целый комплекс с видом на пруд Нашакуица: два ранчо, крытых кедровой черепицей, как почти все дома на Нантакете. Парни живут в доме поменьше, родители Люка – в большом, но они появляются на Винограднике только в выходные.

Маленькое ранчо поражает воображение Кирби. Раздвижные двери ведут в длинную комнату со снежно-белыми стенами и белыми балками. Мебель современная, ни одной прямой линии. У стены помадно-красный диван, похожий на лежащую женщину, к нему примыкают два кресла-раковины, бирюзовое и ядовито-зеленое. Тут и там висят огромные полотна, сплошь современные: женские обнаженные фигуры в стиле Матисса и Шагала. В одном конце комнаты минималистская кухня – три вращающихся барных стула у белой мраморной столешницы, широкая деревянная чаша наполнена сливами и вишнями, на открытых полках керамическая посуда в деревенском духе.

С другой стороны дома две спальни: одна – с двумя широкими кроватями (для Томми и Юджина), другая – с двуспальной (для Люка), все застелены хрустящим белым бельем. Спальни соединены белой же ванной комнатой, выложенной плиткой, пол вымощен сланцево-голубыми речными камнями.

«Красота», – думает Кирби. Это самый шикарный дом из всех, где она бывала. Люстра в гостиной, похожая на рыбу оригами. Люк говорит, что та сделана из рисовой бумаги.

– Кто рисовал картины? – спрашивает Кирби. Обнаженные женщины сладострастны, с длинными волосами, как у Боттичелли.

– Моя мать, Эльза Уинслоу. – Люк произносит это имя так, будто Кирби могла о ней слышать. В Симмонсе она брала курс истории искусств, поэтому знает Матисса и Шагала.

Кирби любопытно, насколько знаменита Эльза Уинслоу. Может, она даже культовая художница, как Энди Уорхол.

– Она потрясающая, – восхищенно говорит Кирби.

– О да, – бросает Люк, – и отлично знает об этом.

Кирби смотрит на Люка новыми глазами. Сначала он показался ей обычным парнем: само собой, привилегированным, если учесть тщательно отреставрированный «Джип-Виллис», но не сильно отличающимся от ребят из Бруклина. Теперь, увидев супермодное пляжное бунгало, она была заинтригована. Кирби с завистью представляет себе его родителей – влиятельного финансового брокера из центра города и богемную художницу из Гринвич-Виллидж. Они не зациклены на деньгах или правилах, как родители Кирби. По сути, подарили Люку собственный дом, чтобы сын жил там со своими друзьями.

Кирби заглядывает в спальни.

– Я думала, три парня перевернут дом вверх дном. А у вас так чисто, даже не верится.

– У нас есть горничная, – сообщает Люк. – Мартина. Она живет в том доме.

Люк хватает Патти и щекочет ее, Патти вскрикивает, и они вдвоем падают на красный диван. Парочка начинает целоваться, Кирби очень хочет попросить их остановиться, но ей неловко выглядеть занудой. Она подходит к кухонному столу и рассматривает миску с фруктами. Сливы и вишни почти одинакового цвета, но не совсем (глубокий фиолетовый и великолепный пурпурно-красный), и Кирби понимает, что даже фрукты здесь – произведение искусства. Она отщипывает вишню. На вид та спелая и сочная, Кирби не может удержаться и съедает ягоду. С момента прибытия на остров ее рацион состоял из каши на завтрак, жареных моллюсков из «Джордано» и черствых пончиков в гостинице. Вишня слаще, чем все ягоды, что она пробовала раньше. Кирби дочиста обсасывает косточку и незаметно выплевывает в руку. Позади, с дивана, доносится влажное хлюпанье языков и тяжелое дыхание. Она старается не думать о Скотти Турбо. Кирби отнюдь не ханжа, но ей не хочется оставаться в комнате, пока Люк и Патти дурачатся. Кирби выходит через раздвижную дверь. Краем глаза она замечает, как Люк ведет подружку в спальню. Дверь закрывается.

Что ж.

Кирби сама толком не поймет, отчего смущается. Это они должны чувствовать себя неловко. Патти, может, и простовата, но ведь Люка явно воспитывали в духе светских приличий. И все же он парень… а парни хотят одного, причем здесь и сейчас. Это Кирби усвоила на собственном опыте.

Чтобы отвлечься, она любуется видом на пруд. Зрелище поистине захватывающее. Кирби надеется, что Патти выйдет замуж за Люка и унаследует ранчо от отца-банкира и матери-художницы, тогда будет возможность посещать это место до конца своих дней.

Она садится на веранде лицом к солнцу, через некоторое время появляются влюбленные. Подруга раскраснелась, Люк глядит торжествующе.

– Пойдем на пляж? – зовет он.

Поскольку Люк живет в Чилмарке, у него есть доступ на Люси-Винсент-бич.

– Это самый уникальный из всех пляжей Виноградника. Вам, ребята, повезло меня встретить, – объявляет он.

Люк усмехается, и Кирби не может его совсем возненавидеть, хотя уже начинает. Но, ступив на Люси-Винсент-бич, признает: да, им повезло (им – в смысле Патти) встретить Люка Уинслоу. Широкий золотой пляж упирается в суровые сценические скалы. Он куда красивее Инквелла и гораздо выше классом, отчего Кирби негодует. Она спрашивает себя, не является ли это примером институционального расизма, но затем решает расслабиться. Инквелл – городской пляж, а Люси-Винсент – на отшибе, продуваемый ветрами и дикий.

Кирби моментально замечает, что к воде идет обнаженный джентльмен. То есть полностью голый. Его пенис тяжело болтается между ног. Кирби осматривает пляж и понимает, что абсолютно все вокруг голые. Читают в шезлонгах, спят лицом вниз, задрав к небу зады, идут рука об руку, разговаривая, – совершенно нагие.

Кирби старается не выдать изумления. На дворе шестьдесят девятый, нагота – это не страшно, она знает, но… Боже мой. Сидеть одетой на нудистском пляже куда неприятнее, чем быть единственной белой на негритянском. Неужели от Кирби потребуют раздеться? Она косится на Патти. Лицо той ярко-красное, но от смущения или от солнца, сложно сказать. Добрая католичка Патти, должно быть, шокирована.

Люк находит просторное свободное местечко и ставит пенопластовый холодильник, наполненный «Шлицем» и бутербродами с курицей, которые приготовила французская горничная Мартина (Кирби мельком видела ее в черной униформе, белом фартуке и чепчике с оборками). Он расставляет стулья, и Кирби ждет, гадая, что будет дальше. Патти снимает черную марлевую накидку, под ней консервативный черный же закрытый купальник.

– Мы на Люси-Винсент! Все долой! – заявляет Люк.

Патти качает головой.

– Патрисия.

– Она не хочет, – вмешивается Кирби, – и я тоже.

Затем сбрасывает джинсовые шорты и крестьянскую блузу, но решает, что останется в бикини.

Патти, однако, срывает с себя черный купальник и предстает перед ними в роскошной наготе. Ее плоть обильна; она похожа на женщину с картины Рубенса. Патти выглядит, думает Кирби, как женщина с картины Эльзы Уинслоу: круглые груди и румяные соски, щедрые бедра и изгиб живота, спускающегося к темным волосам на лобке. Кирби узнает эту романтику: Люк нашел в Патти олицетворение искусства своей матери.

Но затем Кирби замечает, что подруга дрожит. На ее ляжке виднеется красноречивый ярко-красный след – отпечаток руки.

Люк раздевается, отвернувшись от Кирби, так что она видит только его белую спину. Кирби притворяется, будто тщательно раскладывает полотенце, затем ложится на живот и развязывает шнурки бикини, и на этом все. Повернув шею, она видит, как Люк ведет Патти к воде, оба в чем мать родила.

Кирби опускает голову на руки. Брошенные родителям слова подтвердились: лето на Винограднике – это очень познавательно.

Через несколько дней температура воздуха поднимается почти до тридцати при стопроцентной влажности. В начале недели с воды дует ветерок, но к пятнице небо становится тяжелым, серым и пасмурным, а воздух – горячим и душным. Естественно, именно эту неделю выбирает вентилятор в комнате Кирби, чтобы трагически отдать концы. Без видимых причин он перестает вращаться, а когда она подходит пошевелить вилку, внезапно вспыхивает электрическая искра и появляется едкий запах.

Ей жизни нет без вентилятора. Жара растет, а ее комната на самом чердаке, и без вентилятора воздух остается неподвижным, невзирая на распахнутое окно. Кирби обращается к Эвану, племяннику мисс О’Рурк, который обещает сходить и принести ей новый вентилятор. С большим удовольствием.

После обеда в дверь спальни Кирби стучат. Она лежит на кровати и слушает «Lady Soul» Ареты Франклин – альбом, который привезла для развлечения в дождливый день или воскресенье. Если это Микаэла пришла жаловаться на звук, решает Кирби, она извинится, а потом, когда зануда спустится вниз, включит на максимальную громкость альбом для гнева, «Electric Ladyland» Джими Хендрикса.

А может, за дверью Патти. Люк заехал за ней пораньше, чтобы отвезти в Менемшу отведать омаров, и Патти предложила подруге присоединиться, но Кирби отказалась. С Люком встречается Патти, а не она, и немного странно, что Патти всякий раз тянет за собой подругу. Неужто боится Люка? Кирби спросила ее о красной отметине на бедре.

– Он что, ударил тебя в спальне? Он… ну не знаю… шлепал тебя?

Патти неловко рассмеялась.

– Это игра. Ролевая игра.

– Ролевая игра?

– Я актриса.

Кирби открывает дверь. Перед ней Барб. Кирби удивляется, что могло привести ту на жаркий, кишащий мышами чердак.

– К тебе гости, – говорит Барб.

– Гости?

Может, это Эван принес вентилятор? Кирби не медлит ни минуты. Она надевает мини-платье в горошек и повязывает бандану. Торопливо спускаясь по лестнице, гадает, какую благодарность может ожидать Эван.

Барб ждет на втором этаже вместе с Мирандой и Морин – Микаэла, к счастью, отсутствует, – и Кирби думает, что девицам, должно быть, очень скучно, если они так заинтересовались Эваном с его коричневыми брюками из полиэстера и лучшими воскресными туфлями.

Однако, подойдя к входной двери, Кирби понимает причину переполоха. Ее ждет не Эван. Это Даррен Фрейзер. Кирби знает: для соседок гость-джентльмен – событие из ряда вон. А уж темнокожий гость-джентльмен, пожалуй, нечто вовсе нереальное.

Сердце Кирби наполняется теплом, как воздушный шар.

– Привет! – говорит она.

– У меня выходной, – сообщает Даррен. – Я подумал, ты будешь не против покататься на карусели.

– С удовольствием.

Кирби поворачивается и машет соседкам, что сгрудились на лестнице и выглядывают, словно смотрят комедию «Угадай, кто придет к обеду?»[29].

– До встречи, дамы!

Как назло, на тротуаре они сталкиваются с Эваном; тот держит в руках огромную прямоугольную коробку с кондиционером.

– Это для моей комнаты? – с надеждой спрашивает Кирби.

– Так было задумано, – ворчит Эван и с грохотом опускает коробку на верхнюю ступеньку.

На кондиционер Кирби даже не рассчитывала.

– Не знаю, как тебя благодарить! Ты не представляешь, каково там, наверху. Я живьем варюсь. – Кирби укоряет себя за то, что использовала столь грубую фразу в присутствии двух джентльменов. Ее мать была бы потрясена. – Большое тебе спасибо!

Эван достает из кармана штанов платок и вытирает лоб.

– Не представляю, как донесу его до чердака.

– Предоставь это мне, чувак, – вклинивается Даррен.

– Даррен? – Эван моргает за квадратными стеклами очков. – Даррен Фрейзер? Откуда ты взялся?

Даррен, конечно же, все это время стоял рядом. Как Эван не заметил его? Неужели Ральф Эллисон был прав: негры невидимы для белых людей? Кирби читала его книгу на уроке английского языка, и это высказывание показалось ей гиперболой, но теперь, наблюдая за реальным социальным взаимодействием, она начинает сомневаться.

Даррен легко поднимает коробку.

– Свежие руки, – провозглашает он, и Кирби думает, что другие парни стали бы хвастаться силой и выносливостью, а Даррен, наоборот, старается преуменьшить свои достоинства. – Мы идем на чердак?

– На чердак, – подтверждает Кирби.

Эван следует за Дарреном по пятам по двум лестничным пролетам и, сообразив, что его переиграли, дважды предлагает забрать коробку.

– Я донесу, – отказывается Даррен. Он не пыхтит и не потеет, а его бицепсы играют несомненно привлекательно. Кирби идет сзади, а значит, Эван не может заглянуть ей под платье. Даррен оказывается героем, с какой стороны ни глянь.

Кирби открывает дверь, и ее едва не сбивает с ног горячий спертый воздух. На голову словно набросили влажное мохеровое одеяло. Она ощущает удушье.

– Да уж, теперь я понимаю всю важность миссии, – комментирует Даррен. – И как ты здесь жила?

– У меня был вентилятор, но сломался.

Кирби осматривает комнату: не валяются ли непристойные личные вещи. Если бы она знала, что у нее будут гости, да еще и Даррен, то убралась бы: например, спрятала коробку с тампонами и, возможно, накрыла чем-то топ от бикини на спинке стула. Например, положила бы на тумбочку книгу «Человек-невидимка» в мягкой обложке. Ранее она взяла с книжных полок в отеле книгу Эмили Пост[30], чтобы совершенствоваться в работе, и теперь надеется, что Даррен не заметит на кровати раскрытый томик; ей кажется, тот вызывающе бросается в глаза.

Даррен ставит коробку, вынимает из пенопласта кондиционер и изучает единственное окошко:

– Подойдет?

Он смотрит на Эвана, тот пожимает плечами, и надежды Кирби рушатся. Она уверена: домовладелец не потрудился измерить окно, так что мечта о кондиционере вот-вот лопнет. Даррен устанавливает блок в проем, с каждой стороны остается по несколько дюймов.

Он поворачивается к Кирби.

– Пара книг найдется?

Вот ее шанс! Кирби роется в старом отцовском дипломате, который носит во время учебы. Для развлечения она взяла с собой шесть книг, но пока ни одной не открыла. Кирби выбирает две, которые, по ее мнению, продемонстрируют эрудированность и начитанность – «Мисс Джин Броди в расцвете лет» Мюриэл Спарк и «Человек с огоньком» Дж. П. Донливи.

Даррен берет книги и вертит «Человека с огоньком».

– Люблю эту вещь. Так люблю, что неловко использовать для подобной цели, но это временно. У меня в гараже есть пара брусьев два на четыре, могу их обрезать, чтобы заполнить промежутки.

Кирби смотрит на Эвана, удостоверяясь, что тот все слышит. Даррен читает литературу и может обрезать несколько брусков два на четыре, забить щель в окне, которое Эван забыл измерить. Племянник хозяйки стоит в стороне, сцепив руки на груди, и смотрит на Даррена. Он даже не притворяется, что хочет помочь. Кирби сердится, но через секунду кондиционер установлен. Даррен подключает его к сети и нажимает пуск. Кирби становится перед струей восхитительно холодного воздуха и закрывает глаза.

– Божественно, – восхищается она.

– Всегда рад, – отзывается Эван. – Только не хвастайся направо и налево, потому что я не могу себе позволить поставить кондиционеры всем остальным. Просто… здесь очень жарко.

– Спасибо, – благодарит Кирби.

Выйдя на улицу, она повторяет Даррену:

– Спасибо.

– Эван купил кондиционер, потому что ты ему нравишься, – сообщает Даррен. – Это любовное письмо весом в двенадцать кило.

– Ой, не надо. Кажется, я должна за него извиниться. Эван просто стоял и смотрел, как ты делаешь всю работу.

Даррен пожимает плечами.

– Я сам предложил. Хотел произвести на тебя впечатление.

– Правда? – улыбается Кирби.

Даррен тянется к ее руке, и это совершенно естественно.

Поскольку день пасмурный и отдыхающие не пошли на пляж, на карусель «Летающие лошади» образовалась длинная очередь. Даррен покупает билеты и коробку попкорна, они вдвоем едят и смотрят, как люди всех возрастов катаются на старинных лошадях, каждый хватает серебряное кольцо из автомата и кладет на ухо своего животного. Последнее кольцо, объясняет Даррен, латунное; схватив его, получаешь дополнительную поездку. По его словам, вся суматоха из-за каких-то сорока центов, но так веселее.

– А тебе доставалось латунное кольцо? – спрашивает Кирби.

– Ни разу. Мама говорит, это потому, что в остальном я счастливчик.

– Кажется, я не нравлюсь твоей маме. Тогда, на пляже, она смерила меня неприятным взглядом.

Даррен выбрасывает пустую упаковку из-под попкорна и берет Кирби за руку. Ее сердце не просто поет, оно выводит высокую ноту сопрано.

– Мама защищает меня. Поверь, дело не в тебе.

«Уж поверь, во мне», – думает Кирби.

– Ты когда-нибудь серьезно встречался с девушкой? – спрашивает она.

– Однажды, еще на первом курсе. Ее звали Аманда.

Аманда. Похоже на имя белой девушки, но Кирби боится уточнять. Она обнаруживает, что ревнует к Аманде, самой смешно.

– А она нравилась твоей маме?

– Мама ее ненавидела. – Даррен смеется. – А ты? Встречалась серьезно с парнем?

«Офицер Скотти Турбо», – думает Кирби. Эту историю она ни за что не расскажет. Однако совсем умолчать о ней тоже нельзя.

– Однажды, – повторяет она. – Он был… старше. Полицейский.

– Полицейский? – удивляется Даррен и присвистывает. – О черт, с таким трудно соревноваться. Я ревную.

Кирби сжимает его руку.

– Не стоит. Все кончено. Серьезно, кончено.

Наконец подходит их очередь садиться на карусель. Они выбирают соседних лошадей, Даррен внутри, Кирби снаружи.

Карусель начинает кружиться, и Кирби вскидывает руки вверх. Она никогда не была так счастлива.

Латунное кольцо им не достается, его хватает маленькая девочка с кудряшками цвета заварного крема, похожая на Баффи из шоу «Семейный роман», но, несмотря на это, Кирби сходит с карусели с ощущением, что ей повезло во всех сферах жизни.

Даррен провожает ее назад к дому на Наррагансетт-авеню и говорит:

– Завтра вернусь с брусьями. Кстати, приходи к нам на ужин в воскресенье. Что скажешь? По воскресеньям у нас вечеринки здоровой кухни – готовим на пару.

– Ты уверен? – переспрашивает Кирби. Она обожает моллюсков на пару. На Нантакете они с Тигром сами собирали моллюсков дедушкиными граблями. Как тщательно их ни промывай, в миске всегда оставался песок, и именно это делало моллюсков аутентичными.

– Разумеется, уверен. Приходи к пяти, у нас будет достаточно времени, чтобы пообщаться до того, как уйдешь на работу. Получше познакомишься с мамой, а папа в общении намного проще.

«Его мама – вот настоящий судья», – думает Кирби.

– Хорошо, – говорит она. – Увидимся в воскресенье.

Даррен наклоняется и нежно целует ее в губы. Она даже не успевает понять, понравилось ли ей. Он сразу уходит, махнув рукой.

Кирби влетает в дом. Даррен Фрейзер поцеловал ее! Пригласил на ужин! И что самое удивительное, она больше не думает о нем как о черном. Только как о Даррене.

Кирби по наитию стучится к Патти, и та кричит:

– Входите на свой страх и риск!

Кирби находит подругу у бюро, та в одних трусиках смотрится в зеркало.

– Привет, – здоровается Кирби и понижает голос до шепота. – У меня теперь есть кондиционер. Хочешь подняться наверх и понежиться?

– Мне надо на работу. Двойной сеанс: «Ограбление по-итальянски» и «Железная хватка».

Патти старается говорить легким тоном, но Кирби чувствует: что-то не так. И тут она видит на руке подруги фиолетовый синяк.

– Эй. Это еще что?

Кирби берет Патти за локоть, чтобы рассмотреть получше. Та отдергивает руку.

– Я же тебе говорила, ролевые игры.

– Патти. – Кирби встречается с подругой взглядом в зеркале, это кажется более легким, чем смотреть в лицо. – Он бьет тебя?

– Это игра! – отрубает Патти. – А теперь уходи, пожалуйста.

Help!

[31]

Такое ощущение, что Блэр стала заложницей собственного тела. Она на тридцать четвертой неделе беременности. До родов еще шесть недель. Блэр слышала, что близнецы часто рождаются раньше срока, но также говорят, будто первые дети нередко появляются на свет с задержкой.

«Рано, – думает она, – рано. Сегодня, завтра, прямо сейчас».

Конечно, отца у детей не будет.

Блэр до сих пор не верится, что Ангус попросил ее уйти. Однако порой пытается представить свои ощущения, застукай она мужа со своей сестрой Кирби. Это было бы невыразимо ужасно – куда хуже, чем узнать о безликой Трикси.

Она втайне ожидала, что во «Все средства хороши» ее будет ждать букет цветов и записка с извинениями. Этого не случилось, и Блэр решила, что, возможно, Ангус явится лично. Открыв входную дверь, она притворится возмущенной. Заставит мужа пострадать несколько минут, прежде чем смирится и впустит.

А потом они просто вернулись бы к тому, на чем остановились прошлым летом. Ангус мог бы работать за столом ее деда; они стали бы прогуливаться в город за мороженым, ходить на романтические ужины, делить сигареты на скамейке в верхней части Мэйн-стрит. Ведь очевидно, что мужу нужен отпуск, а им двоим надо отдохнуть вместе.

Но Ангус даже не позвонил, чтобы узнать, благополучно ли жена добралась до острова. Блэр надеялась, он прикован к постели приступом – только это и могло послужить оправданием. И поделом ему.

В первый день пребывания Блэр на Нантакете Экзальта отвела Джесси на урок тенниса, а у Кейт появились дела в городе, так что Блэр осталась дома одна. Она любит «Все средства хороши», но еще больше обожает «Пустячок». В крошечном домике прошли ее подростковые годы. Там она выкурила первую сигарету и впервые налила джин с тоником в одну из баночек с желе, что стояли в шкафу. Летом, когда Блэр исполнилось четырнадцать, она позволила Ларри Уинтеру поцеловать ее на террасе с видом на Пламб-лейн, и до конца сезона тот появлялся под террасой в предрассветные часы и звал Блэр, как будто они были Ромео и Джульеттой. В «Пустячке» она сотни раз играла с братом и сестрой в «Монополию» и карты; готовила попкорн в двухквартовой кастрюле, в половине случаев сжигая ее; читала первый роман, в который по-настоящему влюбилась, – «Унесенные ветром»; учила Тигра, Джесси и близнецов Данскоумб делать морские валентинки из ракушек и картонных коробок.

Блэр сидела в «Пустячке» за маленьким круглым кухонным столом, когда мать сказала, что выходит замуж за своего адвоката Дэвида Левина. Блэр не знала, как реагировать. С одной стороны, ей нравился Дэвид Левин, потому что он считал Блэр умной, постоянно спрашивал ее о столицах штатов (Франкфорт, Кентукки; Джуно, Аляска) и о порядке правления американских президентов (Закари Тейлор, Миллард Филлмор, Франклин Пирс). С другой стороны, она знала, что обязана хранить верность отцу, который умер совсем недавно. Блэр подумывала надуться или даже заплакать, но в итоге приняла новость радостно, и мать заметно расслабилась. «Ты единственный ребенок, о котором я беспокоилась, – сказала Кейт. – Кирби и Тигр слишком маленькие, чтобы понять».

Блэр надеялась, что после отъезда Кирби и Тигра «Пустячок» будет полностью принадлежать ей одной, но Кейт сообщила, что этим летом там живет мистер Кримминс с внуком.

– Внуком? – переспросила Блэр. – Ты имеешь в виду…

– Сына Лорейн. Его зовут Пикфорд. Пик.

– Сколько ему лет?

– Пятнадцать.

«Ну да, – подумала Блэр. – Лорейн сбежала примерно тогда же». Она хранила яркие воспоминания о Лорейн; когда-то давно та была ее няней, пекла восхитительное лимонное сахарное печенье и разрешала Блэр разбивать яйца. До сих пор помнилось, как Лорейн учила ее стучать яйцом о бортик миски, затем класть большие пальцы на края трещины и осторожно вскрывать яйцо, чтобы выпустить внутренности – слизистый белок и плотный желтый шарик желтка.

– А где сама Лорейн? – спросила Блэр, на что мать ответила:

– Никто не знает. Они с Пиком жили в коммуне в Калифорнии, а этой весной Пик проснулся – а она уехала.

– Бросила сына?

Блэр еще не вступила на собственный путь материнства, но понимала, насколько такой поступок отвратительный и противоестественный. С другой стороны, Лорейн с детства казалась печальной и испорченной и никак не поддавалась добросердечному воспитанию мистера Кримминса. Самой отличительной чертой Лорейн были ее длинные темные волосы. Занимаясь выпечкой, она закручивала их в толстый пучок, а выходя вечером на улицу, распускала. Блэр так и не знала, как няне удалось вырастить такую роскошную шевелюру. Еще Лорейн сделала татуировку в виде полосатого окуня на верхней части ступни. Татуировка восхищала Блэр, потому что, когда Лорейн шла, казалось, будто рыба плывет. Блэр не слышала, чтобы татуировки были у кого-то, кроме военных, и она подслушала, как бабушка говорила, будто татуировка – это позор. «Сразу видно, что у девочки нет матери», – сказала Экзальта. Лорейн постоянно встречалась с мужчинами в «Сундуке боцмана» и засиживалась так допоздна, что завтракать проскальзывала прямо в «Угольный камбуз». Ей не нравился пляж, но Экзальта разрешала няне пользоваться семейной тринадцатифутовой яхтой «Бостонский китобой». Лорейн рассказывала Блэр, что выходила на яхте одна, плыла по гавани до Покомо, а затем голой ложилась на нос судна. Эта деталь была настолько шокирующей, что и по сей день, вспоминая о Лорейн Кримминс, Блэр представляет ее распростертой на носу яхты, русалочьи волосы развеваются по воде.

Блэр проголодалась. Она так раздалась, что плюнула на диеты. Займется похудением после рождения детей. На кухне Блэр наливает чашку кофе, добавляет сливки и сахар, затем поджаривает португальский хлеб, намазывает его арахисовым маслом и сверху кладет нарезанный банан. «Остановись, – думает она, – это хороший завтрак». Но остановиться не может. Доев приготовленное, Блэр хватает жареного цыпленка, сдирает мясо с костей и слизывает жир с пальцев. Безупречные манеры, привитые ей Экзальтой и Кейт, исчезли; теперь она ест как животное. В морозилке Блэр находит покрытую кристаллами льда коробку мороженого «Бригамс». Коробка, очевидно, осталась с прошлого лета, ведь мороженое в семье любит только Тигр. Блэр съедает все, затем догоняется полной ложкой виноградного джема. Она обнаруживает треугольник французского бри из «Сейвенорса», следом съедает полкоробки черствых поджаренных тостов, вероятно, тоже оставшихся с прошлого лета.

Она слышит во дворе голоса. Решив, что пришли Экзальта с Джесси, Блэр спешит убрать со стола, а то кухня выглядит так, будто сюда забралась семья енотов, но тут через окно видит, что это мальчик, подросток с золотистыми волосами, в желтых плавках и с ожерельем из ракушек, сверкающих белизной на загорелой коже.

Блэр спешит открыть заднюю дверь.

– Доброе утро! – кричит она. – Пик? Приветствую! Я Блэр Уэйлен, старшая дочь Кейт.

Пик склоняет голову набок.

– О, привет-привет! Ты сестра Джесси?

Сестра Джесси, дочь Кейт, жена Ангуса, внучка Экзальты, мать двоих беспокойных существ внутри ее тела. В этот момент больше всего на свете Блэр желает, чтобы ее не определяли через других людей.

– Да, – отвечает она. – Приятно познакомиться.

– Взаимно, – говорит Пик. – Я собираюсь в город, нужно позвонить по таксофону. Хочешь со мной?

Блэр не планировала уходить из дома. Она уверена, мать и бабушка этого не одобрят, но идея отчего-то кажется привлекательной. Блэр только что проглотила половину содержимого холодильника, прогулка ей не помешает. А идея с телефоном-автоматом так и манит. Может, она попробует позвонить Ангусу. Во «Все средства хороши» есть телефон, но линия спаренная, а Блэр меньше всего хочется, чтобы кто-то подслушал ее разговор.

– С удовольствием, – соглашается она, – только сумочку возьму.

Блэр и Пик медленно идут по Фэйр-стрит в сторону Мэйн-стрит. Она аккуратно ступает по мощеному тротуару, а он придерживает ее за локоть, когда приходится сходить с бордюра.

– У тебя будут близнецы? – спрашивает Пик.

– Заметно, правда?

– Ты такая громадная! Хотя я как-то видел, как женщина рожала тройню.

– Ты… что?

– Помогал принимать роды у женщины с тройней. Моя мама дружит с акушеркой из калифорнийской коммуны, где мы жили.

Блэр теряет дар речи. Лорейн допустила – даже поощрила – Пика помогать при рождении детей? Она также отмечает, что парень говорит о матери в настоящем времени. Он что, в конце лета собирается вернуться в Калифорнию? Блэр страсть как хочется спросить о Лорейн, но она держит язык за зубами до самых таксофонов рядом с Нантакетской электрической компанией. Рядом никого нет, поэтому Блэр выбирает телефон в дальнем конце, а Пик тактично идет к аппарату, расположенному ближе к Мэйн-стрит.

Блэр открывает сумочку.

– Десятицентовик дать?

– Я звоню за счет принимающей стороны, – отвечает Пик, и Блэр на секунду задерживает на нем взгляд. У парня длинные выбеленные солнцем волосы серфингиста и удивительные льдисто-голубые глаза. Он и правда красивый мальчик.

Блэр узнает в его чертах Лорейн, и это похоже на встречу с кем-то давным-давно знакомым. В Пике есть что-то настолько близкое, что в ней вспыхивают покровительственные чувства.

– Ну ладно. Подожди меня, пойдем назад вместе.

Она звонит Ангусу на работу, и новенькая секретарша Ингрид сообщает, что доктор Уэйлен с понедельника не появлялся в офисе.

Новость настолько поразительна, что Блэр даже заикается, спрашивая:

– Он уехал в Х-хьюстон?

Больше ничего не приходит на ум. Может, сдвинули сроки запуска миссии и случилась проблема, справиться с которой может только Ангус.

– Хьюстон? – переспрашивает Ингрид. – Да нет, пока рано.

Блэр ждет, но секретарша молчит.

– Спасибо, Ингрид. – Блэр вешает трубку.

Она набирает номер квартиры, но телефон звонит и звонит без ответа.

Блэр смотрит на свое искаженное отражение в блестящей панели телефона. У Ангуса, должно быть, приступ. Он лежит в затемненной комнате в постели, не в силах пошевелиться. Блэр корит себя: не стоило желать мужу болезни. Следовало догадаться, что, как только она уйдет, его тут же свалит приступ.

Блэр снова звонит в квартиру. «Возьми трубку!» – мысленно призывает она. Но ответа нет.

Как жаль, что она не подружилась с соседями. В квартире рядом живет пара из Японии, очень милые, но плохо говорят по-английски. Блэр порывается позвонить отцу или подруге Салли, пусть сходят проведать Ангуса, но потом представляет, какое унижение почувствует муж, если Дэвид или Салли застанут его во время приступа. Никто, кроме Джоуи, не знает о недуге. А если попросить его навестить брата?

Следующую мысль Блэр пытается тут же отогнать. А что, если муж не лежит дома, парализованный болезнью? Вдруг он уехал вместе с Трикси? У Ангуса есть доступ к трастовому фонду Блэр. Что, если он воспользовался деньгами жены, чтобы увезти Трикси на Арубу или Таити?

На Блэр накатывает сильная волна тошноты, желудок сокращается. Неужели вырвет прямо здесь, на Юнион-стрит? Подобное унижение окончательно ее сломит.

«Дыши, – думает Блэр. – Вдох через нос, выдох через рот». Она вжимает затекшие ноги в тротуар и представляет себя деревом, сильным и величественным. Затем бросает очередную монетку, чтобы позвонить Джоуи Уэйлену на работу.

– Блэр! – восклицает Джоуи, услышав ее голос. – Что случилось? Пора?

Она прикусывает нижнюю губу. Во время пикника на Крейгвилл-бич Джоуи рассказал, как впервые увидел ее. Она шла с Салли по Ньюбери-стрит. «На тебе был ярко-голубой свитер, совсем как яйцо малиновки, а в волосах черепаховая заколка. Ты смеялась, и я подумал: хочу быть тем, кто заставит эту девушку смеяться всю жизнь».

Воспоминание об этих словах льется, как бальзам на рану, в сердце Блэр. Разве муж хотя бы раз заметил цвет ее свитера или обрадовался смеху? Вряд ли. Любовь Ангуса другая – куда острее и отчаяннее. По крайней мере, так было, пока работа не поглотила мужа, а Блэр не забеременела.

Она смущена. Влюблена ли в Джоуи? Разве не чувствовала она тайный, восхитительный прилив сил всякий раз, доставая серебряную зажигалку с выгравированной любовной надписью? Разве не растаяла в объятиях Джоуи после глотка игристого и кусочка шоколадной бабки? Если бы Ангус не вошел, разве не случилось бы и все остальное – не потому, что ее гормоны взбесились, и не потому, что она расстроилась из-за Трикси, а потому, что хотела шурина?

– Еще рано, – говорит Блэр, – но я обустроилась и хочу с тобой встретиться. Приедешь на выходные? Снять тебе гостиницу? В «Гордон Фолджер» неплохие номера. Может быть, похуже, чем в твоем бостонском отеле, но…

– О черт, Блэр, – перебивает Джоуи, – я только что узнал, что на этих выходных должен ехать на Род-Айленд. Клиент из Ньюпорта пригласил меня покататься на «Трилистнике», яхте его друга, а потом планируется коктейльная вечеринка на лужайке перед одним из особняков Вандербильтов. Я очень хочу встретиться, но придется выбрать другой день.

Прогулка на яхте. Коктейльная вечеринка возле особняка Вандербильтов. Так могла бы жить Блэр, если бы вышла замуж за Джоуи, а не за Ангуса.

«Другой день» звучит неопределенно и далеко. Где тот мужчина, который искал взбитые сливки для ее торта? Ей нужен этот человек… прямо сейчас. Блэр укоряет себя: десять минут назад она стремилась быть самой собой, а сейчас тоскует по мужчине, по какому-нибудь мужчине. Но оба брата Уэйлены недоступны.

– Ладно, – холодно отвечает Блэр. По крайней мере, ей удается говорить бесстрастно. – Повеселитесь в Ньюпорте.

Она кладет трубку и представляет себе Джоуи на зеленой лужайке, с бокалом коктейля, в обществе девушек в пышных платьях, с собранными на макушке волосами и длинными серьгами. Блэр знает, что тот ни за что не вспомнит о глубоко беременной жене брата.

Она склоняет голову. Опять все испортила. Надо было послушать мать и держать язык за зубами, позволить маленькой интрижке Ангуса идти своим чередом. Она так растеряна, что у нее даже мелькает мысль отдать близнецов на усыновление. А самой завести любовника и исчезнуть на несколько дней! Ходить на вечеринки со светскими львицами и плавать на яхтах! Делать вид, что ничего этого не было!

Блэр поворачивается ровно в тот момент, когда Пик разочарованно швыряет трубку.

– Все в порядке? – спрашивает она.

Пик сжимает кулаки и смотрит на телефон так, будто хочет разбить.

– Пик? – окликает Блэр. Тут до нее доходит, что он пытался набрать свою маму. – Ты хотел дозвониться Лорейн?

– Лаванде. Она сменила имя на Лаванду.

– А, понятно.

– Думал, может, мама вернулась домой. Но она, кажись, до сих пор путешествует. – Пик пожимает плечами. – Неважно.

Кто бы мог подумать, что у Блэр и Пика найдется столько общего?

– Муж попросил меня уйти, – признается она. – Мне казалось, он вскоре одумается. А оказывается, муж второй день не появляется на работе. Звонила домой – не берет трубку. Наверное, прячется у любовницы.

– Правда? – переспрашивает Пик.

Блэр понимает, что ведет себя неправильно, но раз уж Пик видел рождение тройни, то новость о любовнице его вряд ли шокирует.

– Правда, – подтверждает она.

– Дедушка говорил, твой муж очень умный.

– В науке – да, а с людьми – не очень.

– Лучше уметь обращаться с людьми, – заявляет Пик.

Невзирая на боль в сердце, Блэр улыбается.

Пик предлагает ей руку, и домой они возвращаются в почтительном молчании. Подойдя ко «Все средства хороши», Пик отстраняется.

– Я собираюсь перед работой съездить на пляж, – объясняет он.

– А где ты работаешь?

– В ресторане «Северный берег». Когда вырасту, хочу стать шеф-поваром.

– А знаешь, кем я хочу стать, когда вырасту?

Пик озадаченно качает головой. Разумеется, ему она кажется уже взрослой. Не так много он понимает.

– И кем?

– Матерью кого-то, похожего на тебя, – отвечает Блэр.

White Rabbit

[32]

Джесси думает, что мама забудет об ужине, но в четверг утром, еще до того как Экзальта уводит внучку на урок тенниса, Кейт выглядывает из спальни:

– Джесси, сегодня вечером в «Безумном Шляпнике». В семь.

От этой новости на душе у Джессики моментально светлеет. Они с Экзальтой идут привычным путем вниз по Мэйн-стрит, мимо «Угольного камбуза» и «Сундука боцмана», но в этот раз не переходят через дорогу, как обычно. Экзальта ведет ее к универмагу Буттнера и останавливается перед витриной.

– Может, купим тебе новое летнее платье для сегодняшнего ужина? Зайдем после занятий.

Джесси старается не выказать изумления.

– Спасибо, бабуля!

– Обожаю новые платья, – продолжает Экзальта. – Они так радуют. А в последнее время все ходят хмурые. Заметила?

Еще бы не заметить. Блэр чокнулась, ест как не в себя, спит днями напролет и рыдает над мыльными операми. (Ее любимый сериал – «В поисках завтрашнего дня», на втором месте – «На пороге ночи». Сестра уже начала говорить о героях, будто о близких друзьях.) Мама не намного лучше. Первую половину дня она бродит, как в тумане, а вторую – активно напивается. Прошло почти две недели со дня, когда пришло письмо от Тигра.

Единственный человек в хорошем расположении духа, необычайно хорошем, – это Экзальта. Она идет по улице, напевая «I Get a Kick Out of You», свою любимую песню Коула Портера. Напевает! Джесси не понимает, что происходит.

– Бабуля, тебе не терпится поиграть вечером в бридж?

Она не разбирается в бридже, но любит закуски – арахис, претцели, сырные крекеры и гору разноцветного миндаля в сахарной глазури. Устраивая бридж дома, бабуля раскладывает угощение по граненым стеклянным блюдам в форме карточных мастей – черви, бубны, трефы и пики. Здесь, на Нантакете, Экзальта играет в «Клубе рыболовов» – мрачном, отделанном темными панелями баре с видом на Стрейт-уорф и лодочный причал. В «Клубе рыболовов» Нантакета состоят в основном мужчины (например, мистер Кримминс и покойный дедушка Джесси), но бабушка тоже является его членом. По словам бабули, в клубе ее держит исключительно бридж по четвергам. Экзальта ни разу в жизни не рыбачила.

– Бридж нас не особо развлекает.

– Нет? Но это же игра?

– Это умственная гимнастика. Держит меня в тонусе. – Бабуля поднимает солнцезащитные очки и смотрит прямо на Джесси. Глаза Экзальты светло-голубые, а кожа вокруг покрыта мелкими морщинками.

Бабуля так пугает внуков, что обычно Джесси избегает ее прямого взгляда.

– Вижу, Джессика, тебе не нравятся уроки тенниса. Но необходимо освоить основные навыки и словарь игры. Что, если через десять лет тебя пригласят на вечеринку в Хилтон-Хед, хозяева предложат сыграть смешанными парами, а им понадобится четвертый? И ты спокойно вызовешься, потому что научилась играть еще в детстве. Когда попадешь в такую ситуацию, вспомнишь свою старенькую бабулю и скажешь ей спасибо.

Джесси ошеломлена словами Экзальты. Неужели бабушка так настаивает на теннисе из альтруизма или даже любви?

Через полчаса Джесси переживает то самое изменение отношения, на которое надеялась Сьюз. Тренер сообщает Джесси, что та готова сыграть первый настоящий матч с другой начинающей ученицей. Джесси принимает вызов, не протестуя. Даже когда узнает, что противницей станет мерзкая Хелен Данскоумб, лишь крепче сжимает ракетку, как пещерный человек дубинку. Джесси жутко хочет победить Хелен, и не в последнюю очередь из-за ее инструктора – Гаррисона Хоува, растлителя.

Сьюз стоит на стороне Джесси, а Гаррисон – на стороне Хелен. Он что-то шепчет, Джесси не слышит слов, а Сьюз говорит:

– Просто сохраняй спокойствие и играй.

Джесси принимает совет близко к сердцу. Не позволяет себе поддаваться эмоциям. Мысли о неуместных прикосновениях Гаррисона и постоянных подначках Хелен о пластике носа выпускаются на волю только в момент встречи ракетки с мячом. Джесси следует за ним со свирепостью, которая удивляет даже Сьюз, и все ее удары перелетают через сетку с запасом в дюйм или два. Бэкхенд Джесси слабее форхенда, зато чист и техничен. Ее подачи попадают в дальний угол, их сложно парировать. Джесси легко выигрывает три гейма подряд. Когда она отбивает мяч в начале четвертого гейма, Хелен Данскоумб в расстройстве бросает ракетку, и Гаррисон выпроваживает ученицу с корта.

– Нам надо еще потренироваться, – кричит он Сьюз, а потом обращается к Джесси: – Отличный бэкхенд.

– Я победила! – объявляет Джесси Экзальте.

После окончания урока Сьюз похлопала ее по спине со словами: «Сильная игра, Джессика». Джесси не может сдержаться, она просто сияет.

– Я выиграла у Хелен Данскоумб три партии вчистую!

Бабуля, как обычно, сидит с миссис Уинтер, допивая второй, или третий, или десятый коктейль.

– Простите мою внучку, – обращается Экзальта к миссис Уинтер, машет, чтобы ей принесли счет, и встает, слегка пошатываясь.

– За что ты извинялась? – спрашивает Джесси, оказавшись подальше от миссис Уинтер. – Я думала, ты станешь мной гордиться. Я выиграла. Победила Хелен Данскоумб. – Она сглатывает. – Я тренируюсь, как ты и хотела.

– Все славно и чудесно, – отвечает Экзальта, – но ты хвасталась, а это крайне неподобающе для девушки. Не знаю, отчего ты решила, что такое поведение нормально… Хотя, боюсь, знаю – это идет из отцовской семьи. Твой дедушка носит на мизинце ужасное золотое кольцо, миссис Левин водит «Бентли», а их имена, как я слышала, выгравированы в синагоге в Бока-Ратоне. Все это очень вульгарно. Если ты выигрываешь в теннис или любое другое соревнование, самое правильное – поздравить соперника с хорошо сыгранной партией и никому не хвастаться победой. Ты меня поняла?

Лицо Джесси пылает от досады. Она так уверенно шла на урок, было чудесно выиграть у неприятного человека, даже у двоих неприятных людей. Ей стыдно, ведь Экзальта права: она хвасталась. Но Джесси ненавистно, что бабуля приписывает любое неуместное поведение влиянию отца или, в данном случае, его родичей. Джесси даже не подозревала, что Экзальта знает других ее бабушку и дедушку, Бада и Фриду Левин, которых Джесси называет Мими и дедулей. Дедуля был ювелиром и владел магазином на Бойлстон-стрит, а Мими водила «Бентли», но теперь они живут во Флориде на поле для гольфа, дедушка не работает, а у Мими катаракта, поэтому она лишилась водительских прав.

– Джессика, ты меня понимаешь? – повторяет Экзальта.

Кивка, по всей видимости, недостаточно.

– Да, – шепчет Джесси.

По дороге домой они проходят мимо универмага Буттнера, но Экзальта не предлагает зайти купить новое платье, а Джесси не напоминает. Утро испорчено.

К тому времени, когда они добираются до дома, Джесси уже ненавидит Экзальту. Бабушка – ужасный человек и, скорее всего, антисемитка. Возможно, она не такая плохая, как нацисты, но могла бы сдать семью Анны Франк, если бы обнаружила, что те прячутся на чердаке.

У Экзальты по-прежнему приподнятое настроение. Она заходит на кухню, где Кейт с Блэр пьют апельсиновый сок, и предлагает:

– Давайте все поедем на пляж!

– Нет, бабуля. Я не могу никуда идти, – отказывается Блэр.

– Чушь, – восклицает Экзальта. – Сегодня чудесный день. Поедем на «Скауте» к Смитс-Пойнт, тебе не придется идти пешком. Подрулим прямо к прибою. И еды для пикника прихватим. У нас же есть продукты? – смотрит она уже на Кейт.

– Да, мама, яйца вкрутую, нарезанная ветчина и свежая буханка португальского из пекарни. А еще осталась половина дыни.

– Отлично. – Экзальта рассматривает Блэр. – Твой срок не подошел. У нас несколько недель до встречи с малышами.

Та глядит угрюмо.

– Я не могу плавать. И купальника у меня нет.

– Ну так ноги помочишь. Это тоже будет полезно, – не сдается Экзальта.

– Я не поеду, – отрезает Джесси. – Надо заняться летним чтением. «Дневник Анны Франк».

Она, громко топоча, выскакивает из кухни на задний двор и захлопывает за собой дверь, хотя топать и хлопать дверью запрещено. Какую-то секунду Джесси стоит на мощеном дворике, ожидая появления Кейт: мама должна отчитать ее или спросить, что случилось. Но проходит время, и Джесси понимает: все сошло с рук. Перейдя через лужайку к «Пустячку», она не видит велосипед Пика, но, несмотря на это, надеется найти друга наверху. Может, он собирается обедать.

Однако в «Пустячке» пустынно. Джесси берет с полки банку картофельных чипсов и прячется в спальне.

Открытая книга валяется на кровати. Джесси дошла до того момента, когда Анна начинает испытывать чувства к Питеру, в точности как Джесси к Пику. Как и Пик, Питер старше. Джесси не спрашивала друга, какого он вероисповедания, но тот точно не еврей. Она подозревает, что и не христианин. Если Пик жил в коммуне, там могли исповедовать свою собственную религию.

Джесси слишком взволнована, чтобы читать, и слишком зла на Экзальту. В таком состоянии есть лишь одно лекарство. Она слышит, как Экзальта, Кейт и Блэр ходят взад-вперед между домом и улицей, где припаркован «Скаут». Они уезжают на пляж без нее. Джесси любит Смитс-Пойнт не только потому, что к нему можно подъехать прямо на машине, но и из-за огромных волн, бьющих с океана, в то время как с другой стороны вода спокойная, и классно ходить туда-сюда. Остров Такернак так близко, что в бинокль видно, как люди ездят по песчаным дорогам на джипах. Еще в Смитс-Пойнт можно собирать ракушки и плавник, а песок ровный, по такому хорошо гулять. Но, несмотря на это, Джесси рада, что ее оставили.

Она ждет, пока семейство заберется в «Скаут» с зонтиком, стопкой полотенец, корзиной для пикника и пенопластовым холодильником. Блэр с трудом взгромождается на заднее сиденье, на секунду кажется, что бедняжке придется остаться дома, но ей удается залезть, и Джесси тихо радуется. Кейт садится на водительское место, и «Скаут» уезжает по Пламб-лейн, а затем поворачивает направо, на Фэйр. Джесси ждет пять минут, десять, двенадцать – на случай, если они что-то забыли и вернутся. По ее прикидкам, семейства не будет по меньшей мере три часа.

Джесси выскальзывает из «Пустячка». Дверь в комнату мистера Кримминса открыта, но того нет дома. Днем он работает смотрителем в других особняках и обычно до обеда отсутствует. Джесси останавливается в дверях, размышляя, нет ли у мистера Кримминса чего-нибудь ценного, что можно стянуть, но видит только роман «Крестный отец», стакан у кровати и одежду в шкафу. Ничего из этого ее не привлекает, да и охотится она не за мистером Кримминсом.

Джесси возвращается через кухню во «Все средства хороши». Мама оставила ей любимый обед: бутерброд с ветчиной и маслом, завернутый в вощеную бумагу, и маринованный огурец. Она откусывает кусочек огурца, но бутерброд оставляет на потом. Сейчас не до того.

В кабинете Джесси рассматривает вертушки. О какой из них станет больше всего жалеть Экзальта? Может, о мужчине на трехколесном велосипеде? Но что Джесси делать с игрушкой? Спрятать где-то в «Пустячке»? Сжечь во дворе? Выбросить в мусор? Бабуля сразу заподозрит, что вертушку взяла внучка, и последует допрос.

Но тут у Джесси появляется идея.

Она на цыпочках поднимается по лестнице и идет по коридору в комнату бабушки. Поворачивает ручку, заходит внутрь и закрывает за собой дверь. В комнате темно и прохладно: Экзальта держит шторы задернутыми, а кондиционер включенным, даже если ее нет дома. Остальным подобное расточительство запрещено. Но на Экзальту правила не распространяются, ведь это ее дом. Кирби давно заявила, что если когда-нибудь унаследует особняк, то станет ежедневно включать кондиционеры на полную мощность с утра до ночи.

Джесси оглядывается. В этой комнате она бывала всего несколько раз. Бок о бок стоят две большие кровати. Они такие высокие, что Экзальта взбирается в постель с помощью табуретки. Еще в комнате шкаф и туалетный столик, на котором трехстворчатое зеркало, серебряная щетка для волос и ручное зеркальце в том же стиле.

Джесси поднимает зеркальце. Оно старинное, на обратной стороне выгравированы инициалы матери Экзальты – КФБ, Кэтрин Фокс Баскетт.

Возле двери шкафа стоит треугольный столик, на котором бабуля хранит драгоценности. Она берет с собой на остров лишь несколько украшений, потому что Нантакет – это повседневность и, например, кольца, хранящиеся дома в фарфоровых шкатулках, здесь неуместны. Но на столике стоит бордовая бархатная коробочка. Джесси открывает ее и обнаруживает свое золотое ожерелье с бриллиантом.

Она вынимает цепочку, футляр захлопывает и оставляет на треугольном столике. Затем на цыпочках выходит из комнаты и спешит назад в «Пустячок», где заворачивает украшение в платок и кладет в сумочку. Наденет ожерелье на ужин.

Кража ненастоящая, твердит себе Джесси, ведь медальон – ее подарок. Но она взяла его без ведома и разрешения Экзальты, это уже успех. Джесси чувствует себя лучше.

В пять часов Экзальта уходит на бридж, а Блэр заказывает к шести две пиццы у Винсента. Мать и сестра обсуждают, зачем брать целых две.

– Ты переедаешь, – прямо говорит Кейт.

– Но я голодна, мам! Ем за троих!

Джесси надевает легкий синий сарафан, который носила в прошлом году, но он тесноват в груди, поэтому приходится спуститься на кухню и попросить маму и сестру помочь застегнуть молнию.

– Ты из него выросла, – говорит Кейт.

– У тебя грудь! – Блэр поворачивается к матери. – Ты купила ей лифчик?

– Ей же только двенадцать.

– Тринадцать! – Щеки Джесси вспыхивают от смущения и радости. У нее выросла грудь!

– Тебе надо отвести ее к Буттнеру и купить спортивный лифчик, – настаивает Блэр.

– Я не готова, – вздыхает Кейт.

– Ладно. – Сестра поворачивается к Джесси. – Я тебя отведу.

– И купите новое платье, – соглашается Кейт.

Джесси вновь поднимается по лестнице, чтобы сменить платье на единственную альтернативу – белый расклешенный сарафан из прошвы, не такой тесный. Она застегивает на шее цепочку и рассматривает себя в зеркале. Видел бы ее сейчас Пик! Но тот уже ушел на работу. Надо было предложить пойти в ресторан «Северный берег».

Джесси с мамой заходят в «Безумного Шляпника», метрдотель приветствует Кейт поклоном:

– Добрый вечер, миссис Фоли.

– Миссис Левин. Ну что же вы, Шеп. Я уже четырнадцать лет как миссис Левин.

Ее тон легкий; кажется, она не обеспокоена.

Это просто ошибка, а Шеп – пожилой джентльмен, который знает мать Джесси с тех пор, как та была Кэти Николс. Но Джесси пристально смотрит на Шепа. Не похож ли он на антисемита?

– Разумеется. Прошу прощения, миссис Левин. А это, должно быть, юная Джессика Левин. Если не ошибаюсь, вы празднуете ее день рождения.

– Все верно, благодарю вас, Шеп, – отвечает Кейт и подталкивает дочь вперед.

«Безумный Шляпник» – любимый ресторан Джесси, потому что в нем вы словно попадаете в другой мир. На стенах детальные фрески, изображающие сцены из «Алисы в Стране чудес» и «Алисы в Зазеркалье», не только самого Безумного Шляпника, но и властную Красную Королеву, Белого Кролика, а еще Бармаглота, которого Джесси боялась в детстве. В прошлом году на ужине Тигр и Кирби рассказали, что автор Льюис Кэрролл писал эти опусы, покуривая опиум.

– Поэтому мир его книг такой тревожный, – сказала Кирби. – Все дело в изменяющих сознание наркотиках.

– Серьезно? – спросила Джесси. Она сомневалась, что ей говорят правду; иногда брат и сестры болтали ерунду, только чтобы проверить, так ли малышка доверчива. Джесси считала книги про Алису детскими сказками вроде «Трех медведей».

– Возьмем, к примеру, Чеширского кота, – вмешался Тигр. – Знаешь, почему он улыбается?

В этот момент Кейт приказала старшим замолчать и прекратить вкладывать в голову младшей сестры неприличные идеи, а значит, заключила Джесси, какая-то доля правды в этом была.

И вот теперь к ним подходит официантка в голубом платье и белом переднике. Она представляется Алисой и шепотом добавляет:

– Меня и правда так зовут.

Кажется, с Алисой что-то не то. Ее голос звучит странно, а глаза красные, как у Кирби, когда та курит марихуану. Джесси помнит, как однажды средняя сестра накурилась, а Экзальта заметила ее красные глаза и спросила, не плавала ли она в бассейне. Кирби, Тигр и даже Блэр потом смеялись над бабушкой, и «плавание в бассейне» стало их тайным выражением для обозначения кайфа.

Интересно, а официантка Алиса плавала в бассейне? Джесси жалеет, что здесь нет брата и сестер, вот они бы посмеялись над таким наивным вопросом.

Кейт заказывает себе мартини с двумя оливками, а Джесси – коктейль «Ширли Темпл» с двумя вишнями. Алиса хихикает. Кейт осматривает другие столики и стулья вокруг бара в глубине ресторана, как раз возле Бармаглота, но никого знакомого нет, и она расслабляется. Приносят мартини, и Кейт расслабляется еще больше. Даже улыбается. Джесси понимает, что не видела улыбки матери с тех пор, как пришло письмо от службы воинского учета.

– Выпьем за тебя, моя дорогая, – говорит Кейт. – С днем рождения!

С дня рождения Джесси прошло уже десять дней, но сейчас точно тот случай, что лучше поздно, чем никогда. Джесси чокается с матерью, и они пьют.

Появляется поднос с соленьями. Маленькой вилочкой с тремя зубцами Джесси отщипывает кусочек маринованной цветной капусты. Вкус ей не особенно нравится, но брат и сестры обычно дрались за цветную капусту, поэтому та стала желанной добычей.

Следом Алиса приносит тарелку со сливочным сыром и ассорти из крекеров. Кейт подталкивает закуску поближе к Джесси и говорит:

– Безумствуй, дорогая.

Мать отлично знает, что дочь обожает пикантный сыр, намазанный на крекер с луком и солью. Джесси поднимает тонкую бумажку, накрывающую сыр – на той оттиснуто изображение Безумного Шляпника, – берет себе два крекера, затем предлагает один маме, но та качает головой. Прибывает следующий подарок – корзинка с булочками. Бабуля называет закуски «подарками», потому что эти блюда преподносят бесплатно, как только вы сели. Джесси долго удивлялась, зачем заказывать еду, за которую нужно платить, если можно легко наесться соленьями, сыром, крекерами и булочками. В хлебной корзине «Безумного Шляпника» есть даже домашние булочки с корицей, которые особенно любил Тигр. Джесси очень хочет съесть одну из них, но оставляет обе, как будто Тигр волшебным образом может появиться с войны и сесть рядом, чтобы полакомиться. Вместо этого Джесси угощается одним из теплых мягких рулетиков «Паркер Хауз». Она разрывает его, разламывает на маленькие кусочки и намазывает каждый маслом, как учила бабуля. Джесси немного выпендривается, желая, чтобы мама заметила ее безупречные манеры, но Кейт будто в трансе. Она осушает первый мартини и заказывает второй, который Алиса мгновенно приносит. Джесси падает духом, она чувствует, что к концу ужина в честь ее дня рождения мать напьется, разрыдается и устроит сцену в «Безумном Шляпнике», и тогда они не смогут вернуться сюда до конца лета.

Однако второй мартини, похоже, был с примесью адреналина, потому что Кейт оживляется.

– Милая, – говорит она, – расскажи-ка мне все.

– Все?

– Да, все-все, что происходит в твоей прекрасной умной головке. Блэр заметила, что у тебя растет грудь, и теперь я вижу – так и есть.

Кейт смотрит на грудь дочери, и Джесси готовится к вопросам об ожерелье, но их не следует.

– Я ничего не расскажу бабушке, – говорит мама. – Я все детство хранила секреты, даже совсем глупые. Например, как Тимоти Уитби с соседней улицы учил меня водить на своем «Студебекере», и знаешь, что из этого вышло? Я стала отличной хранительницей тайн.

Кейт вынимает оливки из мартини и зубами снимает одну с зубочистки. Джесси рада, что мать хотя бы что-то ест, ведь Кейт не притронулась ни к подносу с соленьями, ни к крекерам, ни к хлебу.

– И сейчас у меня есть секреты, хоть я уже взрослая. Большие секреты.

– Правда? – переспрашивает Джесси. Она пытается представить мамины секреты, но в голову ничего не приходит.

Кейт кивает и ест вторую оливку.

– Поэтому ты должна знать, что можешь рассказать мне все, абсолютно все, и я не рассержусь. Буду любить тебя так же сильно, как сейчас. Знаешь, Блэр и Кирби похожи на меня, у них есть секреты, а вот Тигр рассказывает все. И ты будешь, да? – Она моргает. – Поделишься со мной, Джесси?

Та пытается представить, каково это – рассказать матери все. «Дома, в Бруклине, Лесли придумала игру, в которой все мы брали что-то, не заплатив. – Эта «игра», Джесси точно знает, была воровством. – И хотя я знала, что поступаю неправильно, мне нравилось. Поэтому теперь я ворую, если расстраиваюсь. Например, когда инструктор по теннису Гаррисон Хоув обхватил меня и потерся…»

Лицо Джесси краснеет даже при мысли об этих словах. Она никак не может рассказать матери о Гаррисоне.

Приходит Алиса с написанным на доске меню, и Джесси с Кейт делают вид, что рассматривают варианты (телятина «Оскар», утка с апельсинами, coquilles St. Jacques – салат из гребешков), но обе заранее знают, что закажут, потому что их выбор всегда одинаков: салат «Цезарь» на двоих, креветки с чесночным соусом для Кейт, филе миньон с соусом беарнез и печеный картофель со сметаной и шнитт-луком для Джесси.

– А на десерт одно клубничное пирожное, пожалуйста, – добавляет Кейт, потому что все знают: клубничные пирожные на кухне быстро заканчиваются, просить надо сразу.

Алиса записывает заказ в маленьком блокноте, затем перечитывает его.

– «Цезарь», две вилки; одни креветки с чесночным соусом; одно филе средней прожарки с запеканием. И одно пирожное, две вилки. – Она одаривает их непостижимой улыбкой. – Помните, что сказала Соня?[33]

– Что? – спрашивает Джесси.

Алиса снова хихикает, маленькие красные глазки прищуриваются, из них брызжут слезы.

– Мне еще один мартини, – заказывает Кейт.

Джесси дожевывает рогалик и еще крекер, хотя уже наелась. Она никогда не осиливает весь стейк, но ничего страшного. Упакует его в коробку и, возможно, позже поделится с Пиком.

«Я влюбилась в Пика». Джесси хочет довериться матери, но решает не делать этого. Если признается, что у нее проснулись взрослые чувства, то ее могут тут же забрать из «Пустячка» и заставить спать рядом с бабулей.

Но вскоре становится ясно: ничего страшного, если Джесси не расскажет матери обо всем или даже о чем-то. Как только Алиса приносит третий мартини, Кейт мечтательно улыбается, и Джесси понимает, что мама забыла о своей просьбе. Однако сама Джессика не хочет соскочить с крючка.

– Я правда хочу кое-что рассказать.

Кейт резко оборачивается и перегибается через стол.

– У тебя начались месячные, солнышко?

– Нет. – Джесси даже не верится, что она собирается поделиться наболевшим. Но признаться придется. Слова копятся в горле, как разъяренная толпа. Тринадцать, напоминает она себе, – это возраст зрелости и ответственности.

– Бабуля не разрешает мне подписываться в клубе фамилией Левин, – выпаливает Джесси. – Потому что она антисемитка.

Джессика не уверена, чего ожидает: возмущения, гнева, недоверия – но только не смеха матери. Кейт откидывает голову назад, демонстрируя шею и жемчуг.

– Ха-ха-ха-ха-ха!

В горле Джесси встает комок.

– Мама, – выдавливает она дрожащим голосом, – это же моя фамилия.

«И твоя тоже», – хочется добавить, но у Кейт полно имен на выбор, так что она, возможно, не чувствует такой привязанности к фамилии Левин, как Джесси.

Мать замечает тон или выражение лица дочери и всхлипывает.

– Да, дорогая, это твоя фамилия. Ты должна гордиться ею, и я поговорю с бабушкой. Я бы не назвала ее антисемиткой, хотя, конечно, она недолюбливает твоего папу.

Джесси поражается этим словам, произнесенным так открыто.

– Но почему? Папа…

– Самый замечательный человек на свете. Мы обе знаем. Но твоя бабушка неровно дышала к Уайлдеру.

Джесси погружается в мысли. Появляется Алиса с широкой деревянной миской и ингредиентами для салата «Цезарь». С тяжелым сердцем Джесси наблюдает за удивительно искусной работой официантки. Алиса измельчает чеснок и анчоусы в однородную пасту, театрально льет оливковое масло, крутит перечницу, которая длиннее руки Джесси, добавляет яичный желток и чайную ложку французской горчицы, затем заливает хрустящий салат ромен соусом, пока листья не покрываются им равномерно. В завершение Алиса посыпает салат полупрозрачными кусочками пармезана. Приготовление «Цезаря» прямо на столе – одна из причин, по которой Джесси любит «Безумного Шляпника» больше, чем любой другой ресторан, но сегодня ей не до зрелища.

Экзальта была неравнодушна к Уайлдеру Фоли. И что же это значит для Джесси? Ничего хорошего.

Как только Алиса уходит, Кейт начинает рассматривать стоящую перед ней тарелку с салатом.

– Разумеется, бабуля понятия не имела, каков был Уайлдер на самом деле. Он был… ублюдком, вот кем.

Джесси старается не показывать шок от услышанного ругательства. Раньше никто в семье не отзывался плохо об Уайлдере Фоли. Тот был кадровым военным – пехотинцем во Второй мировой войне, лейтенантом в Корее, – и это автоматически делало его героем. И он погиб так трагически, от несчастного случая с оружием в мастерской, когда брат и сестры Джесси были совсем малы, а он сам так молод. Всего тридцать три года. Джесси испытывает смешанные чувства по поводу смерти Уайлдера Фоли. Это грустная и трогательная история. У Джесси болит сердце за Блэр, Кирби и Тигра, но если бы Уайлдер не умер, то ее самой бы не существовало.

В детстве Блэр хранила в своей комнате фотографию Уайлдера Фоли, на ней он был одет в китель с планками и медалями. Джесси рассматривала снимок, пытаясь уловить черты, которые унаследовали брат и сестры. Уайлдер Фоли был очень, очень красив, гораздо красивее Дэвида Левина, и поэтому Джесси всегда считала, что Кейт просто смирилась с душевным темноглазым адвокатом после потери великолепного первого мужа. Услышать, как мать называет Уайлдера ублюдком, по меньшей мере поразительно.

– Что он натворил? – спрашивает Джесси.

Кейт допивает остатки мартини.

– А чего он только не творил? – Она кивает на тарелку дочери. – Ешь.

Домой они возвращаются с тремя пакетами: креветками, стейком с картофелем и клубничным пирожным. Джессика решает, что дождется Пика. Кейт забудет о еде, а Джесси спрячет ее в холодильнике в «Пустячке». Непонятно, удался ли праздничный ужин, она просто рада, что выбралась из ресторана без происшествий.

Поворачивая на Фэйр-стрит, Кейт заявляет:

– Я знаю, о чем ты думаешь.

Джесси надеется, что это неправда.

– Ты думаешь, что я не купила тебе подарок на день рождения.

– Мне ничего не надо, – бурчит Джесси. Она прикасается к бабушкиной цепочке и думает о медальоне с древом жизни и о пластинке, которую еще не слушала. Сами по себе подарки значат не так много, как стоящие за ними мысли. Джесси знает, что мама любит ее. А еще знает, что мама грустит.

Джесси хочет, чтобы Тигр вернулся домой, но если скажет об этом вслух, то мама заплачет.

– Я хочу подарить тебе свободу, – говорит Кейт. Они стоят на освещенном пятачке перед епископальной церковью Святого Павла, их церковью. Кейт поворачивается лицом к Джесси и берет ее за обе руки. – Пока ты будешь продолжать ходить на уроки тенниса с бабулей, я разрешаю тебе одной ездить на велосипеде на пляж после обеда.

– Разрешаешь? – переспрашивает Джесси.

– Да.

Джесси ушам своим не верит. Больше не надо торчать дома с «Анной Франк». Можно встречаться с Пиком. Это самое главное: она сможет быть с Пиком.

Дома Кейт ложится спать, а Джесси отправляется в «Пустячок» с пакетом остатков еды. От возбуждения у нее кружится голова. Уже половина десятого, до возвращения Пика с работы остался час. Джесси с облегчением видит, что дверь в спальню мистера Кримминса закрыта, это означает, что тот спит или читает роман и скоро уснет. Джесси тихо поднимается по лестнице и включает только один свет – сорокаваттную лампочку над раковиной, от которой этаж погружается в полумрак. Она ставит пирожное в холодильник, а еду оставляет снаружи; коробки еще теплые.

Услышав шаги на лестнице, Джесси бежит в свою спальню и прячется за дверью. Если это мистер Кримминс или мама, она притворится спящей.

Мелькает белая футболка и комбинезон. Это Пик. Он, должно быть, учуял запах еды, потому что идет прямо к коробкам на террасе. Джесси выходит из спальни.

– Пик, – шепчет она.

Тот оборачивается, смотрит на нее и присвистывает.

– Ого, я тебя почти не узнал. Такая нарядная. Ты очень красивая, Джесс.

Она чувствует, что вот-вот упадет в обморок. Он назвал ее Джесс, а не Джесси, имя звучит так по-взрослому.

– Спасибо. Я ужинала с мамой. – Джесси выходит в поток лимонного света, чтобы друг лучше рассмотрел ее «во всей красе». Пик наблюдает, как она подходит ближе. Джесси уверена, он собирается поцеловать ее.

В глазах Пика тоска. «Я ему нравлюсь, – думает Джесси. – Я тоже ему нравлюсь!»

Она не знает, насколько близко подходить и стоит ли молчать или угостить Пика. Джесси подносит руку к шее, к золотому узелку с бриллиантом. Что-то не так.

«Подождите, – думает она. – Подождите!»

Джесси обеими руками ощупывает шею. Внезапно ничто больше не имеет значения – ни Пик, ни отсутствие писем от Тигра, ни обещание матери подарить свободу.

Ожерелье бабули исчезло.

Июль 1969-го

Summertime Blues

[34]

Хорошая новость: кондиционер Кирби отлично работает.

Она даже стала называть чердак своим иглу, якобы теперь у нее холодно, как в жилище эскимосов. Даррен, как и обещал, появился с брусьями на следующий день после катания на карусели, и Эван, должно быть, впустил его, потому что, когда Кирби вернулась с пляжа, кондиционер стоял в окне, а романы снова лежали на прикроватной тумбочке с запиской: «Наслаждайся! Целую, Д.».

Плохая новость: это было почти неделю назад, и с тех пор Кирби ничего не слышала о Даррене. Она думала, что получила приглашение к нему домой, но вечером воскресенья Даррен не позвонил и не зашел подтвердить время. Несмотря на это, Кирби оделась и мучительный час прождала на крыльце, прислушиваясь, не зазвонит ли внутри телефон. Она подумывала пойти в методистский кемпинг и просто постучать в дверь синего дома, но, посоветовавшись с Эмили Пост, пришла к выводу, что так не годится. Планы Даррена, должно быть, изменились. Может, семья Фрейзеров решила поесть пиццы, а может, кто-то заболел… Или Даррен решил, что она ему все-таки не нравится. Кирби была в восторге из-за того, что в записке инициалу предшествовал поцелуй, но, возможно, переоценила его значение.

А вдруг, услышав, что Даррен пригласил Кирби на ужин, его мать сказала: «Ни в коем случае».

Из-за того что Кирби – белая?

Или доктор Фрейзер знала: Кирби – это Кларисса Бувье?

Кирби пытается не думать о Даррене. В конце концов, на Винограднике Марты она оказалась не из-за него. Если Кирби чему-то и научилась у офицера Скотти Турбо, так это следующему: никогда не позволяй мужчине отвечать за твое счастье. Отныне Кирби будет отвечать за свое счастье сама. Можно подумать о хорошем. Кирби любит свою работу. Она радуется гостям, а мистер Эймс подвозит ее на работу и назад и позволяет без опасений дремать в середине смены в подсобном помещении, вот что значит дружба! Во время первого же обсуждения миссис Бенни дала Кирби высокую оценку. Начальница сообщила, что теперь, в июле, в гостинице станет еще оживленнее, приедут более именитые гости. Ходили слухи, что в отель могут заехать Фрэнк Синатра и Миа Фэрроу, а через две недели собирался прибыть сенатор Кеннеди.

– С ВИП-гостями мы должны проявлять осторожность, – сказала миссис Бенни. – Их частная жизнь – наш приоритет.

– Поняла, – ответила Кирби. Ей сложно было представить себя единственным человеком, стоящим между Фрэнком Синатрой или сенатором Кеннеди и потенциальным скандалом, но кто знает. Одна пара, зарегистрировавшаяся под именами мистер Свет и мисс Тень, сообщила, что во время пребывания в отеле они будут экспериментировать с ЛСД. Гости попросили оставить их в полном одиночестве на тридцать шесть часов – ни газет, ни уборки. Кирби пообещала лично проследить за тем, чтобы их не беспокоили. Она переживала, что ведет себя слишком мягко, слишком либерально и снисходительно. А если кто-то из них во время тяжелого прихода свалится с крыши? Вина ляжет на Кирби? Но все прошло как нельзя лучше, и, когда пара выписывалась из отеля, мисс Тень сунула Кирби конверт с пятидесятидолларовой купюрой.

Если Кирби не на работе или не спит в своем иглу, то проводит время с Патти и Люком. Ее тревожат ролевые игры и то, чем парочка занимается наедине, но Кирби поняла, что никто не может судить об отношениях, кроме состоящих в них людей. Кроме того, с появлением Люка Уинслоу жизнь стала куда интереснее. Однажды в понедельник днем он появился на «Джипе-Виллисе» с полным пива кулером и толстым косяком и повез Патти с Кирби к скалам Гей-Хед. Кирби много слышала об этом месте, и оно ее не разочаровало. Скалы, окрашенные в земляные тона – оранжевый, ржавый, кирпично-красный, – спускались прямо к бурлящему океану. Друзья сидели втроем на одеяле, пили пиво, передавали по кругу косяк и наслаждались величием этого места – захватывающего, древнего, святого. Когда Люк и Патти начали целоваться, Кирби закрыла глаза и откинулась на одеяло, наслаждаясь теплом солнца. Она уже почти заснула, когда услышала, как парочка уходит, и позавидовала не только тому, что ребята занимались сексом на свежем воздухе с непревзойденным видом на мать-природу, но и тому, что они были друг у друга, а у нее не было никого.

Кирби поняла, что самой отвечать за свое счастье – одинокое занятие.

Патти, должно быть, сочувствует одиночеству Кирби, потому что на следующий вечер приглашает ее на ужин и танцы с Люком и своим братом Томми. Они отправляются в ресторан «Дюны» при гостинице «Катама Шорс Мотор Инн». Это старая армейская казарма, переоборудованная в современный недорогой мотель с видом на океан. В ресторане «Дюны» целая изогнутая стена состоит из окон, вкусные закуски, живая музыка. Кирби словно очутилась на изысканной коктейльной вечеринке.

Ей нравится здешняя атмосфера. Все отлично. Она счастлива!

Люк берет столик на четверых, Томми садится рядом с Кирби и придвигается вплотную. Он мужская версия Патти. Немного полноват, с копной темных волос и веснушками. Не плохой и не хороший, просто обычный парень, чей вечер явно осветила встреча с Кирби.

– Ты сногсшибательная, – говорит Томми прямо ей в ухо. Кирби кажется, что это немного слишком, хотя из-за музыки трудно что-то расслышать. Группа из четырех человек играет песни The Beatles, The Turtles и The Cyrkle.

– Ой, спасибо. – Без всякой на то причины комплимент отправляет Кирби в нисходящую спираль мыслей о Даррене. После Скотти Турбо она была уверена, что больше никогда не влюбится, но Даррен ей понравился, и, казалось, она тоже ему симпатична. Да только он исчез. Кирби сотни раз перебирает каждое слово их последнего разговора, задаваясь вопросом, что поняла неправильно, и не может разобраться. Может быть, она не пара человеку уровня Даррена. Может, в ее жизни будут встречаться только заурядные парни, как Томми О’Каллахан.

Напротив них Патти и Люк замкнулись в привычном любовном пузыре. Он подзывает официантку в высоких белых лакированных сапогах и что-то заказывает; Кирби не слышит, что именно, но надеется: крепкое. Она хочет напиться.

Оркестр играет «Red Rubber Ball».

– Хочешь потанцевать? – спрашивает Томми.

– Конечно, – отвечает Кирби, хотя ей совсем не хочется. Песня не быстрая и не медленная, но Томми, конечно, предпочитает медленный танец.

Он обхватывает Кирби мясистыми руками и притягивает к себе. Она отстраняется, как учила мама, когда ей было одиннадцать лет. Не стоило идти танцевать, не напившись.

– Итак… – роняет Кирби. Она не уверена, что знает, о чем спросить Томми О’Каллахана.

Она знает, что тот брат Патти, на два года старше, седьмой по счету после Джозефа, Клэр, Мэтью, Джона, Кевина и Сары, но за ним еще Роуз и Патти. Знает, что Томми вырос в Южном Бостоне и учился в Массачусетском университете, а затем приехал на Виноградник, чтобы управлять кинотеатром «Стрэнд». Спросить о политических взглядах? Что он думает о войне? Как относится к Никсону? Ответы либо полностью исключат Томми из числа потенциальных парней, либо сыграют в его пользу. Но дружелюбная обстановка не располагает к занудным вопросам, а Кирби в том хрупком душевном состоянии, что разговор о войне может сломить ее.

– Как вы познакомились с Люком?

– По счастливой случайности, – отвечает Томми. – Я ехал на пароме, и тут ко мне подошел Люк и сказал, что ищет соседей по комнате. Мы с моим приятелем Юджином посмотрели на это место и, хочу я сказать, даже не колебались. Пятнадцать баксов в неделю за такой дом? С прислугой? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я щипаю себя каждый день.

На аренде Люк зарабатывает всего тридцать долларов в неделю, подсчитывает Кирби. Ей интересно, отдает ли он деньги родителям или прикарманивает. Странно, что Люк выбрал двух незнакомцев с корабля в соседи по комнате, не правда ли? Разве у него нет друзей? Он богат, красив, человек досуга. Что-то не сходится.

– Люк – хороший парень? – спрашивает Кирби.

Томми пожимает плечами.

– Само собой.

К счастью Кирби, песня заканчивается. Они возвращаются к столу, где их ждут четыре огромных коктейля сияющего синего цвета. Кирби садится и делает большой глоток. Появляется тарелка с креветками и шведскими фрикадельками. Патти смотрит в глаза подруги и кивает в сторону Томми, явно спрашивая: «Он тебе нравится?»

Кирби опускает глаза на свой коктейль. Вот бы нырнуть в него.

Три коктейля, четыре креветки и шесть фрикаделек спустя настроение улучшается. Группа играет «I Am the Walrus», и Кирби встает потанцевать, не проверяя, следует ли за ней Томми. Разумеется, тот присоединяется и с удовольствием пытается копировать ее движения, даже когда она машет руками над головой, подражая щупальцам. Кирби кружится и ныряет по всему танцполу, оставляя других танцоров в недоумении, а Томми заметно расстраивается. В конце концов он сдается и уходит, Кирби заканчивает танец одна. Она возвращается к столу, Томми уже нет, а Патти выглядит огорченной.

– Он пошел прогуляться по пляжу, – говорит подруга. – Сказал, что ты его игнорируешь.

Приносят новую порцию спиртного, и Кирби хочет сесть и напиться. Но она смотрит, как Люк кормит Патти фрикаделькой с зубочистки, и решает, что не может оставаться и наблюдать это гротескное зрелище, поэтому выходит на улицу, чтобы разыскать Томми и извиниться.

Она находит его у входа на пляж Катама. Томми как раз прикуривает сигарету.

– Я бы не отказалась от одной, спасибо, – говорит Кирби как можно более кокетливо.

Томми добавляет вторую сигарету в рот и прикуривает обе без комментариев. Кирби он сразу же начинает нравиться больше.

– Хочешь прогуляться? – спрашивает она, когда Томми отдает ей сигарету.

Он кивает и сбрасывает мокасины. Кирби кладет руку ему на плечо, пока снимает ремешки сандалий. Затем они идут по прохладному песку к пляжу. Кирби любит ночной пляж, всегда любила. На Нантакете она ходила на костры в Мадэквечем-бич, в джинсах и ирландском рыбацком свитере поверх бикини. Они с друзьями пили пиво, жарили на палочках хот-доги, подпевали своему другу Линкольну, который играл на гитаре старые слащавые песни («Поворачивай лодку к берегу, Майкл…»[35]). Они передавали друг другу косяки, затем пакеты с чипсами или бумажные мешочки с печеньем из «Пекарни Эйми». Всегда кто-то первым раздевался и бросался к воде, и Кирби не отставала. Многие думают, что ночью вода холоднее, но на самом деле теплее. А еще было страшно. Кирби не видела ни размер набегающих волн, ни свои ноги, ни то, что скрывается под водой. Она жутко боялась акул, которые, по слухам, кормятся по ночам. Но все это только усиливало восторг. Нет ничего лучше, чем плавать на спине, глядя на звезды и луну.

Кирби так скучает по этим ночам, что подумывает пригласить Томми поплавать. Но им придется купаться в нижнем белье или обнаженными. Она отбрасывает эту идею.

Вместо этого они идут направо, то есть на запад. Томми молчит и не тянется к руке Кирби, и она понимает, что ему, наверное, больно, но не собирается извиняться за танец. Это не свидание, не совсем. Они лишь дополняют растущую страсть Патти и Люка. Кирби думает, не поделиться ли с Томми опасениями по поводу Люка, но, вероятно, последнее, что захочет обсуждать брат Патти, – так это сексуальную жизнь своей сестры.

Кирби заходит в воду. Волны блестят там, где она бьет по ним ногой.

– Смотри, – говорит Кирби, – фосфоресценция.

Томми заходит в волны, и они вдвоем несколько минут плещутся и смеются, а вода светится. Затем на пляже Кирби замечает белую раковину квахога.

– Отлично, я как раз искала такую.

– Для пепельницы?

– Нет, для мыльницы. – Кирби споласкивает раковину в прибое, та совершенно целая, внутри – вихрь голубого и белого, как сам океан. – У меня ограниченный бюджет.

Томми смеется, и Кирби понимает, что прощена. Он берет ее за руку, притягивает к себе, и она знает, что сейчас произойдет. Конечно, когда Кирби поднимает лицо, Томми целует ее. Он точно рассчитал время: уже стемнело, они на пляже, по щиколотку в сверкающей воде. Романтичнее некуда. Проблема в исполнении. Томми слишком широко открывает рот, его толстый мясистый язык почти душит Кирби. Она терпит секунду или две, размышляя о тайнах человеческой химии, гадая, не улучшится ли все волшебным образом. Встретит ли Томми женщину, которой его поцелуи покажутся потрясающими, которая не сможет ими насытиться?

Кирби упирается руками в грудь кавалера, и, к его чести, он останавливается.

– Нам пора возвращаться.

– Наверное, ты права, – жалобно говорит Томми.

Через несколько дней Кирби получает весточку от Раджани.

– Олдуорты забрали лодку и своих невоспитанных детей на остров Каттиханк. Они заплатят, чтобы я пожила в их доме с кошкой.

– Да что ты, – удивляется Кирби. Она так мало общается с Раджани, что почти ничего не знает о семье, в которой та работает няней. Не знает про лодку, невоспитанных детей и даже про кошку. Только то, что они живут в Чилмарке.

– Может, приедешь? – спрашивает Раджани. – Поплаваем на их частном пляже, а потом поедем пообедать в Менемшу. Они оставили мне ключи от своего «Порше».

Кирби не надо просить дважды. Она одалживает у Патти велосипед и едет по адресу, который ей дала Раджани, на Ти-лейн. Это гораздо дальше, чем казалось, но дорога по Стейт-роуд очень красивая. Кирби проезжает мимо фермерских угодий и каменных стен, прудов и больших деревьев. Пейзаж отличается от Нантакета, где низкий кустарник не защищает от ветра, а деревья большей частью – колючие сосны.

Наконец Кирби сворачивает на Ти-лейн и крутит педали до самой воды. В конце вымощенной ракушками дорожки на камне высечен номер дома, который она ищет. Чуть дальше по дорожке и сам дом. Он огромный – трехэтажный, с башенкой. Рядом – бассейн и теннисный корт. Кирби ставит велосипед, и у входа появляется Раджани с широко раскинутыми руками.

– Добро пожаловать ко мне домой вдали от дома!

Особняк грандиозен. Здесь есть белый рояль, ковры из леопардовой шкуры и, как решила Кирби, картина Энди Уорхола на кухне рядом с холодильником, на том самом месте, где в другой семье могли бы висеть детские рисунки. Кухня современная. Вся бытовая техника цвета авокадо, который контрастирует с белым плиточным полом и розово-оранжевой мозаикой стен.

Вслед за Раджани Кирби выходит на террасу. Слева бассейн. Тремя ступеньками ниже через небольшую дюну – океан.

– Серьезно? – изумляется Кирби. – Это здесь ты работаешь каждый день? Почему мне не сказала?

– Все время бегала за Эриком и Рэнди, – говорит Раджана, – демоническими близнецами.

Кирби ошеломлена. Она была в восторге от особняка Люка Уинслоу на пруду Нашакуица, и в каком-то смысле тот ей нравится больше. Кому нужен рояль, ковры из леопардовой шкуры и Уорхол в летнем жилище? С детства Кирби чувствовала себя привилегированной из-за дома на Фэйр-стрит, прямо в городе, фрески в гостиной и долголетнего членства в клубе «Поле и весло». Но теперь, увидев этот особняк и владения Люка, она поняла, что Фэйр-стрит не представляет собой ничего особенного.

– Поплаваем? – предлагает Раджани.

Кирби раздевается до бикини и мчится к воде.

Во время обеда Раджани достает из стеклянной миски рубинового цвета ключи от машины («Думаю, у Олдуортов бывают групповушки», – шепчет она), подруги забираются в «Порше-911» миссис Олдуорт и мчатся через Чилмарк в Менемшу.

Кирби воображала Менемшу чем-то невероятным, ведь ей говорили, что это место непременно надо посетить, но по приезде она обнаруживает крошечную рыбацкую деревню, причем рабочую рыбацкую деревню. Здесь небольшая гавань, заполненная судами. Все лодки сейчас, в полдень, разгружают улов; лавины скользкой серебристой рыбы похожи на четвертаки, выпадающие из игрового автомата. Огромные деревянные ловушки лопаются от омаров.

Кирби моргает за своими солнцезащитными очками «кошачий глаз».

– Кто будет есть всех этих омаров?

– Мы, – провозглашает Раджани. – Идем.

Она заводит Кирби в неприметное здание с вывеской «Хоумпорт». Жители гостиницы расхваливают «Хоумпорт», и Кирби в восторге: насколько же это место скромно выглядит. Если люди приходят не за шикарной обстановкой, то, наверное, за отличной едой. Раджани подходит к стойке и заказывает два обеда с омарами. Кирби удивляется, как уверенно говорит ее подруга и как красиво выглядит со своей бронзовой кожей, темными волосами и ореховыми глазами. Теперь, летом, вдали от «скороварки» колледжа, Раджани намного спокойнее.

Обед состоит из семисот грамм вареного омара, початка кукурузы, миски супа, тарелки капустного салата, маленькой буханки плотного белого хлеба и большого количества масла, топленого и сливочного. Несмотря на протесты Кирби, Раджани рассчитывается за обе порции.

– Олдуорты платят мне совершенно неприличные деньги, – объясняет она.

Подруги садятся за единственный незанятый столик, и Раджани ломает клешню серебряными щипцами.

– Ну что у тебя нового?

Кирби дует на ложку крем-супа, посыпанного свежей петрушкой. Что сказать? Она уже рассказала Раджани о своей работе: о спокойствии в предрассветные часы, добрых гостях и замечательном мистере Эймсе, о предстоящих визитах певцов, кинозвезд и сенаторов. Стоит ли поделиться мыслями о Патти и Люке? Стоит ли говорить о Даррене? Раджани знает его уже много лет, но если бы Даррен признался, что они с Кирби встретились и пошли на свидание на карусель, то разве подруга ничего не сказала бы?

К счастью, прежде чем Кирби успевает решиться, их обед прерывается.

Плохо, что обед прерывает… сам Даррен. Кирби моргает. Даррен Фрейзер стоит рядом с их столиком и ослепительно улыбается, словно не может поверить в свою фантастическую удачу. С ним пожилой джентльмен, чья абсолютно лысая голова сверкает, как начищенная ручка кровати. Его отец, судья.

– Как странно встретить девушек из Оук-Блаффс в такой дали, – восклицает Даррен.

– Даррен! – Раджани вскакивает, чтобы обнять его, затем поворачивается к отцу. – Ваша честь.

– Раджани. – Судья берет ее за руку и целует в щеку. – Ты ни разу не появилась за все лето. Как же так?

Пока Раджани рассказывает про работу няней, Даррен обращается к Кирби.

– Я так рад, что мы встретились, – говорит он так, чтобы слышала только она. – Я хотел зайти, чтобы извиниться за воскресный вечер. Кое-что случилось.

«Что-то случилось». Кирби хочет знать, что именно, но сейчас не может развивать эту тему, поэтому только пожимает плечами и отвечает:

– Все в порядке.

Даррен тянется и тайком сжимает ее руку. Кирби чувствует, как по позвоночнику пробегает дрожь.

– Познакомься с моим отцом, – говорит Даррен и прокашливается. – Папа, это подруга Раджани – Кирби Фоли.

Судья пожимает ей руку.

– Приятно познакомиться, Кирби.

– Мы вместе учимся в Симмонсе, – сообщает Раджани. – Это я уговорила Кирби пожить на Винограднике, хотя у ее семьи есть дом на Нантакете.

Брови судьи поднимаются.

– А! Так вы та, кто живет на Нантакете. Да, жена упоминала вас.

Кирби чувствует, как ее улыбка съеживается.

– Виноградник – прекрасная смена обстановки. Я работаю за стойкой регистрации в гостинице «Ширтаун Инн».

– Что ж, передавайте привет миссис Бенни, – отвечает судья. – Даррен, заберем обед домой, пока не остыл? Приятного аппетита! – улыбается он Раджани.

Возвращаясь домой на велосипеде, Кирби снова и снова прокручивает в голове весь разговор. Судья был очень приветлив, думает она, пока не выяснил, кто такая Кирби. И сразу оборвал разговор. Или у нее паранойя?

Бумажный пакет с остатками обеда качается на руле. Плохая новость: после того как Даррен с отцом покинули «Хоумпорт», Кирби не смогла проглотить ни кусочка.

Хорошая новость: Раджани так увлеклась описанием групповых вечеринок Олдуортов, что даже не заметила этого.

На следующее утро, за полчаса до конца смены Кирби, мистер Эймс заходит в подсобку с красной розой в целлофане, окруженной зеленью и гипсофилой.

– Это мне? – спрашивает Кирби. Цветы точно не от мистера Эймса, ведь тот женат и не проявлял ничего, кроме скупого интереса, но ее беспокоит, вдруг цветы мог прислать мистер Рочестер из третьего номера. Мистер Рочестер – пухлый безбородый лысый мужчина лет тридцати, которого организация «ААА»[36] отправила оценить отель. Мистер Рочестер положил глаз на Кирби после возвращения с пропитанной кьянти и самбукой вечеринки в «Джордано» и пригласил ее к себе в номер выпить, от чего Кирби, естественно, отказалась, хотя и понимала, что это может подорвать их шансы на достойный рейтинг.

– Не от мистера Рочестера? – уточняет она.

– Я поклялся хранить тайну, – отвечает мистер Эймс.

Кирби ставит розу в вазочку и водружает на стол. Может, цветок от Бобби Хоуга, который на этой неделе вернулся в гостиницу. Он такой приятный человек, хотя и старше Скотти Турбо, и Кирби задумывается, смогла бы она поддерживать отношения с человеком без руки. Да, решает она. Если бы у Даррена не было руки, он бы все равно ей нравился.

Когда настает время уходить с работы и возвращаться домой, мистер Эймс говорит Кирби, чтобы та вышла на улицу, он должен на минутку заглянуть к миссис Бенни. Кирби это кажется странным – обычно они не пересекаются с миссис Бенни, которая приходит в девять, – но все равно слушается.

На обочине в красном «Корвейре» сидит Даррен. Увидев Кирби, он выпрыгивает из машины и бежит открывать пассажирскую дверь.

– Подбросить домой?

Она не может поверить в происходящее. Даррен приезжает в гостиницу в семь часов утра, чтобы отвезти ее домой. Он не в белой футболке с шортами, а значит, не едет на работу. Он прибыл только для того, чтобы увидеть ее. И мистер Эймс в этом замешан. Именно Даррен преподнес розу! Кирби сохраняет спокойствие.

– С удовольствием, – говорит она, изящно складывая ноги на переднем сиденье. – Спасибо.

I Heard It Through the Grapevine

[37]

Кейт ни за что бы не догадалась, но Битси Данскоумб пьет еще больше, чем она. Сейчас вечер июльской пятницы, им удалось заказать приличный столик в «Опера Хауз». Это уже повод для праздника. Битси подзывает официанта и просит шампанское, самое лучшее, винтажное «Крюг».

Битси Данскоумб, урожденная Энтвистл, с Парк-авеню, Нью-Йорк, и Мэйн-стрит, Нантакет, родилась в аристократической семье. Она вышла замуж за Уорда Данскоумба, чья семья владеет платиновыми шахтами, и теперь у Битси больше денег, чем у всех жителей Нантакета, вместе взятых, или, во всяком случае, близко к этому. Кейт считает вопиющую демонстрацию богатства Битси несносной, за исключением ситуаций, подобных сегодняшней.

Пока бренчит пианино и хохочут постоянные посетители, сидящие за первым столиком, Кейт и Битси быстро расправляются с «Крюг». Прежде чем заказать мартини, Кейт съедает один из крошечных пирожков гужере, принесенных официантом.

Битси – не лучшая спутница для пятничного ужина, но у Кейт с приятельницей есть традиция встречаться раз за лето, а в эти выходные ни Дэвид, ни Уорд не приезжают на остров, поэтому после звонка Битси Кейт подумала, почему бы и нет, и приняла приглашение.

Дэвид позвонил накануне вечером и сказал, что увяз в деле и не может вырваться, но Кейт знает: муж специально держит дистанцию. Он появится, когда она станет меньше пить и сможет поговорить по телефону без икоты и невнятных слов, чего не случалось со дня приезда.

Что касается Уорда… ну, все знают, что у Уорда Данскоумба есть любовница на Лонг-Айленде. Кимберли Титус, дочь Реджи Титуса, «мучного короля». Даже Битси знает и, кажется, принимает как само собой разумеющееся. Кейт сообщила подруге, что Дэвид не приедет на выходные, и та спросила:

– А у Дэвида в Бостоне тоже есть Кимберли?

– Нет, – ответила Кейт. – Он занят работой.

Как только слова вырвались, она поняла, что Битси сочтет ее наивной и слишком доверчивой, но Кейт уже была замужем за бабником и не настолько безумна, чтобы повторить подобный опыт. Дэвид принципиален, даже слишком принципиален. Это Кейт – особа сомнительной морали, хранящая мрачный секрет.

Раз мартини, два мартини. Для начала Кейт заказывает улиток, а Битси – горячую закуску: блинчик с морепродуктами в соусе бешамель, к которому она едва притронулась.

– Закажем вина? – предлагает Битси. Кажется, это чересчур. У Кейт уже двоится в глазах, а от чеснока на улитках мутит, поэтому она съедает кусок хлеба, намазанный превосходным французским маслом. Но вопрос, конечно, был риторическим. Битси подзывает официанта и держит у стола гораздо дольше, чем нужно. Она хватает за его руку, задавая назойливые вопросы о преимуществах вина «Сансер» перед «Шабли» уже после того, как объявила, что на основное блюдо заказывает говядину – le boeuf.

Когда несчастный Фернандо или Арнольдо – Кейт не может запомнить его имя ни за какие коврижки, – наконец сбегает, Битси смотрит на подругу через стол и сообщает:

– Я с ним сплю.

– С кем? – чуть не давится хлебом Кейт.

– С Артуро. Он приходит к дому после работы и бросает камешки в мое окно.

Кейт закрывает лицо меню, чтобы скрыть изумление, которое не может сдержать. Битси Данскоумб спит с официантом «Опера Хауз». Кейт знает, что в стране идет сексуальная революция, но представить не могла, как та проникнет в высшие эшелоны общества здесь, на Нантакете.

– Не осуждай меня, Кэти Николс, – говорит Битси. Кейт не любит свое детское прозвище, но подруга – одна из немногих, с кем они достаточно долго знакомы. В одиннадцать лет вместе брали уроки парусного спорта. – Я знаю, ты всегда считала себя со своими четырьмя идеальными детьми лучше меня, но для тебя есть новости…

«Так вот как выглядит перебравшая Битси Данскоумб, – думает Кейт. – Становится уродливой – не только речь, но и лицо». Лицо подруги превращается в отвратительную маску с суженными, обвиняющими глазами и искривленными губами. Если она скажет что-нибудь о Тигре, Кейт даст ей пощечину или выплеснет в лицо бокал. Пианист остановится прямо на середине «Try to Remember», а посетители за первым столиком сначала переглянутся, а потом станут сплетничать, и разве можно их за это винить? Кейт Левин и Битси Данскоумб – две матроны средних лет, безупречно воспитанные и образованные, – должны ухитриться поужинать в «Опера Хауз», не устраивая сцен.

«Нет», – решает Кейт. Она выуживает безупречность, словно до того прятала ее в записной книжке.

– Я никогда не считала себя лучше, Битси. У тебя прекрасные девочки-близнецы. Ты была намного умнее меня – не совершила ошибку, выйдя замуж слишком рано.

– Не веди себя так снисходительно, – яростно шепчет Битси. – Я этого не потерплю.

Тут подходит Артуро с каберне, которое дополнит и говядину Битси, и утку Кейт. Пока подруга театрально дегустирует вино, Кейт оглядывает зал. «Опера Хауз» крошечный, как шкатулка с драгоценностями, темный и волшебный. В углу легендарная телефонная будка с бархатной обивкой, где Кейт однажды застала Уайлдера, целующего шведскую гувернантку Бруссардов. Он был пьян, слишком пьян, чтобы понимать, что делает, поэтому Кейт простила его, несмотря на публичное унижение.

Она думает о бедной Блэр, которая, возможно, в эту самую минуту валяется на диване перед телевизором, как морж на льдине, объедаясь сэндвичами с сыром-гриль и пудингом. Кейт убеждала Блэр остаться с Ангусом, несмотря на то что тот закрутил роман с некоей Трикси (которая может быть только проституткой), потому что именно так поступила сама Кейт – осталась с мужем. Но почему несчастная Блэр должна страдать так же, как мать? Ради приличия? В наши дни приличия ничего не значат, что наглядно демонстрирует Битси Данскоумб. Почему бы Блэр не начать встречаться с братом Ангуса, Джоуи, если она действительно его любит? Дочь заслуживает, чтобы ее обожали. Все женщины этого заслуживают.

– Прости, Битси, я была шокирована твоим признанием, – выдавливает Кейт и понижает голос. – Уверяю, я бы ни за что не стала осуждать…

– Тебе должно быть очень стыдно за свою дочь, – перебивает Битси и делает большой глоток вина, ее губы окрашиваются в пурпурный цвет.

Кейт удивляется, неужто Битси прослышала о Блэр. Присутствие дочери на острове вряд ли можно держать в тайне. Наверняка распространилась новость, что у Блэр и Ангуса проблемы в браке, и, возможно, кому-то стала известна гнусная история, как муж выгнал Блэр из квартиры, потому что застал ее с собственным братом. Но кто мог слить подобное? Экзальта? Мать каждое утро встречается с миссис Уинтер за бокалом коктейля. Она могла случайно проговориться, а все знают: миссис Уинтер затаила злобу на Блэр за то, что та бросила ее внука Ларри.

Или, может, Битси имеет в виду Кирби? Неужто новости об аресте дочери дошли из Бостона до Нью-Йорка? А вдруг Кирби была замешана в чем-то еще более мерзком? Той весной она без предупреждения посреди недели приехала домой из колледжа на три дня. Ничего не объяснила, только безвылазно сидела в своей комнате, отказываясь от еды. Кейт была травмирована недавним отъездом Тигра, но, несмотря на это, выразила беспокойство и задала дочери несколько прощупывающих вопросов, которые та швырнула ей назад в лицо. За долгие годы Кейт поняла, что с Кирби эмоции сначала плещут через край, как вода в летнем душе «Все средства хороши», а затем приходят в норму. Так было и в тот раз: после выходных Кирби вернулась в Симмонс спокойная, если не сказать веселая. Кейт втайне радовалась, что дочь решила провести лето на Винограднике, потому что так можно кормить на одного человека меньше. Иметь четверых детей вроде бы так идеально, так правильно, но Кейт вынуждена признать: большую часть времени ей кажется, что их слишком много.

– Ты о которой из дочерей? – спрашивает Кейт. Она отпивает вино – изысканное, но это только раздражает – и смотрит на подругу с искренним любопытством.

– О Джессике, – шипит Битси. – Она украла пять долларов из сумочки Хизер в дамской комнате клуба. Пять долларов и блеск для губ. Хизер не хотела ничего говорить, но Хелен была в соседней кабинке и подглядывала за Джесси через щель. Она сказала, что твоя дочь залезла прямо в сумку Хизер, взяла деньги и блеск для губ и вышла.

Кейт закатывает глаза.

– Ой, перестань. Джесси никогда бы так не поступила. Жизнью клянусь.

– Хелен видела ее, Кэти, – повторяет Битси. – И Хизер признала, что деньги пропали. Она их заработала…

– Читая слепым? – перебивает Кейт. Ей надоело слушать, какая Хизер неутомимая благодетельница. Она скаут, кормит бездомных собак, возит пожилых людей на прогулки в инвалидных колясках. Конечно, Хизер намного лучше, чем маленькая распутница Хелен. От той с первого дня одни неприятности. Конечно, Хелен пытается свалить кражу на Джесси. Может, сама и своровала! И Кейт немедленно это озвучивает: – Хелен, наверное, сама взяла деньги и пытается обвинить Джесси. Как ты не подумала об этом?

– Хелен сказала, что это дело рук Джесси. Для меня ее слов достаточно. Хелен не лжет.

– Джесси не ворует.

– Может, она хочет привлечь к себе внимание. – Битси откидывается на стуле и закуривает. – Уверена, так и есть. Бедное дитя. Одна сестра беременна двойней, другая дурит на Винограднике Марты, а брат на войне. Мне жаль Джесси, о чем я и сказала своим девочкам. Пусть оставит себе деньги и блеск для губ, если ей от этого станет легче.

Подходит Артуро с едой, и Кейт встает.

– Вы двое наслаждайтесь, – говорит она. – Я иду домой.

Затем бросает салфетку на стул, пробирается через зал мимо проклятой телефонной будки и выходит во внутренний дворик, где прощается с хозяйкой Гвен, увлеченной беседой с художником Роем Бейли.

– Все было чудесно, как обычно. Спасибо, – говорит Кейт.

В ярости она несется домой. Битси Данскоумб – это… это… Честно говоря, сложно подобрать правильное слово, но Битси определенно знает, как положить конец давней дружбе. Кейт в жизни больше слова ей не скажет. Как та смеет обвинять Джесси в воровстве, а потом намекать, что якобы это из-за того, что мать не уделяет дочери достаточно внимания!

Проходя мимо «Сундука боцмана», Кейт думает, не зайти ли выпить. Завсегдатаи, наверное, свалятся с барных стульев или со смехом выгонят ее. Уайлдер часто бывал в «Сундуке», и Кейт либо звонила и просила отправить его домой, либо шла и сама вытаскивала оттуда мужа. И эти вечера были куда лучше тех, когда она врывалась в бар, ожидая найти Уайлдера, а его там не оказывалось.

Кейт не пойдет в «Сундук боцмана».

А может, «Угольный камбуз»? Шесть улиток и кусочек хлеба ее не насытили. Можно зайти за жирным чизбургером с жареным луком и картофелем фри, но Кейт считает, что в это время ночи она, скорее всего, столкнется с теми же персонажами из «Сундука», которые заправляются либо после дня пьянствования, либо перед ночью пьянствования.

Кейт поворачивает налево на Фэйр-стрит. Она зла как черт. У Билла Кримминса было достаточно времени. Она постучит в его дверь – какая разница, спит ли он? – и потребует ответов. Слышал ли он что-нибудь от своего шурина об увольнении Тигра?

Она и так знает, что нет. Если бы Билл что-то узнал, то непременно сказал бы. Но Кейт все равно спросит. Ей нужны результаты – и немедленно!

За два дома до «Все средства хороши» Кейт замечает такси, остановившееся перед их особняком. На мгновение ее сердце взлетает. Это Тигр приехал удивить мать. Или Кирби… Да, Кейт ужасно скучает по своей дикой дочери. Она так обрадуется, если это Кирби, вечер будет спасен. Или… может быть, это Дэвид. Кейт жалеет, что выпила полбутылки шампанского, два мартини и бокал каберне. Дэвид все-таки приехал, но он увидит, что ничего не изменилось. Кейт – выпивоха. Хуже того – пьяница.

Даже в темноте она различает фигуру мужчины. Вот и Дэвид. Кейт бросается вперед, думая, что ее единственная надежда – сдаться мужу на милость. Но, подойдя ближе, видит, что мужчина – не Дэвид. Это Ангус, доктор Ангус Уэйлен, который считает возможным изменять жене, беременной двойней.

– Стой где стоишь, – командует Кейт, и зять вправду замирает на дорожке перед домом. Ангус умен, но не особенно силен или пугающ. В очках и с острым носом он похож на умную мышь. Кейт чувствует себя оскорбленной из-за старшей дочери, к тому же она ярится на Битси. Это не сулит Ангусу ничего хорошего.

– Что ты здесь делаешь?

– Приехал повидаться с женой, – отвечает зять, провожая взглядом такси, уезжающее вниз по Фэйр-стрит.

– Во-первых, она спит. Во-вторых, у тебя хватает наглости заявиться сюда без предупреждения, после того как ты выгнал свою беременную жену. – Кейт щурится. На улице темно, и ей трудно разглядеть Ангуса. Она рада, что гнев в голосе скрывает опьянение. – Как ты смеешь!

– Я застал ее с братом. Это она вам сказала?

– Разумеется. Блэр объяснила, что ты неправильно истолковал их объятия. Она просто искала утешения у Джоуи, потому что узнала о твоей неверности.

– Насчет этого…

Но Кейт не хочет никаких оправданий или объяснений от Ангуса, она целых десять лет была замужем за бабником! Слышала достаточно оправданий и приняла достаточно извинений, до конца жизни хватит! Она понимает, как приятно отвергать отвратительное поведение, вместо того чтобы принимать, как Битси Данскоумб и когда-то сама Кейт. Может, в конце концов Блэр разведется, но по крайней мере сохранит свою гордость.

– По-хорошему прошу тебя покинуть остров и не возвращаться. Блэр заслуживает лучшего. Может, твой брат знает, как надо с ней обращаться, а если нет, она легко найдет себе другого. Мы оба это знаем, Ангус. А сейчас, пожалуйста, уходи.

– Мне нужно поговорить с ней. Нужно ее увидеть. – Зять дергает себя за волосы. (Как психически больной, думает Кейт.) – Она носит моих детей.

– Раньше надо было об этом думать, до того как начал изменять. И прежде чем вынудил ее уйти. Спокойной ночи, Ангус, и до свидания.

– Кейт, прошу вас.

Она пытается вспомнить, называл ли Ангус ее раньше по имени. Он на десять лет старше Блэр, поэтому может чувствовать себя ровесником Кейт, хотя, конечно, таковым не является. К тому же они не настолько любят друг друга, чтобы зять называл ее мамой. Ангус должен обращаться к ней «миссис Левин», но если его сейчас поправить, то он только дольше задержится.

– Следующим моим шагом будет звонок в полицию, – говорит Кейт. Любой, кто знает Кэти Николс Фоли Левин, понимает, что она никогда в жизни не впутает мигалки и сирены в семейное дело.

Но Ангус Уэйлен не знает Кейт и поэтому отступает, поднимая руки вверх.

– Хорошо-хорошо, я ухожу. Только, пожалуйста, скажите Блэр, что я приезжал повидаться.

Кейт кивает, этот жест может означать что угодно. Она ждет на улице, пока Ангус спускается по Фэйр, сворачивает на Мэйн и исчезает.

Summertime Blues (реприза)

Ожерелье бабушки пропало. Каждый раз, когда Джесси мысленно произносит эти слова, ее охватывает приступ тошноты. Дважды рвало, хотя после пропажи ожерелья она несколько дней почти ничего не ела. Мать каждое утро спрашивает, хорошо ли Джесси себя чувствует. Говорит, что она выглядит осунувшейся. А потом делится с Блэр:

– Возможно, это половое созревание. Скоро Джесси станет женщиной!

На что сестра отвечает:

– Бедная Джесси!

Никто из них не догадывается, в каком затруднительном положении оказалась Джессика. Золотое ожерелье с бриллиантом пропало. Она потеряла его.

Единственный человек, который знает, – Пик. Как только Джесси сделала это ужасное открытие, то задрожала и расплакалась, а ее надежды на первую романтическую встречу сменились совершенной катастрофой.

– Что случилось? – спросил Пик. – Джесси, в чем дело?

Она снова стала Джесси, а не Джесс. Ей доверили нечто ценное – на самом деле бесценное, – а она потеряла. Джесси пыталась объяснить это Пику между рыданиями, но ей пришлось замолчать, потому что не хотелось насторожить мистера Кримминса. А тот, несомненно, отправился бы прямиком к Экзальте.

– Ожерелье моей бабушки… Я надела его на ужин, а теперь оно пропало.

– Господи, – воскликнул Пик, но по тону было ясно, что он не понимает ситуации.

Пик мальчик. Мальчикам нет дела ни до драгоценностей, ни до сентиментальности, хотя Джесси продолжала объяснять, что ее дед по материнской линии, давно умерший Пенн Николс, подарил это ожерелье Экзальте на первую годовщину свадьбы. И само ожерелье было ценным, золотым с бриллиантом. Это Пик понял, поэтому они встали на четвереньки и обыскали каждый дюйм пола «Пустячка».

Затем прокрались на улицу и проверили мощеную дорожку и полоску травы между домами. Пик достал из ящика на кухне фонарик, но батарейки почти сели, свет был размытым и почти не помогал. Ребята обыскали террасу, а затем пошли во «Все средства хороши», где обшарили линолеум на кухне. На полу остались крошки от тостов, семена сушеных помидоров, злаковые хлопья, но никакого ожерелья. Они вышли в коридор и тут услышали шаги на лестнице. Пик схватил Джесси за руку и потянул за полуоткрытую дверь в тесную кладовку, где много лет назад в наказание сидела Кирби. Там было темно, пахло сырым кирпичом и плесенью, но это было хорошее укрытие; никому не пришло бы в голову искать человека в кладовке. Они присели бок о бок, прижавшись друг к другу. Пик стиснул руку Джесси, но та слишком нервничала, чтобы почувствовать хотя бы какое-то волнение. По весу и темпу шагов стало ясно, что проснулась Экзальта. Мгновение спустя на кухне послышались голоса, один из них мужской, должно быть мистер Кримминс. Джесси задрожала. Пик провел рукой по ее спине и, возможно, попытался поцеловать, но в итоге уткнулся носом ей в шею.

– Повернись, – прошептал Пик. Так и есть, он пытался поцеловать ее, но в этот момент шаги направились в их сторону, и Джесси замерла, вспомнив Анну Франк, прятавшуюся на чердаке маленького дома в Амстердаме, и как та, наверное, была напугана постоянной угрозой встречи с нацистами.

Экзальта вернулась на лестницу. Пик и Джесси несколько минут сидели тихо и неподвижно, а потом она толкнула дверь кладовой и вышла, он последовал за ней.

Ребята молча вернулись в «Пустячок». Поднимаясь по лестнице, Джесси вспомнила:

– Там остатки еды. Угощайся.

– Пойдешь спать? – спросил Пик. – Не хочешь подняться на террасу и поесть?

Джесси покачала головой. В горле стоял комок, который невозможно было сглотнуть. От тревоги ей хотелось свернуться клубочком и тихо умереть. Это могла быть, должна была быть лучшая ночь в ее жизни, ночь первого поцелуя, но все пропало. Джесси не заслужила счастья.

Несмотря на это, ей удалось слабо улыбнуться.

– Утром я снова поищу ожерелье. Если понадобится, пройду весь путь до «Безумного Шляпника».

– Хорошая идея, – ответил Пик с полным ртом. Он уже набросился на креветки.

Джесси спала без задних ног и окончательно пробудилась в пять тридцать, после восхода солнца. Она уснула прямо в платье, которое теперь сняла и забросила в дальний шкаф. Никогда, никогда не наденет его снова. Джесси напялила шорты, футболку и кеды, поспешила спуститься по лестнице, вышла за дверь и через боковые ворота попала в переулок.

Нантакет красив в половину восьмого, когда они с Экзальтой идут в клуб на теннис, но в половину шестого остров казался еще прекраснее. Воздух дышал свежестью, утренний свет сиял перламутром. На Фэйр-стрит было тихо, – возможно, не спала одна только Джесси. Хотелось насладиться красотой, но волнение мешало. Если ожерелье потерялось на улице и кто-то нашел его, значит, украшение пропало навсегда. Его могла подобрать птица и унести в гнездо. Могла переехать машина: цепочка порвалась, узел расплющился, бриллиант вывалился. Ожерелье могло упасть в канализационную решетку и утонуть в грязи и серой воде, которая текла под островом.

Джесси, опустив глаза, шла к «Безумному Шляпнику» по тому же пути, что вчера с Кейт. Слюда поблескивала на тротуаре, словно жестокий обман; то же чувство вызывали крышки от бутылок из-под пива и содовой, которыми был завален тротуар у входа в «Сундук боцмана». Переходя Мэйн-стрит, Джесси заглядывала в щели между булыжниками. При этом она пыталась представить, как признается Экзальте, что потеряла ожерелье. Джесси даже не должна была носить его; по сути, она украла украшение из спальни бабушки. Это ухудшало ситуацию: требовалось признаться в двух грехах, а не в одном.

Джесси прошла через весь город, очень удачно не встретив ни души, потому что не смогла бы объяснить, что делает на улице в такую рань. Дойдя до «Безумного Шляпника», она поднялась по ступенькам и постучала в стеклянную дверь, но никто не ответил. Джесси не удивилась, ведь было только шесть утра. Она подумала, во сколько приходят уборщицы, не нашли ли они ожерелье прошлой ночью – скажем, под ее стулом, – и тут же вздрогнула. Украшения не могло быть в «Безумном Шляпнике», потому что Джесси прикоснулась к нему по дороге домой. На Мэйн-стрит!

Джесси поспешила обратно через весь город к тому месту перед Тихоокеанским национальным банком, где, как она помнила, трогала ожерелье.

С этого места она старательно обыскала каждый квадратный дюйм тротуара, пока не вернулась ко «Все средства хороши». Украшение должно быть где-то здесь, рассуждала Джесси.

Но его не было. Подарок исчез.

Теперь, неделю спустя, беспокойство об ожерелье переросло в полномасштабную панику. Каждый день, просыпаясь, Джесси с ужасом ожидает, что именно сегодня Экзальта обнаружит пропажу.

В четверг вечером, когда бабуля уходит на бридж в «Клуб рыболовов», Джесси тайком возвращается в ее спальню. Воздух прохладный, высокая кровать застелена хрустящим белым бельем, а на треугольном столике лежит бордовая бархатная коробочка. Вид коробочки ужасает Джесси не меньше, чем отрубленная рука.

Она открывает шкатулку с проблеском надежды, на секунду кажется, будто можно изменить прошлое, будто неделю назад Джесси не ушла в гневе с ожерельем, а оставила его на месте.

Коробочка пуста. У Джесси сводит живот.

Она думает, не забрать ли шкатулку. Заметит ли бабуля ее отсутствие? Вдруг, если взять футляр, это уменьшит шанс, что Экзальта предложит Джесси надеть подарок по какому-то особому случаю?

А если забрать все украшения с треугольного столика? Она может оставить шкатулки открытыми и перевернутыми, чтобы все выглядело так, будто их ограбили.

«Да!» – думает Джесси. Такой поступок решит все проблемы. И это не слишком неправдоподобно. Они оставляют двери незапертыми днем и ночью, кто угодно может просто войти и исчезнуть с драгоценностями.

Но дом пустует крайне редко, а с появлением Блэр и вовсе никогда. Почему-то Джесси уверена, что если она устроит кражу со взломом, то обвинят именно Пика.

Блэр, думает Джесси. Она доверится сестре и спросит ее совета. Блэр выглядит довольно несчастной, возможно, ей не помешает отвлечься.

Может, она даст Джесси деньги взамен потери. Тогда можно пойти в «С. Дж. Паттен» на Мэйн-стрит, описать ожерелье и заказать новое.

Джесси оставляет бордовую коробочку на месте и направляется по коридору в свою комнату, которую теперь занимает Блэр. Дверь закрыта, значит, сестра внутри, а не внизу перед телевизором, и слава богу. От шоу «Летающая монахиня» ее не оторвешь.

Джесси стучит, Блэр хрипло отзывается:

– Входите.

Гудит кондиционер, сестра задернула шторы от солнца, слишком яркого даже в семь вечера. На ней желтое платье, которое начинает расходиться по швам. Увидев Джесси, она улыбается и приподнимается, чтобы сесть. Волосы сестры в беспорядке, она не воспользовалась даже губной помадой, а ее обхват так шокирует, что кажется, будто под платьем укрывается целая семья.

– Привет! – восклицает Блэр.

– Привет. – Джесси закрывает дверь и садится на постель рядом с сестрой. – У меня проблема.

– С мальчиком?

Джесси качает головой, вспоминая, как втиснулась в кладовую с Пиком и тот попытался поцеловаться. Жаль, конечно, упущенной возможности. Но все же эти переживания меркнут и отдаляются по сравнению с обжигающей трагедией пропавшего ожерелья.

– Или… У тебя начались…

– Нет. – Джесси вспоминает последний вечер в Бруклине. Лесли объявляет, что официально вступила в пубертат, Дорис гладит живот якобы от спазмов. Удивляясь своей былой невинности, Джесси делает глубокий вдох. – Бабуля подарила мне на день рождения ожерелье. Золотой узел с крошечным бриллиантом на золотой цепочке. Думаю, дедушка вручил ей это украшение на первую годовщину свадьбы.

– Ух ты. И она подарила его… тебе? То есть навсегда?

У Джесси наворачиваются слезы.

– Да. Сказала, это ожерелье для особых случаев.

– Еще бы.

– Но бабуля хранила подарок у себя в комнате. В прошлый четверг мы с мамой пошли в «Безумного Шляпника», и я надела украшение… не спросив разрешения у бабушки. Она играла в бридж, и я не могла спросить…

– И? – настороженно спрашивает Блэр.

– И я его потеряла! Наверное, сорвалось с шеи, – выпаливает Джесси. – Я весь дом обыскала! Прошла всю дорогу по городу, проверила, не зацепилось ли оно за платье. Оно пропало, Блэр!

Сестра падает обратно на подушки, переплетая пальцы на животе.

– Джесси…

– Я знаю! – Джессика плачет. – Не делай хуже, мне и так паршиво. Не говори, что я безответственно отношусь к хорошим вещам, это и так ясно.

– Джесси, мне так жаль.

– Оно бесценно! – вытирает нос Джесси. – Дедуля подарил его в 1919-м! Лежало пятьдесят лет, а я надела всего раз – и оно исчезло!

– Бабуле ты, конечно, не призналась.

– Я не могу! Просто не могу! – кричит Джесси.

– Рано или поздно она обнаружит пропажу. Ты же это понимаешь?

– Я думала, ты дашь мне денег, чтобы я могла пойти к ювелиру и попросить сделать еще одно. Не обязательно точно такое же. У бабули не очень хорошее зрение. Если она не будет присматриваться, то не заметит. И я верну тебе все до гроша, клянусь.

Блэр смеется.

– Ох, милая.

Джесси полагает, это означает «нет». Она роняет голову. Осталась одна надежда, что в ближайшие шесть недель Экзальта не заметит пропажу ожерелья, а потом Джесси поедет с Пиком в Вудсток и никогда не вернется.

– Подожди-ка, – говорит Блэр. Она пробирается через всю комнату к книжным полкам и просматривает названия. Книги в основном старые.

Некоторые принадлежали в детстве их матери, другие – бабуле. Блэр достает тонкий том и вручает сестре.

– Прочти и поймешь, что делать.

Книга называется «Ожерелье и другие истории», автор Ги де Мопассан.

Джесси уносит книгу в «Пустячок» и ложится на кровать, чтобы почитать; других вариантов все равно нет. Первый рассказ, «Ожерелье», о женщине, которая хочет произвести впечатление на людей на модной вечеринке и одалживает дорогое колье у знакомой, а потом теряет его. Бедняжка находит такое же ожерелье в ювелирном магазине, они с мужем продают все, что у них есть, и берут несколько кредитов, чтобы купить украшение. Героиня возвращает ожерелье знакомой, не упоминая, что это замена, и пара проводит годы в нищете, жена работает уборщицей, чтобы выплатить кредиты. Десятилетие спустя она встречает знакомую и узнает, что потерянное ожерелье вовсе не было ценным – со стразами вместо бриллиантов.

Джесси дочитывает рассказ и захлопывает книгу. История не помогает ей, потому что потерянное украшение было не подделкой, а настоящим, настоящим ожерельем, которое бабуля получила от дедули. Верно? Золото было тяжелым, а бриллиант выглядел настоящим. Может, Блэр думает, что бабуля подарила фальшивку, чтобы проверить, готова ли внучка ухаживать за прекрасным украшением.

Это было бы таким облегчением! Но Джесси сомневается.

Она понимает, почему Блэр предложила книгу. Есть только один правильный вариант действий: рассказать бабуле правду.

Но когда подвернется подходящий момент? По дороге на уроки тенниса? По дороге домой после тенниса? Вечером, после того как бабуля выпьет пару бокалов джина с тоником? Джесси начинает тщательно наблюдать за настроением бабушки. Всякий раз, когда она представляет признание Экзальте, ей становится плохо. Она не может решиться.

Затем после Четвертого июля Экзальта долго сидит в кабинете: по телевизору показывают Уимблдон. Ее любимый теннисист, Род Лейвер, выигрывает четвертьфинальный матч, затем полуфинальный. А в конце и финальный матч против Джона Ньюкомба. Род Лейвер снова становится чемпионом Уимблдона, и Экзальта радостно хлопает в ладоши. Джесси садится рядом на диван, бабуля поворачивается к ней и говорит:

– Разве это не чудесно?

Джесси хочет выпалить: «Бабуля, я потеряла ожерелье!» Но не может заставить себя испортить бабушке настроение.

Тем же вечером после ужина Джесси возвращается в «Пустячок» и обнаруживает на кухонном столе конверт. Она крадется к нему, как будто это голубь, который может улететь. Какова вероятность, что кто-то нашел ожерелье и оставил его в конверте для Джесси? Она зажмуривает глаза и смело открывает, решив: что бы ни было в конверте, это хорошая новость.

Там письмо, адресованное ей сюда, во «Все средства хороши».

Обратный адрес: рядовой Ричард Фоли, армия США.

Письмо от Тигра.

Джесси падает в кресло и берет в руки конверт, ей хочется разорвать его. Она держит письмо в обеих руках и думает о том, чтобы вскрыть, но почему-то знает: надо подождать.

Подождать до тех пор, пока не расскажет бабуле правду.

Следующим утром Джесси просыпается под звуки проливного дождя. Она надевает белое и собирает волосы в хвост, хотя очевидно, что тенниса сегодня не будет. Даже за время пробежки через задний двор во «Все средства хороши» она промокает. Бабуля сидит на кухне в зеленом кимоно с вышитым гибискусом, которое купила в Японии перед Второй мировой войной. Она пьет кофе и просматривает газету, что необычно, но потом Джесси замечает: бабушка читает спортивную страницу. Там большая фотография Рода Лейвера.

– Уроки тенниса отменены. – Экзальта одаривает Джесси доброй улыбкой. – Можешь идти спать.

Если Джесси ждала знак свыше, то вот он. Вернуться в «Пустячок» и зарыться под одеяло, слушая стук дождя по крыше, – заманчивый выбор, но все же трусливый.

Джесси присаживается напротив Экзальты.

– Бабуля, я должна тебе кое в чем признаться.

Бабушка смотрит на нее с интересом. Экзальта не накрашена, поэтому на лице видны все морщины, под голубыми глазами – мешки. Ее губы того же цвета, что и кожа. Волосы, которые при расчесывании выглядят серебристым блондом, сейчас кажутся серыми, цвета стали. Джесси пытается представить бабушку тринадцатилетней. Конечно, это было в 1907 году, до того как автомобили и самолеты стали доступными большинству людей, до того как Россия стала врагом.

– Я потеряла твое ожерелье. То, что дедуля подарил тебе на годовщину.

Экзальта моргает, и эта доля секунды, пока бабушка переваривает услышанное, – худший момент в жизни Джесси. Тишина, которая наступает следом, не менее ужасна. Джесси не видит иного выбора, кроме как заполнить ее.

– Я взяла ожерелье из твоей комнаты. Надевала на ужин с мамой в прошлый четверг.

Экзальта еле-еле кивает, Джесси задается вопросом, не привиделось ли ей, но выражение лица бабули тут же меняется. Уголки рта опускаются на долю дюйма. Она не взбешена новостью и не потрясена. Просто разочарована. Джесси показала, что ей нельзя доверять, как Экзальта и опасалась. Недостойна ожерелья. Недостойна семьи.

– Ты взяла его без спроса. Знаешь, как это называется, Джессика?

– Воровство, – роняет Джесси.

Более смелая и отважная Джессика Левин в восемнадцать или даже шестнадцать лет могла бы сказать, что раз бабуля подарила ей ожерелье, то оно ее, и внучка по определению не может украсть собственную вещь. Бабуля могла бы заметить, что приказала: ожерелье предназначено только для особых случаев, но ведь ужин в «Безумном Шляпнике» подходит под это определение, верно? Бабушка ведь не имела в виду, что Джесси должна ждать окончания школы или свадьбы?

– Воровство, – повторяет Экзальта. В ее устах слово звучит мерзко. Воруют только преступники – Бонни и Клайд, Джон Диллинджер. – И это не первая кража, не так ли, Джессика?

– Я… – Джесси дрожит. Как много знает бабуля? Джесс набирает воздуха и готовится… что? Лгать? Лгут только трусы. Секунду она молчит и перестраивается. Сказать правду, когда ты сделал что-то не так, – самое страшное, что есть на свете. Пусть Джесси была зла – инструктор по теннису прикоснулся к ней неподобающим образом, бабушка не разрешила использовать собственную фамилию, а брата призвали на службу, – ее действиям нет оправдания.

– Нет, не первый, – признается она.

– Миссис Уинтер передала мне, что Битси Данскоумб рассказывала, будто ты взяла пять долларов и помаду из сумочки Хизер. А я ответила, что готова поставить на кон все свое имущество, но это не так. Знаешь, почему я так сказала, Джессика?

У Джесси наворачиваются слезы из-за того, как бабушка защищает ее от миссис Уинтер и Битси Данскоумб.

– Почему?

– Потому что я думала, что ты отличаешься от трех других детей. Думала, ты чувствительная и глубокая. Надежная.

Слезы начинают литься ручьем.

– А теперь я вижу, что ошибалась.

Джесси плачет. Рыдает. Это слишком ужасно – не разочарование Экзальты, оно как раз предсказуемо. Ужасно, что бабушка верила в Джесси, приписывала ей такие замечательные качества, как чувствительность и вдумчивость, а внучка этого не понимала. Она знала, что отличается от трех других детей, да, но всегда чувствовала себя хуже, какой-то другой – маленькой, темной, странной.

– Я буду сидеть здесь, пока ты не принесешь пять долларов и помаду, – говорит Экзальта. – Я их верну.

Бабушка вернет украденное? Разве не правильное наказание – заставить Джесси саму отдать деньги и блеск для губ обратно Хизер вместе с полным унизительным признанием и извинениями? Но потом Джесси понимает, что бабуле нужно сохранить лицо.

Джесс бежит под дождем обратно в свою спальню в «Пустячке». Открывает верхний ящик и достает пятидолларовую купюру, блеск для губ «Бонн Белл», браслеты и конфеты «Твиззлерс». Затем возвращается на кухню и бросает вещи на стол. Экзальта не удивляется.

– Это все?

– Кроме ожерелья.

Вопрос о потерянной навсегда драгоценной реликвии, кажется, забыт.

– Мистер Кримминс нашел ожерелье между половицами в холле, – говорит Экзальта. – К счастью для тебя. И я спрятала его для сохранности.

Облегчение Джесси не поддается описанию. Ей кажется, она может взлететь. Мистер Кримминс нашел ожерелье! Она счастлива не потому, что с нее сняли ответственность, а потому, что ожерелье ей действительно дорого.

– Не волнуйся, я не забираю его у тебя, – продолжает Экзальта, – но стану хранить до тех пор, пока ты не повзрослеешь. Возможно, до шестнадцати лет.

– Я вообще не заслуживаю его. – Джесси вправду это чувствует. Ожерелье будет в большей безопасности с Блэр, Кирби или даже, в конце концов, с кем-то из детей Блэр.

– Не смеши меня, Джессика. Ты вполне достойна ожерелья. Тебе просто нужно немного повзрослеть. – Уголки рта Экзальты слегка приподнимаются. – Я бы не согласилась снова стать тринадцатилетней за весь чай Китая.

Джесси понимает почему. Тринадцать лет – ужасный возраст.

– За воровство ты будешь наказана, – продолжает Экзальта. – Неделя под домашним арестом. Дополнительные обязанности по дому. Ты будешь продолжать занятия теннисом, но есть в буфете после уроков запрещено. Придешь домой и поешь. Не в моем характере держать ребенка взаперти в летний день, но ты не оставляешь мне выбора. Будешь оставаться дома во второй половине дня и, конечно, по вечерам. Ты меня поняла?

– Да. – Джесси сглатывает. – А мама знает?

– Вот не о чем ей больше беспокоиться. А теперь иди. Убирайся с глаз моих.

Джесси под дождем идет назад к «Пустячку», поднимается по лестнице в свою комнату, где закрывает и запирает дверь, сбрасывает мокрую одежду для тенниса и снова надевает пижаму. Она, конечно, опозорена, но, что любопытно, чувствует себя лучше, а не хуже. Ощущает себя чистой. Исцеленной.

Джесси берет «Анну Франк» и достает письмо Тигра. Руки не дрожат.

20 июня 1969 года

Милая Джесси,

пообещай, что никому не покажешь это письмо.

На прошлой неделе наша рота попала в засаду возле деревни в Даклак. Мы потеряли более половины бойцов.

Щен и Жаб убиты. Жаба достал снайпер – одним точным выстрелом в голову. Щен выбежал, чтобы схватить тело Жаба, и наступил на гранату. Ему оторвало правую ногу. Я пошел за Жабом и принес его к Щену. Разорвал рубашку Жаба, сделал жгут на ноге Щена и подумал: может, мне удастся спасти его. Он все говорил и говорил, сначала молился доброму Господу Иисусу Христу, потом звал свою маму, и я тоже молился: «Боже, пожалуйста, не забирай обоих моих братьев в один день, но если Ты должен, то забери и меня».

Щен умер у меня на руках, пока мы ждали вертолет.

Погибло так много людей, что выживших перевели в другие роты. Я отправляюсь на сверхсекретное задание, поэтому некоторое время буду вне связи. Напишу, как только смогу.

Я скучаю по дому, Месси. Не уверен, что ты даже знаешь настоящую причину, по которой я так тебя называю, может, все эти годы думала, будто я дразнюсь, как полагается старшему брату. Но на самом деле я так называю тебя, потому что, когда ты была маленькой, мама разрешала мне кормить тебя детским питанием. Я держал ложку с кабачком или сливовым пюре, и иногда ты открывала свой ротик, как птичка, и брала еду с ложки. А иногда протягивала ручонку, хватала с ложки еду и размазывала по лицу. Потом ты так сильно смеялась, что я тоже смеялся.

Вот почему я прозвал тебя Месси, Замарашка.

С тех пор как умерли Жаб и Щен, я все думаю, какой смысл во всем этом – не только в войне, но и в жизни в целом. Мысли эти очень мрачные. Я пытаюсь представить твое детское личико, измазанное сливами, слышу смех, похожий на небесные колокольчики, и это держит меня на плаву. Моя младшая сестра. Кто бы мог подумать?

Пожалуйста, не говори ни маме, ни бабуле, ни кому-то еще об этом письме или о том, что я отправляюсь на секретное задание. Я написал Мэджи. Раз уж я делюсь секретами в этом письме, то признаюсь, что я попросил ее выйти за меня замуж. Вместо бриллианта послал ей дедушкино кольцо из Гарварда. У нас будет большая свадьба, если я выберусь отсюда живым.

Надеюсь, что так и будет, Месси. Я надеюсь.

С любовью, твой брат

Тигр

Nineteenth Nervous Breakdown

[38]

Никто не говорил об этом вслух, но седьмого июля, когда до родов Блэр осталось менее четырех недель, стало ясно, что она не вернется в Бостон. Близнецы появятся на свет здесь, на острове Нантакет. Под бурей эмоций, которые ежедневно испытывает Блэр, скрывается гордость и даже радость по этому поводу. Ее дети станут коренными нантакетцами. У них будут такие же права на остров, как у Коффинсов и Старбаксов, и (вот что вправду волнует Блэр) еще большая связь с ним, чем у летних жителей, которые десятилетиями приезжают на остров, – таких, как Экзальта.

За завтраком с матерью (если Кейт рядом, Блэр предлагают только сухие тосты, чтобы та не набрала лишний вес) она объявляет, что им, вероятно, следует пойти к доктору Ван де Бергу, который принимает все роды на острове.

– Наверное, ты права, – тяжело вздыхает Кейт. – Я попробую договориться на сегодня.

Встреча назначена на двенадцать тридцать, и, несмотря на жару, Блэр рада, что выбралась из дома. День за днем, валяясь в постели или глядя мыльные оперы в гостиной, она наблюдала, как жизнь проносится мимо.

– Может, после сходим пообедать? – спрашивает Блэр.

Кейт шокирует дочь встречным вопросом:

– Куда пойдем?

– В «Камбуз», – предлагает Блэр. Она хочет ролл из омара с картофелем фри и большой стакан холодного чая с большим же количеством лимона и сахара. Еще несколько дней назад они бы даже не рассматривали «Камбуз», ведь именно в этом ресторане Блэр любила обедать летом, когда была замужем, но не беременна, была стройной, оставалась самой собой. Но теперь, когда приближается срок родов, она понимает: беременность – не пожизненный приговор. Все закончится. Блэр родит детей, и ее теперешние страдания станут далеким воспоминанием.

Кейт одобрительно кивает.

– Замечательно. У них лучшие «буравчики»[39].

Сельская больница Нантакета предлагает незамысловатые услуги, но нехватку изысканности большого города компенсирует личным вниманием. Доктор Ван де Берг – прекрасная, отрадная замена самодовольной снисходительности доктора Сэйера из Бостонской женской больницы. Ван де Берг – невысокий мужчина с лицом веселого эльфа. Он загорелый и здоровый и выглядит так, будто принимает роды в перерывах между регатами и игрой в гольф. Доктор одет в белый лабораторный халат поверх голубого поло и клетчатых брюк. Блэр нравится в Ван де Берге абсолютно все; он апофеоз летнего доктора. Она даже не возражает, когда ее просят лечь на металлический стол для осмотра.

В данном случае «осмотр» означает, что Ван де Берг проникает внутрь Блэр, отчего она вспоминает инструкции Джулии Чайлд по извлечению желудка из сырой курицы. Следом в памяти всплывают три неудачные попытки приготовить предыдущей осенью poulet au porto. Блэр задается вопросом, а вдруг Трикси чрезвычайно искушена во французских блюдах и ее соусы никогда не сворачиваются. Зависть к воображаемым кулинарным навыкам соперницы настолько поглощает Блэр, что она не слушает, как доктор Ван де Берг что-то говорит со своего поста между ее ног.

– Простите, что?

– У вас раскрытие на два сантиметра. Дети должны появиться через неделю, может, через две. А может, и раньше.

Блэр приподнимается на локтях.

– Что?

Она возвращается в приемную, и на вопрос Кейт, как все прошло, отвечает:

– Просто отлично. Пойдем пообедаем, я умираю с голоду.

По дороге к «Камбузу» Блэр практикует дыхательные упражнения. Ей нужно успокоиться. С одной стороны, новость радостная: осталась неделя, может, две, может, меньше. С другой стороны, Блэр вынуждена задуматься о своих обстоятельствах. Если она родит завтра, или на следующей неделе, или через две недели, то будет одна. Нет никаких вестей ни от Ангуса, ни от Джоуи. Этого достаточно, чтобы Блэр снова завалилась в уютную постельку, но она не хочет упустить последний шанс выбраться из дома.

«Камбуз» предлагает на обед простые блюда. Он находится прямо на Клиффсайд-бич, всего в сорока ярдах от плещущихся волн Нантакет-Саунд. Кейт и Блэр сидят за любимым столиком на двоих с краю, рядом с веревочной оградой. Блэр выставила руку на солнце. Метрдотель – тот же, что и в прошлом году, – не узнал ее. Заметив их приближение, он освободил дорогу, будто по ресторану несся грузовик «Мак-Трак». Блэр так рада вернуться в ресторан, что даже не стесняется своего желтого платья. «Камбуз» – неформальное заведение; почти все посетители в купальных костюмах и накидках.

Если Блэр желала попасть сюда, чтобы выбраться из дома и съесть ролл с омаром и картофель фри, то Кейт не терпится выпить.

– Мне «буравчик», – говорит она официантке, девушке лет семнадцати, с заплетенными в косичку волосами. – И еще один через десять минут.

Блэр поднимает брови за солнцезащитными очками, но не комментирует. Она заказывает чай со льдом и изучает свою мать – Кэтрин Николс Фоли Левин, летнюю версию. С тех пор как призвали Тигра, мама, кажется, постарела на десять лет. Она слегка загорела, распущенные волосы убраны под атласную повязку, но вокруг рта и на лбу залегли морщины, и Блэр знает: если Кейт снимет солнцезащитные очки, ее глаза будут блестеть. На матери жемчуг и снежно-белая блузка с короткими рукавами, она все еще похожа на себя, но первый бокал осушает меньше чем за минуту. Три длинных глотка. Блэр считает, пока пьет чай со льдом.

– Мама, – начинает она.

Кейт смотрит на море, пока не приносят вторую порцию, осушает и ее, поворачивается к Блэр и говорит:

– Я должна сказать тебе кое-что. Это может показаться тяжелым.

Блэр предполагает, что мать собирается перечислить причины, по которым ей следует оставить Джоуи Уэйлена и воссоединиться с Ангусом.

– Мама…

– Просто послушай. – Кейт подзывает официантку. – Пожалуйста, два ролла с омаром и картофелем фри. И еще один «буравчик».

– Да, мэм. – Официантка с косичками уходит. Что она думает о женщине, которая до конца обеда собирается выпить полдюжины коктейлей?

Кейт наклоняется вперед:

– Твой отец, Уайлдер Фоли, был бабником. Во время нашего супружества он спал с… десятками женщин.

Блэр соломинкой помешивает сахар в холодном чае. Загулы отца ее не сильно удивляют. Что-то подобное она и подозревала, но десятки? Разумеется, Кейт преувеличивает.

– Я не преувеличиваю, – продолжает мать. – Их было около сорока. – Она постукивает пальцем по обветренному дереву стола. – И это лишь те, о которых я здесь знала. Пока он воевал… – Мама невесело смеется. – Неисчислимые толпы.

– Почему ты осталась? – спрашивает Блэр.

– Трое маленьких детей. К тому же в те времена так было принято. Женщины закрывали глаза на измены. И я боялась, что скажет твоя бабушка, если я уйду. Она обожала Уайлдера.

Да, это общеизвестный семейный факт: бабуля благоволила Уайлдеру так же, как сейчас благоволит Кирби. И Ангусу тоже, с тяжелым сердцем осознает Блэр. Бабуля особенно любит Ангуса.

– Когда он умер… ты грустила? – спрашивает Блэр. Она часто представляла, как Кейт пошла искать Уайлдера и нашла его застреленным в мастерской. Наверное, она пронзительно закричала. А может, и нет. В конце концов, дети спали.

– Мои чувства невозможно описать. Просто… нет таких слов. Человек только что был жив – и вдруг мертв. Разум не может это переварить. Печаль приходит спустя долгое время после других, более сложных и разрушительных эмоций. Но да, в какой-то момент мне было грустно. Очень грустно. – Кейт достает сигарету и предлагает дочери, но та отказывается. Ей и так трудно дышать. Блэр достает из сумочки серебряную зажигалку, чтобы прикурить сигарету матери, и этот жест грозит вновь погрузить ее в отчаяние из-за Ангуса и Джоуи, но после первой затяжки Кейт добавляет: – Мы сильно поссорились. Прямо перед его смертью.

– Поссорились? – Мать никогда раньше не использовала это слово. – Из-за чего?

В этот момент приносят роллы из омаров и третий «буравчик» для Кейт. Щекотливый момент лопается, как мыльный пузырь, по выражению лица матери Блэр понимает, что та не намерена больше откровенничать.

Блэр рассматривает прекрасный обед – поджаренный на масле ролл, наполненный белоснежными кусочками мяса омара, политый майонезом, с бледными кубиками сельдерея для хруста, и поджаристый золотистый картофель фри. Обед почти сексуально привлекателен. Блэр клянется есть медленно и наслаждаться каждым кусочком.

– Мама? – Она злится, что Кейт затронула тему, а потом оставила ее умирать на солнце. – Расскажи мне про ссору.

Мать макает ломтик картофеля в кетчуп. «Она всегда выглядит элегантно, что бы ни делала, – думает Блэр. – Это несправедливо».

– Понимаешь – говорит Кейт, – я не хочу, чтобы ты боялась меня так, как я боялась бабулю. У Ангуса роман, он признался, и ты не должна это терпеть. – Она берет ролл с омаром и откусывает, затем вытирает уголки рта салфеткой. – Вот почему я отослала его.

– Отослала кого? – Блэр тоже начинает с картошки фри, но у нее не хватает сдержанности, чтобы съесть только одну. Она хватает несколько штук и очень старается не запихнуть в рот все сразу.

– Ангуса. Он появился несколько дней назад. В пятницу. Я встретила его по дороге домой после пародии на ужин с Битси Данскоумб.

Блэр с трудом глотает.

– Где появился Ангус? Во «Все средства хороши»? Мама, он же не приехал сюда, на Нантакет?

– Именно сюда, дорогая. Но, пожалуйста, не волнуйся. Я отослала его и сказала, чтобы он никогда не возвращался.

Блэр могла бы отчитать Кейт за вмешательство в брак, затем встать из-за стола, выйти из ресторана и вызвать такси до Фэйр-стрит. Но она берет ролл с омаром и откусывает огромный аппетитный кусок. На тарелке также острый капустный салат и веточка кошерного укропа.

Ангус приехал на Нантакет, а Кейт его прогнала. Да, думает Блэр, так ему и надо. Она втайне радуется и испытывает огромное облегчение: муж не совсем бросил ее. Хотя возможно, Ангус пришел просить о разводе.

Она позвонит ему позже. Все равно нужно рассказать о детях.

Вечером Кейт и Экзальта идут в «Стрейт-Уорф-Театр» на мюзикл «Чертовы янки». Билеты купили несколько недель назад, задолго до приезда Блэр, один предназначался Джесси, но ту наказали за потерю ожерелья. Бабушка и мать просят Блэр пойти с ними, но та не сможет высидеть два часа на одном из узких мест, поэтому приглашают мистера Кримминса. Все выходят за дверь, и Блэр тут же поднимает трубку. Линия занята, поэтому она кладет трубку и повторяет попытку через пять минут, потом через десять, все время проклиная Экзальту за то, что та не желает тратить лишний доллар в месяц на выделенную линию.

Когда Блэр поднимает трубку в третий раз, линия свободна. Сейчас половина шестого, нормальные люди садятся есть, однако Блэр знает, что Ангус еще на работе. Она набирает номер офиса, но Ингрид, должно быть, ушла домой, потому что гудки следуют за гудками. В конце концов Блэр соединяют с автоответчиком университета, но она отказывается оставить сообщение.

Блэр вздыхает и укоряет себя за то, что не позвонила раньше, но в этом доме нет возможности уединиться.

На всякий случай она звонит в квартиру. Нет ответа. Блэр кладет трубку и звонит в отель Джоуи Уэйлену. Тот отвечает на четвертом гудке. На заднем плане играет музыка, слышится женский смех.

– Блэр? – выпаливает Джоуи. – Все в порядке? Время пришло?

– Нет. Еще нет. Я просто хотела поговорить. Спросить, как дела в Ньюпорте. Но если ты занят…

– У меня вечеринка. Может, я позвоню тебе завтра? Эй, эй, дай сюда!.. Из офиса?

Блэр почти чувствует запах дыма марихуаны, вкус мартини и видит стройное тело сексуальной брюнетки в облегающем красном платье с глубоким вырезом. Девушка, с которой Джоуи, без сомнения, познакомился в Ньюпорте, работает за косметическим прилавком в «Филенс». Вот с кем он должен встречаться. Джоуи вовсе не интересовался Блэр. Ну, может, в самом начале, когда она была одинока и свободна, но все его внимание в последнее время, внезапно осознает Блэр, – это просто старые незаконченные дела с Ангусом.

Она кладет трубку, не попрощавшись. Достает из сумочки серебряную зажигалку, несет ее на задний двор и бросает так далеко, как только может, – признаться, не так уж и далеко. Однако подарок перелетает через ворота и кувыркается по Пламб-лейн. Какая-нибудь машина расплющит его, или, возможно, прохожий заметит, подберет, прочитает выгравированное послание и задумается о парне Джоуи и женщине, которой посчастливилось заслужить вечную любовь.

Блэр планирует позвонить Ангусу пораньше следующим утром, но просыпается только около десяти. Джесси и Экзальта в клубе на уроке тенниса, а Кейт отправилась в город по магазинам. (Или пьет, рассуждает Блэр, совсем позабыв о той самой ссоре с первым мужем.) Телефонная линия занята, поэтому Блэр ждет десять минут, пятнадцать, потом берет трубку и как можно вежливее просит собеседницу завершить разговор, потому что у нее срочное дело. Женщина не обещает быть краткой и действительно остается на линии до десяти сорока пяти. Тогда Блэр наконец звонит Ангусу в офис.

Отвечает Ингрид:

– Сожалею, миссис Уэйлен. Боюсь, его нет.

– Нет? Что значит нет? – На одну ужасную секунду Блэр думает, что Ангус мертв: возможно, покончил с собой из-за того, что свекровь изгнала его из Нантакета.

– Сегодня рано утром он вылетел в Хьюстон, – говорит Ингрид. – Будет там до окончания миссии. Должен вернуться в Бостон только двадцать пятого числа.

Блэр вешает трубку. До двадцать пятого числа еще две недели. Она складывает руки на животе.

– Две недели оставайтесь на месте. Просто оставайтесь на месте.

A Whiter Shade of Pale

[40]

Кирби считает, что каждому лету свойственны не только особые события, но и особая рутина. Например, летом пятьдесят седьмого года, когда ей было девять лет, а Блэр – двенадцать, сестры завели на углу улиц Мэйн и Фэйр киоск с лимонадом, который назвали «Лучший от Фоли», и зарабатывали по меньшей мере пятьдесят долларов в день, а то и больше. Блэр откладывала свою половину денег на электрощипцы для завивки волос, а Кирби часто ходила с мамой или бабулей в магазин Робинсона, чтобы купить жвачку, йо-йо или комиксы «Арчи». Потом было лето, когда Кирби исполнилось четырнадцать, а Блэр – семнадцать. Сестра встречалась с Ларри Уинтером, в которого Кирби была по уши влюблена. Ситуацию усугубляло то, что летом шестьдесят второго Кирби выпало нянчиться с младшими сестрами Ларри четырех и двух лет, Евой и Кэролин. Ей приходилось торчать в доме Уинтеров в Куайз-Пастур, потому что после обеда девочки долго спали. Часто Ларри после окончания смены в «Пекарне Эйми» поручали отвезти Кирби домой, и эти минуты наедине с ним в машине только распаляли огонь любви. Высокий и симпатичный Ларри Уинтер играл в сквош в Академии Филлипса в Эксетере. Он был бесспорным фаворитом в Лиге плюща, пусть даже во время этих поездок Кирби и узнала, что предмет воздыханий хочет уехать в Джорджтаун. Ларри стремился изучать государственное управление и в будущем стать президентом Соединенных Штатов. В то время Кирби была ошеломлена, хотя сейчас понимает, насколько неоригинально мечтал Ларри Уинтер. Но стоял шестьдесят второй год, газеты пестрели изображениями загорелых беззаботных Кеннеди, проводящих лето в Хайаннис-Порте. Каждый хотел стать президентом.

Ларри приносил угощения из пекарни: коробки с пончиками или овсяное печенье, усыпанное сушеной клюквой. Он всегда предлагал что-нибудь Кирби, но это были скорее подарки из доброты, чем намеки на ответные чувства. Перед «Все средства хороши» Кирби выходила из машины, всякий раз их ждала Блэр, чтобы занять ее место, и иногда сестра обнималась с Ларри прямо в машине, пока в дверях дома не появлялись Кейт или Экзальта, чтобы положить конец вольностям.

Этим летом, летом шестьдесят девятого, все иначе: Кирби на другом острове, но подозревает, что, оглядываясь на этот год, будет вспоминать дом на Наррагансетт – Патти, Барб, трех Мисс, Эвана; кашу и ржаной хлеб на завтрак; радость забраться в логово с кондиционером после прохождения двух лестничных пролетов. (Другие девочки, по признанию Патти, жутко завидуют, и Кирби их не винит. Ей так повезло с жильем, что она боится как-нибудь за это поплатиться, вдруг до конца лета случится что-нибудь плохое.) Она будет вспоминать свои обязанности на стойке регистрации в «Ширтаун Инн» – проверять счета, готовить кофе, раскладывать газеты и пончики, – помнить доброту мистера Эймса и Бобби Хоуга и часы, проведенные в полудреме под песни транзисторного радио «Up on Cripple Creek» или «Crystal Blue Persuasion».

Судя по первой половине июля, похоже, Кирби будет вспоминать и начало романа с Дарреном Фрейзером. С того самого утра, когда он подобрал ее возле гостиницы «Ширтаун Инн» и отвез домой, они видятся каждый день. Даррен работает спасателем с девяти до пяти, почти каждый вечер проводит со своими родителями и всей семьей Фрейзеров, которая ведет безостановочную светскую жизнь: ужины с омарами, костры, домашние сборища, вечеринки на лодках, свинья на вертеле, бинго, мороженое, танцы и приемы по воскресеньям. Даррен ни разу не приглашает Кирби, что она вполне понимает – они еще только начинают узнавать друг друга, – но предполагает: то лишь вопрос времени. Даррен рано уходит с этих светских мероприятий, чтобы успеть забрать Кирби в десять часов и доставить на работу, а на следующее утро всегда в семь утра стоит у входа, чтобы отвезти ее обратно на Наррагансетт-авеню, прежде чем отправиться на пляж.

По ночам они обнимаются на переднем сиденье машины – паркуются на пустынной Тайер-стрит, – но по утрам ограничиваются лишь рукопожатием на случай, если кто-нибудь из соседей Кирби выглянет в окно. Она жаждет более близких отношений с Дарреном, конечно сексуальных, но также и эмоциональных. Они разговаривают в машине, целуются в машине; один только вид поворачивающего за угол красного «Корвейра» заставляет сердце Кирби судорожно биться. Но она хочет другого свидания. Хочет пойти в кино, или поужинать в «Бостон Хауз», или даже сыграть партию в бильярд в «Лус Ворри».

Она хотела бы встретиться вчетвером с Патти и Люком, хотя после той ночи с Томми О’Каллаханом парочка держится особняком, и Кирби их понимает. Все, чего она хочет, это побыть наедине с Дарреном.

– Можем снова покататься на карусели? – спрашивает Кирби. – Например, сегодня вечером перед работой?

– У моей тети день рождения, – отвечает Даррен. – Судья готовит рагу из устриц.

– Обожаю рагу из устриц, – говорит Кирби, хотя это откровенная ложь.

Ей нравятся моллюски, креветки и мидии, она не прочь полакомиться омаром, но удовольствия от устриц все еще не получает. Кирби просто ждет приглашения.

Никакого приглашения не следует.

– Мы покатаемся на карусели. Только не сегодня.

Но потом… о счастье! У них один и тот же выходной, вторник, и Даррен предлагает отправиться на пляж.

– Я все спланирую, – говорит он. – От тебя требуются только бикини и книга.

Кирби нравится, что Даррен упомянул чтение: что за пляж без хорошей книги? Но сама надеется, что они будут слишком заняты плаванием, поцелуями, брызганьем и возней на песке. Тем не менее прихватывает «Майру Брекинридж»[41], которую даже не открывала, и решает, что наконец-то достаточно загорела и можно надеть белое ажурное бикини.

Даррен просит ее встретиться с ним у «Лавки Тони»; он хочет взять пиво и лед, и оттуда они поедут. Кирби соглашается. Но, проходя по Наррагансетт-авеню к «Лавке Тони», она минует дом Даррена, а его машина все еще стоит у входа.

Подойти постучать или продолжить путь и встретиться с Дарреном у лавки, как он просил?

Здравый рассудок советует идти дальше. Сердце подсказывает другое.

Она поднимается по лестнице и стучит в дверь.

– Войдите! – раздается изнутри.

Кирби распахивает дверь и входит. Она заглядывает в солнечную гостиную с яркой мебелью; на белом столе в форме почки стоит стеклянный кувшин с гортензиями цвета барвинка, из-за которых комната кажется еще более летней и нарядной.

Помимо того, что доктор Фрейзер красива и успешна, у нее безупречный вкус. Кирби почти безумно хочет завоевать ее расположение. Она идет по коридору, минуя небольшую уборную, оклеенную зелеными обоями с рисунком бамбука. За последней дверью справа открывается кухня, оформленная в стиле парижской кондитерской. Здесь черно-белый плиточный пол, мраморные столешницы, подвесные светильники-шары из матового стекла и деревянная табличка с надписью «CAFÉ, CHOCOLAT, PÂTE, ET SIROPS» над медной раковиной.

Весело играет кларнет.

Судья в бифокальных очках прислонился к стойке, перед ним разложена газета. Он в зеленых брюках для гольфа и желтой рубашке поло. За круглым столиком в стиле бистро сидит пара, пьет кофе и угощается кексами и фруктами всех цветов радуги.

– Привет, – здоровается Кирби. Мужчина и женщина за столом старше, ровесники судьи, и Кирби старается вести себя естественно, будто встретила друзей своих родителей. – Извините, что прерываю. Я ищу Даррена.

Трое взрослых какую-то секунду смотрят на нее, как на прибывшую с Марса инопланетянку. Кирби, честно говоря, испытывает облегчение из-за того, что на кухне нет доктора Фрейзер. Возможно, выпал шанс очаровать судью. Кирби одаривает его своей лучшей улыбкой.

– Ваша честь, я Кирби Фоли. Нас познакомила Раджани в Хоумпорте.

– Да, – говорит судья. – Припоминаю. Доброе утро.

Женщина встает.

– Я Кассандра Фрейзер, – представляется она, протягивая руку. Ее волосы собраны в высокий пучок, обмотанный разноцветным шарфом. Она пожимает руку Кирби, деревянные браслеты звенят. – А это мой муж Хэнк, – продолжает Кассандра, садясь.

У Хэнка полный рот кекса, но он поднимается, чтобы пожать руку Кирби, а затем, проглотив, говорит:

– Хэнк Фрейзер, первый кузен почтенного судьи.

Кирби смотрит на Кассандру.

– Вы, случайно, не сестра жены мистера Эймса, Сюзанны?

Кассандра склоняет голову набок и чуть улыбается.

– Да. Откуда вы знаете Сюзанну?

– О, я с ней лично не встречалась. Но работаю в ночную смену с мистером Эймсом в гостинице «Ширтаун Инн». Я упомянула о дружбе с Дарреном, и мистер Эймс сказал, что сестра его жены замужем за двоюродным братом судьи.

Кирби испытывает небольшой триумф, как будто только что вставила последний кусочек в пазл.

– Ах да! – восклицает она. – Вы та самая юная леди с Нантакета, верно? Кэл от вас в восторге.

– Очень приятно это слышать, – благодарит Кирби. Она проверяет, принял ли судья Фрейзер к сведению, что муж сестры жены его кузена восторгается Кирби. «Видите? – хочет она сказать. – Кто-то, кого вы знаете, пусть даже косвенно, считает, что я достойна восхищения».

– И вы здесь, чтобы увидеть Даррена? – спрашивает судья.

– Да. Мы идем на пляж.

– На пляж? – Судья говорит так, будто сроду не слышал о подобном месте. Он поворачивается к дверному проему.

– Даррен! К тебе гостья!

Кирби хочет похвалить комнату – она такая классная, со всеми этими украшениями в стиле ар-деко, такая неожиданно веселая и свежая. Хочется запомнить тарелку с фруктами, чтобы в какой-то момент своей взрослой жизни, когда у Кирби появятся деньги на изысканные продукты, воссоздать ее – бледно-зеленые ломтики медовой дыни, более яркие изумрудные киви, свежий ананас, бледные кружки банана, нарезанная веерами клубника, в центре куча черники и ежевики. Хочется спросить Кассандру, откуда у нее шарф и браслеты. Шарф из Парижа? Браслеты кажутся африканскими; их купили на рынке в Найроби?

Еще Кирби хочет расспросить о музыке. Обычно она слушает рок-н-ролл, но бодрый звук кларнета идеально подходит для летнего утра. Это Бенни Гудман? В принципе, Кирби хотела бы, чтобы ее пригласили стать частью этого мира, но она боится показаться назойливой, поэтому ничего не говорит, и они вчетвером тушуются в неловком молчании, пока на кухню не спускается Даррен. Он видит Кирби, и его лицо выражает неприкрытую тревогу.

– Ты что здесь делаешь?

Кирби пытается улыбнуться.

– Мы же собрались на пляж… правильно?

– Я не знала, что твоя подружка работает с Кэлом в «Ширтаун Инн», – вмешивается Кассандра. – Ты должен был сказать мне.

Даррен рассеянно кивает тете и обращается к Кирби:

– Кажется, я сказал у «Лавки Тони».

– Так и есть, но я проходила поблизости.

– Вы идете на пляж? – переспрашивает судья.

– На нудистский пляж? – ворчит Хэнк.

– Лобстервиль. Мы там встречаемся с друзьями.

Правда? Это новость для Кирби.

Судья не спеша складывает газету, и все за ним наблюдают. Кирби уверена, он что-то обдумывает. Каким будет его вердикт?

– Ну давайте, – наконец решает судья. – Убирайтесь отсюда, пока мать не вернулась домой.

Они молча идут к машине. Кирби чувствует, что должна извиниться перед Дарреном, это было невежливо с ее стороны – явиться без предупреждения. Она хотела что-то доказать, но что? Что не боится? Что может общаться с семьей Даррена и вписаться в нее? В итоге Кирби ничего не доказала, и теперь Даррен зол. Он паркует «Корвейр» перед «Лавкой Тони» и вбегает внутрь, не говоря ни слова.

Кирби почти окликает его, хочет предложить деньги, но в конце концов просто складывает руки на коленях и склоняет голову. «Убирайтесь отсюда, пока мать не вернулась домой». Не нужно быть гением, чтобы понять, что имел в виду судья.

Из магазина, ухмыляясь, выходит Даррен. Он снова похож на себя. Кладет лед и пиво на пол сзади, заводит двигатель, включает радио. Дилан поет «Lay, Lady, Lay».

– Давай уедем из этого города, – говорит Даррен. – Я хочу расслабиться.

Кирби уже в четвертый раз в центре острова, она начинает узнавать ориентиры – Аг-Холл и «Аллей Дженерал Стор» в Вест-Тис-бери, затем длинный отрезок Мидл-роуд. Они проезжают поворот на Ти-лейн, где Раджани нянчит демонов-близнецов в прибрежном замке с Уорхолом, затем Мидл-роуд переходит в Стейт, и Кирби узнает подъездную дорогу к дому Люка на пруду Нашакуица. Они проезжают через Менемшу, поворачивают направо и оказываются на пляже Лобстервиль.

– Об этом пляже рассказывали постояльцы гостиницы, – говорит Кирби. – Один из них так сильно обгорел, что переименовал его в «Превратись-в-Лобстера-виль».

Даррен смеется, кажется искренне. День начался немного сумбурно, но Кирби чувствует, как он выправляется.

Пляж Лобстервиль почти пуст; они явно ни с кем не собираются встречаться. Даррен несет стулья и холодильник в уединенную бухту, откуда видны уходящие в океан скалы Гей-Хед. Должно быть, это самое живописное место на острове, думает Кирби, и Даррен специально искал такое для нее. Он расставляет стулья и полотенца, снимает футболку. У него такой красивый цвет кожи, что Кирби хочется сделать комплимент, но она не знает, какие подобрать слова.

Даррен замечает, что спутница на него пялится.

– Готова поплавать?

– Да, черт возьми, – восклицает Кирби и мчится за ним к воде.

Даррен купил пиво «Шлиц», ее любимое, и оно ледяное. Они открывают пару бутылок, а потом, поскольку никого больше нет, Кирби достает косяк, который спрятала в сумочку для мелочей, прежде чем выйти из дома.

– Куришь? – спрашивает она.

– Обычно нет. Но сегодня сделаю исключение.

Кирби раскуривает косяк, затягивается и передает Даррену, который с огромным удовольствием вдыхает дым. Они выкуривают косяк до крошечного бычка, и Кирби с ощущением полного блаженства откидывается на полотенце, окутанная облаком сладкого дыма. Наркотики – бич общества, но они улучшают абсолютно все, по крайней мере на время. Прежде чем Кирби успевает понять, что происходит, Даррен берет ее за руку, ведет за огромный валун на краю бухты и начинает целовать. Они стоят, прижавшись друг к другу бедрами, и тут, как будто это недостаточно соблазнительно, Даррен приподнимает ее.

Спина Кирби бьется о камень, но ей все равно. Она обхватывает Даррена ногами, сжимает и теряется в поцелуях, прикосновениях, в жаре тел. Кирби открывает глаза, видит зеленое бушующее море и знает, что никогда не забудет этот момент.

Она отстраняется.

– Я хочу подождать.

– Серьезно? – Даррен опускает ее ноги обратно на песок. – То есть да, это круто. Мы можем подождать.

– Я бы хотела кровать, – говорит Кирби. – Уверена, это звучит старомодно.

Даррен целует ее.

– Совсем не старомодно. Я бы тоже хотел постель. Ты заслуживаешь мужчину, который будет уделять тебе внимание, не торопиться.

Без какой-либо очевидной причины глаза Кирби обжигают слезы. Или не без причины.

На нее внезапно обрушиваются воспоминания о сексе с офицером Скотти Турбо. Это было быстро, грубо, исключительно для его удовольствия; это было связано с его потребностями, его расписанием, его планами.

Он использовал ее, а потом выбросил.

– Эй! – Даррен проводит большим пальцем под ее глазом. – Что случилось?

– Твои родители не знают, что мы видимся, да?

Кирби использует выражение «видимся», потому что оно точно описывает происходящее. Они не ходят на свидания. Нигде не бывают вместе. Кирби – секрет, как и тогда, со Скотти Турбо.

– Нет, не знают, – вздыхает Даррен.

– Твоя мать против.

– Да, и она убедила отца, что ты… Даже не знаю, как сказать. Неподходящая? Ума не приложу почему.

– Зато я знаю. – Кирби щурится на пляж, там никого. – Прогуляемся?

– Конечно, – соглашается Даррен.

Историю легче рассказывать на ходу. Кирби может смотреть перед собой, а не на Даррена, что дает ей некоторую эмоциональную дистанцию.

– Помнишь, я рассказывала, как встречалась с полицейским?

– Да. С тех пор все время о нем думаю.

– Прошлой зимой я отправилась на антивоенный протест. В Кембридж.

Даррен пожимает плечами.

– Я вообще не хожу на протесты. То есть я против войны, но у меня столько дел…

– Протесты отнимают много сил. Можешь не объяснять. – Кирби провела кучу времени, делая плакаты и убеждая пойти на протест других учениц Симмонса. Это было в феврале, через два года после внезапного Тетского наступления, но до призыва Тигра, поэтому в то время сопротивление Кирби войне была чистым и незамысловатым. Она маршировала, скандировала, не подчинялась полицейским приказам расступиться, очистить улицы и разойтись по домам. Кирби назвала одного полицейского свиньей и готовилась плюнуть на его щит, как много лет назад плюнула на школьную парту Роджера Доннелли. Офицер схватил ее, завел руки за спину, надел наручники и сказал:

– Пойдешь со мной, куколка.

При этом воспоминании у Кирби даже сейчас мурашки бегут по коже.

Она затихла, едва ее сковали, внезапно все стало очень по-настоящему, и в голове крутилась только одна мысль: как разозлятся родители, а еще сильнее – Экзальта.

Кирби арестовали. Офицер молчал, стараясь быстро обойти толпу и провести к патрульной машине свою пленницу. Он тащил ее за руку, хотя его хватка была не очень сильной. Казалось, офицер почти нежен, почти защищает Кирби. Она на мгновение почувствовала облегчение. Этот человек собирался избавить ее от беспредела. Что она вообще здесь делает? Кирби желала прекращения войны. Пусть ее голос услышат правители – Никсон, Джон Митчелл, Спиро Агно, Генри Киссинджер.

Но теперь ее идеализм будет иметь вполне реальные последствия – расходы и публичный позор.

– Мне жаль, что я назвала вас свиньей, – решилась Кирби. – Я не считаю полицейских свиньями. Даже не знаю, почему так сказала.

Офицер пожал плечами.

– Никто не прав, если все не правы.

Кирби подавила улыбку. Он цитировал песню Buffalo Springfield!

Неужели ей удалось попасть под арест единственного сотрудника бостонского полицейского управления, в котором билась бунтарская жилка?

Они добрались до патрульной машины, и офицер зачитал Кирби ее права, но, похоже, с неохотой. Кирби сосредоточилась на бейджике с именем Турбо и подумала, что такое имя больше подходит пилоту истребителя. Затем она заметила, что у полицейского зеленые глаза, ее любимого цвета, а в выражении лица сквозит лукавство, которое всегда привлекало Кирби в мужчинах.

– Сколько тебе лет, куколка? – спросил он.

– Двадцать один. Я учусь в Симмонсе.

– Да? А я подумал, что ты одна из тех взбалмошных девчонок из Уэлсли.

– Они меня не приняли, – пожаловалась Кирби. Блэр поступила в Уэлсли, но оценки Кирби были похуже, и она не прошла отбор, к большому огорчению Экзальты.

– Тебя не приняли, куколка? Шутишь?

– Перестань меня так называть.

Куколка. Прозвище звучало унизительно. Кирби не кукла. Она женщина, личность.

Прежде чем Кирби поняла, что происходит, офицер Турбо приподнял ее подбородок и поцеловал. Она хотела сопротивляться, оттолкнуть его, даже дать по яйцам. Полицейский злоупотреблял своей властью! Но она тут же почувствовала, что ее тянет к офицеру. Кирби была беспомощна, руки скованы за спиной, но дело в том, что это заводило. Так неправильно, так в пику принципам сильной женщины, но тело ее предало.

Полицейский отстранился первым. Он выглядел таким же изумленным, как и Кирби.

– Я тоже против войны, – сказал офицер и, не дождавшись ответа, продолжил: – Я не собираюсь тебя задерживать. Но выпишу штраф за нарушение порядка.

«Ха! Какая ирония, – подумала Кирби. – Это Ричард Никсон нарушал порядок, и Джонсон до него, и Макнамара». Она спокойно стояла, пока офицер Турбо выписывал штраф, затем полицейский снял наручники и вручил ей уведомление, как будто ничего не произошло, как будто это не он только что подарил ей лучший в ее юной жизни поцелуй.

– Меня зовут Скотти. Держись подальше от неприятностей.

И Кирби превратила злоключение в интересное приключение.

Да, ее арестовали, сковали и все такое, но в сильно измененной версии она вразумила офицера, и тот отпустил ее, наложив всего лишь штраф. Семьдесят пять долларов. Это были слишком большие деньги для студенческого бюджета Кирби, поэтому ей пришлось рассказать обо всем родителям. Им следовало обрадоваться, их дочь легко отделалась.

Кейт и Дэвид не обрадовались, они были потрясены. Но Кирби отметила, что лишь протестовала против внешней политики правительства, а это право гарантировано Конституцией США. Судить нужно полицейского, а не ее.

– Как зовут полицейского? – спросил Дэвид.

– Не помню, – солгала Кирби.

Отчим был влиятельным адвокатом и, вероятно, мог найти способ добиться дисциплинарного взыскания или даже отстранения офицера Скотти Турбо, а этого Кирби не хотела. Она мечтала снова увидеть Скотти, но как? Кирби только знала, что тот был офицером полиции, которого в тот день направили на протесты в Кембридж. Не было возможности выяснить, чем он обычно занимается. Выписывает штрафы за парковку в Фенуэй, расследует взломы в Бэк-Бэй или устанавливает ловушки для тех, кто превышает скорость на шоссе 93? Кирби поняла, что лучший шанс снова увидеть Скотти Турбо – делать то, что и в тот раз, поэтому несколько недель спустя пошла на очередную акцию протеста в Гарварде.

Она попыталась вспомнить, где находилась, когда ее схватил Скотти Турбо. Кажется, на Рассел-стрит, напротив «Купа».

И верно, офицер стоял точно на том же месте.

– Свинья! – крикнула Кирби. Она даже хотела сделать вид, что плюется, но не смогла заставить себя. Вместо этого подмигнула, и Скотти Турбо тут же схватил ее за руку, на этот раз сильнее, сжал сзади запястья и надел наручники.

– Привет, куколка, – шепнул он ей на ухо.

Офицер подвел Кирби к патрульной машине, зачитал ей права и открыл заднюю дверь.

– Садись, – приказал он.

Кирби охватил страх. Неужели на этот раз ее забрали по-настоящему? Она пригнула голову и опустилась на заднее сиденье машины, отделенное от переднего металлической решеткой. Кирби чувствовала себя животным. Офицер поехал на юг через Бостон, мимо Массачусетского университета, мимо Куинси, прямиком в Брейнтри, где остановился за заброшенным складом. Начался дождь, что только усугубило ситуацию. Что они здесь делают? Офицер Турбо припарковался и вышел из машины, чтобы осмотреть местность. Кирби тоже непроизвольно огляделась. Вокруг никого не было. Он мог застрелить ее и бросить, и его никогда бы не поймали.

Офицер открыл заднюю дверь и бросил:

– Подвинься.

Затем сел рядом и расстегнул наручники.

Они стали встречаться каждые несколько дней. Ходили на первую базу, вторую, третью, а потом Скотти останавливался. Это было мучительно. Кирби хотела протащить его к себе в общежитие, но рядом всегда вертелась соседка по комнате.

– А как насчет твоего жилья? Может, пойдем к тебе? – спросила она как-то.

– Нет. Я живу с мамой. Она постарела, но язвит по-прежнему. И у нее есть немецкая овчарка, которая бдит за своей территорией.

– Может, в мотель? – предложила Кирби. Мотель выглядел захудалым и низкопробным вариантом, но разве имелся другой?

– Есть идея получше. У меня маленькая рыбацкая хижина на озере Уиннипесоки. В первый же погожий день поедем туда.

Первый погожий день наступил на второй неделе апреля, сразу после Пасхи. Офицер Скотти Турбо подъехал к кампусу Симмонса на ярко-синем кабриолете «Додж», забрал Кирби и направился на север по шоссе I-95 в городок Вулфборо, штат Нью-Гэмпшир, расположенный на берегу озера.

– Здесь я ходил в школу, – сказал он.

– Серьезно? – Кирби только сейчас поняла, что почти ничего не знает о Скотти, кроме того, что он живет с матерью и ее немецкой овчаркой, средне окончил полицейскую академию и сделал себе имя в борьбе с массовыми беспорядками. Его постоянными участками были Фенуэй-парк и стадион «Алумни».

– В Брюстерской академии, – сказал Скотти. – Родители отправили. Перед этим меня исключили из средней школы Уэймута за драку.

Он показал на кампус – скопление белых глинобитных зданий с милой часовней на зеленом поле, – и Кирби попыталась представить себе подростка Скотти Турбо, идущего в класс. Это оказалось почти невозможно: он был таким крепким, серьезным, угрюмым. Казалось, уже родился взрослым.

Рыбацкая хижина была именно такой, как Кирби себе представляла: деревянное строение с четырьмя стенами, полом и крышей. Она была приспособлена для выживания: металлическая раковина, маленький ящик для льда, раскладушка с голым матрасом. Скотти открыл две двери – и вуаля! Мрак озарился солнечным светом. Снаружи к хижине примыкала небольшая терраса со столом и двумя стульями, а за ней к просторам озера Уиннипесоки спускался крутой илистый берег.

Озеро было аскетически красивым. Деревья только начинали выпускать листья, но не по сезону теплый день намекал, каким привлекательным это место должно быть летом и ранней осенью. Не зная, что делать, Кирби задержалась у перил террасы, глядя вдаль.

Скотти подошел сзади, убрал ее волосы и поцеловал в шею.

В тот день они занимались любовью три или четыре раза, потом переплетясь спали на раскладушке. Даже искупались в озере. Вода была настолько холодной, что обжигала, но, вынырнув, Кирби почувствовала себя чистой и сильной, будто окунулась в сталь. Солнце пошло на закат, они снова сели в «Додж» и поехали в маленькую таверну в центре города, чтобы отведать горячих сэндвичей с ростбифом и холодного пива.

Когда Скотти привез Кирби обратно в Симмонс, она поняла, что влюбилась.

Разумеется, Кирби не рассказывает все подробности Даррену, доносит только суть и не проверяет, как он это воспринимает. Они доходят до края пляжа, откуда дальше дороги нет, здесь естественно развернуться и отправиться обратно.

«Теперь начинается самое трудное», – думает Кирби.

После того как они со Скотти переспали, джинна нельзя было вернуть в бутылку. Последовала череда дней, во время которых Кирби только и думала, как бы им встретиться. Снова ехать к Уиннипесоки было непрактично, поэтому они прибегли к быстрым скрытным свиданиям в темных углах и закоулках Бостона.

Прятались за складом в Брейнтри, а также в укромном уголке парка около реки Чарльз. Во время одной из первых сезонных игр «Ред Сокс» воспользовались туалетом ирландского бара рядом с Фенуэй.

В какой-то миг Кирби почувствовала перемену. У нее кружилась голова, грудь стала слишком чувствительной, сама она уставала.

«О нет», – подумала Кирби. Блэр была беременна, но сестра вышла замуж за Ангуса, что делало событие правильным и радостным. А вот то, что Кирби оказалась в той же лодке, стало позором. Кроме того, она совершенно точно не хотела детей.

Когда Кирби начало тошнить, она записалась на прием в бесплатную клинику в Роксбери под именем Клариссы Бувье. Имя Кларисса взяла из книги «Миссис Дэллоуэй», которую читала в классе современной литературы, а Бувье – в честь бывшей первой леди Джеки Кеннеди.

Медсестра подтвердила, что да, Кирби, вероятно, находится на сроке около шести недель, и сказала:

– Сейчас придет врач и осмотрит вас.

Вошедшую женщину звали доктор Фрейзер. Кирби расплакалась.

Доктор Фрейзер приподняла бровь.

– Итак… Как я понимаю, беременность незапланированная?

Незапланированная и нежеланная.

– Я не могу рожать, – прорыдала Кирби. – Не могу. Я даже не могу уехать, родить ребенка и вернуться. Я учусь в колледже. Мой брат только что отправился на войну. Семья не выдержит новых потрясений. Они просто отрекутся от меня.

– Очень сомневаюсь, – сказала доктор Фрейзер. – Где вы живете?

– В Бруклине.

– Значит, у вас есть средства.

Денег, безусловно, хватало. У Фоли-Левин были финансовые ресурсы. Но им все больше не хватало эмоциональных.

– Я не могу родить ребенка. Это не вариант.

– По закону это ваш единственный выход, – сказала доктор Фрейзер. Кирби в тот момент ненавидела ее. Доктор Фрейзер было около сорока лет, очень привлекательная, тщательно ухоженная, даже слишком ухоженная для работы в этой паршивой клинике. Кирби догадалась, что она работает здесь волонтером пару дней в неделю.

– Должен же быть какой-то способ! – всхлипнула Кирби. В Симмонсе ходили слухи о том, как справиться с нежелательной беременностью, например об особом магазине в Чайна-тауне. Если знаешь секретный пароль, тебе дадут волшебное зелье, и, когда проснешься, все готово. – В Чайна-тауне?

Доктор вздохнула.

– Если я скажу вам адрес, у меня могут быть неприятности. Но я сделаю это… – доктор Фрейзер заглянула в записи уточнить имя пациентки, – Кларисса. Только не тяните. Это безопасно, но недешево.

Для Кирби то было худшим событием в жизни, но для доктора – просто еще один рабочий день. Место находилось на Вашингтон-стрит, где-то в безлюдном Саут-Энде.

Кирби вцепилась в листок бумаги, как в спасательный круг.

«Только не тяните», – наказала доктор Фрейзер, но Кирби должна была сначала кое о чем позаботиться. Она договорилась встретиться со Скотти вечером за складом в Брейнтри. Кирби делала вид, будто все в порядке, но призналась Даррену, что, увидев офицера, еле выговорила, заикаясь: «Скотти, я б-беременна!»

– И что он сказал? – Даррену не терпится. – Он поступил благородно и попросил тебя выйти за него замуж?

Да разве Кирби стояла бы здесь, поступи так Скотти? Она была слепо влюблена и, если бы офицер предложил жениться и оставить ребенка, тут же согласилась бы. Но Скотти Турбо ничего такого не сказал. Он вытащил из бумажника все деньги – сто сорок два доллара – и буркнул, дескать, надеется, этого хватит. Кирби не спросила, на что именно. Она знала, для чего деньги. И хотя сама собиралась сделать аборт, ей было больно из-за того, что Скотти тоже этого хотел.

Кирби взяла деньги и сказала:

– Ты ведь не живешь с матерью? Ты женат, да?

– А ты что, детектив? – хмыкнул Турбо. Затем поцеловал ее в лоб и поспешил обратно к патрульной машине.

Больше Кирби ничего о нем не слышала.

В ту ночь она проснулась от болезненных судорог, а утром у нее началось кровотечение.

Сейчас Кирби говорит Даррену:

– Все уладилось само собой. Но я глазам не поверила, когда Раджани привела меня к вам и… там оказалась доктор Фрейзер. Сначала я не думала, что она меня помнит. Но теперь знаю, что помнит.

Даррен сжимает руку Кирби.

– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это. Но мои чувства к тебе ничуть не изменились. У каждого человека своя история. Мне все равно, что думает мать.

– На самом деле тебе не все равно. Конечно, здесь, на безлюдном пляже, ты со мной. Но ты бы посмотрел на себя на кухне.

– Ты застала меня врасплох…

– Ты не хотел, чтобы я приходила. А твой отец приказал нам убираться, пока мать не вернулась.

– Не думаю, что мама осуждает тебя. Она не такая. Мама постоянно видит девочек в затруднительном положении.

– Думаю, твоя мать – прекрасный человек. И она помогла, когда я отчаянно в этом нуждалась. Но она не желает, чтобы ты встречался со мной. Ты ее единственный ребенок, сын, который учится в Гарварде. Она хочет, чтобы ты встречался с особой добродетельной, принципиальной и незапятнанной. Неважно, что я так и не сделала аборт. Важно, что я была беспечна, не думала головой и попала в неприятности.

Они возвращаются к полотенцам. Сердце Кирби сжалось, наполнилось холодом, словно в груди застыл кусок льда. Она собирает вещи.

– Отвези меня домой.

– Кирби.

– Даррен.

Они в упор смотрят друг на друга. Это похоже на сражение.

– Тогда борись за меня, – говорит она. – Пригласи на пляжный пикник в Ламберт-Коув в пятницу или на вечеринку в воскресенье. Скажи своим родителям, тетям, дядям и кузенам, что мы встречаемся и что тебе жаль, если им это не нравится.

– Боюсь, они заставят тебя чувствовать себя неловко.

– Ты боишься, что они заставят чувствовать неловко тебя, – парирует Кирби.

– Думаю, если мы просто не будем торопиться…

– То есть держать наши отношения в секрете.

– Ты несправедлива.

– Такие отношения обречены! – Роман со Скотти Турбо научил Кирби распознавать связь без будущего. – Есть вещи, которые мы можем изменить, и те, которые не можем. Я могу изменить то, как твоя семья воспринимает меня, обещаю, но только если ты дашь мне шанс провести с ними некоторое время.

– Кирби…

Даррен знает, что она права, это написано у него на лице, но при этом очевидно, что страх не дает ему попробовать изменить ситуацию.

– Отвези меня домой, Даррен. Пожалуйста, – просит Кирби.

Он послушно складывает стулья, сворачивает полотенца, упаковывает холодильник и возвращается к машине, Кирби следует за ним. Забравшись на пассажирское сиденье в «Корвейр», она мысленно возвращается на четыре недели назад, к тому моменту, когда впервые увидела Даррена. Тот остановился, чтобы подобрать ее автостопом. Кирби и представить себе не могла, что согласие на поездку приведет к столь сокрушительному разочарованию, но должна признать: если бы ей пришлось пережить тот момент заново, она бы все равно согласилась.

Whatever Lola Wants

[42]

Все вечера, проведенные Кейт в «Стрейт-Уорф-Театр», были одними из самых счастливых в ее жизни; и хотя этим летом она несчастна до глубины души, все равно светлеет, когда Экзальта напоминает: у них есть три билета в первый ряд на вечернее представление «Чертовых янки». Кейт не видела это шоу, но любит Адлера и Росса и ей нравится смотреть представления на Нантакете в хорошо знакомом театре с привычными лицами в актерском составе.

Они планировали взять Джесси, но та была наказана, потому что новости об инциденте с кражей в клубе дошли до ушей бабушки, и внучка подтвердила их правдивость. Экзальта сообщила Кейт, и та сказала:

– Я поговорю с Джесси.

А Экзальта ответила:

– Я уладила этот вопрос, дорогая. Поверь мне, она усвоила урок.

Кейт знает, что ей все же следует обсудить случившееся с Джесси, но сил нет. Та наказана до конца недели – никакого пляжа, никакого города и никакого театра сегодня вечером. Прекрасно.

Блэр говорит, что с ее размерами высидеть два часа будет некомфортно, поэтому Экзальта предлагает третий билет Биллу Кримминсу, что вполне логично, поскольку он единственный третий взрослый в доме, но Кейт от этого становится не по себе.

– Ты серьезно, мама? Мы берем Билла?

– Он любит театр. И пожалуйста, сотри это выражение со своего лица, дорогая. Он нам не слуга.

– Конечно, не слуга, – говорит Кейт, хотя Билл их наемный работник, а этим летом еще и жилец. Но Кейт придерживает язык, ведь знает: на самом деле проблема с Биллом Кримминсом заключается не в его социальном статусе; он работает на них так долго, что может считаться членом семьи. Проблема в том, что Билл Кримминс должен дать ответ по поводу ее сына, а он, похоже, не подозревает о муках ожидания, которые терзают Кейт. С этим человеком невозможно нормально общаться.

Для похода в театр ей придется призвать на помощь внутреннюю актрису. Кейт, Экзальта и Билл выходят из дома с большим запасом времени, чтобы успеть на занавес в семь тридцать. Билл выглядит более чем респектабельно в отглаженных брюках и темно-синем пиджаке. Он солиден и вежлив, тщательно соблюдает приличия, сопровождая дам.

Билл знает абсолютно всех на острове, с ним здороваются, кажется, сотни раз по дороге к театру и еще сотни раз в театре.

– Вы столь общительны, – роняет Экзальта. В ее голосе звучит раздражение, почти зависть, и Кейт хочется напомнить матери, что сами они никого не знают, потому что за все десятилетия, проведенные здесь, общались только в одном заведении, клубе «Поле и весло». Клуб часто кажется сердцем острова, но, оглянувшись вокруг, Кейт видит целое сообщество жителей – летних и круглогодичных, – с которыми не знакома. Этим летом она не может тревожиться из-за ограниченного круга общения; это роскошь для женщины, чей сын на войне. В настоящий момент Кейт остается только сосредоточиться на спектакле. В нем не затрагивается военная тема, и это хорошо; Кейт не смогла бы справиться с «Югом Тихого океана», например, или даже с «До свидания, Берди»[43]. Этот же мюзикл – о бейсболе.

Но когда в зале гаснет свет и начинается представление, Кейт становится не по себе. Сюжет кажется вполне невинным: давний болельщик клуба «Вашингтон Сенаторз» отчаянно хочет, чтобы его команда победила «Янкис» и выиграла кубок. Но фабула быстро превращается в историю о продаже души дьяволу. Персонаж мистера Эпплгейта собирается превратить старика Джо Бойда в Босоногого Джо Харди, талант которого приведет «Вашингтон Сенаторз» к победе… в обмен на душу.

Кейт изо всех сил старается не проводить параллели. У них с Биллом есть соглашение, взаимопонимание. Они с внуком могут остаться на неопределенное время… если Кримминс найдет способ вернуть Тигра домой.

А если этого не произойдет?

Шоу завораживает. Кейт надолго погружается в сюжет. Билл Кримминс сидит между ней и Экзальтой, но Кейт все равно замечает, что мать подалась вперед, увлеченная актерами и музыкой.

Женщина, играющая Лолу, просто сногсшибательна. Кейт узнает в ней одну из тех, кто прошлым вечером сидел за первым столиком в «Опера Хауз». Актриса поет: «Все, что Лола хочет», – и Экзальта тихонько подпевает.

Ну да, думает Кейт, такая песня по вкусу матери.

А сама решает этим же вечером поговорить с Биллом Кримминсом. Она не может ждать еще день. Никсон пообещал начать отправлять парней домой, но во Вьетнаме все еще полмиллиона солдат и первыми уйдут те, кто пробыл там дольше всех, то есть не Тигр. Кейт хочет верить, что мирные переговоры, проходящие в Париже, дадут результат, но участники переговоров даже не могут решить, какой стол подойдет – круглый или прямоугольный[44], – так как же они собираются сгладить идеологические разногласия?

У пьесы счастливый конец: Босоногий Джо выигрывает кубок, избегает вечного проклятия и воссоединяется с единственной настоящей любовью, своей женой. «Мне не нужно, чтобы решение преподнесли на тарелочке с голубой каемочкой», – думает Кейт. Ей просто нужно, чтобы Тигр вернулся домой.

Когда опускается занавес, Экзальта вскакивает, бурно аплодируя, следом встает Билл Кримминс, предположительно в знак почтения к хозяйке.

«Все, что Экзальта хочет, Экзальта получает», – думает Кейт. А вскоре встают и остальные зрители. Раздаются свистки и возгласы одобрения. Актеры кланяются снова и снова.

Включается свет, и, хоть Кейт и понравилось представление, она рада, что спектакль закончился.

Возвращаясь по Фэйр-стрит, Экзальта восклицает:

– Представление было просто чудесным, не так ли?

– Великолепным, – от души соглашается Билл Кримминс.

– Пойдемте ужинать, – предлагает Экзальта.

– Мама, – роняет Кейт.

– В «Топку», – продолжает Экзальта. – Я там была только раз за все лето, а это прямо через дорогу!

– Я бы съел пару поповеров, – соглашается Билл Кримминс. – А мадам Т. меня обожает, как вы знаете.

– Ты нравишься всем на острове, Билл, – замечает Экзальта.

– Я пас, – отказывается Кейт. Ей нравится обедать в «Топке» на осенних выходных, но летом там чудовищно жарко. Кроме того, у Кейт не хватит терпения сидеть и вести светскую беседу о шоу при наличии неотложных дел, которые нужно обсудить с Биллом Кримминсом. Она уверена, что если откажется, то Экзальта тоже передумает. Иначе что мать собирается делать? Пойти на ужин вдвоем с Биллом Кримминсом?

Да, очевидно, что так и есть. Билл Кримминс берет Экзальту под руку, и они переходят на другую сторону улицы, оставляя Кейт стоять перед «Все средства хороши».

Она говорит, что ей все равно. Заходит в дом и наливает себе водки.

Кейт успеет выпить три рюмки к моменту возвращения матери с Биллом Кримминсом. Они обмениваются короткими пожеланиями спокойной ночи, затем Кейт слышит шаги Экзальты на лестнице. Билл Кримминс входит на кухню, насвистывая «Босоногий Джо из Ганнибала», пиджак он несет на пальце. И пугается, заметив Кейт, сидящую в кромешной темноте с водкой со льдом, его лицо искажается ужасом, как будто он столкнулся с самим дьяволом.

– Билл, – говорит Кейт.

– Кэти.

Снова это отвратительное прозвище. Кейт встает, опираясь на стол.

– Я хочу узнать о Тигре.

Лицо Билла мрачнеет, и она хватается за край стола.

– Я переоценил влияние своего шурина, – говорит Билл. – Он не в состоянии подергать за ниточки, чтобы вернуть Тигра домой.

– Билл. – Кейт не уверена, какую эмоцию отпустить первой – гнев или агонию. Она знала, что все обернется именно так – американские военные не склонны оказывать личные услуги, даже если просьба исходит с самого верха, – и все же чувствует себя обманутой.

Предложение Билла было продиктовано отчаянием. Ему нужно было где-то жить с мальчиком; возможно, Кримминс откровенно лгал, чтобы выторговать себе место в «Пустячке». Был ли шурин Билла вправду знаком с генералом? Действительно ли шурин Билла служил во время Второй мировой войны? Есть ли вообще у Билла шурин?

– Однако у меня есть кое-какая информация, – продолжает он. – Я смог ее раздобыть.

– Информация? Какая?

Билл отодвигает стул, как будто хочет сесть, но Кейт качает головой.

– Скажите прямо сейчас.

– Тигра отправили на особое задание. – Билл сжимает пиджак и смотрит на нее сверху вниз. – Это произошло неожиданно. Рота Тигра попала в жуткую перестрелку. – Кейт зажмуривает глаза. – В его роте убито так много солдат, что оставшихся в живых распределили по другим подразделениям, а Тигра отправили…

– Куда? – выдыхает Кейт.

– В Камбоджу. Его отправили с особым заданием в Камбоджу.

«Камбоджа», – думает Кейт, ложась в постель. Тигра якобы отправили на задание, чтобы пресечь поток поставок по тропе Хо Ши Мина[45]. Кейт настроена скептически. Надежна ли эта информация?

Билл Кримминс доказал, что ему нельзя доверять; кто скажет, не выдумал ли он все? Хотя его слова объясняют, почему не было писем.

Кейт спросила Билла Кримминса, как давно ему известно о Камбодже, и тот ответил:

– Я узнал всего несколько дней назад. Ждал подходящего момента, чтобы рассказать вам.

Ответ привел Кейт в ярость. Конечно, в последние несколько дней она мало видела Билла Кримминса, но он только что просидел с ней целый мюзикл, не дав ни намека, ни подсказки, что у него есть какие-то новости. Билл вошел в кухню, насвистывая! Очевидно, новость нисколько его не взволновала.

Если бы Кейт не спросила Билла напрямую, он сохранил бы эту информацию в тайне, чтобы продолжать жить в «Пустячке» с Пиком?

Да, несомненно.

Кейт так разъярилась и так сильно расстроилась из-за перевода Тигра в Камбоджу, которую не могла себе представить и даже указать на карте, что приказала Биллу Кримминсу съехать. Он может остаться до конца выходных, сказала она. Но не больше.

Даже в темной кухне Кейт видела, что лицо Билла стало мертвенно-бледным.

– Но сейчас июль, Кэти, – взмолился он. – Где мы будем жить? Все квартиры на лето забронированы, и я все равно не могу себе позволить ни одну из них.

– Я согласилась предоставить вам жилье, потому что вы сказали, будто можете помочь Тигру. Вы обещали.

Кейт не была уверена, что именно обещал Билл, но смысл его письма был однозначен: он будет использовать свои связи, чтобы сохранить Тигра в безопасности. Но Билл этого не сделал, и теперь время столкнуться с последствиями. Он приложил недостаточно усилий, особенно когда на кону стоит жизнь Тигра.

– У Пика здесь работа, – продолжал Билл. – Он вкалывает каждый день. А у меня бизнес, которым надо управлять. От меня зависят клиенты.

– Ну тогда, может, кто-то из клиентов предложит вам жилье, – отрубила Кейт.

– Кэти. Ну же. Вы не такая.

Правда. Кейт не была такой. Это Экзальта отличалась жесткостью и бескомпромиссностью. А Кейт – очаровательностью, любезностью, сочувствием, милосердием – качествами, которые ее мать считала слабостями. Только после призыва Тигра у Кейт вокруг сердца вырос панцирь.

– Ты задумывался, что я чувствую? Когда Тигр здесь?

– Его почти никогда нет рядом…

– Пусть так, – сказала Кейт и двинулась в сторону прихожей. – Спокойной ночи, Билл.

– Вы ведь не хотите так поступать, Кейт, – бросил вдогонку Билл. В темной пустой кухне его голос звучал зловеще. – Я знаю, что обещал никому не рассказывать о том случае… но вы ставите меня в такое положение, что молчать будет невозможно.

Он угрожал ей, и при других обстоятельствах это могло возыметь эффект. Билл Кримминс был единственным человеком на планете, который знал секрет Кейт. Но, как ни странно, это ее не пугало. Если он расскажет кому-нибудь то, в чем она призналась много лет назад, это будет его слово против ее. Никто не поверит Биллу Кримминсу.

Кроме Экзальты. Если она услышит слова Билла Кримминса, то поймет, что это правда.

Но Кейт это уже не волновало. Для нее не имело значения ничего, кроме возвращения Тигра домой.

Sunshine of Your Love

[46]

Во время своей поистине несчастной недели в затворничестве Джесси дочитывает «Дневник Анны Франк». Книга заканчивается внезапно, и, конечно же, в послесловии говорится, что Анну и ее сестру Марго обнаружили в их убежище и отвезли сначала в Освенцим, а затем в Берген-Бельзен, где обе умерли от тифа. Джесси смаргивает горячие слезы, думая, что, должно быть, что-то упустила. Она предполагала, что Анна выжила, ведь зачем кому-то давать семиклассникам книгу, где героиня умерла? Но повторное прочтение ничего не меняет. Анна умерла, выжил только Отто Франк, ее отец. Мип Гиз нашла дневник Анны и отдала Отто Франку, который разрешил его опубликовать.

Строчка, которая заставляет Джесси разрыдаться: «Несмотря ни на что, я все еще верю, что в душе люди действительно добры».

Джесси плачет и плачет. «А как же Хелен Данскоумб? – спрашивает она себя. – Добра ли она в душе? А Гаррисон Хоув? А Экзальта?» Джесси так зла на бабушку, что подозревает: ответ – нет, даже в душе Экзальта не добрая. Она категоричная и предвзятая. Но как бабушка стала такой? У нее есть все, что только можно пожелать.

Джесси пытается взять себя в руки, но слезы не прекращаются. Тигр находится на секретном задании. Джесси не знает подробностей, но, похоже, это опасно, даже опаснее, чем обычная война во Вьетнаме.

Добры ли в душе вьетконговцы?

Некоторые из них, пожалуй, да. Вьетконговцы поддерживают коммунизм, то есть систему, в которой каждый делится со всеми. Это плохо, потому что в обмен на это распределение люди отказываются от свободы, а для американцев свобода – самое главное.

На этой неделе у Джесси отняли свободу, поэтому она осознает ее ценность.

В дверь стучат, и Джесс тянется за салфеткой, чтобы вытереть лицо.

– Да.

Дверь немного приоткрывается, внутрь просовывает голову Пик.

– Ты как? Я слышал, ты плакала.

Джесси не может признаться, что рыдает над летним чтением.

– Моего брата отправили на секретное задание, – говорит она.

Пик входит, закрывает за собой дверь и садится на кровать лицом к Джесси. Он находится на расстоянии вытянутой руки. Мама Джесси взорвалась бы, как граната, если бы узнала, что Пик с ее дочерью сидят в спальне с закрытой дверью. Джесси наказали бы, по крайней мере, еще на неделю, но она не собирается просить друга уйти.

– Это так круто. Наверное, он наемный убийца или что-то в этом роде. Может, твой брат станет героем.

Джесси хочет рассказать Пику, что Тигр уже герой; каждый американский солдат, сражающийся во Вьетнаме, – герой.

– Может быть, – отвечает она. – Почему ты дома?

Сейчас одиннадцать тридцать утра, в это время Пик обычно ходит на пляж.

– День паршивый. К тому же я хотел выспаться. Сегодня после работы иду на вечеринку. Официанты устраивают костер на пляже.

– Звучит здорово.

– Я бы и тебя позвал, но впервые иду на такую вечеринку и не уверен, можно ли сразу привести с собой пару.

Пару. Несмотря на горе, сердце Джесси расправляет крылья.

– Я все равно не могу никуда пойти. Я под домашним арестом.

Пик протягивает руку и вытирает слезы Джесси, а она застывает на месте, чувствуя тепло в месте прикосновения.

– Под домашним арестом? Что ты натворила?

– Бабуля узнала, что я потеряла ожерелье. Взяла без спроса.

– Шаловливые ручонки, – говорит Пик. – Мне это нравится.

Без предупреждения он наклоняется и целует Джесси в губы.

Та ошеломлена. Поцелуй был легким, мимолетным, сладким. «Сделай это еще раз! – думает Джесси. – Повтори!»

Он, должно быть, читает ее мысли, потому что целует снова, его рот задерживается, затем Пик распахивает губы, и Джесси чувствует его язык. Так странно – у нее во рту чужой язык, – но это так электризует. Джесси словно подключили к сети.

Их языки соприкасаются, и через мгновение оба целуются, как в кино, Пик придвигается ближе, кладет руку ей на голову и притягивает к себе.

Сколько это длится? Пару минут, самых возвышенных, пьянящих минут в жизни Джесси. Поцелуи – это… ну, теперь Джесси понимает, что в них секрет счастья. Она не желает останавливаться.

Джесси старается не думать, просто отдается языку, мягким губам Пика, его запаху и вкусу.

Наконец он отстраняется. У нее кружится голова.

Пик усмехается.

– Я уже давно хотел это сделать.

– Правда?

– Да. А ты?

У нее нет ответа на этот вопрос.

Пик встает.

– Я собираюсь пообедать в «Закусочной Сьюзи». Хочешь, принесу тебе что-нибудь?

Джесси все еще в оцепенении.

– Цыпленка? – роняет она.

– Жареного? Хорошо, скоро вернусь.

Из окна Джесси наблюдает, как Пик уезжает. Он так уверен в себе, раскачивает бедрами из стороны в сторону, а потом стоит прямо на педалях, высоко подняв голову. На свете нет другого такого притягательного и неотразимого парня, как Пик Кримминс.

Джесси влюблена в него и будет любить до самой смерти. А может, и после.

Они обедают на крошечной террасе; когда доедают, Пик убирает мусор. «И что теперь?» – волнуется Джесси. А теперь Пик затаскивает ее внутрь, подальше от тех, кто может пройти мимо по Пламб-лейн, и они снова целуются. Этот раз даже лучше, чем первый; Джесси более расслаблена, она знает, что делает, – по крайней мере, так думает, пока Пик не задирает ее рубашку.

Джесси отбрасывает его руку. Она даже не задумалась; это произошло непроизвольно, рефлекторно.

Пик отступает.

– Прости. – Он поднимает обе руки вверх в знак капитуляции. – Меня заносит. Нам лучше остановиться. Мне пора собираться на работу.

Джесси не хочет останавливаться, у Пика есть еще несколько часов до отъезда в «Северный берег». Но она не готова к чему-то большему, нежели поцелуи. Джесс в восторге от страсти Пика, но это и пугает. Ужасно.

После обеда Джесси пишет одинаковые письма Лесли и Дорис.

Как проходит ваше лето? У меня все нормально. Каждое утро я беру уроки тенниса в клубе «Поле и весло». Мой бэкхенд и подача становятся лучше, так что если меня пригласят на вечеринку на Хилтон-Хед, то я буду готова.

Джесси думает скомкать письмо и начать сначала. Лесли, возможно, поймет, что значит «вечеринка на Хилтон-Хед», но Дорис точно запнется.

Единственная новость – я встречаюсь с парнем. Его полное имя Пикфорд Кримминс, но все зовут его Пик. Ему пятнадцать лет, он из Калифорнии и очень симпатичный: светлые волосы, светло-голубые глаза и более загорелый, чем даже Джордж Гамильтон! Его семья живет с нами этим летом, так мы и познакомились. Я бы не сказала, что мы уже по-настоящему ходим на свидания, хотя, возможно, так скоро произойдет.

Джесси откидывается назад, чтобы подумать, как Лесли и Дорис будут потрясены этой новостью. Из них троих именно Джесси Левин первой обзавелась парнем. Тот факт, что Пик формально не является ее ухажером, не имеет значения, ведь Лесли и Дорис никогда с ним не встретятся.

Кроме того, в августе мы собираемся вместе поехать в Вудсток.

Джесси вычеркивает эту фразу. Она представляет, как Лесли сообщает поразительную новость своей матери, а затем та звонит Дэвиду Левину и спрашивает, о чем он думает, если разрешает тринадцатилетней дочери ехать в Вудсток.

Блэр беременна двойней! Дети родятся первого августа. Она сейчас здесь, на Нантакете, и будет рожать в больнице. Мой брат…

Джесси делает паузу. Она не хочет слишком много сообщать о секретной миссии Тигра, хотя и не может себе представить, как об этом прознают девочки-подростки из Бруклина, штат Массачусетс.

…присылает письма, полные новостей, о которых я никому не могу рассказать. Кирби…

Джесси хочет упомянуть Кирби, потому что все ее подруги, особенно Лесли, помешаны на той. Но Джесси не видела сестру и не разговаривала с ней все лето. Кирби прислала посылку, в которой была футболка с надписью «Виноградник Марты» и открытка «Скучаю по тебе!».

И затем словно исчезла с лица земли.

…проводит лето на Винограднике Марты. Я надеюсь, что мне разрешат поехать к ней в гости, но мама, скорее всего, не позволит, ведь она расстроена из-за Тигра и не хочет больше расставаться ни с кем из детей даже на пару дней.

Это самые правдивые слова во всем письме, понимает Джесси.

На этом пока все! Пишите!

Ваша верная подруга

Джесси

P. S. Спасибо еще раз за пластинку! Я все время ее слушаю!

«Брехня», – думает Джесси. Она ни разу не ставила пластинку, а теперь, после ссоры с Экзальтой, даже не может попросить воспользоваться «Магнавоксом». К тому же проигрыватель стоит в комнате с телевизором, который Блэр смотрит ежедневно с утра до вечера. Но опять же, Лесли и Дорис никогда об этом не узнают.

Джесси запечатывает письма в конверты и клеит на каждый марку, но ей запрещено покидать дом, так что поход к почтовому ящику придется отложить.

Она откидывается на спинку кровати и вспоминает, как целуется Пик.

«Меня заносит».

Джесси раньше не задумывалась над этим словосочетанием, но теперь поняла, насколько точно оно описывает ее настроение. Кажется, будто ветер поднимает ее в воздух, она парит.

Жизнь, в которой Джесси проснулась утром, теперь совершенно изменилась.

На следующее утро, когда они с Экзальтой возвращаются домой после уроков тенниса, бабуля говорит:

– Ну, Джессика, сегодня последний день твоего наказания. Завтра сможешь делать все, что захочешь.

«Смогу делать все, что заблагорассудится». Джесси вспоминает ужин с матерью в «Безумном Шляпнике». Кейт сказала, что подарком на день рождения Джесси будет разрешение ездить на велосипеде на пляж во второй половине дня. Узнала ли мать, что случилось с ожерельем?

Джесси полагает, что да, хотя Кейт не сказала об этом ни слова. Возможно – нет, вполне вероятно, – даже кража не смогла привлечь внимание матери, что плохо, но в то же время и хорошо.

Завтра Джесси пойдет на пляж вместе с Пиком.

Ночью ее будит чей-то крик. Шумит мистер Кримминс. Джесси сползает с кровати и распахивает дверь, чтобы лучше слышать. Не все слова можно разобрать, но суть происходящего она улавливает. Мистер Кримминс отчитывает Пика за нарушение комендантского часа.

Комендантский час? Джесси не знала, что у Пика есть комендантский час или какие-то правила. Кажется, они ему не нужны; он придерживается распорядка дня – пляж, работа, сон. Но Джесси смотрит на часы и видит, что уже три часа ночи.

Три часа ночи? Пик что, только вернулся? Джесси припоминает костер, но это было накануне вечером.

Может быть, сотрудники «Северного берега» устраивают костер каждый вечер, как это делали Кирби и ее друзья. Может быть, Пика приняли сверстники, и теперь его приглашают постоянно. Вдруг через неделю или две он сможет взять с собой Джесси.

Ей ни за что не разрешат уйти, поэтому придется пробираться тайком, и, скорее всего, ее поймают; а единственное наказание, которое она может себе представить, достаточно суровое за два серьезных нарушения за одно лето, – это отправка в школу-интернат. Джесси беспокоится, вдруг Пика накажут так же, как ее саму, – домашним арестом.

– Ты хочешь, чтобы нас выгнали отсюда? – спрашивает мистер Кримминс.

– Нет, сэр.

– Мы и так стоим на тонком льду.

– Да, сэр.

Джесси слышит шаги Пика на лестнице, закрывает дверь и забирается обратно в постель. О домашнем аресте ничего не говорилось. Джесси закрывает глаза. Завтра она наденет желтое бикини.

На следующее утро, перед теннисом, Джесси проверяет дверь Пика, но та плотно закрыта, он еще спит. Когда Джесси возвращается с тенниса, его велосипеда нет, а дверь в спальню открыта.

Он, как обычно, пошел на пляж.

Джесси переодевается в купальник и думает о том, чтобы собрать ланч, но не хочет терять время. Она мчится вниз по лестнице в гостиную, где Блэр лежит на диване, зажав между ног подушку. Главная новость – на ней новое платье, которое Кейт заказала по каталогу. Оно из оранжевого вельвета, с украшенным рюшами вырезом и длинными рукавами, и, хотя платье не по сезону – Блэр вспотела даже лежа здесь, – оно гораздо лучше, чем расползающееся по швам желтое.

– Одолжишь мне доллар? – просит Джесси. – Я еду на велосипеде на Серфсайд и хочу съесть там бургер.

Она на секунду забеспокоилась, вдруг Блэр проверит, разрешено ли Джесси ездить на велосипеде на Серфсайд, или скажет, что тратить пятьдесят центов на бургер, четверть на картошку фри и четверть на колу – перевод денег, если на кухне есть отличная еда.

Но Блэр даже не поднимает глаз.

– Сумочка в моей спальне. Возьми столько, сколько надо.

– Хорошо, спасибо. – Джесси секунду смотрит на Блэр. Следует ли побеспокоиться о сестре? Та похожа на огромного грустного оранжевого зомби, увлеченного телевизионными мыльными операми.

– Тебе что-то надо?

– Мне? Нет. Но все равно спасибо.

Джесси решает, что никогда не забеременеет.

Удивительно, как свобода все меняет. Солнце ярче, небо голубее, оконные наличники на Фэйр-стрит один краше другого. Дышать становится легче, а ноги крутят педали уверенно и сильно.

Она встретится с Пиком на пляже!

Приехав на Серфсайд, Джесси высматривает его велосипед у стойки. Не обнаружив, впадает в панику. Что, если Пик уехал куда-то еще?

Циско, Мадакет, Степс? Джесси представляет, как напрасно мечется по острову. Но потом замечает велосипед Пика в самом конце, зеленовато-черную раму, белую ленту на руле. Он не на замке, что небрежно, но неудивительно.

Возможно, Пик привык к коммуне, где все жили вместе и не было необходимости в замках. Джесси пристегивает свой велосипед к его, а затем прикрепляет оба к стойке.

Из хижины доносится манящий запах гамбургеров и жареного лука. Джесси думает остановиться, но сначала хочет найти Пика. Она взяла два доллара из бумажника Блэр, чтобы предложить заплатить и за обед друга.

На Серфсайд-бич многолюдно. Широкая полоса песка усеяна разноцветными зонтиками и покрывалами, из транзисторных радиоприемников доносится перекрывающая друг друга музыка. Сначала Джесси слышит «Proud Mary» группы Creedence, а через несколько секунд – «Touch Me» группы The Doors. В толпе в основном семьи, но то тут, то там встречаются группы подростков – мальчики играют в футбол, девочки натирают руки и ноги детским маслом.

Джесси осматривает пляж в поисках Пика. Ей представляется, что он много плавает, а потом дремлет; может, его приглашают на футбольные матчи. Она надеется, что так и есть. Это оживленный, счастливый пляж, поэтому сидеть в одиночестве кажется ей тоскливой перспективой.

– Джесси!

Она поднимает взгляд и видит в воде Пика в плавках горчичного цвета. Он машет ей рукой. Джесси не может сдержать улыбку, шаркая шлепанцами по горячему песку.

Пик усмехается.

– Я так и думал, что это ты. Но представь мое удивление. Ты не только сбежала из-под ареста, но и проделала весь путь в одиночку. – Он смотрит ей за спину. – Ты одна, да? Или твоя мама тоже пришла?

– Я здесь одна. – Щеки Джесси пылают: Пик же не всерьез думал, что она заявится на пляж с мамой?

Затем Джесси замечает, что позади него на пляжном полотенце, прихваченном из «Все средства хороши», лежит девушка в черном бикини. Пик прослеживает взгляд Джесси и говорит:

– О, кстати, познакомься с Сабриной.

У Джесси внезапно подгибаются ноги. Она приказывает себе дышать. Не о чем волноваться.

Сабрина вскакивает. Она ровесница Пика, ей пятнадцать или шестнадцать, и ее можно назвать настоящей красавицей. Светлые волосы затянуты в конский хвост, улыбка сверкает белоснежными зубами, пышная грудь, а ногти на ногах покрашены в клубничный цвет.

– Привет! – восклицает девушка и протягивает руку, как взрослая. – Я Сабрина. А ты, наверное, Джесси. Пик все время только о тебе и говорит.

– Привет! – пищит Джесси. Услышанное ее немного успокаивает: Пик постоянно говорит о ней, но вдруг не в том смысле, как ей хотелось бы. И точно, он обнимает Сабрину за плечи и целует ее в щеку:

– Сабрина – официантка в «Северном береге». Вчера вечером она согласилась стать моей девушкой.

Пик смотрит на Джесси. Такое ощущение, что он только что раздавил ее сердце колесами велосипеда или подобрал, словно ракушку на берегу, и выбросил в море. «Согласилась стать моей девушкой».

Сабрина пихает его локтем под ребра.

– Ты же знаешь, я согласилась только потому, что до смерти хочу поехать в Вудсток.

– Вудсток или смерть! – выпаливает Пик. – Через четыре недели у меня должно накопиться достаточно денег.

Сабрина улыбается Джесси.

– Устраивайся поудобнее. Потом можем пойти искупаться.

– Ой, я не останусь, – торопится Джесси. – Я только заехала поздороваться.

Она смотрит на океан сквозь накатывающие слезы. Вода искрится, и Джесси жарко после езды на велосипеде, так жарко, но она никак не может остаться здесь на пляже, не может плавать с ними. Сабрина – девушка Пика. Они встречаются, и Сабрина, а не Джесси поедет с ним в Вудсток. А как же тот день? Поцелуи в «Пустячке»? Это было не просто чмоканье в щеку, они вправду целовались. Что изменилось?

Пик сходил к костру, может, пару раз, и Джесси вправду с тех пор не видела его, но она тысячу раз мысленно переживала поцелуи и полагала, что он тоже.

Но поцелуй с Джесси, должно быть, не оправдал ожиданий Пика, потому что теперь ее низвели до статуса младшей сестры.

Она должна была позволить ему зайти дальше. Позволить запустить руку под рубашку. Но тогда все ощущалось столь новым, она не была готова. Кажется дико несправедливым, что теперь Пик целует Сабрину и засовывает руку под ее рубашку. Парочка пошла дальше, а Джесси осталась позади.

Она разворачивается и пробирается через лабиринт покрывал и полотенец. Даже в своем возбужденном состоянии Джесси старается никого не засыпать песком.

Один из транзисторных радиоприемников играет «Suite: Judy Blue Eyes» – «Я перестала веселиться».

– Джесси! – зовет Пик. Она слышит, но не оглядывается. По крайней мере, Джесси знает, что так делать нельзя.

На парковке она отстегивает свой велосипед от велосипеда Пика и от стойки и по-ребячески пинает транспорт обманщика на землю.

Когда Джесси возвращается во «Все средства хороши» – в любви и на войне все средства хороши, думает она и содрогается из-за того, каким жестоким кажется теперь название ее дома, – с кухни слышится жесткий голос матери.

Джесси плевать. Она напишет отцу и расскажет ему, как об нее терся Гаррисон, или об антисемитизме Экзальты, или о том, что Кейт слишком много пьет. Напишет, что не чувствует себя в безопасности, и ей разрешат вернуться домой. Нужно уехать с этого острова. Если она останется, то умрет. Или, по крайней мере, умрет внутри.

Даже сейчас у Джесси болит живот. Она уверена, что никогда больше не будет ни есть, ни спать, не будет счастлива и беззаботна. Джесси на собственном опыте убедилась, что любовь разрушает все.

Но когда она идет к лестнице «Пустячка», то слышит, как мать произносит имя мистера Кримминса, а затем Пика; любопытство берет верх, и Джесси направляется на кухню.

Кейт и Экзальта стоят друг напротив друга, скрестив руки на груди.

Джесси попала на разборки.

– Что происходит? – спрашивает она.

– Кримминсы уезжают, – отвечает Кейт.

– Уезжают? – повторяет Джесси.

– Убираются отсюда! – выпаливает мать.

Джесси поверить не может в свое счастье. Ей становится чуточку легче.

– Чушь, – вмешивается Экзальта. – Биллу Кримминсу уже далеко за семьдесят, а мальчику пятнадцать. Мы не можем просто так выставить их на улицу.

– Конечно, можем. Билл Кримминс – мошенник, – возражает Кейт.

– Я уверена, что он старался изо всех сил. И мне не хочется напоминать тебе, дорогая, но это мой дом, и единственный человек, который может решать, кто останется или уйдет, – я сама.

– Мама, пожалуйста, попробуй посмотреть на ситуацию с моей точки зрения. Подумай, как мне трудно…

– Джесси и Пик подружились. Девочке нужна компания ровесников. – Экзальта поднимает глаза и видит внучку. – Джессика, тебе же нравится Пикфорд?

Джесси наконец-то начинает думать как теннисистка. Такое ощущение, что Экзальта только что подала мяч ей на форхенд. «Целься в сетку!» – думает она.

– Вообще-то, бабуля, мне не нравится Пик. Совсем не нравится. Я думаю, он… – Джесси пытается подобрать стратегически верные слова. – Слишком прост. – Она переводит взгляд на мать. – А еще он опасный. Плохо влияет на меня. Он попросил поехать с ним в Вудсток.

– Вудсток! – вскрикивает Кейт.

Однако Экзальта непоколебима.

– Подумайте о том, как воспитывали мальчика. Или не воспитывали, в зависимости от обстоятельств. Как же его выселить? И я не поступлю так с Биллом, не после тех лет, даже десятилетий, что он верно служил этому дому.

– Он доставил нам больше проблем, чем помощи, – возражает Кейт.

– Это чушь, Катарина, и ты сама об этом знаешь. Слышать больше ничего не желаю. Они остаются.

– Мама… – начинает Кейт.

– Бабуля, – вступает одновременно с ней Джесси.

– Хватит! – отрубает Экзальта.

Джесси поднимается в свою спальню. Теперь она чувствует себя вдвойне обманутой. Даже втройне: ни пляжа, ни Пика, ни возможности избавиться от Пика.

Она даже не может заставить себя ненавидеть Сабрину. Та была милой.

Пик прав, что стал с ней встречаться. Она красивая, добрая, дружелюбная и старше Джесси. Проблема не в Сабрине, а в самой Джесси.

У нее ужасно болит живот. Несмотря на яркий солнечный день, она решает, что наденет пижаму и заберется в постель. У нее есть книга, которую можно почитать с удовольствием: «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире» – о детях, которые убегают из дома и поселяются в Метрополитен-музее.

Джесси тоже хочет убежать, поэтому она и мечтала о Вудстоке, но Пик, должно быть, забыл, как просил ее поехать с ним. Забыл, что пытался пристроиться к Джесси в кладовой, а затем дважды страстно целовал.

Это случилось. Она об этом не мечтала, но все произошло.

Джесси снимает трусики бикини и задыхается. Те испачканы кровью. Месячные, думает она. Они пришли. Это то, чего она желала, даже молилась, но теперь свершившееся не имеет значения. Теперь ей все равно.

Can’t Find My Way Home

[47]

Тигр в Камбодже. Экзальта отменила решение Кейт выселить Билла Кримминса за отсутствие результатов. Дэвид не хочет приезжать на остров. Кейт позвонила ему в офис с намерением рассказать о сделке с Биллом, но когда секретарь соединила ее, то муж сказал:

– Я сейчас очень занят. Мы можем поговорить позже?

Кейт чуть не набросилась на него с вопросами: «Когда позже? Как насчет сегодня в восемь часов?» – но не смогла бы вынести ответа, мол, восемь часов не подходит, и вообще никакое время не подходит, потому что дело не в занятости – Дэвид всегда занят. Дело было в том, что он вообще не хотел разговаривать с Кейт.

Она понимает, что все ее проблемы взаимосвязаны. Поскольку Кейт не может выгнать Кримминса, то стоит попробовать убедить Билла поверить, что он остается здесь благодаря ее благосклонности и лишь до тех пор, пока продолжает давить на шурина, требуя информации о Тигре. Кейт цепляется за идею, что миссия в Камбодже – блокирование поставок вьетконговцам – менее опасна, чем боевые действия во Вьетнаме, но кого она обманывает? Все миссии смертельны. Как только надежный источник подтвердит, что Тигр, по крайней мере, в безопасности, Кейт сможет прекратить одурманивать себя алкоголем и вернуть расположение Дэвида.

Она ловит Билла рано утром на пути к пикапу, запаркованному на Пламб-лейн:

– Простите мою вспыльчивость, Билл. Я была расстроена из-за Тигра…

Он сразу же смягчается, по его лицу Кейт понимает, что прощена. Билл – хороший человек и, Экзальта права, уже более трех десятилетий служит их дому и их семье. Сейчас Кейт затаила злобу и обиду на Билла Кримминса и, что еще хуже, разочарована в нем, и это, в совокупности с прочими неприятностями, разбивает сердце.

Билл кладет руку ей на плечо.

– Я понимаю, Кэти. Я сам потерял ребенка.

Кейт чуть не выпаливает: «Вы?» Она даже думает: может, жена Билла, которая умерла так давно, что Кейт никогда ее не знала, потеряла ребенка. Но потом она понимает, что Билл имеет в виду Лорейн, и чуть не рычит на него.

Лорейн не потеряна так, как Тигр. Сравнивать их не иначе как оскорбительно, но Кейт решает отпустить ситуацию. Она полагает, что, независимо от обстоятельств, Билл скучает по дочери.

– Я с радостью позволю вам и… Пику остаться, – выдавливает Кейт. Имя парня застревает у нее в горле, словно рыбья кость. – Живите, сколько вам нужно. С моей стороны было жестоко выбивать у вас почву из-под ног. Но прошу, продолжайте спрашивать шурина о любых новостях о Тигре…

– Конечно, – говорит Билл. Его глаза сияют. – Я тоже скучаю по нему, Кэти. Думаю о нем, как о родном сыне.

Между собственным ребенком и тем, кого ты считаешь своим, огромная эмоциональная дистанция, пусть даже Билл знал Тигра с самого рождения и они всегда были близки. Оба любят «Ред Сокс» и возиться с машинами. Доверил бы Тигр свою жизнь Биллу Кримминсу? Возможно, вынуждена признать Кейт.

– Спасибо, – шепчет она.

Кейт может предпринять еще кое-что, чтобы исправить окружающий хаос. То, что раньше казалось немыслимым. Как только Джесси и Экзальта уходят в клуб, Кейт повязывает волосы шарфом, надевает солнцезащитные очки и забирается в «Скаут».

Она поднимается по булыжникам Мэйн-стрит; ощущение такое, будто находишься внутри шейкера для коктейлей. Кейт проносится мимо памятника Гражданской войне и дальше по Аппер-Мэйн. Проезжает мимо двух своих любимых домов.

Оба особняка выходят на травянистые поля, окаймляющие холм Квотер-Майл. Один – типично деревенский, похож на амбар, с причудливыми решетками на окнах из волнистого свинцового стекла; другой – роскошный белый дом с портиком с ионическими колоннами и двумя застекленными крыльцами. Эти дома – лучшее сочетание города и деревни, и Кейт мечтает рассказать Экзальте о том, что купила дом на Аппер-Мэйн, единственной улице, которая, по всеобщему мнению, превосходит Фэйр. Но увы, у Кейт нет таких денег, а эти дома остаются в семьях уже пять-шесть-десять поколений.

У флагштока возле Катон-Серкл она сверяет часы – четыре минуты. Четыре минуты – это не так уж плохо. Но до ее цели еще довольно далеко.

Она выезжает на Мадакет-роуд. Слева – «Амбар Чейза», за ним домов становится все меньше и меньше. Тем не менее это прекрасная поездка, не так ли? Справа блестит, как зеркало, пруд Макски, а потом Кейт взлетает на вершину холма, откуда открывается вид на зеленые акры фермы Сэнфорд. На Мадакет-роуд двадцать семь поворотов; Кейт думает, каково это – проехать их в темноте после нескольких коктейлей.

В конце дороги – деревушка Мадакет.

В одном из коттеджей на Хизер-Крик живет Мадакетская Милли, ее можно назвать народной героиней Нантакета. Во время Второй мировой войны она служила специалистом по береговой обороне и проводила долгие часы, наблюдая за терпящими бедствие кораблями и немецкими подводными лодками.

Все знают, что Милли – зануда и дружит только с детьми, животными и соседями по Мадакету. Кейт подумывает представиться ей и пригласить ее на обед в клуб «Поле и весло». Это кажется радикальной идеей, но почему бы не попробовать?

Битси Данскоумб, скорее всего, больше никогда не заговорит с ней; Кейт не помешает новый друг, чтобы заменить ее, так почему бы не Мадакетская Милли?

Остров гораздо больше, чем она думала.

Кейт поворачивает налево на первой необозначенной грунтовой дороге после гавани, Массасойт-Бридж-роуд. Она проезжает по одноименному мосту и сверяет часы – шестнадцать минут от города. Когда Массасойт-Бридж-роуд заканчивается, Кейт поворачивает налево и сразу же видит строение, которое и дало название дороге Красного Амбара.

Амбар выцвел до пыльно-розового цвета, часть крыши обвалилась. Он больше не используется, но сохраняет определенное очарование. Эндрю Уайет[48] мог бы нарисовать этот сарай с плоскими, продуваемыми ветром акрами позади и океаном впереди.

На всей дороге есть еще только одно строение: дом с шестью спальнями, объявление о продаже которого Дэвид нашел в газете. Кейт видит его впереди. Она заруливает на просторную подъездную дорогу. Особняк с обветренной серой черепицей и облупившейся белой отделкой, что говорит скорее о солидности и характерности, чем о запущенности.

Дом высокий и широкий, в нем поместились бы и «Все средства хороши», и «Пустячок». С крыльца открывается роскошный вид на океан. Кейт в восторге: здесь сразу ясно, что ты на острове.

Она толкает входную дверь. Та не заперта, поэтому Кейт входит.

Дом сразу располагает к себе. Слева – гостиная, справа – столовая с большим солидным столом, окруженным десятью стульями с лестничными спинками, а посередине – лестница.

В задней части дома находится кухня с большими окнами, выходящими на фермерские угодья. В особняке достаточно места и для теннисного корта, и для бассейна. И хотя Кейт отвергла предложение Дэвида (она с содроганием вспоминает свой острый язык; почему они до сих пор женаты?), теперь же думает, как здорово было бы создать здесь настоящее летнее поместье. Раньше Кейт считала подобное аляповатым и бестактным, но ни то ни другое неважно, если нет свидетелей-соседей.

Наверху она находит множество спален, ванных комнат и шкафов. Весь верхний этаж выкрашен в белый цвет, и каждый раз, когда Кейт поворачивает за угол, там оказывается еще одна спальня, еще одна ванная.

В некоторых комнатах две односпальные кровати, в других – двуспальные; две комнаты соединены общей ванной «Джек-и-Джилл» с двойным трюмо.

Есть просторный бельевой шкаф и детская, в которой до сих пор стоит маленькая кроватка. Есть комната, где вдоль стены выстроилось множество книг, мятые обложки летнего чтива, и Кейт представляет себе, как в будущем ее разум успокоится настолько, что она снова сможет читать.

Ожидая увидеть еще один шкаф, Кейт открывает дверь и обнаруживает лестницу, по которой поднимается на чердак. Помещение полностью готово к использованию, обставлено шестью встроенными двухъярусными кроватями, хотя там очень жарко, нужен мощный вентилятор. Кровати отличного качества, из настоящего прочного дерева, да и матрасы, кажется, новые. Скорее всего, предыдущий хозяин дома поставил их для своих внуков, то ли по их просьбе, то ли сюрпризом, и все те братья, сестры и кузены обожали проводить время здесь, подальше от взрослых, делились секретами и рассказывали страшилки.

Интересно, будет ли когда-нибудь у Кейт столько внуков, чтобы заполнить это помещение?

Она возвращается на второй этаж, подобрать комнату для Тигра. Пожалуй, одна из передних, с большой кроватью и уборной. Тигр вернется домой, женится на Мэджи, они вдвоем станут спать в этой комнате и просыпаться под отблески первых лучей солнца на воде.

Другую переднюю спальню займут они с Дэвидом. Та огромная, в ванной комнате стоит дорогая ванна на ножках. Есть отдельные комнаты для Блэр, Кирби и Джесси, а также спальня для гостей – бойфрендов, друзей из колледжа или родственников.

Кейт смотрит вниз с вершины лестницы. Совершенно неожиданно дом лег ей на душу. Она приехала сюда с двумя совершенно неблагородными целями – сбежать от Экзальты и успокоить Дэвида, а отыскала место, которое может стать домом для всей семьи. Ничего особенного – ни молдингов, ни бесценных фресок, ни портьер. Нет кирпичных полов, кухонного камина или причудливой кладовой. Смахивает на то, что у здания недлинная история: скорее всего, оно построено в процветающие двадцатые годы на деньги, заработанные на фондовом рынке. Хозяева любили природу и уединение и создали уютный уголок для летнего отдыха.

Дом ощущается родным. Здесь они с Дэвидом могут с удовольствием провести семидесятые, восьмидесятые и, если повезет, девяностые годы. А вдруг станут любоваться восходом солнца из этих окон даже в новом тысячелетии?

Двухтысячный. До него всего тридцать один год, но он кажется научной фантастикой.

Эти размышления утешают Кейт. Следующее тысячелетие она встретит здесь, на дороге Красного Амбара.

Кейт не может рисковать и звонить в агентство недвижимости «Лондри» из дома, не может и лично пойти в офис – вдруг кто-то из знакомых заметит и донесет Экзальте. Она решает позвонить из таксофона Нантакетской электрической компании. Полдень, снова жара. Город безлюден, и это на руку. Не ровен час, кто-нибудь заметит ее у таксофона и заинтересуется, уж не завела ли Кейт интрижку. Битси Данскоумб наверняка заподозрит неладное.

Надо торопиться.

У таксофонов только один человек – светловолосый подросток, стоящий спиной к Кейт. Он кричит в трубку:

– Где она? Вы что-нибудь слышали о ней? Нет? Совсем ничего?

Подросток кладет трубку, и Кейт ахает.

– Пик?

Она впервые называет его по имени. Билл Кримминс тактично пропустил надлежащее представление, хотя, естественно, Кейт и Пик мимоходом встречались. Парень всегда на велосипеде: либо направляется на пляж или на работу, либо возвращается домой. Замечая Кейт, Пик машет рукой, и она машет в ответ.

Парень, кажется, расстроился из-за звонка и смутился, что его узнали.

Он вытирает глаза. Плакал? Кейт припоминает слова Пика и вдруг понимает: он, должно быть, искал мать.

– Здрасьте, миссис Левин. – Пик делает театральный жест в сторону таксофона. – Все в вашем распоряжении.

Он поворачивается, чтобы уйти, направляется к велосипеду у телефонной опоры. Кейт стоит радоваться: ей нужно обсудить деликатное дело без посторонних ушей, к тому же рядом с Пиком очень неуютно. Она даже вид его с трудом переносит. Но невозможно махнуть рукой на страдания подростка.

– Пик, ты как? С тобой все в порядке? Ты пытаешься найти Лорейн?

Он кивает, глядя на тротуар, и вдруг поднимает взгляд на Кейт.

– Вы ведь знали ее, да? Мою маму?

– Ой, – роняет Кейт. Поделом ей, нечего открывать рот. – Это было очень давно. Но да, она много лет работала на нашу семью. – Кейт сглатывает. – Лорейн присматривала за детьми, моими старшими, когда те были совсем маленькими.

– Я не знаю, где она. Понятия не имею, куда поехала и когда вернется. А мне столько надо ей рассказать. Про мое лето… В смысле как я нашел работу и получил повышение до горячих блюд…

– Поздравляю, – улыбается Кейт.

– У меня появилась девушка, Сабрина. Она самая красивая официантка ресторана, а еще смешная и умная. В ресторан все время приходят поужинать две пожилые леди, и Сабрина зовет их «Мышьяк и старые кружева».

У Пика глаза Лорейн, понимает Кейт, ледяная стеклянная синева моря.

– Простите, – заканчивает он.

Кейт кладет руку на загорелое дочерна плечо Пика.

– Не извиняйся. Я хорошо понимаю, что такое терять близких. Мой сын за океаном.

– Джесси рассказывала. Наверное, вы гордитесь им.

– Да, но мне все равно трудно.

Они молча стоят рядом еще несколько секунд, затем Кейт поворачивается к таксофону:

– Ну, мне надо позвонить.

Пик садится на свой велосипед.

– Увидимся дома.

«Дома», – мысленно повторяет Кейт. Пик прожил четыре недели с людьми, которых едва знает, и уже считает особняк домом. Это либо самое замечательное, либо самое печальное, что Кейт когда-либо слышала; она никак не может определиться.

Кейт опускает монетку в щель и набирает номер.

– Агентство недвижимости «Лондри», – отвечает секретарша.

– Здравствуйте, – говорит Кейт. – Я бы хотела купить дом.

Fly Me to the Moon (реприза)

Как-то утром Блэр просыпается и чудесным образом чувствует себя прекрасно. Даже лучше, чем просто хорошо, – энергично. Она поднимается с кровати и надевает платье. Оранжевое вельветовое, купленное Кейт, слишком жаркое для середины июля, но благодаря обновке Блэр смогла постирать, погладить и починить верный желтый наряд, который прозвала «Старый брехун»[49]. Блэр идет вниз, где Экзальта и Джесси завтракают перед уроком тенниса.

Сестренка угрюмо смотрит в миску с хлопьями. Двумя днями ранее она постучала в дверь Блэр и сказала, что у нее начались месячные.

– Что мне делать? – спросила Джесси.

Блэр чуть было не ответила: «Пойди найди маму», но в последнее время разговаривать с Кейт было все равно что болтать с телевизионным диктором. На мать нельзя было положиться или довериться ей. Ну что же, Блэр воспользуется этой возможностью, чтобы отточить собственные материнские навыки. Она сползла с дивана.

– Я схожу в аптеку «Конгдонс». Сбегай за моей сумочкой.

Блэр показала Джесси, как справляться с месячными, и сказала:

– Надо пойти и купить тебе лифчик.

Джесси покраснела.

– Такова жизнь, – констатировала Блэр.

Этим утром, когда Экзальта отлучается, чтобы одеться для похода в клуб, Блэр трогает Джесси за плечо.

– Ты и я, сегодня днем у Буттнера.

На завтрак Блэр съедает банан с арахисовым маслом, затем убирает за всеми посуду и ставит на место матери стакан апельсинового сока и миску клубники с ложкой сахара. Она возвращается наверх и впервые с момента приезда меняет простыни на своей кровати. Ей нравится ощущение свежести и чистоты, белые простыни с веточками лаванды. Когда постель заправлена и подушки взбиты, Блэр относит грязное белье в стиральную машину, а затем натягивает во дворе веревку. День выдался чудесный, хочется просто посидеть на ступеньках, подставляя лицо солнцу, но нельзя терять время. Нужно многое успеть.

Она поднимается, чтобы собрать вещи для больницы: ночную рубашку, которую забросила четыре месяца назад (хочется верить, после рождения близнецов та придется впору), тапочки, расческу, духи, бигуди, зубную щетку, косметичку и ни разу не открытый экземпляр «Доктора Спока».

Блэр наводит порядок в комнате, вытирает пыль на комоде, затем достает из шкафа в прихожей пылесос и водит по деревянным полам и плетеному коврику.

Потом она спускается, достает из стиральной машины белье и развешивает на веревке. Экзальта и Джесси возвращаются домой. «Как раз вовремя!» – думает Блэр. Она отведет Джесси к Буттнеру, а потом в «Угольный камбуз», чтобы отпраздновать превращение сестры в женщину.

Блэр перехватывает Джесси на заднем дворе по дороге к «Пустячку».

– Эй, переодевайся, мы идем к Буттнеру, а потом обедать.

– Хорошо, – кивает Джесси. Она выглядит чуть счастливее, чем утром, но потом до них доносятся голоса и радость сползает с лица сестренки. Блэр выглядывает из-за свисающих простыней и видит Пика, приближающегося на велосипеде с балансирующей на руле симпатичной блондинкой. Они с визгом останавливаются на Пламб-лейн, девушка падает с велосипеда, едва удерживаясь на ногах, и хохочет.

– Привет, Джесси! – кричит Пик.

– Привет, Джесси! – вторит ему девушка.

Сестра молча влетает в «Пустячок».

«Ой», – думает Блэр. Она подходит к воротам, чтобы впустить счастливую парочку.

– Привет, Пик, – говорит Блэр, а затем протягивает руку девушке. – Привет, я Блэр.

– Сабрина, – представляется та и отвечает победной улыбкой. У нее белые зубы, голубые глаза, небольшая пышная грудь. Ну в точности сдобное печеньице. – Я девушка Пика.

Девушка Пика! Блэр впервые слышит о подружке парня, хотя понимает, что этим летом не обращала внимания почти ни на кого, кроме себя самой.

– Приятно познакомиться. – Блэр полагает, что объяснение поведению Джесси может быть только одно. – Куда вы, ребята, направляетесь?

– Я собираюсь приготовить Сабрине обед. – Пик кивает на «Пустячок». – Там, наверху.

– Твоего дедушки нет дома, – говорит Блэр. – Так что, боюсь, мне придется помешать вашим планам. Я не могу позволить вам двоим подняться наверх без сопровождения.

Пик корчит такую знакомую рожу, что Блэр покрывается мурашками. Должно быть, всплывают воспоминания о Лорейн.

– Джесси только что прошла наверх. Она может составить нам компанию.

– Я забираю Джесси. Извини, Пик, знаю, что это старомодно, но таковы правила дома. Они существуют еще с тех пор, как я была в вашем возрасте. Вы, ребята, можете пойти в большой дом. Думаю, там мама и бабушка.

Пик вздыхает.

– Нет, спасибо. Лучше мы перекусим бургерами в «Угольном камбузе».

«Вот незадача!» – думает Блэр. Но ничего страшного. Можно отвести Джесси в «Зеленый кофейник Сая».

– Пока-пока! – прощается она.

Ведя Джесси по Мэйн-стрит к Буттнеру, Блэр заводит разговор:

– Знаешь… Я познакомилась с девушкой Пика.

Сестра молчит.

– Кажется, она милая.

Джесси пожимает плечами.

– И очень красивая.

– Ну да, – роняет Джесси.

– Но не такая красивая, как ты.

Сестра резко останавливается.

– Блэр?

– Да?

– Перестань, пожалуйста.

У Блэр резко болит в груди, словно слова пронзили ее насквозь.

– Ладно, ладно, прости.

– Давай просто забудем про это, – говорит Джесси и распахивает дверь в универмаг Буттнера.

Внутри магазина всегда пахнет одинаково. Новой кожей школьных туфель и вываренной шерстью пиджаков, духами продавщиц и полиролем для пола. Блэр ходит в этот универмаг всю свою жизнь; она предпочитает его любому другому месту в Бостоне, даже «Файленс».

Блэр ведет Джесси в отдел белья и обнаруживает там мисс Тимси, ту самую, что двенадцать лет назад подбирала бюстгальтер ей самой. Франческа Тимси – старая дева, уроженка Нантакета, живет вместе с сестрой Донателлой Тимси в крошечном коттедже на Фармер-стрит. Обе сестры Тимси поют в хоре при церкви Святого Павла. Они стары, как холмы, и тем более любопытно, что мисс Тимси выглядит точно так же, как и двенадцать лет назад, – голубые волосы (раз в неделю она укладывает их в салоне красоты Клэр Элейн по соседству), очки в стальной оправе, юбка-карандаш и накинутая на шею рулетка.

– Кэти Николс? – приветствует мисс Тимси. – Это вы? У вас будет еще один ребенок?

Блэр кладет руку на тонкое предплечье старушки.

– Я Блэр Фоли, мисс Тимси. Дочь Кейт. Я беременна двойней.

Блэр очень приятно, что ее приняли за гламурную мать, хотя она уверена, что это только из-за дряхлости мисс Тимси.

Продавщица, похоже, возвращается в лето шестьдесят девятого года, потому что говорит:

– О Блэр, дорогая, конечно. Глаза обманули меня, ничего удивительного при такой жаре. Я слышала, что ты беременна близнецами. Донателла встретила твою мать на рынке.

– Сегодня мы пришли, чтобы подобрать бюстгальтер моей сестре Джесси! – Та горбится, и Блэр понимает, что ее голос звучит громче, чем обычно, потому что она пытается докричаться до древних ушей мисс Тимси. – Ее первый бюстгальтер!

Мисс Тимси смотрит на Джесси.

– Да, это не Кирби. – Блэр замечает, как сестра пытается съежиться, и надеется, что не придется пересказывать мисс Тимси всю родословную. – Это – наша младшая, Джессика.

Слава богу, старушка сразу приступает к делу. Она рассматривает грудь Джесси.

– Что ж, через несколько лет у вас будет великолепная грудь, поверьте моему опыту. Пойдемте, подберем вам что-то.

Джесси бросает на Блэр умоляющий взгляд, но та делает вид, что не замечает.

Мисс Тимси – профессионалка, и примерка у нее – это обряд посвящения. Блэр выжила, Кирби выжила, и Джесси выживет.

– Я буду в отделе приданого для новорожденных! – кричит вслед Блэр.

Она бродит по женскому отделу, любуясь осенней модой – уже на витринах, хотя сейчас только середина июля, – и чувствует еще один острый приступ боли. Получится ли влезть в обычную одежду хотя бы к осени?

Блэр направляется в детский отдел, и на нее наваливаются воспоминания о школьных покупках с Кейт и Экзальтой.

Она даже помнит год, когда Тигр сидел в детской коляске, так что отец Блэр, вероятно, еще был жив. Помнит и другой год, когда выбрала блузку с орнаментом пейсли, подобрала к ней оранжевую юбку, но та почему-то не доехала до дома в Бруклине, и Блэр плакала, потому что хотела надеть этот наряд в первый школьный день. Кейт позвонила в универмаг, и юбку выслали по почте, но успела ли обновка доехать? Блэр не может вспомнить. Так много из того, что сию секунду кажется мучительно важным, впоследствии исчезает из памяти. Сейчас Джесси стесняется, что ей подбирают лифчик, но через десять лет, когда у нее вырастет пышная грудь, как предсказывает мисс Тимси, она будет покупать черные кружевные бюстгальтеры и пуш-апы, чтобы поразить парней, и, может, однажды днем, обедая с подружками в «Марлиаве», расскажет им историю о том, как получила свой первый бюстгальтер в магазине Буттнера.

Наконец Блэр добирается до детского отдела – одежда для малышей, младенцев, новорожденных. У нее ничего нет для близнецов, и никто до сих пор ничего не прислал. Блэр решает выбрать по четыре наряда для каждого пола, просто для подстраховки. Одежда прелестна, крошечная и нежная, будто кукольные наряды. Блэр покупает четыре базовых белых комбинезона, два с розовой отделкой, два с голубой, и четыре матросских костюмчика, два для мальчиков и два для девочек. Она знает, что матросские костюмы непрактичны, но не может устоять. Блэр отдает наряды продавщице, которая относит их на кассу.

– Вам придется подождать с оплатой. Моей сестре подбирают бюстгальтер, – предупреждает Блэр.

Она возвращается в отдел белья, чтобы проверить, как дела у Джесси. Слышится непрекращающаяся болтовня мисс Тимси:

– Видишь, дорогая, как этот лифчик приподнимает? Плечи назад, подбородок вверх…

Внезапно Блэр пронзает боль, словно огромные руки сжимают ее живот. Раздается звук, похожий на приглушенный хлопок воздушного шарика, и между ног хлещет вода.

Блэр кричит.

Мисс Тимси высовывает голову из-за занавески примерочной, бросается на выручку и хватает Блэр.

– Вы в порядке, мисс?

Затем продавщица замечает лужу, образовавшуюся у ног посетительницы. Жидкость стекает по голым ногам, и Блэр в ужасе и замешательстве думает, что каким-то образом потеряла контроль над мочевым пузырем и описалась, но через долю секунды понимает: у нее отошли воды прямо посреди универмага, рядом с выставкой мальчишеских полуботинок. Приходит боль, такая резкая и продолжительная, что Блэр понимает: это оно. Схватки. Роды.

– Джесси! Нам нужно идти! – кричит она.

Джесси выскакивает из примерочной в одних шортах и белом лифчике.

– Надень рубашку! – выпаливает Блэр. – Мы должны идти. У меня схватки. Пора.

– Давайте вызовем скорую, – предлагает мисс Тимси.

– Нет-нет! – Блэр не собирается устраивать сцену, достаточно того, что продавщицам придется убирать за ней. – Мы должны идти. Сумка и вещи собраны, мама отвезет меня, все в порядке.

Ослепляющая боль. Блэр стискивает зубы, считает до десяти. Боль проходит.

Они с Джесси идут вверх по Мэйн-стрит, Блэр изо всех сил цепляется за руку сестры. Сразу за «Книжным уголком Митчелла» Блэр чувствует приближение очередной схватки: кажется, будто на нее вот-вот наедет грузовик.

– Надо на минутку остановиться, – говорит она. Возле магазина есть скамейка, и Блэр слышит, как Джесси спрашивает, не хочет ли она присесть, но голос сестры слабый и далекий. В голове Блэр есть место только для собственных мыслей и этой жгучей боли. Вряд ли ей станет лучше, если они сядут. Наоборот, ситуация может ухудшиться – если вообще можно вообразить что-то хуже, чем роды на Мэйн-стрит под палящим солнцем.

Схватка ослабевает. Колени Блэр подгибаются, но Джесси крепко держит ее.

– Мне бежать за мамой? – спрашивает сестра.

Блэр не может говорить, пока схватка не закончится.

– И оставить меня здесь? Нет, пойдем.

Они доходят до угла Мэйн и Фэйр, но тут начинается новая схватка. Блэр выдавливает:

– Ты иди. Я побуду здесь.

Джесси мчится вверх по улице. Блэр прижимается к дереву. Через дорогу Дом собраний квакеров – тихий, спокойный, безмятежный.

Блэр заставляет себя думать о Доме собраний квакеров, но ее переполняет боль. Поглощает целиком. Блэр плачет, потеет и проклинает тот день, когда встретила Ангуса. Ангуса, который сейчас за тысячу миль отсюда, в Хьюстоне. Блэр пытается вспомнить сегодняшнюю дату.

Ей кажется, что сейчас пятнадцатое июля, значит, запуск на Луну состоится завтра.

Кажется, так? Неважно. Ангус настолько недоступен – все равно что на Луне.

Подъезжает машина, и Блэр опускает глаза, желая, чтобы та проехала дальше. Ее ноги липкие от жидкости, задняя часть платья промокла, и ей хочется исчезнуть, больше всего она сейчас боится доброго самаритянина.

– Блэр!

Это ее мать и Джесси в «Скауте». Сестра выскакивает и провожает Блэр к пассажирской стороне, но как туда подняться и сесть? Блэр стоит лицом к машине, а Джесси толкает сестру под ягодицы и каким-то образом поднимает вверх. Приближается очередная схватка.

– Мы не можем ехать по булыжникам, – хрипит Блэр.

– Что? Но, дорогая, другой дороги нет, – теряется Кейт.

– Мы! Не! Можем! Ехать! По! Булыжникам! – не своим голосом орет Блэр. – В другую сторону!

– В другую сторону? Но, дорогая, на Фэйр-стрит одностороннее движение.

– Назад, мама! За нами никого! Я буду смотреть! – выручает Джесси.

Еще одна схватка. Блэр воет.

Кейт сдает назад.

– Давай! Давай! – командует Джесси. – До Лукреции-Мотт все свободно!

«Господи, спасибо», – молится Блэр. Лукреция-Мотт-лейн переходит в Пайн-стрит, Пайн-стрит – в Лайонс, Лайонс – в Саут-Милл, которая, в свою очередь, переходит в Проспект-стрит прямо напротив больницы. Кейт с визгом останавливается на парковке отделения неотложной помощи, и тут же появляются два санитара с носилками.

– Ты ведь не бросишь меня, правда? – взывает Блэр.

– Мы будем рядом, дорогая, – успокаивает ее Кейт. – Ты не останешься одна.

Блэр закрывает глаза. Она не останется одна. Кейт и Джесси будут рядом. Кого-то не хватает, думает Блэр.

– Кого-то не хватает, – бормочет она санитару.

– Вашего мужа?

«Ангуса? – думает Блэр. – Нет».

Ей не хватает Кирби.

Блэр рожает восемнадцать часов. Звучит изнурительно, но, по правде говоря, сложность представляют только начало и конец родов. Схватки идут быстро и сильно, пока не приходит доктор Ван де Берг и не дает указание медсестре Миртл дать Блэр что-нибудь, чтобы ей стало «полегче».

– А вот и ваш бокал вина, – говорит Миртл, вливая что-то в капельницу.

Большую часть ночи Блэр находится под поверхностным наркозом. Она просыпается на рассвете, когда медсестра говорит, что пора тужиться.

Кейт стоит у кровати, а Джесси сидит на табурете в углу комнаты. Блэр знает, что в больнице большого города такое никогда бы не разрешили, но она рада, что здесь немного отступают от правил.

На Джесси хирургическая маска, которая выглядит на сестре так забавно, что Блэр смеется.

Снова появляется доктор Ван де Берг, облаченный в синюю форму.

– Кто хочет завести ребенка или двух? – Доктор осматривает Блэр и сообщает: – Первый малыш вот-вот выйдет, Блэр. Потерпи.

Это и вправду происходит. Ее переполняют эмоции. У нее будет ребенок, два ребенка. Она создает семью, прямо здесь, прямо сейчас, шестнадцатого июля шестьдесят девятого года, в тот самый день, когда человек отправится на Луну. Ангус, должно быть, поглощен предстоящим запуском, проверяет и перепроверяет расчеты, находится в постоянном контакте с мысом Кеннеди. Муж даже не подозревает, что на острове в тридцати милях от побережья Массачусетса вот-вот появятся на свет его дети.

– Тужься, Блэр, тужься, – повторяет доктор Ван де Берг.

Она тужится.

– Еще! – командует доктор.

– Тужься, дорогая, – повторяет Кейт. Блэр смотрит на мать. Волосы Кейт убраны в обычный шиньон, на ней персиковое платье, на шее жемчуг. Она железной хваткой держит руку дочери, и Блэр чувствует, как мать передает ей свою силу, дарит стойкость. Да, мама выдержала это, а до нее бабуля, и мать бабули, и так далее и так далее. Блэр надеется, что Джесси наблюдает за ней, что сестра поняла: все женщины сильны и чудесны.

«Сильные, – думает Блэр. – Чудесные».

– Это девочка! – восклицает доктор Ван де Берг. – Она идеальна.

«Девочка!» – Сердце Блэр выпрыгивает из груди. Джесси вскакивает, ее глаза распахнуты, кулаки сжаты от нервов или радости. Кейт фыркает, вытирает слезу.

– Моя внучка.

Доктор Ван де Берг передает ребенка Миртл, будто буханку хлеба, которую только что достал из печи.

– Мы еще не закончили. Можете сделать пару глубоких вдохов, пока не будете готовы снова приступить к работе.

Блэр поворачивается к матери.

– Я купила наряды.

– Мисс Тимси принесла их в дом вместе с тремя бюстгальтерами для Джесси. Спасибо, что позаботилась об этом. Я хотела сделать покупки…

– Ну вот, – перебивает доктор Ван де Берг. – Показалась головка.

– Держу пари, будет еще одна девочка, – говорит Миртл. – Может, даже однояйцевая.

– Тужься, – понукает доктор Ван де Берг.

Блэр старается. Кейт сжимает ее руку:

– Ты просто герой, дорогая.

Блэр издает долгий стон, тужась изо всех сил.

– Еще, пожалуйста, – командует доктор.

– Не могу, – хнычет Блэр.

– Ты можешь, дорогая, – говорит Кейт. – Давай, сейчас.

Блэр тужится снова и чувствует ослабление, облегчение.

– Это мальчик, – радостно сообщает доктор Ван де Берг. – Прекрасный мальчик. У тебя девочка и мальчик, мамочка. Сын и дочь.

Блэр разражается слезами.

ТЕЛЕГРАММА ДОКТОРУ АНГУСУ УЭЙЛЕНУ, ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ ПОЛЕТАМИ, ХЬЮСТОН, ТЕХАС

ЖЕНЕВЬЕВА ФОЛИ УЭЙЛЕН 6 ФУНТОВ 2 УНЦИИ РОДИЛАСЬ 6:38 УТРА.

ДЖОРДЖ НИКОЛС УЭЙЛЕН 5 ФУНТОВ 14 УНЦИЙ[50] РОДИЛСЯ 6:44 УТРА.

МАТЬ И ДЕТИ ЧУВСТВУЮТ СЕБЯ ХОРОШО.

Два часа спустя, после того как младенцев помыли и спеленали, у Блэр достали плаценты, наложили ей швы и успешно приложили каждого ребенка к груди для первого в жизни приема пищи, Блэр просит включить телевизор. Сейчас почти девять утра. Запуск должен состояться через полчаса.

Миртл хмурится.

– Разве ты не хочешь спать?

– Мой муж – астрофизик, – объясняет Блэр. – Он годами работал над этой миссией. Вот почему его нет здесь. Он в Хьюстоне, в Центре управления полетами.

– Подожди. – Миртл исчезает в коридоре и через несколько минут возвращается с маленьким черно-белым телевизором, который ставит на столик у изножья кровати.

– Это телевизор из медпункта, – говорит она.

Миртл подключает телевизор к сети и возится с антеннами, пока изображение не становится четким – мыс Кеннеди во Флориде и тысячи людей, присутствующих на запуске. На экране появляются фотографии трех астронавтов – Нила Армстронга, Базза Олдрина и Майкла Коллинза, и у Блэр по коже бегут мурашки. Она хочет объявить, что, хотя эти джентльмены и отправляются в космос, есть много других людей, которые сделали такое событие возможным, в том числе доктор Ангус Уэйлен. Успокоительные определенно работают, потому что после быстрого самоанализа Блэр не находит ни намека на злость или обиду на мужа за то, что тот пропустил роды. Он был занят своей работой, пока Блэр делала свою. Она знает, что это не феминистская позиция, но ей все равно. У нее близнецы! Пара!

Дочь и сын. Восклицая: «Отличная работа, мамочка!» – доктор Ван де Берг имел в виду ее, Блэр. Она и есть мамочка!

За Миртой следует Трейси, санитарка родильного отделения.

Она несет две бутылки «Асти Спуманте» в наполненной льдом подставке.

– Мы открыли шампанское, потому что рождение близнецов здесь большая редкость, – говорит Миртл.

Блэр хлопает в ладоши.

– Давайте все выпьем, когда ракета оторвется от земли!

– Мы на дежурстве, но пара глотков не повредит, – соглашается Миртл. – В конце концов, это грандиозное событие. В один день и близнецы, и отправление ракеты на Луну!

Трейси идет за бумажными стаканчиками, пока Миртл откупоривает пробку.

Двигатели разгоняются, из-под ракеты вырывается огненное облако, и диктор новостей с едва скрываемым волнением в голосе ведет обратный отсчет:

– Пять… четыре… три… два… один… пошел!

Блэр поднимает свой бумажный стаканчик «Асти Спуманте» и аплодирует, к ней присоединяются остальные.

– Ура! – кричит она. – За следующий рубеж!

Тост, думает Блэр, подходит не только к этой ситуации.

В дверном проеме появляется доктор Ван де Берг и наблюдает, как ракета прорывается сквозь атмосферу. Он с искренним удивлением обращается к присутствующим:

– Ваши дети вступают в удивительный мир.

ТЕЛЕГРАММА БЛЭР ФОЛИ УЭЙЛЕН, СЕЛЬСКАЯ БОЛЬНИЦА НАНТАКЕТА, РОДИЛЬНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

ПОЛУЧИЛ РАДОСТНУЮ НОВОСТЬ О БЛИЗНЕЦАХ.

МОИ НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ И ПОЗДРАВЛЕНИЯ. ВЕРНУСЬ В БОСТОН 25 ИЮЛЯ.

АНГУС

Ring of Fire

[51]

17 июля 1969 года

Дорогой Тигр,

Тигр для Джесси вроде Китти для Анны Франк, вряд ли брат прочтет это послание. Сомнение дает ей свободу. Если письмо никогда не увидят, значит, можно писать чистую правду, ничего не скрывая.

неделя выдалась нелегкой.

Джесси почти начала рассказывать, что у нее начались месячные, но потом засомневалась: а вдруг Тигр все-таки прочтет?

Ему станет так противно – вполне справедливо, – что он может скомкать и выбросить письмо, не добравшись до самого интересного.

Во вторник днем мы с Блэр поехали в универмаг Буттнера за новой одеждой.

Джесси подумывает упомянуть, что они собрались купить лифчик, но снова сдерживается, хотя Тигр и посмеялся бы над заявлением мисс Тимси о том, что якобы у его сестры однажды будет пышная грудь.

Стоя в раздевалке…

Джесси осталась в лифчике и шортах, а мисс Тимси возилась за ее спиной с бретелями.

…я услышала пронзительный крик. Высунула голову и увидела, что Блэр залила водами весь этаж Буттнера. У нее начались схватки.

Продавщицы предложили вызвать скорую помощь, но Блэр настояла пойти домой пешком, хотя ей было очень больно. Нам пришлось несколько раз останавливаться, один раз прямо перед «Сундуком боцмана», я испугалась, что дети появятся прямо там и кому-то из завсегдатаев «Сундука» придется принимать роды, но в конце концов Блэр разрешила мне побежать вперед за мамой.

Сестра отказалась ехать по булыжникам, поэтому маме пришлось вести против движения вниз по Фэйр-стрит, чтобы добраться до госпиталя. Слава богу, бабуля этого не видела!

А теперь самая главная новость: ты официально стал дядей! У тебя племянница Женевьева Фоли Уэйлен и племянник Джордж Николс Уэйлен.

Интересно, думает Джесси, станет ли Ангус возмущаться, что обоих детей назвали в честь семьи Блэр. Вообще сомнительно, что он выбирал имена Женевьева и Джордж. В госпитале никто не спросил об отце детей. Джесси очень удивилась, но потом сообразила, что исторически на Нантакете жили рыбаки – китобои и тому подобное, – а также «летние жены» вроде Кейт, мужья которых всю неделю работали на материке. Так что, вполне возможно, на острове дети без отцов рождались куда чаще, чем на материке.

Ангуса в больнице не было, потому что вчера стартовала миссия «Аполлон-11» на Луну.

Знает ли Тигр о запуске ракеты на Луну? Получают ли они газеты? На Рождество Тигр с Джесси наблюдали за «Аполлоном-8» на окололунной орбите, слушали, как астронавты читают Книгу Бытия. Все согласились с тем, что это стало отличным завершением кошмарного года.

Ангус сейчас в Хьюстоне, работает в Центре управления полетами. Блэр рассказала об этом медсестрам, и те принесли в палату телевизор, чтобы мы могли посмотреть на старт. А еще они захватили две бутылки шампанского и даже мне налили!

Джесси размышляет, что именно рассказать Тигру, ведь ей достался не один глоток шампанского.

Все так увлеклись запуском на Луну, что Джесси допила сначала свое шампанское, а потом порцию Блэр и медсестры Миртл. Джесс никогда раньше не пробовала алкоголь, и после первоначального отвращения – напиток оказался шипучим, как газировка, но кисловато-горьким, – она почувствовала искрящийся, пенистый прилив силы, и мир вдруг показался прекрасным местом, способным вместить и интимное чудо родов, и ожидаемое всеми чудо космического путешествия.

Из космоса астронавты смогут увидеть всю Землю – и остров Нантакет, и Вьетнам. Что-то в этом утешало Джесси.

Если бы она остановилась после шампанского, возможно, ситуация не вышла бы из-под контроля. Но когда они тем же утром вернулись из больницы домой, Джесси почувствовала тупую головную боль. Наблюдая за матерью и бабушкой, она уже поняла, что такое состояние называется похмельем и единственный способ эффективно от него избавиться – продолжать пить.

Джесси поднялась по лестнице в «Пустячке», ожидая найти Пика – его велосипед стоял прислоненный к забору, – но дверь спальни была закрыта. Честно говоря, Джесси почувствовала облегчение. Она открыла холодильник. Всю нижнюю полку на дверце занимали крепкие коричневые бутылки «Будвайзера». Джесси сосчитала: их было девять.

Бутылки стояли в холодильнике все лето. Заметит ли мистер Кримминс пропажу одной? Джесси сомневалась, но на всякий случай расставила пиво пошире, чтобы скрыть проступок.

Она вернулась в комнату с бутылкой и откупоркой, выуженной из ящика для посуды. Открывая крышку, Джесси вспомнила урок о простых механизмах из курса естественных наук.

Откупорка для бутылок была рычагом.

Джесси выпила пиво. Вначале по вкусу оно показалось еще хуже шампанского, но после нескольких сосредоточенных глотков Джесси почувствовала, как возвращается теплое ощущение. Она смогла проигнорировать вкус и просто проглотила пиво, после чего отрыгнула.

Не взять ли еще бутылку? Голова кружилась.

И в этот момент Джесси услышала голоса Пика и девушки. Сабрины.

Здесь, в доме, наверху. Они что, в спальне Пика?

Джесси распахнула дверь и пулей вылетела из спальни.

– Привет, Джесси! – воскликнул Пик. – Я слышал, что дети родились. Мальчик и девочка. Это круто!

Джесси зыркнула на Сабрину.

– Вы знаете, что вам нельзя быть здесь вдвоем без взрослых?

Сабрина, что до этого момента мило улыбалась, внезапно превратилась в фурию, которой, по мнению Джесси, и являлась.

– И что ты сделаешь, а? Настучишь на нас?

– Могу и настучать. Знаешь, моя семья уже собиралась выгнать Пика с дедом на улицу. Если мама застанет вас здесь, зуб даю, она жутко разозлится.

– Джесси… – начал Пик. Было заметно, что он напуган.

Она поняла, что обладает некоторой властью.

Сабрина пожала плечами.

– Подумаешь. Мне все равно пора домой принять душ. Увидимся на работе, – повернулась она к Пику и поцеловала его. Поцелуй вышел долгим и хлюпающим.

У Джесси заурчало в животе, ее чуть не стошнило, но Пик оттолкнул Сабрину.

По крайней мере, он пытался соблюдать приличия.

Сабрина сбежала вниз по лестнице, оставив Джесси и Пика смотреть друг на друга.

– Джесси, – начал он.

– Несколько дней назад ты целовал меня.

– Я знаю, Джесси, но…

– Но что?

– Это было до того, как я узнал, что тоже нравлюсь Сабрине.

Ответ прозвучал словно пощечина, но Джесси гордилась собой – она даже не вздрогнула. Просто смотрела на него со всей ненавистью, на которую только была способна.

– Ты мне нравишься, Джесси, но тебе всего тринадцать. А Сабрине пятнадцать. Мы работаем вместе. Она приглянулась мне с первой же встречи. Такая красивая. То есть ты тоже красивая и очень милая, но…

– Но тебе нравится Сабрина. Ты попросил ее стать твоей подружкой и позвал с собой в Вудсток. Ты же помнишь, что звал в Вудсток меня, а?

– Да. Но я тогда просто пошутил… – Пик сглотнул. – Не в том смысле, что дразнил тебя, ха-ха-ха, но мы же оба знали, тебя не отпустят.

– Это тебя не отпустят в Вудсток! – взвилась Джесси. – Мистер Кримминс ни за что не разрешит, поэтому тебе придется тайком сбежать с Сабриной, и я уверена, что вас поймают.

Джесси хотелось в это верить, но в то же время она знала, что Пик разбирается в законах улиц. Они с Сабриной поедут в Вудсток, послушают выступления групп, потанцуют и заснут, свернувшись калачиком в кузове чьего-нибудь грузовика. Пик найдет мать и познакомит ее со своей девушкой. Джесси видела как наяву: Пик и Сабрина, но не Джесси. Она останется здесь, на Нантакете, станет послушно ходить на уроки тенниса, менять подгузники и ждать известий о брате, жив тот или мертв.

– Джесси… Прости. Я не хотел… Я правда думаю, что ты классная. Мы же по-прежнему друзья, правда?

По лицу Джесси потекли слезы. Попытка Пика быть милым стала последней каплей, она возненавидела предателя.

– Друзья? – Джесси склонила голову набок. – Вот уж не уверена. Совсем не уверена.

Ответ придал ей сил. Кроме того, вместе с Блэр она насмотрелась достаточно мыльных опер и знала, что делать дальше. Джесси повернулась на пятках, ушла в свою комнату и тихо, но уверенно закрыла за собой дверь.

Тигру не нужно знать об огромном унижении сестры, разбитом сердце или последовавшем похмелье – голова болела так сильно, что казалось, череп треснет. Теперь Джесси понимает всю привлекательность пьянства, но также и его последствия.

Оно того не стоит.

Вот так родились твои племянники. Блэр не вернется домой до воскресенья, из-за близнецов ей придется остаться в больнице подольше. Когда младенцы приедут, я покажу им твою фотографию и расскажу о храбром дяде Тигре.

Я скучаю по тебе. Пиши!

С любовью,

Месси

На следующий день жизнь возвращается в привычную колею, хотя Джесси совершенно не хочется идти на урок тенниса. Она пытается улизнуть, напроситься с мамой в больницу навестить малышей, но Кейт говорит, что утром Джорджу сделали обрезание, а значит, лучше съездить после обеда. Джесси не совсем понимает, что такое обрезание, но на прямой вопрос мать только качает головой, давая понять, что это не тема для светской беседы.

И вот Джесси с Экзальтой направляются в клуб, предварительно заскочив на почту, чтобы опустить в почтовый ящик письмо Тигру. Экзальта наблюдает за внучкой с выражением снисходительности и жалости, как будто та отправляет послание Санта-Клаусу.

Злость Джесси на Пика еще не прошла. Она смотрит на бабушку.

– Ты хоть раз писала Тигру?

– Пойдем, а то опоздаем.

Но Джесси не сдается. Она устала, что ее постоянно игнорируют, не обращают внимания, дергают.

– Бабуля, ты писала Тигру? Хоть раз с того дня, как его отправили за океан?

– Нет. – Слог повисает в воздухе, неприкрыто жестокий, и Экзальта, должно быть, чувствует это, потому что добавляет: – Возможно, следовало бы.

Джесси хочется заорать: «Возможно, следовало бы? Возможно?» Но не так давно она узнала, что молчание куда сильнее, чем яростная вспышка гнева.

В клубе Джесси снова хочется украсть, стянуть что-то прямо из-под носа бабушки, но это может привести к обратному результату. Вместо этого она направляется в раздевалку, чтобы успокоиться перед уроком.

– Не мешкай, – говорит Экзальта. – Я иду искать миссис Уинтер.

Джесси захлопывает дверь в раздевалку. Она так зла, что готова разбить зеркала ракеткой, но внезапно останавливается. На диванчике сидит одна из близняшек Данскоумб и рыдает, уткнувшись в ладони.

– Эй? – негромко окликает Джесси. Она не уверена, кто это – Хелен или Хизер. На Хелен Джесси не обратила бы внимания, но Хизер ей нравится, к тому же за украденные деньги до сих пор грызет совесть.

Близняшка поднимает глаза. Это Хелен.

Джесси запинается.

– Все в порядке? – Она надеется, вопрос звучит риторически.

Хелен с трудом переводит дыхание.

– Я ненавижу своего инструктора по теннису.

Джесси едва не закатывает глаза. Похоже, Хелен Данскоумб плачет из-за дурацкого тенниса.

– Я хочу… Хочу убить его!

Внимание привлекают не слова – все хотят кого-то убить, – а хриплый тон и сжатые кулаки Хелен. Джесси хочет спросить, кто тренирует Хелен, но внезапно вспоминает, что это Гаррисон Хоув. И тут до нее доходит. Хотя Хелен ей совершенно не нравится, Джесси садится перед ней на край журнального столика.

– Гаррисон. Он… – У нее даже нет слов. Джесси прочищает горло. – Он трогал тебя, да?

На мгновение Хелен прерывает рыдания и в замешательстве смотрит на Джесси, а потом шепчет:

– Откуда ты знаешь?

– На первом уроке он терся об меня. Я убежала.

– Когда это случилось впервые, я рассказала маме. А она ответила, чтобы я прекратила драматизировать и преувеличивать. Потом он снова это сделал – провел тыльной стороной ладони по моей груди, когда поправлял подачу, и я опять рассказала маме, а она ответила, что все мужчины такие, так что лучше привыкай.

Джесси растерянно моргает. Именно по этой причине она не осмелилась признаться Кейт, да и никому вообще.

– Мы можем пойти и рассказать Олли Хейворду, – предлагает она. – Ему придется поверить двоим.

Хелен качает головой.

– Он, может, и поверит, но ничего не сделает. Даже Хизер считает, что я просто хочу поменять тренера на Тофера.

Если бы Джесси не знала о Гаррисоне, может, и сама бы так решила.

– Так ты никому не хочешь рассказывать?

Она делает нечто немыслимое раньше – подает Хелен руку. Та отвечает на пожатие и чуть улыбается.

– Ну, тебе вот сказала.

Весь урок тенниса Джесси лупит по мячу с невиданной силой. Ее форхенд – словно молния, бэкхенд поистине мощен, а подача блестяща. По крайней мере, так кажется Джесси, ведь она жутко злится. Гаррисон слишком далеко заходит с Хелен Данскоумб, а может, и с другими ученицами, даже с девочками младше.

Именно эта мысль заставляет Джесси сунуть мяч в карман и подойти к сетке. Сьюз стоит на другой стороне в полной готовности и наклонившись держит ракетку обеими руками.

– Да ладно, – говорит она. – Не останавливайся сейчас. Ты в ударе. Это самая сильная игра за все лето.

– Сьюз, я должна тебе кое-что сказать.

Джесси помнит отцовский совет: всегда сначала думай, а потом говори.

– До тебя моим инструктором был Гаррисон. – Она останавливается, чтобы перевести дух. – Во время нашего первого урока он показывал двуручный бэкхенд и потерся о меня.

– Потерся… намеренно? – Сьюз упирается руками в бедра. – Ты шутишь?

– Я убежала и попросила бабушку поменять инструктора на девушку, так и познакомилась с тобой.

– Ты рассказала ей, что делал Гаррисон? Вообще призналась хоть кому-то?

– Нет.

– Ох, Джесси, – с внезапной нежностью говорит Сьюз, – надо было рассказать мне. Ты же знаешь, что можешь прийти ко мне в любое время.

– Вот сейчас и пришла. – Лучи заливают рыжий глиняный корт. Джесси так жарко, будто она стоит на поверхности солнца. Ей нужна вода и тень. Но потом она представляет себе других девочек, им всего одиннадцать или даже десять лет, а еще тех, которым следующим летом будет двенадцать или тринадцать. И что, если Гаррисон вернется? Поэтому она продолжает:

– Он трогал и Хелен Данскоумб. Она из-за этого плакала в раздевалке. Гаррисон щупал ее грудь, когда показывал подачу. Хелен рассказала матери, а та ответила, что все мужчины такие.

– Что?! – кричит Сьюз. Она выпрямляется и бьет ладонью по ракетке. – То есть да, верно, мужчины такие. Но мы не должны с этим мириться. Слышишь, Джесси? Мы не должны с этим мириться!

– И что же теперь делать? – Джесси внезапно сожалеет, что решила довериться Сьюз, и понимает, что ей не следовало упоминать имя Хелен Данскоумб. – Ты собираешься рассказать Олли Хейворду?

Джесси представляет, как ее ведут в кабинет Олли, или даже в кабинет мистера Босли, главного управляющего «Поля и весла», или – кошмар и ужас – в совет управляющих, таких же стариков, как муж миссис Уинтер. Джесси придется рассказать постыдную правду, ее имя будет опорочено, и имя Хелен Данскоумб тоже. Не исключено, что Хелен передумает и станет все отрицать, тогда Джесси останется совсем одна. В любом случае для нее все обернется хуже, чем для Гаррисона Хоува.

– Послушай. Моя бабушка, семья… они не должны узнать об этом.

Лицо Сьюз затемнено козырьком, под слепящим солнцем блестит только белая полоска цинка на носу. Но Джесси видит: тренер глубоко задумалась.

– Я не скажу Олли, – наконец говорит она. – Ему плевать, а если и нет, он все равно не накажет Гаррисона как следует. А вот я накажу. Позабочусь, чтобы Гаррисон уволился.

Джесси выдыхает. Сьюз понимает. Сьюз – ее идеал.

– Как ты собираешься это сделать?

– Заручусь помощью Джеффри Прайора, который поклялся мне в своей безграничной преданности. – Тренер ухмыляется. – Он сделает все, о чем я попрошу.

Джесси в восторге, но ничуть не удивлена: Сьюз как раз и внушает преданность.

– Ты собираешься попросить его избить Гаррисона?

– Есть идея получше. Джеффри тут на двух работах. Он готовит гриль в закусочной. – Джесси со стыдом понимает, что это у него она украла конфеты. – А еще заведует мужской раздевалкой!

Сьюз победно поднимает руки. Джесси сконфужена.

– Я не понимаю.

– Давай-ка объясню. Я попрошу Джеффри сунуть в трусы Гаррисона жгучую мазь от боли в мышцах, в носки насыпать едкий порошок, а в колу добавить слабительного! – Сьюз расплывается в улыбке. – Уж поверь, Гаррисон за неделю испарится!

Джесси представляет, как мерзавец посреди урока мчится с корта в туалет, боясь опозориться на глазах у всех. Она хочет обнять Сьюз. Не может дождаться, когда расскажет обо всем Хелен Данскоумб!

– Ладно, возвращайся на исходную линию, – говорит Сьюз. – Ты должна мне еще один удар.

All Along the Watchtower

[52]

В пятницу, как только Кирби переступает порог гостиницы, миссис Бенни тут же сообщает, что у них поселился сенатор Кеннеди со своим кузеном Джо Гарганом, однако сейчас гости не в номерах.

Кирби и так знает, что сенатор устраивает на острове Чаппаквидик вечеринку для «девушек из котельной» – элитной группы женщин, участвовавших в предвыборной кампании Бобби Кеннеди в шестьдесят восьмом году. Среди приглашенных была Сара, сестра Патти, и сейчас она приехала на праздник. Сара заглянула в дом на Наррагансетт-авеню поздороваться с сестрой и позвала с собой не только Патти, но и Кирби. Сара О’Каллахан совсем не похожа на блеклого Томми. Очевидно, лучшие гены в семье достались женщинам. У сестер темные волосы и молочная кожа, однако Сара сделала стрижку пикси, как у Мии Фэрроу, подчеркивая невероятно огромные голубые глаза. В красном платье А-силуэта, с золотыми серьгами она выглядела стройной и модной. С Сарой была подруга Мэри Джо, еще одна «девушка из котельной», секретарша Бобби Кеннеди. Мэри Джо приоделась в темно-синее льняное платье и жемчуга. Кирби с трепетом разглядывала обеих. Те были всего на пять или шесть лет старше, но казались утонченными и искушенными. Кирби захотелось стать похожей на них.

И она твердо решила, что станет такой. С прошлой недели после разрыва с Дарреном Кирби места себе не находила.

Что она собой представляет? Чего хочет добиться в жизни? В первую очередь стоит избавиться от сердечной боли и разочарования и вернуться к настоящей себе. К той Кирби, которая надела футболку со знаком мира и застегнула замшевые сапоги с бахромой, собираясь на первый марш протеста. Тогда она была страстной и хладнокровной, беззаботной и уверенной в себе. Кирби казалось, что роман со Скотти и последующие отношения с Дарреном принизили ее, но теперь поняла: все наоборот. Те романы, пусть неудачные, вселили в нее силу и решимость.

В сентябре, вернувшись в Симмонс, она наконец выберет специальность: политологию. Сосредоточится на исследованиях и подаст заявку на стажировку, может, даже в команде Типа О’Нила[53]. А вдруг здесь, в гостинице, ей выпадет шанс встретиться с сенатором Кеннеди, тот обратит на нее внимание и предложит свою визитку.

Ходили слухи, что сенатор будет баллотироваться в президенты против Никсона.

Однако Кирби не могла посетить вечеринку на Чаппаквидике.

С одиннадцати вечера ей нужно было приступать к работе.

– Приди хоть ненадолго, – настаивала Патти. – Барбекю начинается в семь. Уйдешь сразу после ужина. Кто-нибудь подбросит тебя до парома, а до гостиницы дойдешь пешком.

Патти взяла Кирби за руку, и та заметила на запястье подруги синяки размером с десятицентовик.

– Я бы с радостью, – вздохнула Кирби.

На секунду она даже решилась сказаться больной и отправиться на вечеринку, ведь за все лето не пропустила ни одной смены. Однако это было бы безответственно, к тому же Кирби знала, что не удержится от выпивки или наркотиков. В любом случае ей там не место. Кем будет выглядеть Кирби – приживалкой? Подругой сестры Сары? Интуиция подсказывала, что лучше представиться сенатору Кеннеди позже, в гостинице.

Тем не менее, помогая Патти выбирать наряд, Кирби безумно завидовала.

– Люк знает, что ты идешь на вечеринку?

Если даже она ревнует подругу, то что же чувствует Люк.

– Это не его дело, – отрубила Патти и, заметив в зеркале выражение лица Кирби, добавила: – А что? Я не его собственность.

Миссис Бенни редко остается в гостинице так поздно вечером. Наверное, решила сама проследить за порядком, пока здесь сенатор. Ее помада смазалась, из пучка выбились пряди волос. Миссис Бенни так взволнована, что Кирби почти готова предложить начальнице идти домой, она сама справится. Но миссис Бенни чувствует себя обязанной сделать последнее наставление.

– Не забывайте проявлять благоразумие, Кэтрин. Конфиденциальность и личный комфорт сенатора – наш приоритет.

– Да, мэм.

Кирби действует так, будто все происходит как обычно. Все и движется как обычно, вот только она постоянно начеку. В любой момент в парадную дверь может войти сенатор. Кирби решает: достаточно просто увидеть его и пожелать спокойной ночи. Тедди Кеннеди молод и красив, хотя не так хорош, как Бобби, и ни в какое сравнение не идет с президентом Кеннеди. Интересно, каково это – быть членом такой семьи? Наверное, отношения Тедди Кеннеди с братьями похожи на отношения Кирби с Блэр и Джесси.

Гости по двое заходят в холл и отправляются спать. Несколько женщин останавливаются, чтобы похвалить платье Кирби – желтое, расшитое маргаритками, самое яркое и жизнерадостное в ее гардеробе. Она просматривает счета за стойкой регистрации, а не в офисе, чтобы ничего и никого не пропустить.

Кирби заканчивает дела и разрешает себе ненадолго погрузиться в мысли о Даррене. Тот вез ее домой с Лобстервиля в полной тишине. Кирби уже решила, что он согласился: близость с родителями важнее продолжения их отношений. Но прежде чем Кирби выбралась из автомобиля, Даррен взял ее кисть и прижал к губам.

– Я не хочу отпускать тебя. Ты мне нравишься.

– Ты мне тоже, – ответила Кирби.

– Может, когда вернемся в город, к учебе, получится…

Кирби открыла дверцу и вышла, не дав ему закончить. Она поняла, что предлагает Даррен: продолжить свидания осенью, когда он уедет из дома родителей. Кирби понимала, почему Даррена захватил эта идея: у них будет целых девять месяцев, чтобы позволить своей любви расти и цвести без помех со стороны досадной мелочи, называемой семьей.

Но эти мечты несбыточны.

Кирби считала Даррена слабым, ей так было легче, но хватит ли у нее самой смелости представить его родителям?

Конечно, Кейт и Дэвид придерживались широких взглядов. А как насчет Экзальты?

В этот момент Кирби как нельзя лучше поняла затруднительное положение Даррена. Ей совершенно не нравилась идея познакомить его со своей бабушкой.

«Это невозможно», – так она и подумала.

Кирби закинула сумку на плечо, вошла в дом, поднялась в иглу и бросилась на кровать.

На следующий день в ее дверь постучали. Это оказалась Микаэла. Кирби решила, что соседка явилась с требованием прекратить снова и снова ставить альбом Simon & Garfunkel.

– Уходи, – буркнула Кирби.

– Даррен звонит.

– Скажи, что меня нет.

– Хочешь, чтобы я соврала? – уперлась рукой в бок Микаэла.

– Да. Если тебе мешают моральные принципы, просто нажми на рычажок и положи трубку рядом. Пожалуйста.

– Может, спрошу Даррена, не хочет ли он прогуляться со мной, – пожала плечами Микаэла. – Он симпатичный.

Кирби пытается выбросить разговор из головы. Она перетасовывает счета, выстраивает ровной стопкой, затем со вздохом сует в папку.

В половине первого в вестибюль вбегает мужчина и направляется прямиком к стойке.

Кирби не сразу узнает Люка. Тот сам на себя не похож: волосы взъерошены, лицо ярко-красное. Он весь в поту, а глаза выпучены, как у жабы. На нем порванная на шее зеленая футболка и свободные, затянутые шнурком штаны. Да он в пижаме! Что-то не так, соображает Кирби.

– Люк, – восклицает она, – что-то с Патти?

Он бьет руками о стойку и орет:

– Это ты мне скажи! Где она? Ее нет дома, нет в кинотеатре, нет у брата! Этот придурок сказал, что не видел ее, остаешься только ты! Я думал, вы шляетесь вдвоем, ведь ты порвала со своим подкопченным ухажером, но ты-то здесь!

Он перегибается через стойку и хватает Кирби за запястье.

– Отпусти, – мягко просит она. Не хочется перебудить гостей.

– Где Патти? – повторяет Люк и выкручивает Кирби запястье. Руку пронзает дикая боль, неужели сломается?

– Понятия не имею.

Кирби сама понимает, что говорит совершенно неубедительно.

– Отвечай! – ревет Люк.

Боль в запястье нарастает тем сильнее, чем активнее Кирби старается освободиться.

– Она пошла на вечеринку на Чаппи… – в конце концов не выдерживает она.

Прежде чем Кирби успевает закончить фразу, раздается низкий голос.

– Эй!

Они оборачиваются, и Люк отпускает запястье Кирби. Перед ними мистер Эймс, милый, славный, все понимающий мистер Эймс, который в данную минуту выглядит совершенной противоположностью своему привычному образу. Он хватает Люка за грудки и почти отрывает от земли.

– Ты пристаешь к леди?

– Нет!

– Это Люк Уинслоу, он встречается с моей соседкой. Ищет Патти, но я не знаю, где она, – выпаливает Кейт.

Мистер Эймс отпускает Люка.

– Тебе делать больше нечего, кроме как появляться здесь и приставать к людям? Я видел, как ты обижал мисс Фоли. Может, позвонить в полицию Эдгартауна? – Он снимает рацию с бедра.

Люк опускает голову и начинает всхлипывать. Кирби закатывает глаза.

– Он, наверное, пьян. Люк, как ты сюда попал? Приехал на машине?

Тот поднимает голову и жалобно ноет:

– Где Патти? Я только хочу узнать правду. Она с кем-то встречается?

– Ты нарушаешь порядок. Я вызываю полицию, – решает мистер Эймс.

– Погодите, – вмешивается Кирби. Она выходит из-за стойки и шепчет охраннику в ухо: – С минуты на минуту вернется сенатор. Наверное, не стоит связываться с полицией.

Мистер Эймс смотрит на часы.

– Пожалуй, ты права.

– Может, я возьму вашу машину и отвезу его домой? – предлагает Кирби.

– А где он живет?

– В Чилмарке, на Стейт-роуд.

– Это далеко. Займет минимум сорок минут. Вызови дитятке такси.

– Ладно, – соглашается Кирби. Она звонит в службу. Люк скорчился на диване в лобби, около него дежурит мистер Эймс.

Кирби вспоминает, как жаждала действий во время прошлых спокойных смен, и вот ей приходится действовать… в худшем варианте развития событий. В любой момент может появиться сенатор Кеннеди и вместо теплого приветливого лобби увидеть Люка, который то рыдает, закрыв лицо ладонями, то сердито бормочет, что заставит Патти заплатить за свои поступки.

Может, им все же стоит позвонить в полицию, думает Кирби. Точно стоит. Люк опасен. Но потом Кирби вспоминает о предупреждениях и напоминаниях миссис Бенни. Если та узнает, что из-за друга Кирби в первую же ночь пребывания сенатора в гостиницу явилась полиция…

Нужно побыстрее убрать его отсюда.

– Надо убрать его отсюда, – повторяет Кирби вслух.

К гостинице подъезжает такси.

– Поехали, Люк, – зовет Кирби с фальшивым весельем.

– Иди проспись, приятель, – добавляет мистер Эймс.

Люк неохотно поднимается.

– Разберешься с ним? – спрашивает мистер Эймс. – Я возвращаюсь на свой пост.

– Конечно. – Кирби тянет Люка к выходу. – Пойдем.

Люк, спотыкаясь, спускается по лестнице к такси. Он абсолютно пьян. А еще совершенно ясно, что Люк – психопат. Ролевые игры, которыми он занимается с Патти, – просто эвфемизм или даже прикрытие издевательств.

«Я не его собственность», – сказала Патти. Но теперь Кирби понимает, что в каком-то смысле подруга принадлежит Люку. Тот причиняет ей боль, чтобы контролировать, и она ему это позволяет.

Таксист выходит, чтобы открыть Люку дверь. Он молодой, небольшого роста, совсем малявка. Честно говоря, выглядит примерно ровесником Джесси. Кирби жалеет, что не прислали кого-нибудь другого.

– Куда направляетесь? – спрашивает водитель.

– Он едет в Чилмарк, – говорит Кирби, – на Стейт-роуд.

– Я еду в Оук-Блаффс, – возражает Люк. – Наррагансетт-авеню.

– Нет! – настаивает Кирби. Она предусмотрительно захватила пять долларов из ящика для мелочи, чтобы заплатить за такси. – Он едет в Чилмарк. Адрес… Люк, какой у тебя адрес?

Тот уже забрался на заднее сиденье.

– Наррагансетт-авеню, Оук-Блаффс.

Кирби вкладывает пятидолларовую купюру в руку юного таксиста.

– Отвезите его в Чилмарк, только в Чилмарк. Он живет на Стейт-роуд.

– Но где именно на Стейт-роуд? На острове не так много уличных фонарей, а в том районе много спрятанных в лесу домов. Я не хочу всю ночь колесить по округе в поисках нужного места.

– Оук-Блаффс, – рычит Люк.

Кирби оглядывается на гостиницу. Она не может уйти, но и не может рисковать тем, что Люк поедет в Оук-Блаффс. Он найдет Патти и расправится с ней. Поставит синяк под глазом или придумает что-то похуже.

Мистер Эймс сказал, что Кирби не может ехать в Чилмарк, займет слишком много времени. Находясь на дежурстве, Кирби не имеет права покидать территорию даже на пять минут. Но ей кажется, что мистера Эймса не заботит безопасность Патти, а значит, он на стороне Люка, что вполне логично, ведь они оба мужчины, а вся страна – один большой деспотичный патриархат!

Кирби забирается на переднее сиденье, она ни за что не сядет рядом с Люком.

– Я скажу вам, куда ехать, – говорит она таксисту. – А потом вернете меня обратно. Просто ведите машину. Езжайте так быстро, как только сможете.

Кирби возвращается в гостиницу больше часа спустя, потому что они пропустили поворот и пришлось возвращаться. В холле тихо, а ключ от номера сенатора уже востребован.

У Кирби падает сердце. Все в порядке или нет? Она идет по коридору и находит мистера Эймса, дремлющего в кресле у бокового входа. Кирби осторожно дотрагивается до его руки, и тот просыпается.

– Кирби. – Мистер Эймс поднимается, укоризненно качая головой. – Я же сказал тебе не уезжать. Кто, по-твоему, должен был дежурить у стойки, дожидаясь сенатора?

Кирби цепляется за остатки праведного гнева.

– Мне пришлось! Люк хотел доехать на такси до нашего дома в Оук-Блаффс! Он бы нашел там Патти. Он бьет ее, мистер Эймс!

– Кирби, я понимаю, что ты хотела помочь подруге, но речь идет о твоей работе. А значит, об определенных обязанностях. Представляешь, что я пережил, когда понял, что ты сбежала, не сказав ни слова?

– Простите, – бормочет Кирби.

– Впрочем, тебе повезло, – смягчается мистер Эймс. – Сенатор вошел через боковой вход, а я как раз тут и сидел, так что пошел и выдал ему ключ. Честно говоря, выглядел он не лучше, чем тот сопляк.

– Правда? Сенатор что, был пьян? – изумляется Кирби.

– Еще то было зрелище. Он будто в воду нырнул при всем параде. Наверное, плохо соображал, где находится, потому и пошел к боковому входу. Все спрашивал меня, который час. Я сказал, что уже половина третьего, а он спросил, уверен ли я. Думал, еще не так поздно. Пришлось отвести его к часам и показать. Смешно, ведь у него самого были часы.

– Может, остановились?

В семь утра внезапно появляется миссис Бенни. В клеверно-зеленом платье-рубашке и жемчугах она выглядит свежей как огурчик. Кирби впервые видит свою начальницу с распущенными волосами, та выглядит на десять лет моложе, а еще мягче и красивее. Наверное, хочет произвести на сенатора хорошее впечатление. Глядя на новую, гламурную версию начальницы, Кирби чувствует себя изможденной и усталой. Несмотря на острое желание встретиться с сенатором, она испытывает облегчение, когда миссис Бенни разрешает идти домой.

– Я прошу мистера Эймса остаться до девяти, – добавляет она. – Так что, боюсь, тебе придется найти другую попутку, чтобы вернуться в Оук-Блаффс.

Это не проблема. Кирби слишком обескуражена ночными событиями, чтобы приставать к мистеру Эймсу с просьбами. Она вызывает такси, подъезжает покрытый татуировками грузный водитель, похожий на моряка дальнего плавания. Почему они не могли прислать этого парня вчера вечером, недоумевает Кирби. Это бы решило все проблемы.

Кирби тут же засыпает на заднем сиденье и просыпается только на повороте на Серкет-авеню. Она поднимается и собирает вещи. Поверить невозможно, упустила сенатора. Кирби ненавидит Люка Уинслоу! И тут, словно призванный силой мысли, перед ней предстает Люк, вышагивающий по тротуару перед домом.

«Нет!» – мысленно восклицает Кирби. Этого не может быть. Но вот он, Люк, сжимает кулаки и что-то бормочет себе под нос. По крайней мере, он принял душ и переоделся. Волосы причесаны, на нем белая рубашка поло и легкие синие бермуды. Так еще хуже, ведь сейчас Люк выглядит респектабельно.

– Я ошиблась адресом, – выпаливает Кирби таксисту. – Едьте дальше!

– Куда дальше?

Кирби наклоняется вперед. На предплечье водителя татуировка с криво ухмыляющимся Элвисом.

– В методистский кемпинг! Знаете большой синий дом судьи Фрейзера? – Точный адрес Даррена она не помнит.

– Само собой. – Таксист едет вокруг Оушен-парка и спустя несколько минут останавливается перед домом Даррена.

– Доллар двадцать пять.

Кирби вручает полтора доллара и выбегает из машины. Мгновение она стоит перед белыми воротами, размышляя, не лучше ли разбудить Эвана или отыскать таксофон – вроде был один неподалеку, за кондитерской, – и позвонить в полицию.

Но… она уже здесь. Кирби поднимается по дорожке и стучит в дверь. Через секунду она оказывается лицом к лицу с добрым доктором.

Хозяйка одета в спортивные шорты и белую майку, волосы закрывает полосатая повязка.

– Здравствуй, – роняет она.

– Доктор Фрейзер…

– Даррен спит. Ему на работу только к полудню.

– У меня срочное дело. Мне нужна его помощь.

– Какое срочное дело? – резко спрашивает доктор Фрейзер. Кирби высоко ее ценит, хотелось бы, чтобы это чувство было взаимным, но не сложилось, а теперь она даже не может сослаться на хорошее мнение мистера Эймса.

– Моя соседка встречается с парнем, который ее бьет. А сейчас он ждет под домом на Наррагансетт!

Доктор Фрейзер колеблется между врачебными и материнскими чувствами. Побеждает мать.

– А при чем тут Даррен?

– Ни при чем, но…

– Лучше ему не вмешиваться, – решает доктор Фрейзер. – Даррен – хороший парень. Ему не нужны неприятности. Друг твоей соседки, наверное, белый?

Кирби кивает. Она не понимает, при чем тут цвет кожи.

– Если Даррен подерется с белым парнем… – Доктор Фрейзер сужает глаза. – Лучше позови на помощь кого-то другого.

– Я думала, Даррен сможет его образумить.

– С мужчинами, которые бьют женщин, невозможно договориться. Если все так серьезно, звони в полицию.

– Все очень серьезно.

– Хорошо. Хочешь воспользоваться телефоном?

Хочет ли Кирби воспользоваться телефоном? Доктор Фрейзер внимательно наблюдает за ней, возможно, пытается разгадать уловку. Кирби правда хочет вызвать полицию или приехала увидеть Даррена?

– Заходи, пожалуйста, – приглашает доктор Фрейзер. – Я ничего не имею лично против тебя, Кирби.

«Еще как имеете», – думает та, но сейчас ей некогда оправдываться.

– Я лучше найду домовладельца. Спасибо, доктор Фрейзер. Простите, что так рано побеспокоила вас.

Она оборачивается и быстро идет вниз по дороге и прочь из двора. Доктор Фрейзер, несомненно, следит за ней из дверей.

Кирби бежит к Наррагансетт-авеню. Она не станет будить Эвана.

Сама разберется с Люком.

До дома остается каких-то полтора квартала, и тут события начинают стремительно разворачиваться. Перед домом останавливается черный седан, с пассажирского места выходит Патти. Кирби не видит, кто за рулем, и машина ей незнакома. Автомобиль уезжает.

– Патти! – вопит Кирби.

Подруга поворачивается на голос, но к ней подбегает Люк и… Патти обнимает его. Они начинают целоваться прямо на тротуаре, и Кирби изумляется: «Да ладно?» Может, Люк за это время успокоился. Но Кирби все еще не по себе. И действительно, Люк тут же сильно толкает Патти, так что та спотыкается, затем хватает за волосы и тащит вверх по лестнице к дому.

Кирби кидается к ним.

– Отпусти ее!

Люк не реагирует. Он вполголоса ругается, называет Патти шлюхой, спрашивает, где она провела ночь, с кем была, со сколькими парнями спала. Подруга тихо плачет, оправдываясь:

– Я была с сестрой Сарой на вечеринке на Чаппи. Люк, отпусти, мне больно.

– А я-то думал, тебе нравится боль! – кричит он.

Кирби делает два шага вперед и колотит его по спине.

– Отпусти ее! Люк, остановись!

Он разворачивается и бьет Кирби прямо в лицо.

Она ошеломлена. Никто никогда не бил ее раньше. Кирби подносит пальцы к губам. У нее идет кровь.

– Ты что, издеваешься? – кричит кто-то.

Кирби отступает на несколько шагов, по лестнице взбегает Даррен. Он секунду сверлит Люка взглядом и бьет его кулаком. Удар сильный, звук жуткий. Люк падает на землю.

– Иди в дом, – говорит Даррен Кирби. – Позвони в полицию.

Люк даже не пытается подняться. Он просто валяется на земле во дворе и хнычет.

Патти опускается рядом с ним на колени.

– Он ранен! – Она смотрит на Даррена. – Ты избил его!

– Он ударил Кирби, – отвечает Даррен. – Мужчина, который поднимает руку на женщину, не заслуживает сочувствия.

– Это была самозащита! – кричит Патти. – Кирби сама на него напала!

– Я напала? – У Кирби щемит лицо; губа, кажется, раздулась. – Да он тащил тебя за волосы, как дикарь!

– Сколько можно говорить! Это не твое дело!

– Ты не заслуживаешь подобного обращения! Патти, я видела шрамы и следы от ударов!

Патти косится на Даррена и цедит сквозь стиснутые зубы:

– Это не твое дело. Ты не знаешь, что мне нравится или нет…

– Сейчас шестьдесят девятый год! Ты не должна терпеть издевательства.

Патти встает и бросается к подруге. Кажется, сейчас Кирби получит второй в жизни удар.

– Отвали! Я не осуждаю твои… предпочтения, так что будь добра, не осуждай мои.

Она поднимает Люка.

– И все же он меня ударил, – говорит Кирби. – Я могу выдвинуть обвинения.

– Убирайся!

В глазах Патти дикий вызов, но под ним Кирби видит страх, неуверенность, а может, просто усталость. Похоже, на острове Чаппи подруга не выспалась.

– Пойдем, Люк. – Патти затаскивает любовника в дом, грубо нарушая правило «никаких гостей противоположного пола». Входная дверь захлопывается.

Кирби и Даррен ошеломленно молчат и таращатся друг на друга.

– Что мне делать? – спрашивает она.

В этот момент подъезжает полицейская машина, и на Кирби накатывает волна облегчения.

Возможно, кто-то сообщил о беспорядках, Патти воплями могла мертвого разбудить.

– Эдгартаун? – роняет Даррен.

Кирби сначала не понимает, но потом замечает, что полиция из Эдгартауна, а не Оук-Блаффс, что крайне необычно.

Из автомобиля выходит офицер и идет по дорожке. Он кивает Кирби и Даррену.

– Я ищу Патрицию О’Каллахан.

Кирби не может решить, что делать: задержаться и попытаться подслушать или просто подняться в иглу и лечь спать.

– Мне, наверное, нужно приложить лед, – говорит она Даррену.

Тот осторожно прикасается к ее распухшей губе.

– Я подожду, пока он выйдет, и вздую как следует.

– Им займется полиция.

Может, это мистер Эймс вызвал полицию Эдгартауна, думает Кирби.

– И то верно.

Даррен улыбается, и Кирби позволяет себе погрузиться в тепло его карих глаз. Он красивый, искренний, добрый и лучше всех парней, которые у нее когда-либо были, но никогда не будет принадлежать ей. Кирби хочет обвинить в этом историю или общество, но все дело в том, что главное препятствие – ее собственные неверные решения.

– Спасибо, что пришел на помощь, – говорит Кирби. – Ты мой герой.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Даррен.

Кирби лежит лицом вниз на кровати – слишком измотанная, чтобы снять желтое платье с маргаритками, но не до той степени, чтобы слушать Simon & Garfunkel, – когда слышит крик. Она приподнимает голову.

Это Патти.

Кирби подавляет порыв броситься на защиту и остается на месте. Патти четко сказала, что не нуждается в помощи.

Раздается второй крик, затем шаги по лестнице и стук в дверь Кирби. Она встает. За дверью Микаэла и Барб.

– Идем вниз, она зовет тебя, – говорит Микаэла.

– Что-то случилось, – добавляет Барб.

Кирби ожидает увидеть что угодно, но уж точно не спокойно стоящих в стороне Люка и полицейского. Патти подвывает. Когда Кирби спускается по лестнице, подруга поднимает сморщенное покрасневшее лицо.

– Мэри Джо, – всхлипывает она.

Кирби недоумевает.

– Мэри Джо Копечне, подруга Сары! С моста Дайк свалилась машина, и Мэри оказалась в ловушке. Она утонула, Кирби! Она умерла…

A Whiter Shade of Pale (реприза)

Кейт звонит Дэвиду – обрадовать новостью о рождении близнецов, – и тот отвечает:

– Как здорово, Кейт! Ты, наверное, на седьмом небе.

Слово «ты» вызывает беспокойство. Кейт не нравится, что муж дистанцируется от нее и семьи. Это на него не похоже. Дэвид обожает Блэр, как и всех детей Кейт, растил их как своих.

– Приедешь на выходных повидаться со мной? Пожалуйста?

Дэвид тяжко вздыхает. Сейчас он попросит о разводе, пугается Кейт.

– Можем заказать номер в «Гордон Фолджер», – предлагает она.

Так они делали, когда начали встречаться, а Экзальта не скрывала своего неодобрения: дочь завела ухажера, а ведь Уайлдер погиб совсем недавно. К тому же у Кейт роман с собственным адвокатом! Формально мать настаивала на соблюдении правил приличия, но на самом деле требовала от Кейт вести себя, как полагается высшему классу Бостона.

– Думаю, номер в «Гордон Фолджер» не потребуется. Лучше побуду со своей дочкой, – ответил Дэвид.

– Нашей дочкой.

– Да, Кейт, с нашей дочкой. Но мне неохота тащиться в пробках в пятницу вечером. Сяду на паром в субботу, ближе к обеду, а в воскресенье уеду до столпотворения.

Кейт прикидывает, что муж и суток не пробудет на Нантакете, да и то ради Джесси. Похоже, теперь повидаться с женой для него не главное, даже в пробках стоять из-за Кейт не желает. Но этим летом она и вправду вела себя отвратительно, по поводу себя Кейт не питала никаких иллюзий.

– Спасибо тебе, – отозвалась она. – Ты не представляешь, как это важно для меня. Для нас.

– Ты уж предупреди Экзальту о моем скором прибытии, – сухо хохотнул Дэвид.

– Мама как раз спрашивала, почему ты редко появляешься этим летом. – Кейт солгала, но, по крайней мере, Экзальта не отпускала едких замечаний про зятя, как раньше.

– Ох, Кейт, перестань. Не стоит все усложнять. – Дэвид вешает трубку.

Субботним утром в дверь «Все средства хороши» стучат, причем все громче и настойчивее. Кейт измотана, вчера вечером она до одиннадцати проторчала в больнице, баюкая одного ребенка, пока Блэр кормила другого. Она ждет: может, к двери подойдет Экзальта или Джесси, – но затем вспоминает, что по выходным уроки тенниса не проводятся, поэтому обе еще спят. Кейт вытаскивает себя из постели. Наверное, Дэвид решил приехать пораньше, думает она, приглаживает волосы и затягивает пояс халата. Стук продолжается. К чему так шуметь? Зашел бы сам. Дэвид знает, что двери не заперты. Наверное, решил подчеркнуть: в этом доме он только гость.

На полпути вниз по лестнице Кейт застывает. Это точно не Дэвид, первый паром прибывает к десяти. Кто еще может барабанить в дверь ранним субботним утром? Кто-то с заданием. Из армии США.

У Кейт кружится голова. Она присаживается на четвертую снизу ступеньку и не открывает дверь. Просто не может. Если надо, просидит здесь до конца жизни, даже в камень превратится, но не откроет, чтобы не услышать: Тигр погиб.

Стук не прекращается. Женский голос кричит:

– Откройте! Я знаю, что вы там!

Женщина? Кейт поднимается на ноги.

Перед дверью действительно женщина. Длинные черные волосы, черно-белая футболка с психоделическими узорами, джинсовая юбка, на щиколотке браслет из крохотных колокольчиков. Она босая.

– Чем могу помочь? – холодно роняет Кейт.

Перед ней хиппи, дитя цветов. Скорее всего, побирушка или станет просит денег на выдуманную благотворительность. Но Кейт испытывает столь огромное облегчение, что вручает незнакомке четвертак и вежливо просит удалиться. Не отправить ли ее вниз по улице к особняку Битси Данскоумб? При мысли о такой выходке Кейт сияет.

Глаза женщины спрятаны под крохотными зеркальными очками с круглыми стеклами. Она приподнимает их, и Кейт видит льдистый голубой взгляд.

«Боже правый», – думает она и собирает в кулак всю силу воли, чтобы не захлопнуть дверь перед носом женщины.

– Кэти? – спрашивает та.

Это Лорейн. Лорейн Кримминс.

Кейт вспоминает о хороших манерах.

– Лорейн. Прости… ты напугала меня. Я… мы… не ожидали увидеть тебя. Билл… твой отец… ничего не говорил…

– Он не знает, что я приехала. Еще больше тебя удивится.

– А… – роняет Кейт совершенно растерянно. – Думаю, он будет рад тебя видеть.

– Вот уж сомневаюсь. Но я не к старику приехала. Хочу забрать сына.

– Что же… – Кейт понимает, что правильно было бы пригласить Лорейн войти, но не может заставить себя произнести нужные слова. Теперь, придя в себя, она ощущает, как внутри, словно муть со дна реки, поднимается застарелая ненависть. – Тебе придется поговорить с отцом. Насколько я знаю, ты сбежала и бросила Пика на произвол судьбы. Не понимаю, что может заставить мать так поступить с родным ребенком, но если тебе интересно мое мнение, то мальчику не стоит к тебе возвращаться. Здесь ему хорошо. У него работа, девушка. А осенью он пойдет в школу.

– Ха! – смеется Лорейн, будто услышала анекдот. – Да брось, Кэти.

– Я слышала, как он пытался дозвониться тебе… туда, где ты жила. Он так думал, что ты там живешь. Искал тебя, но никто не мог сказать ему, где ты. Он очень расстроился.

– Так тем больше обрадуется, что я нашлась.

Кейт захлопывает дверь и прислоняется к ней изнутри. Лорейн снова стучит. Хоть бы Экзальта проснулась, но та спит с берушами, так что вряд ли слышит шум. Кейт незаметно задвигает засов, раздается характерный щелчок. Лорейн прекращает барабанить.

Хорошо, думает Кейт. Лорейн поняла: ей здесь не рады. Кейт думает вызвать полицию, но ей не хочется устраивать сцену ранним субботним утром, да и вообще не хочется.

Она бежит вниз через кухню и через дверь. Надо разбудить Билла Кримминса. Но когда Кейт вбегает в «Пустячок», спальня Билла пуста. Она смотрит в окно – грузовика тоже нет. Сейчас утро, но уже не так рано. Билл уехал на работу.

Кейт выскакивает из «Пустячка» в тот момент, когда Лорейн открывает заднюю дверь и заходит в кухню «Все средства хороши».

– Ты что творишь? – яростно шепчет Кейт. – Я тебя не приглашала!

Она влетает в кухню. Лорейн уже сидит за столом, взяла с фруктовой тарелки персик и смачно откусила с вызывающим видом. Сок течет по ее подбородку.

– Вон. Отсюда. – Кейт нависает над Лорейн. Она так зла, что готова драться.

– Вперед. Ударь меня. Тебе же хочется. Шестнадцать последних лет только о том и мечтаешь. – Лорейн встает и подставляет щеку. – С большим удовольствием посмотрю, как Кэти Николс теряет контроль.

– Ты отвратительна, – шипит Кейт. – И тогда была, а сейчас еще хуже. Где твое самоуважение? Появляешься здесь босиком, как бродяга. От тебя воняет до небес. И уверена, что денег у тебя тоже нет.

– Верно, – ухмыляется Лорейн, – денег нет. Но папа подкинет мне немного.

С этим Кейт втайне согласна.

– Ты здесь не останешься, Лорейн.

– Вообще-то сейчас меня зовут Лаванда, и ты называй меня так, если не против.

– Я против твоего вторжения в наш дом без приглашения, Лаванда.

– А знаешь, я скучала по этому дому. Он такой необычный. Фрески, кладовка…

– Поосторожнее, Лорейн. – Кейт ушам не верит, до чего та наглая. Должно быть, под веществами.

– А сколько антиквариата! Вертушки Экзальты, старая прялка. Эй, а помнишь, как Кирби вляпалась, когда сломала прялку и не попросила прощения? Это потому что прялку сломала я. Наелась твоих диетических таблеток и решила посмотреть, как сильно ее можно раскрутить.

Кейт таращится на Лорейн. Конечно, она помнит поломанную прялку. Это что, сейчас, спустя столько лет, Лорейн признается, что украла ее диетические таблетки (Кейт пыталась похудеть после рождения Тигра) и, закинувшись, сломала самую ценную старинную вещь в доме, а затем свалила вину на пятилетнюю девочку?

– Пришло время раскрыть семейные секреты! – провозглашает Лорейн с сумасшедшей улыбкой. У нее не хватает зуба. – Если бы Кирби грозило серьезное наказание, я бы призналась, но все обошлось. Малышка была любимой зверушкой Экзальты. Кстати, а как там Блэр? Перестала сосать палец? А мой любимый Тигр? Как там наш Тигренок?

– Ах ты шлюха… Ты просто шлюха!

– Спасибо твоему мужу.

Вот оно. Кейт срывается. Она хватает Лорейн за руку и тянет к задней двери, но нахалка упирается грязными пятками в линолеум. Кейт молится, чтобы появилась мать. Лорейн всегда побаивалась Экзальту. Но на заднем крыльце материализуется Джесси. «Долго ли она там стоит и что именно слышала?» – пугается Кейт. Позади Джесси Пик в горчично-желтых шортах с накинутым на шею полотенцем взбирается на велосипед.

Наверное, Лорейн тоже увидела сына, потому что вдруг рванулась вперед, стремясь попасть именно туда, куда ее тянет Кейт, – на улицу.

Воссоединение проходит нескладно и шумно. Лорейн рыдает, просит прощения и признается в любви, но Пик, кажется, отталкивает мать. Наконец он позволяет обнять себя, они сливаются, раскачиваются взад-вперед. Кейт и Джесси наблюдают за происходящим с заднего крыльца. Кейт глазам своим не верит. Поверить не может, что Лорейн Кримминс вернулась на Нантакет и у нее хватило наглости постучать в дверь «Все средства хороши» после давнего позорного бегства.

И все же воссоединение матери и сына до странного трогательно.

«Тигр», – думает Кейт.

Но Тигр далеко, сражается на войне за армию США. Воюет за то, чтобы беспринципные беззубые шлюхи вроде Лорейн Кримминс могли бродить по стране босиком.

– Она заберет его обратно в Калифорнию? – спрашивает Джесси.

– Кто знает.

– Что она имела в виду, когда…

– Позже объясню. Сейчас я должна найти Билла Кримминса.

Сначала Кейт звонит в «Угольный камбуз»: может, Билл завтракает или там знают, куда он направился.

Официантка Джоэль отвечает:

– Он всю неделю на подхвате в Конгрегационной церкви.

Замечательно. Кейт звонит в Конгрегационную церковь и просит секретаря отправить Билла Кримминса домой на Фэйр-стрит.

– Его дочь внезапно вернулась из Калифорнии, – объясняет она.

Билл подъезжает через несколько минут. Кейт и Джесси сидят за кухонным столом. Кейт пьет утренний кофе и через окно наблюдает, как Билл захлопывает дверь грузовика и влетает в «Пустячок». Кейт понятия не имеет, что произойдет дальше. Джесси тоже наблюдает, попивая сок и откусывая тост.

– Как ты думаешь… – спрашивает она.

– Я не знаю, и мне все равно, – рубит Кейт. – И тебе должно быть все равно. Они не наша семья. – Она допивает остатки кофе. – Не совсем.

Не совсем. «Спасибо твоему мужу».

Кейт снова наливает себе кофе и с трудом удерживается, чтобы не добавить в чашку виски. Сегодня приедет Дэвид, и она не может, не станет пить до его появления. Но без алкоголя куда труднее бороться с призраками.

Уайлдер.

С первого дня брака Кейт знала о его неверности. Даже на свадебном приеме муж флиртовал с кузиной жены самым неуместным образом. Однако Кейт потребовалось время, чтобы понять, насколько решающее значение для самооценки мужа имели постоянные измены. Неважно, что говорила или делала Кейт. Она угрожала уйти, Уайлдер искренне обещал прекратить. Но через несколько недель или месяцев он снова торчал в барах, приходил домой поздно, не приходил вообще.

Честно говоря, когда Уайлдер уехал в Корею, Кейт вздохнула с облегчением.

Сначала ей показалось, что муж вернулся преображенным – преданным, раскаявшимся, пылающим страстью к ней и только к ней. Летом на Нантакете Экзальта с восторгом рассказывала всем дамам в клубе, что Уайлдер – герой войны, а Пенн, отец Кейт, баловал зятя виски и хорошими сигарами. Но всего через несколько недель взлет сменился катастрофическим падением. Кейт знала, что на войне Уайлдер начал принимать бензедрин[54], чтобы оставаться в тонусе. Судя по всему, муж не оставил эту привычку и дома. Она точно знала, когда Уайлдер под кайфом: в его глазах появлялся определенный блеск и муж без умолку болтал. Успокаивал его только алкоголь. В то лето Уайлдер допоздна засиживался в «Сундуке боцмана», а несколько раз вообще не приходил домой. Однажды утром он появился в покрытых грязью ботинках. Сказал, что заснул на могиле на квакерском кладбище, оплакивая людей, которых потерял в Корее. В другую ночь Уайлдер притащил в постель полфунта песка. Кейт он сказал, что прошел пешком весь путь до Серфсайд-бич, оттуда направился в Циско, а уже из Циско домой.

Она решила поверить.

В ночь, которая оказалась последней, Кейт проснулась, Уайлдера не было в постели, она отправилась на кухню приготовить теплое молоко. Из коридора донесся шум. Она пошла проверить и обнаружила, что Уайлдер прячется в кладовке. Сначала Кейт подумала, что он там один, и это было не слишком удивительно: муж определенно напился, возможно, принял ее за Экзальту или Пенна и попытался спрятаться. Но потом Кейт увидела торчащую из кладовки белую ногу.

Это была Лорейн. Лорейн Кримминс, которая готовила и пекла для Экзальты, а в то лето присматривала за детьми.

Их лето резко закончилось прямо там. В тот же вечер Кейт собрала вещи – свои и детей, – и они уехали на первом пароме еще до того, как проснулись родители.

– Сам можешь объяснить им, почему я ушла, – сказала Кейт Уайлдеру. – А ты оставайся здесь с ней, если хочешь.

Она стояла на верхней палубе парома, сжимая ключи от машины, будто оружие, и смотрела, как удаляется Нантакет. Лорейн Кримминс. Это было невероятное предательство. Когда Лорейн начала работать в доме Николсов, ей было шестнадцать, а Кейт двадцать, сестра училась на втором курсе колледжа Смита. Шла война. Кейт пригласила Лорейн слушать вместе радио по вечерам; они вязали носки для солдат. Кейт была добра к девушке, потому что жалела ее. Лорейн служила печальным примером: ее мать рано умерла, после чего девочку на каждом шагу подстерегали разочарования и неудачи. Лорейн была очень красива, но не обладала вкусом. Она слишком сильно красилась, выходя в свет по вечерам, и отличалась тесной и дешевой одеждой. В «Сундуке боцмана» Лорейн встречалась с мужчинами – ловцами гребешков, малярами, коммивояжерами, – меняла их как перчатки, ни одного особенного, ни одного серьезного.

Уайлдер и Лорейн зажимаются в кладовке. Кейт мельком увидела одну бледную ногу. Сцена стояла перед глазами.

Она сказала мужу оставаться с Лорейн, но, когда паром пересекал залив, больше всего боялась, что именно так он и поступит.

Кейт любила Уайлдера и ненавидела себя за это. Какая невероятная жестокость: человек, которого она так сильно обожала, причинял ей столь огромную боль, и все же любовь не умирала.

Более того, любовь росла. Кейт хотела, чтобы Уайлдер любил ее, желал ее, а не Лорейн Кримминс.

Почему именно Лорейн?

На следующий день позвонила Экзальта справиться о самочувствии Тигра.

– Что значит «у Тигра жар»? – не поняла Кейт.

Экзальта рассказала, дескать, Уайлдер объяснил, что у сына резко поднялась температура, вот почему жена столь спешно забрала детей в Бостон.

Герой войны оказался трусом, подумала Кейт.

Как раз в тот момент, когда она набиралась смелости, чтобы рассказать матери правду (какой бы унизительной та ни была, Кейт получила бы огромное удовольствие, лишив Экзальту иллюзий относительно зятя), в дверь вошел Уайлдер. Он опустился перед женой на колени, и она почувствовала сильнейшее облегчение, которое когда-либо знала.

Спустя несколько минут после того, как Билл вбежал в «Пустячок», Кейт и Джесси видят, как из двери появляются все трое Кримминсов: сначала мистер Кримминс с вещевым мешком, затем Лорейн, последним Пик. Он поворачивается, замечает Кейт и Джесси и полусерьезно машет рукой. Дочь встает и делает шаг вперед, но Кейт говорит:

– Пусть идут.

Последнее, чего она хочет, это грандиозного пышного прощания. К тому же Кейт боится снова подойти к Лорейн, иначе натворит что-то, о чем обязательно пожалеет.

– Но… – Джесси смотрит на мать блестящими карими глазами. – Я люблю его.

Кейт переваривает услышанное.

– Пойдем со мной, – говорит она. – Надо поговорить.

Midnight Confessions

[55]

Джесси вслед за матерью поднимается по ступеням «Пустячка». Пик уехал, исчез навсегда. Лучше бы он оставался здесь, пусть даже с Сабриной. Джесси вспоминает, как встретила его в день приезда, застукала за дурацкой игрой в мяч. Она словно угодила в мышеловку. Пик казался таким милым: выгоревшие на солнце волосы, веревочный браслет, непринужденное очарование. Он расспрашивал Джесси, интересовался ее жизнью; когда ей хотелось есть – готовил простые вкусные обеды. Конечно, она тут же влюбилась.

Кейт кивает Джесси на стул у стола, и та повинуется. Сердце рвется на части: Пик не оставил ей даже записки, как будто они не были друзьями. Наверное, и скучать не будет. Может, хотя бы о Сабрине он вспомнит, да и то не факт.

Не помнит себя от счастья, ведь за ним вернулась мамочка. Хотя по выражению его лица этого не скажешь.

– Знаешь, когда было самое счастливое лето в моей жизни? – спрашивает Кейт.

– Когда тебе исполнилось тринадцать?

– Тринадцать мне было во время Великой депрессии. Так что нет.

Джесси молчит, не пытаясь угадать. Честно говоря, ей все равно.

– То лето, когда ты родилась. Мы с папой привезли тебя на остров, такую крохотную горошинку всего пару недель от роду. Поселились здесь, в «Пустячке», а трое старших остались в большом доме с бабулей и дедулей.

– Надо же. – Джесси только помнит, как в «Пустячке» жили ее старшие сестры и брат.

– Я была так счастлива… Может, оттого что жила подальше от бабули. Только ты, я и папа. Я думала, мы начали все сначала… Мне так надо было начать все сначала.

Джесси теребит древо жизни на цепочке, вспоминая подслушанный разговор между матерью и Лорейн Кримминс. Кейт назвала гостью шлюхой, а та, вместо того чтобы разозлиться, сказала: «Спасибо твоему мужу». У Джесси появляется забавное ощущение, будто перед ней приоткрывается потайная дверь и она наконец-то видит, что за ней скрыто. Джесси знает: шлюха – это проститутка, женщина, которой платят за секс с мужчинами. А еще понимает: под словами «Спасибо твоему мужу» Лорейн имела в виду Уайлдера Фоли, а не Дэвида Левина.

Уайлдер Фоли с Лорейн Кримминс?

Джесси вспоминает прошлогоднюю беседу о половом созревании и чувствует, как заливается краской, потому что внезапно понимает, о чем с ней хочет поговорить мама.

Джесси не интересен продолжающийся рассказ матери, как они с Дэвидом тем летом повсюду таскали дочь в коляске и детской корзинке. Даже возили паромом к Такернаку.

– Мама, – перебивает она. – Пик…

Джесси не знает, как сформулировать вопрос, но это и неважно, ведь ответом будет «да».

– Пик – сын Уайлдера Фоли, – сухо подтверждает Кейт. – Лорейн Кримминс забеременела от него. Она сбежала в Калифорнию и родила Пика, с тех пор я ее не видела. До сегодняшнего дня.

На секунду Джесси в панике замирает, решив, что влюбилась в собственного брата, но потом соображает.

Пик ей не брат. Он сын Лорейн Кримминс и Уайлдера Фоли, а ее родители – Кейт и Дэвид. Но Пик – сводный брат Блэр, Кирби и Тигра, точно так же, как сама Джесси. Пик – ее зеркальное отражение.

– А бабуля знает? – спрашивает Джесси. У нее кружится голова.

Кейт пожимает плечами.

– Подозревает, само собой. Хотя, если честно, понятия не имею. Мы с твоей бабушкой не говорили об этом, потому что мы вообще ничего не обсуждаем. Я очень одинока.

– Одинока? – недоумевает Джесси. В ее понимании Кейт – центр вселенной. Дочь Экзальты, жена Уайлдера и Дэвида, мать Блэр, Кирби, Тигра и самой Джесси.

Как она может быть одинокой?

Глаза Кейт наполняются слезами, Джесси изумленно таращится на мать.

Кейт такая красивая, даже в халате и розовой шелковой пижаме, без жемчугов и губной помады. Джесси знает, что мама с ума сходит из-за Тигра, но теперь оказывается, что она к тому же печалится из-за множества давних событий.

– Когда погиб Уайлдер… – начинает Кейт.

– Ты можешь не рассказывать мне об этом, – перебивает Джесси.

– Как ты не понимаешь, мне надо хоть кому-то признаться! – Кейт сжимает руку Джесси, и впервые в жизни дочь понимает, что ее мама – человек из плоти и крови.

Для нее это откровение. Мама – человеческое существо, которое чувствует боль, печаль, одиночество, растерянность. Джесси думала, что все взрослые живут в другой атмосфере, похожей на прохладный прозрачный гель. Разумеется, у взрослых тоже были проблемы – деньги и дети, – но Джесси считала, что одно из преимуществ достижения зрелого возраста – перерастание грубых, страстных, хаотичных юношеских эмоций.

– Уайлдер погиб через несколько дней после того, как я получила письмо от Лорейн. Она написала, что беременна от него.

У Джесси екает сердце.

– Я хотела разобраться с ним, пока спят дети, – продолжает Кейт. – Нашла в мастерской, он чистил «Беретту».

Джесси опускает голову и закрывает глаза. Стоило бы гордиться тем, что именно ее мама выбрала наперсницей, но она не хочет слушать продолжение истории, ни слова больше… Это и так совсем не то, во что она верила всю свою жизнь.

Джесси считала, что Кейт зашла в мастерскую и нашла Уайлдера мертвым.

– Я дала ему прочесть письмо Лорейн, – ведет дальше мать, – и сказала: «Кажется, у тебя будет незаконнорожденный ребенок. Я забираю детей и ухожу. Переезжаю в Бикон-Хилл к родителям. С меня хватит, Уайлдер, и ты меня не остановишь. Я связалась с адвокатом и подаю на развод».

У Джесси перехватывает дыхание. Давным-давно кто-то сказал ей, что Уайлдер случайно застрелился и Кейт наняла Дэвида Левина доказать, что это был несчастный случай, а не самоубийство.

– Я закрыла дверь и ушла. Знаешь, о чем я до сих пор жалею?

Джесси понимает, что мама не спрашивает ее мнения, она все равно даже слова выдавить не может.

– Что не хлопнула дверью! – восклицает Кейт. – Если бы я вспылила, может, Уайлдер опомнился бы и пошел за мной, чтобы поспорить или оправдаться. У него были… резкие перепады настроения, проблемы с таблетками и виски… но я не понимала, как далеко он скатился. Честно говоря, Джессика, в тот момент я не думала о муже. Я думала о себе. Думала о том, что он предал меня. Изменял мне со знакомой девушкой, симпатичной мне девушкой. Неосторожно сделал ей ребенка, а значит, скоро весь мир узнает, что Уайлдер предпочел Лорейн Кримминс собственной жене, и вдобавок к сердечной боли я буду унижена.

– И что случилось? – осмеливается спросить Джесси.

– Я закрыла за собой дверь, тихо и уверенно, со щелчком, и пошла прочь. Спустя пару секунд раздался выстрел.

– Он застрелился.

– Да. Сначала я не поверила, ведь Уайлдер любил изобразить драму. Я думала, муж выстрелил в стену, чтобы я решила, будто он покончил с собой. Уайлдер был настолько неуравновешен, что у меня даже мелькнула мысль, вдруг я открою дверь, а он направит на меня пистолет.

– И что ты сделала?

– Пару минут подождала, но было тихо. Тогда я зашла и увидела, что он натворил. – Кейт говорит спокойно, лицо невозмутимо, глаза сухие. Кажется, она сейчас скажет, что открыла дверь, а там Уайлдер чинит пылесос. – Сначала я испытала совершенно странное чувство – гнев. Пришла в ярость, что Уайлдер настолько легко отделался. Я так хотела, чтобы он столкнулся с последствиями своих поступков. Чтобы его пристыдили отец и мать.

Это так внезапно, что Джесси даже сложно определить свои чувства.

– А затем я почувствовала, как на меня обрушивается вина, словно мощная океанская волна сбивает с ног и наполняет нос и рот жгучей соленой водой. Потому что… – Кейт грустно смеется. – Не могу поверить, что рассказываю тебе все это. Надо остановиться.

Да, думает Джесси. Остановись. Хватит! Но почему-то она знает, что Кейт не в состоянии замолчать.

– Я ощутила вину, потому что соврала Уайлдеру. Я не звонила адвокату и не собиралась разводиться. Может, и переехала бы ненадолго к бабуле, пока мы не разберемся. Я наговорила все это, чтобы он испугался. – Кейт замолкает, на минуту погружается в воспоминания и продолжает: – Единственный человек во всем мире, который знает правду, – это Билл Кримминс.

– Мистер Кримминс? – не верит Джесси.

– Я позвонила ему на Нантакет и рассказала, что случилось. Он сел на паром и к полуночи приехал к нам. И все исправил.

– В смысле исправил?

Руки Джесси онемели, губы покалывает. Она никогда, никогда не будет прежней. Ничто больше не имеет значения – ни Пик, ни древо жизни, ни обнаруженная нацистами и умирающая в концлагере Анна Франк. Родная мать солгала о смерти Уайлдера Фоли. Он покончил с собой из-за слов Кейт. И мистер Кримминс знает об этом.

– Помог представить, будто это был несчастный случай.

– А папа?

– Дэвида-то мы и пытались обмануть в первую очередь. Ну и страховую компанию, те бы не выплатили компенсацию за самоубийство. А еще я хотела скрыть правду от друзей и соседей. Когда они услышали, что Уайлдер случайно покончил с собой, пока чистил оружие, то посочувствовали нам. Это ведь трагедия. А самоубийство – клеймо. Я не могла допустить, чтобы это отразилось на детях. Так что знает только Билл. А теперь и ты. Я доверяю тебе эту тайну, но ты не обязана хранить ее. Если хочешь позвонить властям прямо сейчас, вперед. – В глазах Кейт блестят слезы. – Может, тогда мне станет легче. Ты представить не можешь, каково было столько лет жить в таком аду. Я каждый день ждала наказания. Потому что никто не уходит безнаказанным, Джесси. И когда призвали твоего брата, я поняла, что это из-за меня. Весь остальной мир может считать призыв случайным невезением. Но Тигр, скорее всего, погибнет.

– Мама, не говори так! – молит Джесси.

– Это я виновата, – тоскливо роняет Кейт. Она кладет голову на стол и наконец плачет. – Только я виновата. Я довела Уайлдера до смерти.

Джесси вспоминает разрушения, которые произвел «Бонневиль», врезавшийся в витрину Буттнера. Ущерб казался непоправимым. И все же в конце концов витрину восстановили, она стала как новая, даже лучше. Точно так же обстоят дела с невероятным признанием Кейт. Мама некоторое время плачет, Джесси дает ей салфетки, Кейт вытирает слезы, а затем возвращается во «Все средства хороши». Через некоторое время Джесси к ней заглядывает. Кейт выглядит повеселее, даже предлагает пойти на пляж, только вдвоем.

– Сегодня девятнадцатое июля, а мы и не загорали толком. – Мама говорит совершенно обычным голосом.

– А как же папа?

Джесси пытается говорить ровно, но весь ее мир держится на скором прибытии отца.

Мама же прекрасно знает, что дочь никогда не позвонит властям, чтобы выдать. Но Джесси собирается все рассказать отцу. Ей ненавистна мысль, что Кейт и мистер Кримминс решили его одурачить. Папа должен знать правду.

– Он приедет в половине четвертого. Если отправимся на пляж в одиннадцать, полдня позагораем.

Джесси боится, что если откажется, то мама решит, будто дочь напугана тайной. Джесси и напугана. Мама шестнадцать лет всем врала. И теперь Кейт – и вся семья – наказаны за тот грех. Тигра отправили во Вьетнам, и он может не вернуться оттуда живым.

Непостижимо, что Джесси по-прежнему любит мать так же сильно, как раньше. Может быть, даже больше. Она прекрасно помнит, как мучилась всю неделю, когда думала, что исчезло ожерелье бабули, как тяготило чувство вины, словно груз гравия внутри. Каково же пришлось маме все эти годы хранить тайну от бабули, Дэвида и собственных детей? Неудивительно, что она чувствовала себя одинокой.

Джесси расскажет Дэвиду, тот поговорит с Кейт, и потом все, наверное, пойдет кувырком, но правда раскроется, маме станет лучше, и, может, Тигр будет спасен.

– Ладно, пойду за купальником, – соглашается Джесси.

– А я сделаю бутерброды.

– Мам… – роняет Джесси, и Кейт останавливается. Они смотрят друг на друга. Джесси понимает: сейчас решающий момент. – Без горчицы, – заканчивает она.

День складывается гораздо лучше, чем могла бы предположить Джесси. Они с мамой отправляются на Рэм-Пачер. Экзальта попыталась присоединиться, но Кейт отказала:

– Я бы хотела побыть с Джесси наедине. Спасибо, мама.

Пляж практически безлюден.

Солнце теплое, но не палящее, а поскольку Экзальты с ними нет, Джесси может посидеть в кресле, «Сонной лощине», которое не случайно так назвали. Она засыпает на солнце, но ее мама вспомнила о «Коппертоне», поэтому Джесси не обгорает.

Она просыпается, плавает вместе с мамой. Холодная вода освежает и очищает. Выбравшись на берег, они перекусывают бутербродами, сидя на полотенцах. У Джесси ветчина с сыром на чуть поджаренном португальском хлебе с маслом, немного салата и соленых огурцов. Это лучший бутерброд за все лето, если не считать того, что приготовил Пик в день знакомства.

После обеда Джесси лежит на животе и читает «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире». Через каждые несколько страниц она останавливается, чтобы помечтать, как в будущем окончит колледж и переедет в Нью-Йорк, Париж или Амстердам, где жила Анна Франк.

Без четверти три они собирают вещи, садятся в «Скаут» и едут к парому. Успевают ровно в тот момент, когда с трапа спускается Дэвид Левин.

– Беги, все в порядке, – понукает Кейт.

Джесси выскакивает из машины и бросается в объятия папы. Дэвид крепко обнимает ее:

– Доченька, моя отрада!

Джесси сжимает его в ответ и думает, что это папа – ее отрада, до этой секунды она даже не понимала, как сильно скучает по нему.

Дэвид отстраняется:

– Поверить не могу, какой ты стала взрослой и красивой.

Джесси краснеет, хотя, может, это от солнца.

– Не забудь, у нас свидание с мороженым, – говорит Дэвид. – Но сначала я хочу поцеловать маму.

Они едут домой, Кейт и Дэвид исчезают в спальне наверху, а Джесси долго плещется в уличном душе, а затем поднимается в «Пустячок», где замечает на столе конверт. У нее замирает сердце. Тигр? Но, подойдя ближе, она понимает, что это просто письмо от Дорис. Джесси забирает конверт в свою комнату и растягивается на кровати. Кожа опалена солнцем, в волосах и ушах, невзирая на душ, все еще прячутся песчинки, но летом так и должно быть.

Дорогая Джесси,

поверить не могу, что у тебя появился парень. Надеюсь, он наведается в Бруклин и мы познакомимся лично.

Джесси понимает, что эти строчки говорят истинную правду: Дорис не верит, что у подруги появился парень. И она права, но знать это ей не надо.

У нас тут куча новостей. Лесли поймали на краже жемчужных сережек из магазина «Филенс». Она пошла за покупками с Пэмми Поуп и рассказала той, что проще простого взять все, что угодно, не заплатив. Пэмми сказала, ей нужна пара жемчужных сережек. Легко, ответила Лесли. Она вынула свои золотые гвоздики и сунула их в карман. Затем у ювелирного прилавка Лесли попросила показать ей жемчужные серьги. Она вставила их в уши и притворилась, будто любуется на себя в зеркале, а когда продавщица отвлеклась, проскользнула в следующий отдел, потом в следующий, а затем выскочила из дверей на улицу. Пэмми была в восторге. Ей показалось, что Лесли все сошло с рук.

Через два квартала Лесли поймала полиция.

Ее отвели в участок, позвонили родителям и сказали, что кражу засняли на скрытую камеру, могут предъявить Лесли обвинение и она отправится в суд, а может, даже в центр для несовершеннолетних правонарушителей. Отцу Лесли удалось отговорить полицию, и он забрал дочь домой.

А теперь… Родители Лесли решили отправить ее в школу-интернат в Швейцарии (там живет ее бабушка), потому что не хотят, чтобы дочь покатилась по наклонной.

Так что, похоже, в седьмой класс пойдем только мы с тобой!

Увидимся через несколько недель.

Твоя верная подруга

Дорис

Дневная драма и жгучее пляжное солнце измотали Джесси. Она намеревается использовать полученный от отца доллар, чтобы сходить в ресторан «Винсентс» за пиццей, но, как только родители уходят на ужин в «Шкипер», поднимается в свою комнату и отключается.

Джесси просыпается посреди ночи, страшно голодная.

Она знает, что в холодильнике «Пустячка» скудные запасы – полбанки соленых огурцов, виноградный джем, упаковка хот-догов, которые нужно еще приготовить, а сил на это нет. Джесси на цыпочках спускается по лестнице, но обнаруживает, что дверь в комнату мистера Кримминса открыта.

В комнате пусто и темно. Неужели мистер Кримминс после отъезда Пика переедет обратно на Пайн-стрит? Наверное, да.

Джесси пересекает двор и заходит на кухню «Все средства хороши», надеясь, что Кейт принесла из «Шкипера» остатки еды. С того времени, как уехал Тигр, мать ни разу нормально не ела. Конечно же, на столике лежит бумажный пакет, а внутри – коробка с холодной жареной курицей. Джесси так голодна, что сразу же вгрызается в ножку. Слышатся голоса. То ли проснулась не только она, то ли кто-то оставил включенным телевизор.

Джесси на цыпочках крадется по коридору. Никто не включал телевизор с тех пор, как Блэр уехала в больницу. Но Джесси видит, как в коридоре мерцает водянистый свет.

Она останавливается в дверном проеме, зажав в руке куриную ножку, и заглядывает внутрь.

Джесси видит силуэт сидящих на диване родителей, но внимание ее привлекает экран телевизора. Там из ракеты выходит мужчина в костюме астронавта.

Голос говорит:

– Мы видим, как вы спускаетесь по трапу.

Это высадка на Луну! Джесси знала, событие произойдет скоро, но из-за всех остальных тревог забыла, что сегодня. Она так рада, что проснулась.

Слышен еще один голос, далекий и искаженный, как будто человек говорит в консервную банку. Голос провозглашает:

– Это маленький шаг для человека, но гигантский скачок для человечества.

Ее родители встают, но тут Джесси понимает: нет, не родители. Это… бабуля и мистер Кримминс. Экзальта поворачивается к нему и протягивает обе руки.

– Билл, – говорит она, – ты когда-нибудь думал, что мы на своем веку увидим такое?

Мистер Кримминс притягивает Экзальту к себе и целует – взаправду целует, как герой одной из мыльных опер Блэр.

У Джесси падает челюсть. Позади Экзальты и Билла Кримминса по поверхности Луны идет Нил Армстронг.

Человек идет по Луне!

Экзальта не отталкивает мистера Кримминса, а целует его в ответ. Они целуются, и Джесси понимает, что бабуля тоже настоящая.

Она настоящий человек, у нее чувства к мистеру Кримминсу.

Бабуля отстраняется.

– Пойдем со мной наверх, – говорит она.

Джесси тихо, ох как тихо пробирается обратно по коридору на кухню.

Следующим утром солнечный свет заливает комнату Джесси, и она просыпается и смотрит, моргая, в потолок. А потом смеется. Забавно, правда? Ее охватывает целая гамма чувств, но больше всего ей смешно, ха-ха. Экзальта ведь старая! Мистер Кримминс еще старше! И все же они вместе. Джесси интересно, как долго длится их роман? Был ли то спонтанный поступок, навеянный чудесами космического путешествия? Или это происходило все лето? Или… Экзальта и мистер Кримминс ведут любовную интрижку уже много-много лет, с тех пор как умер Пенн Николс или даже раньше?

Джесси спрыгивает с кровати, проходит мимо закрытой двери спальни мистера Кримминса, пересекает двор и попадает на кухню, где застает отца за чтением газеты. На первой полосе заголовок «Человек ступает на Луну», а рядом – зернистая черно-белая фотография Армстронга и Олдрина, водружающих флаг.

– Мы пропустили высадку на Луну, – говорит Дэвид. – Слишком много выпили за ужином. Прости, Джесси. Я хотел разбудить тебя, чтобы мы посмотрели вместе.

– Ничего страшного. – Джесси не может смотреть отцу в глаза, иначе ухмыльнется как сумасшедшая. Она сует голову в холодильник в поисках сока.

– Мама поехала в больницу забрать домой Блэр и малышей, так что предлагаю на некоторое время уйти из дома, чтобы дать им пообвыкнуться. Можем пойти поиграть в теннис. Покажешь, чему научилась?

Теннис в воскресенье – хуже, чем церковь. Но Джесси нужно поговорить с отцом наедине, и игра может дать ей такую возможность.

– Хорошо, – соглашается она.

После завтрака Джесси с отцом одеваются в белое, берут ракетки и идут в клуб. У нее в животе порхают бабочки, которых становится тем больше, чем ближе они подходят к месту назначения.

Джесси явно нервничает из-за того, что собирается раскрыть секрет матери, но еще больше из-за регистрации отца на стойке клуба. А если его не пустят, потому что он еврей? Джесси почти предлагает пройти еще четверть мили, поиграть на общественных кортах в «Джеттиз», но ей не хочется настораживать отца или наталкивать на мысль, что якобы он недостаточно хорош для «Поля и весла».

Они подходят к стойке, сердце Джесси бешено колотится. За столом даже не Лиз, а какой-то подменный служащий, который не узнает Джесси и не знает, что она член клуба.

Дэвид улыбается.

– Доброе утро, – приветствует он растрепанную девушку с темными кругами под глазами, будто ее пять минут назад подняли с постели. – Я Дэвид Левин, зять Экзальты Николс. Мы с дочерью собираемся поиграть.

Девушка, которая только что проснулась, – «БРЕНДА», гласит ее бейджик, – даже глазом не моргнула.

– Зарегистрируйтесь, – ворчливо говорит она.

Джесси смотрит, как ее отец подписывается: «Николс Н-3» – и поворачивается к Джесси.

– Готова играть?

– Почему ты не подписался Левин? – спрашивает она по дороге к корту.

– Потому что член клуба – твоя бабушка.

– Да, но твоя фамилия – Левин. И моя тоже! Ты не подписался, не хочешь, чтобы кто-то знал, что ты еврей?

Дэвид хохочет, запрокинув голову. Он обнимает Джесси и притягивает поближе.

– Уж поверь, тут и так все знают, что я еврей. А знаешь, что еще они знают?

– Что?

Они перед одиннадцатым кортом, самым близким к воде.

Все лето Джесси играла только здесь, но при этом так волновалась из-за уроков, что ни разу не обратила внимания на то, как красиво вокруг. Сегодня небо ярко-голубое, и на ветру развевается американский флаг. Гавань усеяна лодками. Отсюда открывается вид захватывающий и эксклюзивный, ведь он доступен не всем.

Дэвид продолжает:

– Они знают, что я умный, у меня важная работа, и я очень-очень хороший теннисист. А еще знают, как сильно я люблю твою маму, твоих сестер, брата и тебя. И для большинства людей здесь, Джесси, хороших людей, это все, что имеет значение. Понимаешь?

В глазах Джесси стоят слезы, но хочется верить, что их не видно за козырьком. Она кивает и ведет отца на корт.

Они бьют по мячу, Джесси слушает комплименты:

– Твой бэкхенд такой сильный и точный! Твоя подача почти идеальна!

Однако через час солнце становится жарким и палящим и Джесси с Дэвидом надоедает игра.

– Пойдем в магазин сладостей? – предлагает отец. – Возьмем мороженое, как я обещал.

Несмотря на то что на дворе двадцатое июля, это первый поход Джесси в «Свит Шоп» за все лето. Здесь пахнет так, как и должно пахнуть во всех хороших кафе-мороженых: поджаренным зефиром, растопленным шоколадом и солодово-ванильным ароматом только что испеченных вафельных рожков. Джесси заказывает двойную порцию «малахитовой крошки» в серебряной чашке, а Дэвид – черную малину в рожке, и они садятся на неудобные кованые стулья за один из крошечных круглых мраморных столиков.

– Пришло время излить свое сердце, – говорит Дэвид. – Я здесь не для того, чтобы осуждать. Только чтобы слушать.

«Не для того, чтобы осуждать». Это необычное заявление, думает Джесси, – должно быть, знак того, что можно передать ужасную тайну своей матери.

Но она не способна проронить ни слова.

Интересно, думает Джесси, может, будет проще рассказать о маме, если начать с другого? Нежелательных вольностей Гаррисона; нескольких краж; потери ожерелья бабули и последующего наказания; влюбленности в Пика; первого поцелуя; разбитого сердца после встречи с Сабриной; покупки бюстгальтера у Буттнера, прерванной отходом вод Блэр; проблем с алкоголем у мамы; первых месячных; переживаний из-за Анны Франк; сцены с Лорейн Кримминс, после которой ушел Пик, возможно навсегда; письма Тигра, где он сообщает Джесси о гибели Жаба и Щена и секретном задании; открытии, что Экзальта и мистер Кримминс… встречались?

Джесси открывает рот, но ее язык застывает как в прямом, так и в переносном смысле. Она чувствует себя несчастной обманутой неудачницей.

Джесси не может поделиться ничем из того, что произошло с ней этим летом. Просто не может.

Вместо этого она копается в «малахитовой крошке» – это просто модное название мятно-шоколадных чипсов, – которая уже соблазнительно подтаяла.

Джесси чувствует на груди прохладную тяжесть древа жизни. Когда отец заметил кулон, его глаза вспыхнули радостью. «Зрелость и ответственность», – думает Джесси. И тут ей приходит в голову радикальная идея.

Когда Джесси была маленькой, то сообщала родителям обо всем: я голодна, я устала, мне нужно в туалет, я ободрала коленку, мне нравится, я ненавижу, я хочу, мне нужно. А если взросление означает, что некоторые вещи нужно держать при себе? Опыт этого лета станет такой же ее частью, как кости и мышцы, мозг и сердце.

Через десять или двадцать лет, вспоминая лето шестьдесят девятого года, Джесси подумает: «Именно тогда я стала настоящей. Самой собой».

Она проводит ложкой по аппетитному тающему краю мороженого и говорит:

– Я ни разу не успела поставить новую пластинку.

– Джони Митчелл? – уточняет Дэвид.

Джесси так нравится, что папа помнит. И тут ее пронзает еще одна радикальная мысль: для отца она настоящий взрослый человек.

– Что ж, давай разберемся с этим, как только вернемся домой. – Дэвид наклоняет голову и ловит взгляд дочери. – Значит, можно сказать, что лето сложилось лучше, чем ты ожидала?

– О да, – кивает Джесси. – Намного лучше.

For What It’s Worth

[56]

Сенатор Кеннеди в беде.

Не успела Патти рассказать ужасную новость о Мэри Джо Копечне, как миссис Бенни вызывает на работу Кирби. Та чувствует себя неважно из-за разыгравшихся сцен и недосыпания, однако выбора нет. Она возвращается в гостиницу в том же желтом платье с маргаритками, и ее сразу же направляют в офис вместе с миссис Бенни и полицейским из Эдгартауна, сержантом Брага.

– А где мистер Эймс? – спрашивает Кирби.

– Он уже дал показания сержанту, – отвечает миссис Бенни. Кирби отмечает, что волосы начальницы снова уложены в аккуратный узел, а веселую легкомысленность сменила скорбная серьезность. Кирби жалеет, что не знает, какие именно показания дал мистер Эймс.

– Мы пытаемся подтвердить рассказ сенатора, – говорит сержант Брага. – Он якобы покинул вечеринку в коттедже Лоуренса около одиннадцати пятнадцати и предложил подвезти мисс Копечне до парома, чтобы та могла вернуться в Эдгартаун. Однако в темноте сенатор заплутал и случайно съехал с моста Дайк, машина перевернулась и погрузилась в воду. По словам сенатора, он неоднократно пытался нырнуть поглубже, чтобы освободить мисс Копечне, которая находилась на пассажирском сиденье, но безуспешно. После короткого отдыха сенатор вернулся в коттедж Лоуренса, чтобы предупредить о случившемся своего двоюродного брата мистера Гаргана и его друга. Они тоже ныряли, пытаясь освободить мисс Копечне, но безуспешно.

Кирби пытается дышать размеренно. Она никак не может поверить, что Мэри Джо Копечне, подруга Сары О’Каллахан, девушка в синем платье и жемчугах, та самая, с которой они только вчера познакомились, мертва.

Мертва!

Сенатор уехал с вечеринки с Мэри Джо. Это кажется довольно подозрительным. Хотя, вероятно, за его поступком нет никаких скрытых смыслов. Сенатор действительно мог отвозить сотрудницу на паром. Если бы Кирби попала на вечеринку, вполне могла бы оказаться на месте Мэри Джо. И сама застряла бы в машине под водой.

– Сенатор утверждает, что вошел в гостиницу около четверти второго. Вы можете подтвердить его слова?

В час пятнадцать? Но ведь это не так. Такси подъехало около двух, и Кирби вернулась в гостиницу без десяти три. Мистер Эймс сказал, сенатор появился в половину третьего. Ведь так? Мистер Эймс так и сказал полиции, но его показания отличались от слов сенатора, поэтому воспоминания Кирби очень важны, вот только ее не было на месте.

– Я не видела сенатора, – признается она.

– Но ведь он поднялся в комнату, – вклинивается миссис Бенни, – ты должна была выдать ключ.

– Ключ выдал мистер Эймс. – Кирби не поднимает глаз от сжатых на коленях ладоней. – Когда сенатор вернулся, меня не было на месте.

– Как это? – недоумевает миссис Бенни.

– Я выпроваживала незваного гостя.

– Какого еще гостя?

– В лобби ворвался парень моей соседки. Он вел себя неподобающе, кричал. Был пьян и зол. Мы посадили его в такси.

– Смею надеяться! – восклицает миссис Бенни.

– Мне пришлось поехать с ним, – продолжает Кирби. Она обращается к сержанту Брага, ей стыдно поднять глаза на миссис Бенни. – Я не должна была покидать гостиницу, но мне требовалось убедиться, что Люк отправился прямо домой. Я боялась, что он выследит мою соседку и ударит ее.

Вместо того чтобы выразить восхищение храбростью и преданностью Кирби, сержант Брага выглядит разочарованным.

– Значит, вы вообще не видели сенатора? У вас не было с ним никаких контактов?

– Никаких, – говорит Кирби.

Сержант встает.

– Хорошо, я закончил. Спасибо за сотрудничество, миссис Бенни. Если мне понадобится что-то еще, дам вам знать.

Миссис Бенни поднимается, тяжело опуская руку на плечо Кирби. Ее она не отпускает.

– Разумеется, сержант.

Как только дверь закрывается, миссис Бенни выпаливает:

– Сенатор не убивал девушку! Это был несчастный случай! Когда мы садимся за руль, наша судьба – только в наших руках.

Кирби сочувствует беде хозяйки. Более того, разделяет ее тревогу. Ничто так не огорчает, как осознание того, что твой герой – обычный человек. Однако, в отличие от миссис Бенни, Кирби считает, что сенатор вполне может быть виновен в смерти Мэри Джо Копечне. Похоже, именно он съехал на машине с моста. А еще, судя по всему, покинул место происшествия, не вытащив Мэри Джо из машины. Сенатор спрашивал мистера Эймса, уверен ли тот, что уже половина третьего. Должно быть, искал алиби, дескать, он был в отеле, а не на Чаппаквидике!

Раздумья Кирби прерываются вздохом миссис Бенни.

– К сожалению, мне придется тебя уволить.

– Что? – не понимает Кирби.

– Ты покинула территорию без разрешения. Мы не платим за то, чтобы служащие разгуливали по окрестностям, пусть даже с благородными целями.

– Но… но… – Протест Кирби захлебывается.

Миссис Бенни снимает очки для чтения и опускает на грудь.

– Я знаю, как это трудно, Кэтрин. Мы были очень довольны твоей работой. Если бы ничего этого не случилось! Бедный, бедный сенатор…

– И бедная Мэри Джо! – перебивает Кирби. – Мэри Джо умерла.

Она прикусывает язык, чтобы не проболтаться о знакомстве с бедняжкой. Буквально накануне Кирби встретилась с девушкой, утонувшей в результате несчастного случая, виновником которого, вероятно, был сенатор Кеннеди. Может быть, история и не запомнит имя Мэри Джо Копечне, но Кирби точно запомнит.

– Я напишу тебе отличные рекомендации. И оплату получишь за всю неделю.

Кирби понимает: никакие мольбы не вернут ей работу. Миссис Бенни более чем справедлива в отношении рекомендаций и зарплаты, – наверное, хочет, чтобы сотрудница ушла спокойно, а не нагнетала обстановку.

Кирби стоит на крыльце гостиницы и ждет такси обратно в Оук-Блаффс, размышляя, как в одну минуту все может быть хорошо, а буквально в следующую совершенно испортиться.

Она будет скучать по Эдгартауну, по белым домикам с черными ставнями и цветами под окнами, по виднеющейся сквозь дворы голубой полоске гавани. Здесь все знакомо, почти как дома, а значит, ей больше нечего доказывать.

Она вернется в дом на Наррагансетт-авеню, чтобы собрать вещи, а утром отправится на Нантакет.

От Виноградника Марты туда всего одиннадцать миль, но Кирби придется переправиться на пароме в Вудс-Хоул, а затем пересесть на другой паром до Нантакета.

Даррен предлагает подвезти ее на пристань, но Кирби настаивает, что может дойти пешком.

– Со всем багажом? Просто позволь мне помочь. Пожалуйста, Кирби.

Она соглашается, но предупреждает, что хочет улизнуть пораньше, до того как остальные девочки пойдут на завтрак. Кирби ненавидит прощания, особенно сейчас, потому что бесславно уезжает в середине лета. Скучать по-настоящему она будет только о Патти, даже несмотря на то, что та и Люк стали куда ближе, чем раньше. Подруга праведным тоном сообщила Кирби, что после окончания лета переедет с Люком в Нью-Йорк. Она собирается продолжать воплощать свою мечту стать актрисой старым добрым способом – читая журнал «За кулисами» и появляясь на кастингах.

– Буду ждать тебя в семь перед домом. Без лишней помпы, – пообещал Даррен.

Вот и он. Как и обещал, стоит, оперевшись на автомобиль. Когда появляется Кирби, Даррен поспешно помогает ей поднести сумки. Она забирается на сиденье и бросает на дом последний долгий взгляд. Девочкам Кирби оставила записку. Наверное, теперь они будут долго выяснять, кто поселится в иглу.

Невзирая на протесты Кирби, Даррен паркуется у самого терминала, чтобы положить ее багаж на тележку. «Ладно, ладно, уговорил, – думает она, – а теперь уезжай». Ее ненависть к прощаниям достигает высшей точки, когда речь идет о Даррене.

Он разбирается с багажом, Кирби покупает билет, и Даррен сгребает ее в объятия.

– Люди смотрят, – сопротивляется она.

– Плевать.

На самом деле ему очень даже не плевать, поэтому они здесь и оказались. Даррен имеет в виду, что ему все равно, ведь он не знает здешних людей. Это туристы, и большинство из них – хотя и не все – белые. Здесь семьи, пытающиеся успокоить плачущих детей, которых разбудили слишком рано; молодожены, щелкающие фотоаппаратом «Полароид»; пожилая черная пара: муж опирается жену, шаркая к трапу.

– Даррен…

– Увидимся осенью.

– Это не очень хорошая идея.

– Только одно свидание. Я отведу тебя в бургерную мистера Бартли. Согласна? Это легендарное место. Или, если хочешь, можем пойти в «Ратскеллер»…

– Бургеры вполне сойдут, – перебивает Кирби.

Она ни в жизни не признается, но ей приятно, что Даррен хочет увидеться с ней в городе. Да и одно свидание не повредит.

Даррен целует ее на прощание, и поцелуй оказывается более долгим и интенсивным, чем ожидает Кирби. Вскоре они вовсю целуются, и это так приятно, что она не может оторваться. Кирби чувствует неодобрительные взгляды пожилой чернокожей пары, а может, это только домыслы. Вдруг сейчас, летом шестьдесят девятого года, все изменилось, чернокожий парень может целоваться на публике с белой девушкой, и никому нет до этого дела.

– Так держать! – раздается сзади. Кирби отрывается и видит очень высокого и очень худого парня примерно их возраста, оранжевые волосы уложены в огромную прическу афро. На парне велюровые штаны в радужную полоску, жилет и черная шляпа. Он в босоножках. Парень показывает Кирби и Даррену поднятый вверх большой палец и добавляет: – Любовь – это все, что нам нужно[57].

Кирби в отличном настроении садится на паром. Звучит сирена, от которой всегда становится грустно на сердце, ведь этот звук обычно означает, что Кирби покидает Нантакет. Сегодня, однако, она едет на Нантакет. Будет ночевать на своем острове в своей кровати, ведь впереди еще шесть недель лета. Познакомится с племянниками, станет возить Джесси по городу, ведь должна же быть польза от старшей сестры. Сделает все возможное, чтобы посеять в старом дряхлом мозгу Экзальты несколько революционных идей, таких как расовое равенство. Заставит бабулю послушать Боба Дилана. И может быть, в результате это лето станет тем, о каких слагают песни.

Кирби стоит на носу парома, когда кто-то привлекает ее внимание. Мужчина. Женщина с мужчиной.

Кирби удивлена, ей казалось, этап пожирания глазами каждого мужчины, даже отдаленно напоминающего Скотти Турбо, позади. Но, видимо, она ошибалась, потому что стрижка и невероятно мощная, квадратная спина мужчины, словно сложенного из кирпичей, тянет ее будто магнитом. Сначала Кирби не уверена на сто процентов. Она подходит ближе. На палубе много людей, так что с легкостью можно подглядывать, оставаясь незамеченной.

Мужчина поворачивается, вид его профиля бьет Кирби под дых. Ошибки быть не может.

Кирби хватается за перила, чтобы не упасть. Скотти Турбо на пароме.

А значит, полицейский был на Винограднике Марты. Кирби удивлена. Когда она сказала Скотти, что у ее семьи есть дом на Нантакете, тот скорчил гримасу и щелкнул себя по носу.

– Снобы. Эти острова кишат снобами.

Кирби даже представить не могла, как привезет Скотти Турбо во «Все средства хороши» и познакомит с бабушкой. Она пыталась вообразить Скотти, расхваливающего росписи в гостиной или оценивающего коллекцию Экзальты; старалась представить офицера за столиком в клубе «Поле и весло», заказывающего джин с тоником. И все впустую.

Скотти Турбо куда лучше вписывался в более демократичную в социальном и экономическом плане атмосферу Виноградника. Кирби задумалась, где он мог остановиться, и представила себе кошмарный сценарий, как Скотти и эта женщина заходят в гостиницу «Ширтаун Инн» в ее смену.

«Не-е-е-е-е-е-ет!»

Через мгновение Кирби берет себя в руки настолько, что может рассмотреть женщину. Жена, думает она. Не подруга. Это бросается в глаза, ведь они почти не интересуются друг другом. Опираются на перила бок о бок, не касаясь. Жена блондинка, хотя и потемнее, чем Кирби, волосы длиной до плеч, как у Экзальты. Кирби придвигается ближе, чтобы лучше рассмотреть женушку, становится прямо за спиной Скотти. У жены смуглая кожа, на щеках румяные пятна. Она не красится, глаза теряются на лице. Простовата, немного похожа на самого Скотти.

У них одинаковый цвет кожи, одинаково мрачно изогнутый рот, как будто супруги вечно ожидают плохих новостей. Чем она зарабатывает на жизнь? Жена Скотти не похожа на представительницу рабочего класса, но и не излучает доброту и сочувствие медсестры или учительницы. Наверное, секретарша. Да, думает Кирби. Жена Скотти выглядит организованной и эффективной, несомненно, незаменимой для своего важного босса – руководителя производственной компании или, может, крупного торговца недвижимостью. Она, наверное, может печатать сто десять слов в минуту и стенографировать; приносит ему кофе, заказывает обед и забирает вещи из химчистки. Возможно, Скотти даже немного завидует начальнику жены, столь преданной своему делу.

Разумеется, Кирби фантазирует, на самом деле она понятия не имеет, чем занимается жена Скотти.

Нет ничего занимательнее женщины, которой ты проиграла. Кирби не может понять, что Скотти в той находит.

Потом женушка поворачивается, и Кирби все понимает. Беременна, причем сильно, возможно на пятом или шестом месяце. Кирби быстро считает в обратном направлении. Жена уже была в положении, когда Кирби сказала Скотти, что ждет ребенка.

Вот оно что!

Женушка замечает, что на них пялятся, и меряет Кирби вызывающим взглядом.

– Я могу вам чем-то помочь?

Кирби замирает. Мысли лихорадочно пускаются вскачь, точно колесо Фортуны.

Что ответить? Притвориться, мол, очарована беременностью? Блэр жаловалась, что во время беременности женщина становится достоянием общественности и каждая Тамми, Дина и Гарриет считает своим долгом прокомментировать, а то и потрогать без спроса живот прямо посреди улицы.

Скотти поворачивается, чтобы увидеть, с кем беседует женушка. Он видит Кирби, и его лицо каменеет. Кирби понимает: это не ненависть. Страх.

Она делает шаг вперед, широко улыбаясь.

– Простите, что уставилась. Просто ваше лицо мне знакомо. Я Кирби Фоли. А вас как зовут?

– Энн, Энн Турбо. Девичья фамилия Херлихи. Я училась в школе Маунт Альверния. Может, мы там встречались? Вы выглядите куда моложе меня.

Моложе лет на пять или около того, предполагает Кирби. Она знала девушку, которая училась в Маунт Альвернии, – Дейрдре Меткалф, – но сама не может притвориться выпускницей той школы.

– Я училась в Бруклине, – говорит Кирби, пожимая плечами. – В публичной школе.

– Вы, наверное, ошиблись, мисс, – вступает в разговор Скотти Турбо. – Мы с вами не знакомы.

Кирби раздражает то ли обращение «мисс», то ли слово «мы». Скотти размахивает словесной дубинкой, принуждая Кирби уйти прочь. Разумеется, только это ему и нужно. Он оцепенел. Наверное, у офицера даже живот скрутило.

– А может, меня потянуло к вашей беременности, – продолжает Кирби. – Не так давно я тоже ждала ребенка.

– Правда? – Энн рассматривает абсолютно плоский живот собеседницы.

– Я потеряла малыша.

Энн дергается, будто от пощечины, и вскрикивает:

– О нет!

– Возможно, так было к лучшему. – Кирби машет перед Энн левой рукой без обручального кольца. – Я попала в беду. А отец… – Она ступает поближе к Скотти. Так близко, что может ударить его… или поцеловать. – Отец был женат. А я об этом, конечно же, не знала.

Энн задыхается, видимо не находя слов. Скотти открывает рот, чтобы заговорить, но Кирби поднимает руку, как постовой.

– Этот человек был абсолютно бесчестным, да еще и тряпкой. Но я уверена, в будущем он за это заплатит.

– И это будет правильно! – восклицает Энн, завоевав расположение Кирби. Скотти достает носовой платок и вытирает со лба пот.

– Какая вы счастливая, что рядом с вами хороший человек. – Кирби кивает на Скотти. – Честный и порядочный.

– Он полицейский, – гордо говорит Энн.

– Правда? – Кирби решается прямо взглянуть в зеленые глаза офицера Турбо. Это все равно что кинуться с парома прямо в волны. Она напевает: – «Ох денечек, ну жара. Все на улицах толпятся»[58].

Кирби ожидает наткнуться на барьер, валун, бетонную стену, но вместо этого встречает кое-что куда более мягкое. Травяное поле.

«Прости, – говорят глаза Скотти. – Я был женат, мы ждали ребенка. Но я вправду влюбился в тебя. До сих пор люблю и всегда буду любить».

Может, конечно, Кирби слишком размечталась. Но так тоже славно. Она улыбается, желает паре хорошего дня и уходит на корму.

Все места на паром до Нантакета распроданы.

– На дворе июль, милая, – говорит утомленный жизнью продавец билетов.

Кирби едет на Нантакет на вечернем грузовом судне, пристроив оба чемодана к правому борту на ящики с сухими товарами. Она устала – физически и эмоционально, – но оживляется, когда на горизонте появляются мерцающие огни города. Кирби различает шпиль Конгрегационной церкви и башню с часами Унитарианской церкви, обозначающие север и юг, но больше всего ей нравятся огни разбросанных по темной гавани лодок, точно звезды на ночном небе.

Рядом с причалом нет такси, поэтому Кирби медленно идет с чемоданами – такими тяжелыми, будто в них золотые слитки, – и любимым проигрывателем по Изи-стрит и вверх по Мэйн-стрит. За поворотом налево, на Фэйр, ей хочется бежать.

Дом. Наконец-то она дома.

Кирби оставляет багаж на ступеньках – утром заберет, – на цыпочках пробирается внутрь и поднимается по лестнице. Глупо стучать в комнату бабушки или родителей, но почему бы не разбудить Джесси.

Вот так сюрприз! В третьей спальне полно людей. Округлую фигурку в кровати загораживают две люльки. Кирби не хочет беспокоить Блэр, но улучает момент, чтобы взглянуть на крошечные лица племянников. Она не может определить, кто из них кто, но это неважно. Познакомится с ними утром.

Вниз по лестнице, по коридору, через кухню, где все еще пахнет камином, хотя им не пользовались уже сто лет, за дверь и через лужайку к «Пустячку».

В нижней спальне темно и пусто. Комната Тигра, с болью думает Кирби и поднимается по лестнице. Темнота кромешная, но свет ей не нужен: тело помнит весь путь. По «Пустячку» Кирби может ходить с закрытыми глазами.

Первая спальня, комната Блэр, пуста. Кирби может лечь прямо здесь и проспать два дня кряду, но идет дальше и открывает дверь во вторую комнату.

Джесси спит, раскинувшись на кровати, как будто выпала из самолета. Ее волосы разметались по подушке. Кирби всегда завидовала сестре: волосы у Джесси густые и роскошные, как мех норки.

У младшей ни единого изъяна ни на лице, ни в душе. О, как бы Кирби хотела вернуться в этот возраст и начать все сначала.

Она поднимает отяжелевшую руку Джесси и ложится рядом в кровать. Сестра вздрагивает, приоткрывает глаз.

– Кто тут?

– Это я. Кирби.

Джесси яростно обнимает ее, по-детски восторженно и по-взрослому сильно.

– Добро пожаловать домой. Я так по тебе скучала.

Кирби вздыхает, закрывая глаза. Это был долгий день.

Get Back

[59]

В день, когда близнецам исполняется восемь дней, Нил Армстронг, Базз Олдрин и Майкл Коллинз возвращаются в атмосферу Земли. От Ангуса Блэр получила только телеграмму, тоже восемь дней назад. Муж не позвонил в больницу, не позвонил домой. А значит… Что же это значит?

Джоуи Уэйлен присылает восемь розовых роз и открытку: «Поздравляю, сестренка!» А это совсем не то что «Я полюбил тебя первым. Навеки твой, Джоуи».

Блэр чувствует себя потерянной, как астронавт, оторвавшийся от корабля. Она одинока, растерянна, брошена.

Прямиком с парома, прибывшего с Виноградника, появляется Кирби, и Блэр светлеет. Вернулась ее наперсница. Но когда Блэр рассказывает Кирби, что чувствует себя обделенной, ведь она умудрилась потерять и Ангуса, и Джоуи, сестра упирается руками в бедра и выдает целую лекцию.

– Что бы сказала Бетти Фридан? Тебе не нужен мужчина. Ты сама можешь вырастить близнецов. Я помогу. Мы все поможем.

Блэр полна скепсиса. И в довершение ко всему она до сих пор выглядит беременной! Уже не такая огромная, как перед родами, но примерно того размера, какого была на четвертом или пятом месяце. Ее груди гигантские и тяжелые, как мешки с песком, а соски кажутся двумя пылающими точками.

Несмотря на это, Блэр обожает кормить близнецов сама. Когда их крошечные ротики тянут молоко, оно вытекает самым естественным образом и тело практически сияет от облегчения. Блэр расслабляется, только когда кто-то из детей прикладывается к груди, хотя ей и кажется, что в этот момент она похожа на корову. Кейт постоянно твердит, дескать, нет ничего постыдного в переходе на молочную смесь.

– Я нужна им, мама, – возражает Блэр. – Просто позволь мне кормить детей.

Все в восторге от малышей! Кейт, Дэвид, Джесси, даже Экзальта.

Кирби оказывается самой полезной из всего семейства. Она прекрасно ладит с детьми и всегда помнит, что перед каждым кормлением нужно принести Блэр высокий стакан воды со льдом и холодную бутылку пива. Как только близнецы прикладываются к груди, Блэр начинает отчаянно хотеть пить, а пиво, как считается, увеличивает количество молока у матери. Возможно, это всего лишь старая байка, но Блэр неохота выяснять. К тому же пиво всегда улучшает ее настроение.

Кирби не тревожит, что грудь Блэр превратилась в цеппелин, и воркует слова поддержки, называя сестру «мамочкой». Как только один из близнецов заканчивает есть, Кирби берет малыша или малышку в качалку, пока ребенок не срыгнет.

– Просто чтоб ты знала, – говорит она сестре, – я напеваю им песни протеста.

– Лучше и придумать невозможно, – отвечает Блэр.

Именно Кирби приносит наконец вторую телеграмму от Ангуса.

ЗАВТРА ВЫЛЕТАЮ ОБРАТНО. ПРИБУДУ НАНТАКЕТ СУББОТУ ПОЛДЕНЬ.

– Ангус собирается на Нантакет. В субботу. – Блэр внезапно кажется, что она сейчас потеряет сознание. – Что же мне делать?

– Поговорить с ним, – спокойно отвечает Кирби, – и постоять за себя. Ты чудесная мать, но, кроме этого, обладаешь кучей разных талантов. И если не станешь их использовать, те просто завянут. Ангус должен признать это.

– Хорошо, – соглашается Блэр.

– Знаешь что, – добавляет Кирби, – если ты считаешь, что сможешь недолго справиться с детьми одна, в субботу я заберу всех отсюда. Спланирую прогулку на лодке, чтобы вы с Ангусом могли побыть наедине.

– Спасибо, – благодарит Блэр. Она решает не говорить Кейт и Экзальте о приезде Ангуса: вдруг муж не останется.

В субботу Кирби выполняет обещание и подбивает всю семью, включая приехавшего на выходные Дэвида, отправиться на яхте на Коату. Кейт не хочет оставлять Блэр в одиночестве, но дочь настаивает, что справится. Рано или поздно ей надо научиться самостоятельно заботиться о детях.

Как только все отправляются в сторону клуба «Поле и весло», неся спасательные круги и корзину для пикника, Блэр кормит малышей, дает им срыгнуть, и те успокаиваются. Оба смотрят на мать круглыми внимательными глазами, как будто знают, что сейчас произойдет что-то важное.

– Вот именно, – объясняет Блэр. – Сегодня вы встретитесь с папочкой.

Она плачет – после родов эмоции стали совершенно неуправляемыми – и понимает: больше всего пугает не то, что Ангус не хочет ее, а то, что он не хочет детей. Но именно муж сделал ей близнецов и тем самым разрушил надежды на получение высшего образования, и именно у него хватило наглости завести роман. Поведение Ангуса непростительно, но Блэр очень сильно хочет его простить. Она без ума от детей и спустя всего девять дней после их появления на свет не может представить без них жизнь.

Но детям нужен отец.

А еще – к черту Бетти Фридан – Блэр хочет, чтобы муж вернулся.

Близнецы засыпают, и она тут же долго плещется в горячем душе прямо в особняке – будь дома Экзальта, ни за что не позволила бы, – а затем расчесывается и надевает новое светло-голубое клетчатое платье, беременного фасона, но очень милое. Блэр наносит макияж, брызгается духами, вдевает жемчужные серьги. Затем она закуривает сигарету и ждет на заднем дворе.

В десять минут двенадцатого подъезжает машина.

Следом хлопает дверь.

Блэр спешит в дом, но ждет в конце коридора, пока не раздастся стук. И лишь затем медленно, очень медленно направляется к входной двери.

Открывает и видит… разумеется, мужа.

– Блэр! – восклицает Ангус.

Он выглядит… иначе. Похоже, неделями не брился, отпустил бороду, а сильно отросшие волосы кажутся неряшливыми.

В очках муж похож на Джона Леннона или революционера Эбби Хоффмана. На нем джинсы – Блэр пытается вспомнить, видела ли она когда-нибудь Ангуса в джинсах, – и серая футболка с зелеными буквами МТИ спереди. Обут Ангус в пару плетеных сандалий. Такое впечатление, что муж не трудился в Центре управления полетами, а тусовался в Хейт-Эшбери с поклонниками Jefferson Airplane.

И все же этот новый облик – веселый и расслабленный – дает Блэр надежду. Может, Ангус изменился. Если бы он появился здесь в привычном костюме и с короткой стрижкой, их отношения остались бы прежними, то есть неудовлетворительными.

А что, если Ангус изменил стиль под влиянием Трикси?

Вдруг Трикси – одна из тех, кто не бреет ноги и не моет волосы, может, даже увлекается групповухой и экспериментирует с ЛСД.

Блэр придерживает дверь.

– Заходи.

Когда Ангус проходит мимо, она принюхивается, не пахнет ли его одежда марихуаной.

Слава богу, нет.

Блэр закрывает дверь и поворачивается к мужу, человеку, который увел ее от собственного брата, походя упомянув Эдит Уортон. Как поступить: пригласить Ангуса в официальную гостиную или вернуться на кухню, чтобы выпить кофе или пива? Ей не хочется, чтобы муж чувствовал себя слишком комфортно.

Блэр выбирает остаться в коридоре у подножия лестницы, где можно сразу услышать, если малыши заплачут.

– Расскажи мне о Трикси, – решается она. – Только правду.

– Нас познакомил доктор Кушин.

Доктор Кушин! Знаменитый профессор микробиологии МТИ в отставке, в доме которого состоялась та самая злополучная вечеринка?

Блэр подозревала, что в кабинете мужчины обсуждали не только науку. Они говорили о женщинах! Леонард Кушин наставлял Ангуса, как найти любовницу!

– Доктор Беатрикс Скофилд, – продолжает Ангус, – уважаемый психоаналитик. Она получила докторскую степень в Университете Джонса Хопкинса и возглавляет кафедру в МТИ.

– Мне не интересно ее резюме, – рубит Блэр. – Я просто хочу знать, любишь ли ты ее.

– Блэр, она не моя любовница. Я для нее пациент. Помнишь мои приступы? Они вызваны клинической депрессией. Я работаю с Трикси – доктором Скофилд, – и мы добились некоторых успехов.

Блэр сконфужена, но ей становится немного легче.

– Так она психоаналитик? Как Фрейд? Ты лежишь у нее на кушетке?

– Да. Но терапевтические беседы – это только половина лечения. Вторая половина – лекарства. – Ангус смущенно усмехается. – И это работает. Мне лучше.

– Но почему ты сразу не признался? – теряется Блэр.

– Мне было стыдно. Я смущался. Не хотел, чтобы ты считала меня дефективным, жалела, что вышла за меня замуж… и забеременела. – Ангус сглатывает. – Я не хотел, чтобы ты жалела, что не вышла замуж за Джоуи, ведь с ним легко и весело. А потом, когда увидел вас вместе, то не стал объяснять. Я правда хотел, чтобы ты подумала, будто у меня тоже кто-то есть.

– Поцелуй с Джоуи был ошибкой.

– Трикси мне все объяснила. Сказала, что Джоуи просто пытался расквитаться со мной за прошлые обиды.

«А вот я об этом не подозревала», – думает Блэр. Между ней и Джоуи всегда была химия. Блэр так и подмывает рассказать Ангусу, как его братец бросился за взбитыми сливками, но вместо этого она говорит:

– Нет ничего постыдного в том, чтобы обратиться за помощью.

– Я всю жизнь был умным, – признается Ангус. – Думаю, бесился из-за того, что сам не могу справиться.

– Нет, Ангус.

– Знаешь, когда я наконец решил обратиться к Трикси? Когда понял, что ревную всякий раз, когда думаю об астронавтах. – Он тянется погладить Блэр по щеке. – И нет, не потому, что ты считаешь их такими красивыми или их фотографии висели у тебя на стене в общежитии. – Ангус откашливается. – Я ревновал, потому что они смогли покинуть этот мир. Так мало держало меня здесь.

– Ангус! – восклицает Блэр.

– Но больше меня не преследует это чувство. Трикси – доктор Скофилд – вправду помогла.

«Спасибо тебе, Трикси», – думает Блэр.

Ангус сейчас кажется нежнее, чем когда-либо прежде. Но стал ли он сговорчивее?

– Трикси – не единственная наша проблема, Ангус, – говорит Блэр. – Я хочу вернуться в школу, получить степень магистра по американской литературе и стать профессором, как ты.

Ангус смотрит на жену. Возможно, он изменился, думает Блэр, но не настолько. По-прежнему хочет, чтобы жена сидела дома, воспитывала детей, протирала пыль с игрушек на полках, мастерски готовила poulet au porto.

– Думаю, мы могли бы нанять помощницу, – неожиданно отвечает он. – Да и я смогу научиться менять подгузники.

Блэр разочарованно вздыхает. Она всего девять дней как стала матерью, но уже поняла, что ее смутное предродовое представление о том, чего потребуют двойняшки, ни в какое сравнение не идет с ежедневной, ежечасной реальностью их потребностей.

– Речь идет не только о смене подгузников, – твердо говорит она. – И ты должен это знать. Мне нужно, чтобы ты стал настоящим партнером.

«Разве ты не гордишься мной, Бетти Фридан?» – думает Блэр. Ее сердце колотится, кулаки сжаты; она осознает, что прошедшие месяцы тревоги и несчастья подходят к концу сейчас, в вестибюле бабушкиного дома. Ангус стоит неподвижно. Он берет жену за руки и пристально смотрит тем внимательным взглядом, который впервые привлек ее еще в кембриджской квартире.

– Понимаю, Блэр. Правда понимаю. Я хочу быть рядом с тобой и детьми. И хочу, чтобы ты могла заниматься тем, что делает тебя счастливой.

– Ловлю тебя на слове.

– Я люблю тебя, Блэр.

Она не совсем готова ответить взаимностью.

– Я горжусь тобой. – Блэр бросает взгляд в небо. – Мы высадились на Луну, Ангус. Это замечательно!

– А ты произвела новую жизнь. Чудеснее этого нет ничего.

Блэр, конечно, соглашается, но лишь пожимает плечами.

– Можно увидеть наших малышей? – спрашивает Ангус.

– Сразу после того, как ты меня поцелуешь.

И он целует, ощущение одновременно знакомое и чужое. Борода колется, Блэр запускает пальцы в длинные волосы мужа и гладит их.

Затем берет Ангуса за руку и ведет вверх по лестнице.

Both Sides, Now (реприза)

Билл Кримминс переезжает обратно на Пайн-стрит. Он говорит, что так правильно, и Кейт соглашается, хотя и боится, что теперь Билл прекратит попытки получить сведения о Тигре. Она делится с ним опасениями, а Билл отвечает:

– Кэти, не глупите. Я делаю все, что в моих силах, чтобы обо всем узнать.

Великодушный ответ, особенно если учесть, что сам Билл совсем недавно потерял свою дочь – вторично, – и на этот раз не только Лорейн, но и Пика. Кейт спрашивает Билла, не получал ли он от них известий, и Билл выдавливает улыбку, в которой, кажется, заключено четыре десятилетия сердечной боли.

Наступает август, в доме вовсю кипит жизнь. Ангус и Блэр воссоединились, у зятя появилось свободное время до начала занятий в МТИ, и они с Блэр решают, что хотят остаться во «Все средства хороши» до Дня труда. Кейт рада за старшую дочь и счастлива, что внуки живут под одной с ней крышей, хотя и начала спать с берушами.

Кирби нашла работу на три дня в неделю на стойке регистрации отеля «Гордон Фолджер», подменяя студентку колледжа, у которой внезапно умерла бабушка. Дочь рассказывает Кейт, как первую половину лета думала, что хочет стать специалистом по политологии, но скандал с Кеннеди разочаровал ее. Теперь она выбрала гостиничный менеджмент и планирует провести семестр за границей в Швейцарии, средоточии роскошного гостеприимства. Вот бы еще Экзальта оплатила обучение.

В выходные Кирби берет Джесси на пляж.

Кейт нравится, что дочери проводят время вместе, но она переживает, что младшая слишком быстро повзрослеет.

– Не смей пить алкоголь рядом с сестрой, – приказывает она Кирби, – и не кури травку. Обещай мне.

– Обещаю, – говорит та с лукавой полуулыбкой, которая означает бог весть что. – Мы читаем, спим, переворачиваемся каждые пятнадцать минут, плаваем, гуляем и собираем ракушки. А еще разговариваем.

Разговаривают о чем? Кейт любопытно. Джесси знает секрет матери. Пожалуй, следовало бы беспокоиться о том, что дочь проболтается, но отчего-то ее это не волнует. Когда Кейт поделилась секретом, у нее словно гора с плеч свалилась. В некоторые дни даже кажется, что сила тайны рассеялась, как если бы вы включили свет и обнаружили, что в шкафу нет чудовища.

Кейт не пьет и даже не хочет пить уже целую неделю.

Череду ярких, жарких, солнечных дней нарушает штормовой ветер. Кейт всегда любила дождливые дни на острове. Обычно она разжигала огонь и предлагала поиграть в настольные игры, но на этот раз Кирби объявляет, что они с Джесси идут в боулинг.

Кейт замирает. Боулинг был фишкой Тигра.

Это его конек.

– Мама, хочешь пойти с нами? – спрашивает Кирби.

Кейт порывается отказаться, но куда еще ей себя деть? Экзальта в последнее время с утра до ночи занимается странными делами. Утверждает, будто у нее появился друг, который живет в нескольких кварталах отсюда. Сегодня мать отправилась вниз по Фэйр-стрит с зонтиком, надев дождевые сапоги и неся в руке эспадрильи, чтобы те не промокли.

Кейт могла бы остаться дома и помочь Блэр и Ангусу с малышами, но зять ввел научный метод графика кормления и сна, который творит чудеса. Так почему бы не присоединиться к двум дочерям? Почему бы не поиграть в боулинг?

Клуб находится в центре острова, вниз по грунтовой дороге Янгс-вэй. Кейт не была здесь с тех пор, как много лет назад подвозила Тигра, еще до того как сын научился водить машину. В последний раз она посещала один из его турниров – Тигр выигрывал все без исключения – и слышала слова кого-то из старожилов Нантакета, мол, а парень достаточно хорош, чтобы стать профессионалом. Это вызвало у Кейт усмешку. Как будто ее единственный сын мог потратить свою жизнь на то, чтобы стать профессиональным игроком!

Теперь она без колебаний согласилась бы на такую судьбу.

В кегельбане пахнет жареным арахисом, сигаретным дымом и сыростью. Сегодня здесь многолюдно, потому что идет дождь, но уютно и дружелюбно. Кирби подходит к столу и бронирует десятую дорожку, которая находится вдоль дальней стены, а не, слава богу, в центре событий, где за ними могут наблюдать посторонние.

Они надевают отвратительные туфли, которые больше подошли бы гангстеру или клоуну. (Кейт вздрагивает при мысли о других ногах, что побывали в этих ботинках, и тут же вспоминает Экзальту, весело шагающую в сапогах по Фэйр-стрит. Очень любопытно.) Покупают большой пакет теплого неочищенного арахиса и три кружки березового пива. К боулингу готовы!

Игра обманчиво проста – сбивать кегли тяжелым мячом, – но Кейт требуется некоторое время, чтобы понять, как вставить пальцы в отверстия, сделать правильное количество шагов и выпустить мяч с нужной силой и точностью. После нескольких попаданий в желоба у нее получается и кегли начинают падать. В первом фрейме Кейт сбивает шесть, Кирби – семь, а Джесси – все десять кеглей за два броска. Кейт нравятся звуки, предвкушающий грохот мяча, катящегося по глянцевым доскам, и треск при ударе о кегли.

На заднем плане играет музыка: Bill Haley & His Comets, Чак Берри и Chad & Jeremy. Кейт пьет березовое пиво и роняет на пол арахисовую скорлупу. Когда подходит ее очередь, она берет мяч, словно выточенный из бело-зеленого мрамора, и держит перед лицом. В этот момент мать чувствует Тигра так остро, что почти верит: если обернется, то увидит сына, сидящего между сестрами. Кейт слышит его смех. Тигр здесь.

Дух сына витает в атмосфере. Кейт отводит руку и бросает мяч. Страйк!

В тот вечер она слушает Уолтера Кронкайта в одиночестве. Блэр наверху с детьми, один из которых плачет; Ангус побежал за пиццей; Джесси и Кирби смотрят «Буча Кэссиди» в кинотеатре «Дримлэнд»; Экзальта с Биллом Кримминсом отправилась в «Клуб рыбаков» играть в бридж.

Экзальта и Билл Кримминс. Кейт вдруг задается вопросом, нет ли между ними чего-то большего, чем кажется на первый взгляд. Билл живет на Пайн-стрит именно в том направлении, куда ходит Экзальта по своим таинственным делам. Тогда становится ясно, почему он переехал, хотя мог бы остаться в «Пустячке», не оплачивая аренду. Билл хотел иметь свой собственный угол, возможность побыть наедине с Экзальтой, подальше от пристального внимания.

Кейт настолько поглощена своей невероятной и в то же время правдоподобной теорией, что пропускает первую часть репортажа Кронкайта, но взбадривается, когда слышит упоминание камбоджийской границы и тропы Хо Ши Мина.

– Ранее сегодня были подтверждены жертвы: семнадцать американских солдат пострадали в результате авиаудара по позиции вблизи города Свайриенг, – говорит Кронкайт.

Семнадцать жертв. Рядом с камбоджийской границей. Тропа Хо Ши Мина. «Пострадали» означает… погибли? Или ранены? Некоторые убиты, некоторые только ранены?

Тигр!

Кейт звонит Дэвиду. Она с трудом переводит дыхание. Вечерние газеты уже доставили, о новости ни слова.

Дэвид обещает дождаться вечернего выпуска новостей. Утром сразу перезвонит.

Кейт пытается объяснить мужу сегодняшнее происшествие в кегельбане. Она почувствовала дух Тигра. Подняла мяч и ощутила, будто сын поддерживает локоть. Тут-то она и забила страйк.

Тогда это показалось игрой воображения, но теперь Кейт понимает: то был знак. Именно в то мгновение Тигр умер. Погиб под авиаударом, и его душа отлетела на Нантакет, в боулинг «Мид-Айленд», где он помог мамочке выбить все кегли.

Тигр!

В дверь входит Ангус с пиццей, и Кейт выключает телевизор. Она идет за зятем на кухню, словно зомби.

– Хочешь кусочек, Кейт? – спрашивает Ангус.

Она качает головой и наливает себе водки.

Утром звонит Дэвид, новостей по-прежнему нет. Семнадцать жертв на тропе Хо Ши Мина, рядом со Свайриенг.

– Мы не знаем, кто из солдат там был. Не знаем, Кэти, – убеждает Дэвид.

Но Кейт знает. Она ощутила сына. И совсем не так, как раньше, когда думала о нем. Чувство было моментальным, интуитивным.

– Приезжай сегодня, – просит она.

Сегодня пятница. Дэвид забронировал место на шестичасовой паром вместе со всеми остальными адвокатами, врачами и бизнесменами Бостона.

– Приезжай прямо сейчас. Пропусти работу. Пожалуйста, Дэвид. – Если Тигр мертв, они пошлют кого-нибудь в Бруклин. – Оставь записку на входной двери. Чтобы нас могли найти.

– Хорошо, – шепчет Дэвид.

Кейт не может рассказать девочкам, потому что не хочет, чтобы те разнервничались.

Вся семья наслаждается августом. Все, кроме нее, счастливы. Джесси и Экзальта вернулись из клуба. Сегодня у Джесси был последний урок, дочь получила сертификат и записку от тренера Сьюз: «Я очень рада, что этим летом познакомилась с Джессикой. У нее задатки отличной теннисистки. К тому же Джесси – чудесный человек». Кейт улыбается:

– Какое милое письмо! – Но голос звучит неискренне.

– Надо это отпраздновать! – восклицает Экзальта. – Может, поужинаем в саду ресторана «Шантеклер»?

– Я не могу, мам, – отказывается Кейт.

– Почему?

– Следующим паромом приезжает Дэвид.

– Так рано? – Экзальта вовсе не рада.

– И я подожду папу! – поддерживает Джесси.

– Нет-нет, отправляйся с бабушкой! И Кирби захватите! – спешно говорит Кейт.

Дэвид заходит в дом. Она сидит на краешке кровати, сжимая прошлогоднюю фотографию всей семьи.

Кейт боится спуститься и поприветствовать мужа, вдруг у того плохие новости. Они встречаются на середине лестницы, и Дэвид сразу говорит:

– Ничего.

Ничего. Прошлой ночью никто не приходил в дом, никто не звонил.

«Сколько же так будет продолжаться?» – мучается Кейт.

– Пойдем со мной в церковь, – просит она. – Мне надо помолиться.

Дэвид вздергивает бровь.

– В церковь? – Он кивает. – Катарина Николс, пусть это послужит подтверждением, что для тебя я сделаю что угодно.

Они выходят и направляются вниз по Фэйр-стрит. Дэвид – еврей, а евреи, как правило, не молятся в христианских церквях. Кейт и Дэвид женились в Государственной резиденции штата Массачусетс. Брак скреплял судья, с которым Дэвид был знаком по работе. Родители жениха, Бад и Фрида, прилетели из Флориды, чтобы быть свидетелями, а после пригласили молодоженов на ужин в «Локе-Обер»[60]. Экзальта отказалась присутствовать и не разрешила пойти Пенну, хотя отец тайно организовал лимузин, чтобы доставить Кейт и Дэвида в гостиницу в Беркшире на трехдневный медовый месяц. Все понимали, что Экзальта против брака, потому что зять – еврей.

То, что Дэвид еврей, никак не влияет на их супружескую жизнь. Кейт водит детей в церковь на Пасху и Рождество, а раз за лето они посещают вечернюю службу в церкви Святого Павла.

Вначале Кейт думает пойти именно в церковь Святого Павла. Это красивый собор с органом и настоящими витражами от Тиффани. Семья Николс уже несколько поколений состоит в приходе церкви Святого Павла, хотя Кейт признает, что это скорее социальное, чем религиозное мероприятие. Она преклонит колени на вышитую подушечку, будет смотреть на свет, проникающий через роскошные окна, и молиться – и Дэвид станет молиться вместе с ней. Но в последний момент Кейт передумывает и переходит улицу к Квакерскому дому собраний. Дэвид расслабляется.

Он распахивает деревянную дверь, и они входят в простой молитвенный дом. По обе стороны прохода стоят деревянные скамьи, впереди возвышение с сиденьями; четыре простых окна на двадцать четыре стекла. Помещение излучает святость, чистоту и свет, которые так нужны Кейт. Она знает, что квакеры ценят молчаливое сосредоточение. Церковь для них – это когда два или больше людей молятся вместе, ничего общего с кирпичами и раствором.

Кейт садится. Дэвид садится. Кейт склоняет голову. Дэвид берет ее за руку.

Они и есть церковь.

Ричард Пеннингтон Фоли. Тигр. Кейт закрывает глаза и видит его пухлые младенческие ножки и круглые щечки. Слышит хихиканье сына, когда того щекочут сестры. Видит, как он дуется из-за бобов в тарелке, – позже Кейт найдет их расплющенными под ковром в комнате Тигра. Она помнит, как сын гонялся за чайками на пляже, скакал по камням, хватал крабов за задние лапы и размахивал ими – клешнями и всем остальным – перед сестрами. Вспоминает, как Тигр тщательно застегивал пуговицы на рубашке и смачивал волосы перед ужином с Экзальтой в «Юнион Клаб». Вспоминает, как от него пахло после футбольной тренировки – потом, травой, гордостью. Кейт видит Тигра в прыжке за мячом, как сын прокладывает себе путь в конечную зону. Он был таким превосходным игроком, что мать почти смущалась. Она видит сына с Мэджи в ночь перед отправкой, его подбородок лежит на голове подруги, а глаза закрыты, как будто он запоминает ощущения. Кейт тогда отвернулась, решив, что их отношения ненастоящие, ведь те завязались так недавно. Мэджи бросила бы Тигра ради первого попавшегося свободного мальчика. А вот Кейт никогда не оставит сына.

И Тигра никем не заменить. Она его мать. Навсегда.

Если сын погиб, думает Кейт, она никогда не оправится. Все будет кончено.

В доме собраний под защитой простых белых стен она чувствует себя в безопасности. Снаружи доносится пение птиц, а через окно видны зеленые листья дуба и пронзительная синева безоблачного неба. Бог там, наверху, полагает Кейт. По крайней мере, надеется.

«Береги его», – мысленно молит она. Это самая настоящая окопная религия. Единственный человек, который желает солдату жизни больше, чем сам солдат, – его мать. Кейт хотела бы молиться с чистым сердцем, с достойным прошлым. Хотела бы быть более набожной, верующей, раскаявшейся. Она осознает себя. Понимает свои грехи, признает недостатки, раскаивается в ошибках.

Так много грехов.

Так много недостатков.

Так много, слишком много ошибок.

Если Тигр погиб, это ее вина.

Кейт встает.

– Пойдем.

– Уверена? – спрашивает Дэвид.

– Да. Спасибо тебе.

Они подходят ко «Все средства хороши», на дорожке стоят Экзальта с Кримминсом.

У Билла в руках конверт.

«Телеграмма, – думает Кейт. – Дорогая миссис Левин, с великим прискорбием сообщаем, что…»

Она кричит. Воет, сгибается вдвое, наклоняется посреди Фэйр-стрит, задыхается, вырывается, всхлипывает. Дэвид хватает ее за талию, пытаясь поднять.

– Катарина! – одергивает Экзальта, хмурясь.

Кейт все равно, как она выглядит. Все равно, кто ее видит и какую сцену она устраивает. Ее сын мертв.

Билл Кримминс бежит к ним, сжимая в руках конверт, но Кейт не хочет, чтобы тот приближался. Она размахивает руками и кричит:

– Уходи! Убирайся! Ты обещал помочь ему! Обещал, что вернешь его домой!

– Кэти, – говорит Билл, – я тоже видел репортаж, но это не то, что ты думаешь. Это просто письмо. Письмо от Тигра. Просто прочитай его, посмотри, что там написано. Оно от Тигра.

Дорогая мамуля,

когда ты получишь это письмо, я буду сидеть на пляже Гуама. У меня неделя увольнительной. Гуам – это американская территория посреди Тихого океана. Ты, может, и так об этом знаешь, а вот я совершил открытие. Наверное, стоило лучше учить географию.

Увольнительную мне дали за участие в перестрелке, в которой погиб почти весь взвод. Я собрал останки моего приятеля Щена и оставался рядом, пока не прилетел вертолет. Затем меня перевели на специальное задание в Камбоджу, где мы успешно захватили двадцать тонн грузов, направлявшихся к чарли. Это было опасно и тяжело, мы работали в основном ночью, а днем прятались. К тому же нельзя было понять, кому из камбоджийцев можно доверять, а кто симпатизирует коммунистам. У нас даже не было надежного источника питьевой воды, поэтому ребята стали пить прямо из Меконга, даже не пытаясь очистить воду, и некоторые заболели дизентерией, а кое-кто даже умер.

Затем меня вместе с пятью другими солдатами перевели в разведку. Среди них был парень по имени Банджо из Кейп-Джирардо, у которого заканчивался срок службы. По сути, сразу после задания он мог вернуться домой к жене, трехлетней дочери и малышу, которого даже не видел. Мы сразу поняли, что Банджо тугодум, но у него было больше опыта, чем у всех нас, вместе взятых, поэтому я надеялся, что опыт компенсирует мозги. Мы шли через границу обратно во Вьетнам – тридцать часов в течение двух дней – и наконец встретили на тропе чарли. Те нас не заметили, поэтому был отдан приказ пропустить их и устроить засаду сзади, но Банджо просто вышел из себя и начал палить из винтовки, и тогда мы попали в жестокую перестрелку.

Мы все отступили, но заблудились в джунглях, а когда Банджо подстрелили, он выронил нашу рацию. Другой парень, Ромео, наступил на мину-ловушку и получил бамбуковый шип прямо в ногу, поэтому не мог идти дальше, к тому же дико завывал. Я отправился на поиски рации, без нее мы потерялись бы, и нашел ее. Здоровенный парень по имени Фитц перекинул Ромео через плечо, а я взял Банджо, и мы выбрались из джунглей на поляну. На самом деле это оказалась разбомбленная деревня. Все вокруг было разрушенное, черное и обугленное, кое-где еще горело, и я выстрелил в воздух, вдруг кто-нибудь появится.

Тогда и услышал плач. Я искал, пока не нашел маленького мальчика, пяти или шести лет, сидящего рядом с убитой женщиной, очевидно матерью. Я взял малыша на руки, мы вызвали по радио вертолет, и ребенок отправился с нами. Я пытался выяснить, как его зовут, но он только твердил: «Везу, везу». Тогда я сказал: «Хорошо, тебя зовут Везунчик, и так скажу, дружок, имя тебе подходит».

Через несколько дней меня вызвали к одному из больших начальников, полковнику Дж. Б. Нейману, на личную аудиенцию. Я подумал, вдруг у меня проблемы. Я не сделал ничего плохого, но, несмотря на это, сильно нервничал.

Я сел за стол напротив полковника Неймана, и тот сказал: «Ну что, рядовой Фоли, кажется, у тебя есть ангел-хранитель». – «Сэр?» – не понял я. Тогда полковник рассказал, что кто-то из высшего эшелона – недосягаемо высокого – позвонил справиться обо мне. Полковник немного покопался и узнал о моих «героических усилиях» на поле боя: как я остался с телами приятелей Щена и Жаба, вернулся за рацией и помог Банджо, а еще спас из деревни вьетконговского ребенка.

Я совсем забыл сказать, что на маме Везунчика была черная вражеская роба. И полковник заметил: «Любой другой солдат решил бы, что проще пристрелить мальчишку». А я ответил: «Это был маленький мальчик, сэр, очень маленький. Он даже не понимал, отчего вокруг война. Он забрался мне на руки и крепко обнял за шею. Я не собирался допустить, чтобы с ним что-то случилось».

Полковник сказал: «Ты хороший солдат, Фоли, и верный патриот. Нам нужны такие, как ты. Назначаю тебе повышение и целую неделю увольнительной. Свободен».

Я встал, отдал честь и попрощался: «Да, сэр! Спасибо, сэр!»

Только на улице я задумался, кто же справлялся обо мне. И понял: связями воспользовались или ты, или бабуля. Я не собираюсь скрывать от тебя, мама: полковник предложил мне непыльную должность – работу в службе снабжения, по сути, сидеть целый день на складе и следить за поставками. Я отказался, мам, и вот почему.

Мне нравится быть солдатом. Я в этом хорош. Я видел, как разлетаются на куски мои товарищи по оружию – мои братья, гори оно все огнем, – и я должен почтить их память, оставшись на передовой и закончив то, что мы вместе начали. Я не могу прятаться в снабжении только из-за того, что принадлежу привилегированной семье и у меня есть связи.

Когда я вернусь домой с Гуама, меня назначат сержантом в новый взвод. Я стану командиром, мам.

Я хочу сказать тебе одно. И хочу, чтобы ты услышала меня громко и четко, не так, будто я кричу из другой комнаты или с дороги, как обычно, а так, будто стою перед тобой, мам, держу тебя за руки и смотрю глаза в глаза. Я планирую благополучно вернуться к тебе домой. Но самое главное – это не то, выживу я или умру, мама. Самое главное, чтобы ты каждую ночь ложилась спать с верой в то, что вырастила героя.

С любовью, твой сын

Тигр

Ноябрь 1969-го

Someday We’ll Be Together

[61]

На этих выходных все происходит впервые. Мэджи никогда не бывала на острове Нантакет и никогда не отмечала День благодарения вдали от семьи. Когда миссис Левин позвонила и пригласила ее, сказав: «Теперь, когда вы с Тигром помолвлены, ты должна приехать познакомиться с семьей», Мэджи думала, что ее мать будет против. Однако та практически сама собрала сумку и вытолкала дочь за дверь.

– Все идет как надо, – сказала Джин Джонсон. – Тебе двадцать лет. Пора начинать свою собственную жизнь.

Мэджи знает, что родителям нужно кормить и одевать ее трех восьмилетних братьев; и кроме того, матери нравится Тигр. Она была вне себя от счастья, когда Мэджи показала ей письмо, в котором он сделал ей предложение. Мэджи написала ответ, согласилась, и они назначили дату: суббота, четвертое июля семидесятого года.

Тигр вернется домой в конце мая, как раз вовремя, чтобы подобрать смокинг.

В среду днем Мэджи, а также кланы Левин-Фоли и Уэйленов, прибывают на пароме на Нантакет. Мэджи переживает, что ее может укачать: она родилась и выросла в крошечной деревушке Карлайл, штат Массачусетс, и ее опыт передвижения по воде ограничивался гребной лодкой на Уолденском пруду. Но паром огромный, целый плавучий дом, в котором помещаются сорок машин. Они съезжают на сушу караваном: Мэджи в универсале с родителями Тигра и его сестрами Джесси и Кирби; другая сестра Тигра, Блэр, с мужем и четырехмесячными близнецами едут следом в черном «Форде-Гэлэкси». На берегу мать Тигра, Кейт, объявляет, что у нее есть сюрприз.

Кирби и Джесси хором стонут. Кирби очень красивая, настоящая модель – стройная, с золотистыми, как у Тигра, волосами и тонкими чертами лица, а Джесси – смуглая и загадочная, словно цыганское дитя.

Мэджи всегда хотела иметь сестру. Она отчаянно жаждет, чтобы все три сестры Тигра приняли ее, поэтому следит за каждым их шагом.

– Ну что за сюрприз? – спрашивает Кирби.

Кейт расплывается в улыбке. Мэджи считает мать любимого довольно сдержанной и правильной, поэтому очень удивлена таким внезапным энтузиазмом.

– Огромный сюрприз! Дэвид, не сворачивай.

Муж Кейт, Дэвид, очень добр и приветлив с Мэджи. Перед их отъездом из Бостона он отозвал ее в сторону и сказал:

– Не позволяй этой семье запугать тебя. Здесь много сильных женщин. Просто будь собой.

Дэвид спрашивает Кейт:

– Что за туза ты прячешь в рукаве, а, Кэти Николс?

– Нечто совершенно чудесное! – Она, как ребенок, хлопает в ладоши. – Веди, куда я говорю.

Мэджи вздохнет с облегчением, если они поедут в отель, а не в дом бабушки. В своем последнем письме Тигр написал, что все выходные ей придется принимать душ на улице. Мэджи запаниковала. На улице было всего градуса три; уже несколько недель стояли заморозки. Тигр же просто пошутил?

Караван из двух автомобилей с грохотом катится по мощеной главной улице с очаровательными витринами. Мэджи глазеет на тыквы в витринах, кукурузу у дверей, последние оранжевые и красные листья на деревьях по обочинам дороги.

– А Блэр знает, куда мы едем? – спрашивает Джесси.

– Нет. – Кейт опускает окно и машет рукой.

– Что это делает мама? – спрашивает Блэр у Ангуса. – Куда мы направляемся?

– Кажется, показывает следовать за ними. Может, хочет посмотреть на океан? У вас есть такая традиция на День благодарения?

– Нет, – растерянно роняет Блэр.

День благодарения они обычно празднуют в доме Экзальты в Бикон-Хилл. Например, как в прошлом году, когда Блэр съела моллюска, который ей не пошел, а на следующий день обнаружила, что беременна. Однажды, когда она была подростком, семья приехала на День благодарения на Нантакет. Было дождливо и холодно, Кейт разожгла в гостиной камин, забыв открыть дымоход, и гостиная наполнилась дымом, а Экзальту чуть удар не хватил из-за того, что сажа испортила фреску. Потом выяснилось, что перед отъездом бабуля забыла забрать индейку, заказанную в «Сейвенорс», и в итоге на День благодарения они ужинали в «Топке». В знак протеста против того, что праздник принял такой оборот, Блэр заказала говядину «Веллингтон». В этом году ей не хотелось возвращаться на Нантакет. Там было тесно, особенно после того, как Кейт пригласила Мэджи, но мама настаивала, что все поместятся.

– Понятия не имею, куда они направляются, но мне сейчас не до сумасбродных затей, – ворчит Блэр. – Дети вот-вот проснутся и потребуют есть!

– Да они только что заснули. У нас по крайней мере час в запасе, а то и больше. Поедем следом, отчего бы и нет? – Ангус гладит жену по ноге. – Пустимся в приключения.

Блэр берет мужа за руку и откидывается на сиденье. Ангус совершенно изменился, ведет себя заботливо и спонтанно. Он получил огромную премию от НАСА – десять тысяч долларов! – но отказался от предложения работать в следующей миссии. Ангус собирается спокойно преподавать, наставлять аспирантов и помогать с детьми.

Эта психотерапевт – Трикси – просто колдунья, Ангус действительно выглядит намного лучше. У него давно не было приступов, он куда расслабленнее и спокойнее. Муж улыбается и смеется, всегда рядом, всегда помогает. Блэр позвонила в приемную комиссию Гарварда, чтобы узнать, как обстоят дела с отсрочкой, и ей сообщили, что она может начать учебу в январе. После возвращения домой из Нантакета Блэр отлучит малышей от груди и проведет собеседование с нянями.

Родители направились на Мадакет-роуд. Если они хотели посмотреть на океан, почему бы не поехать в Циско? Это гораздо ближе.

– Куда мы едем? – недоумевает Блэр.

Кирби не может поверить, что в День благодарения им подкинули сюрприз. Весь смысл праздника в традициях, однообразии. Но если весь прошлый год оказался чередой огромных непредсказуемых перемен, так почему День благодарения должен стать исключением?

Интересно, участвует ли в этом сюрпризе бабушка. Экзальта приехала на остров в понедельник, что было совершенно неслыханно. Кирби всерьез задумалась, есть ли доля правды в словах Джесси, дескать, та лично видела, как в ночь высадки на Луну Экзальта и мистер Кримминс целовались, по-настоящему целовались!

Кирби не уверена, что бабуля и мистер Кримминс спят вместе – боже упаси! – но признает, что Экзальта стала мягче. Этой осенью Кирби долго добивалась благосклонности бабули. Даже раз в неделю обедала с ней в «Юнион Клаб», потому что Экзальта согласилась выделить три тысячи долларов, которые нужны для оплаты семестра в Женеве.

Во время последнего обеда бабуля заказала бутылку шампанского и они немного выпили. Экзальта наклонилась через стол:

– Катарина, расскажи-ка мне о своей личной жизни. Разумеется, у тебя кто-то есть.

Кирби почувствовала, как к щекам непривычно приливает тепло.

Она не знала, было то смущение, нервозность или любовь. Кирби встречалась с Дарреном. Было свидание в бургерной мистера Бартли, затем они сходили в аквариум, потом встретились в Бостонской публичной библиотеке, чтобы вместе позаниматься, а после отправились в Чайна-таун есть лапшу. Кирби старалась вести себя непринужденно, потому что сразу после Нового года уезжала в Швейцарию и не могла рисковать и заводить серьезную романтическую связь. Но потом Даррен объявил, что в том же семестре будет учиться в университете в Генуе, итальянском городе, до которого всего два часа езды на поезде, и Кирби вдруг начала фантазировать, какой бурный роман они могли бы завести в городах, где их никто не знает, на континенте, где их никто не осудит.

– Да никого такого, – сказала она.

– Так уж и никого?

– Ну…

Экзальта сверлила ее взглядом, и Кирби поняла, что бабуля и вправду хочет получше узнать жизнь внучки. Она мысленно перенеслась на пятьдесят лет вперед, в 2019 год, когда у нее самой уже могут появиться внуки. Разве она не хотела бы узнать правду об их жизни? (Как будет выглядеть жизнь двадцатиоднолетней девушки в 2019 году, Кирби даже представить не могла.)

– Есть кое-кто, мы время от времени встречаемся.

– Я так и знала! Ты вся сияешь. Расскажи мне о нем.

– Ну, он учится в Гарварде.

– Отлично! Гарвардец, как твой дед!

«Ничего похожего на дедулю», – подумала Кирби.

– Его мать – доктор, а отец – судья. У них дом на Винограднике Марты. Там мы и познакомились.

– Звучит чудесно. А почему ты прячешь его? По твоим рассказам, он восхитительный. И красивый, правда?

– Очень.

– Я так и думала! – Экзальта налила себе и внучке еще шампанского. Кирби следила, как шипели, лопались и испарялись пузырьки. В точности как развеется энтузиазм Экзальты по поводу загадочного мужчины Кирби. – Почему бы тебе не пригласить его на День благодарения?

– У него есть семья. Родители, тети, дяди и кузены.

Она сделала глоток шампанского. Если расскажет всю правду о Даррене, им понадобится еще одна бутылка.

Но почему бы не выложить все как есть?

Кирби подумала о сенаторе Кеннеди, который двадцать пятого июля вышел на телевидение и произнес речь с объяснениями и извинениями по поводу инцидента в Чаппаквидике. Содружество Массачусетса не вспыхнуло, граждане не потребовали головы Кеннеди, не бросили его в тюрьму и не лишили места в сенате. Если страна смогла принять историю Кеннеди о том, что он был растерян, сбит с толку и находился в состоянии шока после аварии – настолько, что даже не позвонил в полицию, – то и Экзальта сможет принять отношения Кирби и Даррена Фрейзера.

По крайней мере, Кирби на это надеялась.

– Даррен – черный, – решилась она. Положила руки на льняную скатерть по обе стороны от серебряных приборов и заставила себя произнести эти слова прямо в лицо бабуле. – Он негр.

Экзальта моргнула, а затем сказала:

– Я многому научилась за свои семьдесят пять лет, Катарина. – Она понизила голос до того уровня, которым, как знала Кирби, говорила серьезные вещи. – А кое-что поняла совсем недавно. Знаю, тебе было трудно сказать мне об этом. Возможно, потому, что ты ожидала определенной реакции. Но я хочу сказать, что твой молодой человек… Как его зовут?

– Даррен. Даррен Фрейзер.

– Можешь спокойно познакомить меня с Дарреном, когда посчитаешь нужным. Мне будет очень приятно.

У Кирби даже слезы брызнули.

– Правда?

– Разумеется. Люди есть люди.

«Люди есть люди». Даже представить невозможно, какие еще слова могла подобрать бабуля, чтобы больше обрадовать внучку.

Кирби вспоминает о матери.

– Так что, бабуля приехала сюда в понедельник сама?

Это странно. У Экзальты есть права и автомобиль, но на памяти Кирби она никогда не ездила самостоятельно до Кейпа.

– Нет, – отвечает Кейт, – за ней заглянул Билл Кримминс.

Джесси пинает сестру ногой и шепчет:

– Я же тебе говорила!

Бабушка и мистер Кримминс. Почтенная матрона и управляющий.

«Люди есть люди», – думает Кирби.

Мы направляемся на край земли, думает Джесси. Рядом с Мадакет-бич, лучшим местом для любования закатом, Кейт велит Дэвиду повернуть налево. Они едут по извилистой песчано-гравийной дороге, с обеих сторон окаймленной кустарниковыми соснами и испанскими оливами. Пересекают разбитый однополосный деревянный мост, и за ним открывается простор. По обе стороны дороги поля, а на горизонте – серая полоса Атлантического океана.

Джесси потрясена. Эта часть острова – естественная и дикая, совершенно не похожая на ухоженные городские улицы. Джесси старается запомнить каждую деталь, чтобы потом написать Тигру и своему новому другу по переписке Пику.

Письмо от последнего пришло в сентябре, сразу после начала занятий в школе. Он живет в экологически чистом поселке недалеко от Поттстауна, штат Пенсильвания. Мать все-таки взяла его с собой в Вудсток, и описание путешествия заставило Джесси порадоваться, что она не поехала. Пик и Лорейн отправились на концерт микроавтобусом «Фольксваген» вместе с парой из их общины. Перед самым Элдредом, штат Нью-Йорк, спустило колесо. Пик писал, что проще было бросить машину и добираться на попутках, чем искать другое, запаски не нашлось. Пику и Лорейн пришлось ехать на разных машинах.

Дорога на ферму Ясгура[62] была забита машинами, так переполненными, что кое-где люди сидели на крышах и капотах.

Пик переживал, что больше никогда не найдет мать.

Все равно что искать иголку в стоге сена. Четыреста тысяч человек, половина женщин, и все – вылитая копия Лаванды, что внешне, что манерами.

Пик подсел к паре, которая ехала с семилетним сыном Денни. Они взяли Пика с собой и поделились едой, а в обмен он присматривал за малышом.

На концерте были и хорошие моменты. Любимая группа Пика, Creedence, играла после полуночи в субботу вечером, но перед выступлением Дженис Джоплин он заснул. Проснулся Пик, когда началось выступление Jefferson Airplane.

Я забыл, где нахожусь, а потом услышал голос Грейс Слик. Порой мне было скучно, я уставал и голодал, но иногда чувствовал себя частью этой кишащей, гикающей, курящей, поющей массы людей. Я гордился тем, что живу в этой стране.

К утру понедельника, когда Джими Хендрикс, последний исполнитель, спел психоделическую версию гимна, Пик все еще не нашел свою мать. Он знал, Лаванда хотела бы остаться и посмотреть на Хендрикса, но решил, что если не найдет ее, то поймает какую-нибудь попутку на Кейп-Код и вернется к деду на Нантакет.

Но потом случилось чудо. Денни увидел ребенка, у которого было животное, скрученное из воздушных шариков, и заявил, что хочет себе такое же. Пик расспрашивал всех подряд и каким-то образом нашел человека, который и делал из воздушных шариков разных зверей. Тот был явно под кайфом, одет только в пару красных атласных шорт и красный галстук-бабочку, и Пик не решался подойти ближе. Но Денни ринулся к мастеру, и слава богу, потому что женщиной, которая собирала деньги – животные стоили десять центов за штуку, – и была Лаванда.

Мы вернулись в общину как раз вовремя, чтобы я смог начать учиться в обычной средней школе. Им пришлось перевести меня на один класс назад, но здесь нас никто не знает, так что это не так уж плохо. Я скучаю по тебе, Джесси. Пиши.

Твой друг

Пик

Джесси не станет лгать: ей понравилось письмо, и она поспешила ответить. Хотела написать Пику, что они в некотором роде родственники. Оба оказались сводными братом и сестрой Блэр, Кирби и Тигра. Но это была семейная тайна, и, храня ее, Джесси ощущала некую власть. Если она откроет миру этот секрет, кто знает, какие ужасные драмы могут развернуться?

Так что вместо тайны Джесси написала Пику о двух удивительных событиях, которые произошли в седьмом классе. Первое – ее пригласили на свадьбу мисс Флауэрс с мистером Барстоу. Приглашение было напечатано на тонкой бумаге цвета слоновой кости черными буквами, выведенными таким причудливым шрифтом, что они даже читались с трудом. Конверт был адресован мисс Джессике Левин, и это произвело впечатление даже на родителей Джесси. Кейт так внимательно изучила приглашение, будто получила секретное послание от русских.

– Думаешь, мисс Флауэрс пригласила всех учеников школы? Так было бы справедливо, но ведь совершенно невозможно!

Джесси тоже удивилась и даже провела небольшое расследование. Она спросила Дорис:

– Что ты делаешь в субботу двадцатого?

Подруга нахмурилась. За лето у нее появились прыщи, – вероятно, из-за того, что она ела слишком много картошки фри из «Макдоналдса».

– Не знаю. Сплю до обеда?

Джесси решила, что пойдет на службу в Адвентистскую церковь в Бикон-Хилл, но не отправится на прием в Хэмпшир-Хауз. Кейт высадит ее в назначенном месте, навестит бабулю на Маунт-Вернон-стрит, а затем вернется и заберет дочь.

Джесси сидела посреди церкви на стороне невесты среди моря незнакомых лиц. Она оказалась не только единственной ученицей из школы, но и единственным ребенком вообще, не считая плачущего младенца. Тот рыдал, пока не зазвучала органная музыка и все встали, когда мисс Флауэрс пошла к алтарю.

Учительница оказалась самой красивой невестой, лучше нее Джесси не видела. Темные волосы убраны назад в гладкий шиньон, атласное прямое облегающее платье и длинная прозрачная шелковая вуаль. Самым необычным стало, что, проходя мимо ряда Джесси, мисс Флауэрс протянула ей руку и одарила проникновенной улыбкой. А когда их пальцы встретились, глаза невесты наполнились слезами.

Дорогой Пик,

в прошлую субботу меня пригласили на свадьбу: школьный психолог выходила замуж за учителя физкультуры мальчиков. Мисс Флауэрс выглядела очень элегантно в белом платье и фате. Она немного плакала, когда шла к алтарю. Сначала я подумала, бедняжка грустит, потому что в прошлом году должна была выйти замуж за Рекса Ротмана, который погиб во время Тетского наступления, но потом поняла: ее слезы были слезами надежды и благодарности, ведь ей был дан второй шанс на любовь с мистером Барстоу.

А вторым удивительным событием стало то, что Джесси встретила нового парня, Энди Перлштейна. Они вместе изучали английский язык. Во время переклички учительница, мисс Малантантас, неправильно произнесла фамилию Джесси, сделав ударение на втором слоге: «Левин» как «пингвин». И Джесси, неожиданно даже для самой себя, выпалила:

– Правильно «Левин», рифмуется с «королева».

– «Левин», рифмуется с «королева», – повторила мисс Малантантас. – Спасибо, мне нравится.

Энди, который сидел на три места дальше и один ряд левее, повернулся и подмигнул Джесси.

Позже на той же неделе они обсуждали заданную на летнее чтение книгу «Дневник Анны Франк». Энди поднял руку и заявил:

– Я думаю, это ужасно, что в конце Анна умирает. Книга стала бы намного лучше, если бы героиня осталась жива.

Шейн Харрис возразил, дескать, смысл книги как раз в том, что Анна умерла. Если бы она осталась жить, сказал Шейн, никому бы не было дела до этого дневника.

– Ты так говоришь только потому, что сам не еврей, – парировал Энди.

Рука Джесси метнулась к древу жизни, и мисс Малантантас тут же вскочила, чтобы перенаправить дискуссию в другое русло.

После уроков Джесси разыскала Энди. Он был на несколько дюймов выше ее, должно быть вытянулся за лето. Джесси посмотрела ему в глаза и сказала:

– Я согласна с тобой. Это ужасно, что Анна умерла. Я даже расплакалась.

– Ты плакала? – Казалось, Энди готов был признаться, что тоже прослезился, но мир еще не видел парня-семиклассника, который бы поведал о подобном.

На выходных позвонила Пэмми Поуп и спросила, не хочет ли Джесси поиграть в теннис на водохранилище Честнат-Хилл. (В раздевалке для девочек Пэмми подслушала, как Джесси рассказывала Дорис о свадьбе мисс Флауэрс, и этот факт неожиданно стал большим социальным бонусом.) Джесси надела белую одежду, нацепила козырек, положила в корзинку ракетку с автографом Джека Креймера и на велосипеде поехала на встречу с Пэмми. В парке Энди и еще пара мальчишек из школы пинали футбольный мяч. Энди подбежал к ней и спросил, что она здесь делает, а Джесси ответила:

– Собираюсь поиграть в теннис с Пэмми Поуп.

Это было не так гламурно, как сообщить, дескать, я была четвертой в игре смешанных пар на вечеринке в Хилтон-Хед, но на Энди произвело такой же эффект. Одноклассник выглядел впечатленным и сказал:

– Я подожду тебя, а как закончишь, давай поедем на велосипедах в кафе «Бригамс» за мороженым.

Да он звал ее на свидание!

Джесси пожала плечами.

– Ладно.

Появилась Пэмми, они договорились сыграть один сет, и Джесси выиграла шесть партий против двух. Пэмми пригласила ее переночевать – предложила послушать свеженький альбом The Beatles «Abbey Road», если интересно, – и Джесси сказала:

– Давай на следующих выходных, этим вечером у меня планы.

Ответ попал в точку. Пэмми тут же воскликнула:

– Давай на следующих выходных, только обязательно!

Пэмми Поуп уехала, и к Джесси подбежал Энди с футбольным мячом под мышкой. Темная челка вспотела, отчего парень казался очень милым.

– И кто же победил? – выпалил он.

Джесси застегнула чехол ракетки.

– Мы не особо следили за счетом. Пэмми хорошо играет.

– Да ну? А со стороны выглядело, будто ты ее разделала под орех.

– О, так ты следил за игрой?

Как и мисс Флауэрс, я получила второй шанс на любовь.

Джесси вычеркивает эти слова. Она не хочет, чтобы Пик узнал, что стал ее первой любовью. Это раздует его тщеславие.

У меня появился новый парень. Его зовут Энди. Он играет в футбол и любит The Beatles. Энди сводил меня на «До свидания, мистер Чипс»[63], а в следующие выходные его родители поведут нас на футбольный матч Бостонского колледжа против Военно-морской академии, и мы устроим пикник. Я тоже скучаю по тебе. Пиши скорее.

Твой друг

Джесси

Дорога сворачивает влево, Дэвид притормаживает, и перед Джесси встает полуразрушенный сарай с провалившейся крышей.

– Это дорога Красного Амбара, – говорит Кейт. – А вот и сам амбар.

– Это и есть сюрприз? – спрашивает Джесси. Потому что если так, то чудо не удалось.

– Едем дальше? – настороженно спрашивает Дэвид. Он недоумевает: что они здесь делают?

– Вперед, – командует Кейт. – Притормози на той подъездной дорожке.

Дэвид поворачивается к жене.

– Кэти Николс, что ты натворила?

– Добро пожаловать домой, – торжественно говорит она.

Впереди маячит другой дом. Он огромный – больше, чем «Все средства хороши» и «Пустячок», вместе взятые, больше, чем их дом в Бруклине, больше, чем дом Экзальты на Маунт-Вернон-стрит!

– Святые угодники! – кричит Кирби. – Вы купили дом? Он наш?

– Мы купили, – улыбается Кейт. – Наш.

Кирби выталкивает Джесси за дверь.

– Давай, давай!

Джесси выбирается наружу и застывает перед особняком, рассматривая новое жилище.

Она мысленно начинает еще одно письмо, на этот раз Тигру.

Теперь у нас новый дом на Нантакете. Подожди, вот увидишь его!

– Святые угодники! – кричит Кирби. – Вы купили дом? Он наш?

– Да, купили, – улыбается Кейт. – Наш.

Блэр и Ангус подъезжают на «Гэлэкси». Блэр выходит из машины и осторожно закрывает дверь, чтобы не разбудить малышей.

– Что это?

– Это – наш новый дом, – лучится Кейт.

– Как? Наш новый дом?

Дэвид смотрит на жену, словно видит впервые, точно так же, как в тот день, когда только что овдовевшая Кейт открыла дверь, чтобы приветствовать адвоката, который собирался защищать иск по страхованию жизни ее покойного мужа. Позже Дэвид признался, что при виде ее у него подкосились колени: «Я не знал, что Бог создал таких красивых женщин, как ты».

– Кэти?

– Я купила дом, – поясняет Кейт. Это упоительно – знать, что она поступила правильно, не только для себя, но и для Дэвида, для детей, для внуков.

– А я могу сама выбрать себе комнату? – спрашивает Джесси.

– Вперед! – Сердце Кейт радостно колотится, ей даже дышать трудно.

– Погоди.

Дэвид ведет Кейт по дорожке, а потом подхватывает на руки и несет через порог, словно они молодожены. Это и вправду начало новой жизни.

«Сколько же в жизни бывает начал?» – думает Кейт.

Дэвид целует ее в щеку и шепчет:

– Спасибо.

Мэджи предстоит много чего узнать о семье Тигра, но к моменту праздничного ужина она уже ориентируется, что к чему.

По крайней мере, ей так кажется.

Кейт готовит индейку на кухне и поручает задания Кирби, Джесси и Мэджи, но все в равных условиях, потому что никто не знает, в каком шкафу хранятся тарелки, есть ли у них картофелемялка, где лежит столовое серебро. Кейт купила дом вместе с мебелью, но к лету они собираются сменить обстановку.

Сразу после приезда хозяйка повела Мэджи наверх и сообщила, что светлая просторная комната с двумя окнами, выходящими на воду, будет принадлежать ей и Тигру.

– Подумай, в какой цвет ты хотела бы покрасить стены, – предложила Кейт.

Мэджи чувствовала себя свежекоронованной принцессой. Она легла на большую белую кровать и представила, как будет спать с Тигром, может быть, даже зачнет здесь ребенка. Тигр с Мэджи хотят много детей – четверых или пятерых.

Меню ужина на День благодарения

Индейка с заправкой из свежего португальского хлеба, который Кейт купила в булочной в центре города.

Картофельное пюре. Кейт добавляет сметану и посыпает пюре нарезанным зеленым луком. Мэджи ставит зарубку: не забыть рассказать об этом матери. Пусть обновит привычную стряпню.

Томленая кукуруза.

Сваренная в апельсиновом соке морковь с топленым маслом и корицей.

Запеченная в духовке брюссельская капуста.

Клюквенный соус из банки, как и в семье Мэджи. Пироги, тыквенный и яблочный, Кейт тоже купила в пекарне.

На десерт мороженое «Бригамс», ванильное и со вкусом ириски, любимые сорта Тигра.

Из дома Кейт привезла скатерть, серебряные подсвечники и свечи цвета слоновой кости. Джесси соорудила украшение на стол из тыкв и яблок. Кейт включила транзисторный радиоприемник, поймала Бостонскую государственную волну, которая передает классическую музыку. Все это совершенно не похоже на празднование Дня благодарения в доме Мэджи. Джин Джонсон готовит сладкий картофель с зефиром, запеканку из зеленых бобов с хрустящим луком и индейку с покупной начинкой, а поскольку пироги никто не любит, на десерт она подает шоколадный торт «Сара Ли». Братья Мэджи всегда жалуются на фасоль, соскребают зефир со сладкого картофеля. Джонсоны едят за кухонным столом, как в любой другой день, а отец Мэджи, Эл Джонсон, пьет свой обычный баночный «Будвайзер». Мэджи не то чтобы боится Дня благодарения, просто, в отличие от семьи Тигра, не считает его большим праздником. Поскольку в доме Мэджи трое маленьких мальчиков, они гораздо более шумно отмечают Рождество.

Кейт просит ее накрыть стол на десять человек, и Мэджи беспокоится, что сделает ошибку. Обучаясь на стоматолога-гигиениста, она доказала, что хорошо запоминает все подряд – резцы, клыки, моляры, – и теперь корит себя, почему не взяла в библиотеке книгу о сервировке стола. Бокал для вина, бокал для воды, вилка, нож, ложка, вилка для десерта – со всем этим Мэджи умеет обращаться. (На самом деле она не уверена, какой из бокалов какой, поэтому тихо спрашивает у Кирби, которая подсказывает: «Бокал для воды больше. Ставь сюда, – и помещает его сбоку от кубка с вином. – Удивительно, что я это знаю, но бабуля принадлежит к высшим кругам Бостона».) Мэджи рада, что нет ни вилок для рыбы, ни ложек для супа, ни ликерных рюмок.

Однако в какой-то момент она теряется. Мэджи насчитала только девять гостей, но Кейт четко сказала накрыть стол на десятерых. Ожидается гость, о котором Мэджи не знает? Или она забыла кого-то из членов семьи?

Мэджи спрашивает Кейт, и та отвечает:

– Почетное место предназначено для Тигра, поэтому стул рядом с тобой останется пустым. И посмотри, что у меня есть!

Она показывает маленький американский флаг на подставке, такие красовались на учительских столах в школе Мэджи.

– Место Тигра будет слева, сразу за главным.

Мэджи устанавливает флажок перед указанным Кейт прибором, в горле встает ком.

В пять часов появляется Экзальта Николс – та самая бабуля – с мужчиной, которого все зовут Биллом.

Мэджи не совсем понимает, кто такой Билл. Она знает, что дедушка Тигра умер, Экзальта не вышла повторно замуж и ее сердце свободно, «если не считать любви к Роду Лейверу». Но с первого взгляда ясно, что Экзальта и Билл встречаются. Он держит ее за руку, помогает снять пальто и предлагает принести коктейль.

Сама Мэджи с удовольствием выпила бокал шампанского на кухне, пока помогала готовить. Кейт откупорила бутылку и налила Мэджи, Кирби и Блэр.

«Мы пили шампанское, пока готовили ужин», – расскажет Мэджи маме.

Шампанское также несколько успокоило ее перед встречей с Экзальтой. Как только бабушка освободилась от пальто и взяла коктейль – джин с тоником в высоком бокале, украшенном лаймом, – Мэджи провели вперед, чтобы представить.

Перед отъездом Тигр предупредил, что бабушка может испугать кого угодно.

Но перед Мэджи – женщина маленького роста, серебристые волосы заплетены в косу и украшены черной бархатной повязкой. Еще на гостье мягкий красный свитер-водолазка и жемчужные серьги.

Завидев Мэджи, Экзальта внимательно рассматривает ее.

– Какая же ты красивая! – говорит она, протягивая руку. – И на тебе кольцо Пенна. Настоящий знак, что оно подошло.

На самом деле кольцо великовато, Мэджи обмотала его изнутри скотчем, но не демонстрирует уловку Экзальте.

– Приятно с вами познакомиться, – приветствует она.

Экзальта поворачивается к Биллу.

– Разве она не прекрасна?

В этот момент Мэджи интересует не реакция Билла (тот благодушно соглашается: какие могут быть варианты?), а сияющее выражение лица Экзальты при взгляде на Билла. Мэджи понимает, что они с бабушкой люди одного племени – влюбленные женщины.

Все садятся есть. В центре стола дымится ароматная золотисто-коричневая индейка, как на картине Нормана Роквелла[64]. Дэвид сидит во главе стола, Экзальта – на другом конце. Мэджи – посередине, между Кирби и пустым стулом, напротив Джесси. Вот и нашлось место для Мэджи. Она становится частью истории семьи. Пеннингтон Николс познакомился с Экзальтой на балу дебютанток в 1917 году, сразу после возвращения с Первой мировой войны. Пятьдесят два года спустя Мэджи Джонсон пошла на уроки в автошколу, ее мать решила заплатить тридцать долларов, чтобы дочь помогала возить мальчиков.

Мэджи вышла из офиса Академии вождения «Уолден Понд» и увидела своего инструктора, который стоял, прислонившись к машине у обочины.

Тигр с дьявольской улыбкой протянул руку. Как он рассказал позже, дьявольской улыбка была потому, что после двенадцати недель работы инструктором ему наконец-то попалась симпатичная девушка-ровесница.

– Доброе утро, – поздоровался он. – Я Тигр.

Она сразу заметила его глаз – кошачий, дикий, завораживающий.

Дэвид встает, произносит слова благодарности и поднимает свой бокал. Мэджи тоже поднимает бокал, наполненный восхитительным красным вином. Единственное, что могло бы сделать этот момент идеальным, так это внезапное появление Тигра, одетого в военную форму, с усталым, но благодарным выражением лица.

Однако такое случается только в кино и романах.

Но невероятно…

Как только взрослые члены семей Левин-Фоли и Уэйленов поднимают бокалы со словами: «Будем здоровы!» – а малышка Женевьева радостно кричит из колыбельки, входная дверь открывается. Все оборачиваются. Сердце Мэджи замирает, словно колибри, крылья которой бьются так быстро, что кажутся невидимыми.

Кейт вскакивает.

Тигр!

Но за дверью никого нет.

Это просто ветер, дующий с океана.

Fortunate Son (реприза)

Сержант Ричард Тигр Фоли в четырнадцати тысячах километров от Нантакета в зоне высадки Джордж, к юго-востоку от Плейку, в Центральном нагорье Вьетнама. Чтобы удивить солдат, армия США доставила самолетом индеек, картофельное пюре и традиционную бутербродную пасту «Мармит». Меню не идеально – нет ни консервированного батата, ни тыквы, ни маринованной окры, ни мягких булочек, ни пасты для солдат, выросших с итальянскими бабушками, а еще всем подают клюквенный сок вместо клюквенного соуса, – но все равно обед получился праздничным.

Майор Фриланд – имя как на заказ, «вольная земля», – встает произнести молитву, и все склоняют головы.

– Господи, благодарим Тебя за пищу, которую сейчас вкусим. Мы молимся, чтобы Ты хранил нас в безопасности на поле боя и вселил в нас мужество, силу, выдержку, решимость, терпение и доверие к нашим товарищам и мы могли продолжать усилия по установлению мира в этой истерзанной войной стране.

Он делает достаточно долгую паузу, Тигр поднимает голову. Майор перебарывает чувства.

– Мы просим Тебя держать на ладони храбрецов, которых мы потеряли…

«Щен, – думает Тигр. – Жаб». И еще множество других. Как их семьи празднуют День благодарения? Затем Тигр вспоминает о Везунчике, вьетнамском мальчике, которого вынес из дымящейся деревни. О жизни, которую спас.

– …И пусть они знают, что мы скорбим о них и будем продолжать свое дело в их честь и от имени всех добрых граждан Соединенных Штатов Америки. Во имя Твое мы молимся. Аминь.

«Мэджи, – думает Тигр. – Блэр, Кирби, Месси, Дэвид, Экзальта, Ангус, незнакомые близнецы… и мама».

Кейт любит его больше, чем все остальные, вместе взятые. Потому что… просто потому, что она его мать.

«Есть ребята, рожденные размахивать флагом»[65]. И он – один из них. Другие солдаты за столом, возможно, предпочли бы оставаться в безопасности дома с семьями, но Тигр знает: он там, где должен быть. И скоро снова увидит свою семью. В этом он уверен.

– Аминь, – повторяет Тигр.

Примечания автора

Меня часто спрашивают, где я черпаю идеи для своих книг. Чаще всего мне нечего ответить, кроме «идеи приходят по ночам». Но у романа, который вы только что прочитали, особое происхождение.

Мы с братом-близнецом Эриком Хильдебрандом родились в Бостонской женской больнице 17 июля 1969 года. Неделя нашего рождения была одной из самых насыщенных событиями в двадцатом веке. Миссия «Аполлон-11» стартовала за день до нашего с братом запуска. (Я намеревалась включить в эту книгу свое собственное рождение, но в конце концов решила, что близнецы должны появиться на свет в день запуска на Луну, поэтому Женевьева и Джордж Уэйлены на день старше нас с Эриком.) В выходные после нашего рождения произошел инцидент в Чаппаквидике, который взбудоражил всю страну, но еще больше – жителей Массачусетса. Атмосфера в США летом 1969 года была бурной: Никсон стал новым президентом, война во Вьетнаме бушевала одновременно с антивоенными протестами, поднимались горячие темы – гражданские права и освобождение женщин, – а еще планировался Вудсток для молодежи, которая хотела мира, любви и рок-н-ролла.

В моей собственной семье тем летом также царили неопределенность, волнения и возбуждение. Мама узнала, что у нее будет двойня, только на седьмом месяце. (Она, как и Блэр, была «такой большой», что могла носить только одно подходящее платье.) Отец тяжело болел, и в середине июля ему пришлось перенести серьезную операцию в больнице «Масс Дженерал», хотя все верили, что ко времени появления на свет близнецов он пойдет на поправку и вернется домой. Папа действительно хорошо перенес операцию… но не успел к нашему рождению.

У мамы начались схватки в три часа ночи 17 июля – за четыре недели до срока, и, как гласит семейная легенда, бабушка, которой тогда было сорок девять лет (а сегодня – девяносто девять), проехала на красный все светофоры в центре Бостона, чтобы доставить маму в больницу. Акушер был с похмелья (слишком сильно праздновал высадку на Луну), и, поскольку близнецы рождались редко, его спросили, не может ли группа из сорока студенток-медсестер понаблюдать за родами. (Моя мать находилась под поверхностным наркозом и была не в состоянии протестовать.)

Я родилась первой, в 10:04 утра, и все медсестры-студентки поспорили, что второй тоже будет девочка. Брат появился на свет в 10:10 под восторженные аплодисменты. И знаете что? Он отличный парень, исключительно замечательный отец и (наряду с другими братьями и сестрами) мой лучший друг во всем мире. Брат заслужил эти аплодисменты много-много раз. Этот роман – мой подарок ему на день рождения. Это Эрик предложил когда-нибудь написать о годе и обстоятельствах нашего появления на свет.

Я сделала все, что могла. Прошу моих любезных читателей быть снисходительными к тем эпизодам, где я изменила факты и обстоятельства – на Нантакете, на Винограднике и в стране в целом – в угоду моему повествованию. В этом романе я стремлюсь донести до вас не фактическую, а эмоциональную правду. Мне хочется думать, что Джесси одобрила бы это.

Элин Хильдебранд, Нантакет, Массачусетс, 12 декабря 2018 г.

Благодарности

Единственное различие между мной и всеми остальными писателями (за исключением небольшой группы) заключается в том, что мой редактор – Рейган Артур. Рейган так совершенствует любой роман, что я даже не могу это толком объяснить. Я бы назвала наши рабочие отношения волшебными, но не думаю, что кто-то из нас верит в магию. Мы верим в ум, щедрость духа и упорный труд. В первую очередь я должна поблагодарить ее за то, что она была лучшим редактором, на которого я только могла надеяться.

Спасибо Майклу Карлайлу и Дэвиду Форреру из «Инк-велл Менеджмент», моим героям, опекунам, личным болельщикам и дорогим, надежным друзьям.

Как я уже упоминала в авторских примечаниях, не все подробности о Нантакете и Винограднике Марты 1969 года являются исторически точными, но я провела достаточное количество исследований, чтобы попытаться как можно лучше передать дух островов в тот год. Я прочитала много-много книг, самыми полезными из которых были «Нантакет вчера: взгляд на остров двадцатого века», написанная легендой Нантакета Робертом Муни, а еще книга Роба Киркпатрика «1969: год, когда все изменилось». Я очень обязана выпускам газеты «Инкуайрер энд Миррор», а также фильму Джона Стэнтона «Последний звонок», документальной ленте об известном нантакетском баре «Сундук боцмана». Я в восхищении провела много часов, смотря и пересматривая «Войну во Вьетнаме», выдающийся документальный фильм Кена Бернса и Линн Новик.

Разумеется, лучшие истории и важнейшая информация были получены от людей, с которыми я общалась лично. Прежде всего хочу поблагодарить Чарльза Марино (половинку «идеальной пары»), который служил старшим сержантом во Вьетнаме в 1967 и 1968 годах в Первой дивизии морской пехоты, роте «Отель», а именно во втором батальоне пятого полка морской пехоты (более известном как «Отель 2/5»). Он был награжден двумя «Пурпурными сердцами», «Бронзовой звездой», вьетнамским крестом «За храбрость», а его подразделение морской пехоты получило благодарность президента как самое отличившееся во Вьетнаме. (Да, Чак удивительный. Спасибо тебе за службу, Чак!) С Джейн Сильвой с Галли-бич я провела прекрасный вечер, во время которого она любезно угощала меня рассказами не только о Галли тех времен, но и о гламурном «Опера Хауз» и «Стрейт-Уорф Театре».

Джей Риггс – главный человек, которого нужно знать на Нантакете, – предоставила мне больше информации, чем могло бы поместиться в одной книге, а позже сказала, что не раскрыла ни одной скандальной истории! Брайан Дэвис терпеливо отвечал на вопросы об устройстве центра города. Майкл Мэй, исполнительный директор «Нантакет Пресервейшн Траст», предоставил историческую информацию о нескольких домах на Фэйр-стрит, которая очень помогла мне в описании «Все средства хороши» и «Пустячка». Щедрые души в соцсетях с энтузиазмом делились историями (люблю тебя, Линда Херрик; у тебя такие яркие, подробные воспоминания). Жанна Кейси Миллер, которая раньше трудилась в ресторане «Северный берег» (правда, не в 1969 году), поведала подробности о месте работы Пика.

Отдельное спасибо Сьюзен Листер Лок, Джинни Даймонд и всем остальным, кто рассказал мне о таких сокровищах, как «Безумный Шляпник», «Шкипер» и «Закусочная Сьюзи».

Я в долгу перед другими произведениями литературы, которые вдохновили меня на создание этой книги.

Разумеется, это «Дневник Анны Франк», но также «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет» Джуди Блюм, культовый рассказ Тима О’Брайена «Что они несли с собой» и великолепное, душераздирающее стихотворение Энн Секстон «Письмо, написанное на пароме во время переправы через Лонг-Айленд-Саунд».

Сердечное спасибо моим издателям: Дженни Шаффер, Сарине Камат, Эшли Марудас, Пегги Фройденталь, Джейн Яффе Кемп, Трейси Ро, Брэндону Келли, Крейгу Янг, Терри Адамсу, Майклу Питчу и моему выдающемуся публицисту Кэтрин Майерс.

И моим близким – людям, которые делают мою жизнь ярче и легче в больших и малых делах: Чаку и Марджи Марино, Ребекке Бартлетт, Дебби Бриггс, Венди Хадсон, Венди Руйяр, Элизабет и Бо Альмодобар, Мэтью и Эвелин Мак-Ичерн, Линде Холлидей, Сью Декост, Мелиссе Лонг, Джону и Марте Сарджент, Ричарду Конгдону, Манде Риггс, Дэвиду Раттнеру и Эндрю Лоу, Уэсту Риггсу, Хелене Джонс, Гвенн и Марку Снайдер, Энн и Уитни Гиффорд, Марку и Эйтн Йелле, Марти и Холли Макгоуэн, Мэри Хафт, Саре Андервуд, Рокки Фоксу, Джимми Джаксику, Джессике Хикс, Элизабет Харрис, Мелиссе и Ангусу Маквикар, Мишель Бирмингем, Эли Любин, Кристине Швефель, Эрику и Лизе Хильдебранд, Рэнди и Стеф Остин, Дагу и Джен Хильдебранд, Тодду Торпу, Хизер Торп – моей сестре и подруге, женщине, отвечающей за мой рассудок и дух, и еще Тимоти Филду за его любовь и терпение.

И наконец, моим детям, Максвеллу, Доусону и Шелби: все начинается и заканчивается вами – моими суперзвездами, моими яркими огоньками, моими дорогими. Я люблю вас.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Ольга Киселева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Литературный редактор Елена Музыкантова

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Юлия Русакова

Корректоры Марина Боева, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

«Fortunate Son» (1969) – песня рок-группы Creedence Clearwater Revival. Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

2

Мэджи (англ. Magee) – шотландская и ирландская фамилия, крайне редко встречается как имя.

3

«Both Sides, Now» (1966) – песня канадской певицы Джони Митчелл, одной из самых важных исполнительниц рок-эры.

4

Эдвард Мур Тед Кеннеди (англ. Edward Moore «Ted» Kennedy; 1932–2009) – сенатор США от штата Массачусетс, младший брат президента США Джона Фитцджералда Кеннеди.

5

По 38-й параллели северной широты проходила граница между Северной и Южной Кореей до корейской войны.

6

Джек Лаленн (англ. Jack LaLanne; 1914–2011) – «отец» современного движения за здоровый образ жизни, изобрел индивидуальные тренажеры, вел шоу на телевидении.

7

Чарли – прозвище вьетнамских партизан, произошедшее от сокращения VC (Viet Cong), которое в военном алфавите звучит как «Виктор Чарли» (Victor Charlie).

8

Название особняка – часть пословицы «В любви и на войне все средства хороши» (англ. All’s Fair in Love and War).

9

«Born to Be Wild» (1968) – песня, вошедшая в дебютный альбом группы Steppenwolf, символ независимости и свободы.

10

MG Cars – британская автомобилестроительная фирма.

11

«Fly Me to the Moon» (1954) – традиционная джаз-песня, написанная Бартом Ховардом.

12

«Time of the Season» (1968) – одна из самых популярных и узнаваемых песен британской рок-группы The Zombies.

13

Сражение за высоту «Гамбургер» (англ. Battle of Hamburger Hill) – сражение между американской и северовьетнамской армиями в 1969 го-ду, получившее неожиданно большой резонанс в американских политических кругах и в обществе. Считается символом бессмысленности вьетнамской войны.

14

«Magic Carpet Ride» (1968) – одна из самых известных песен группы Steppenwolf.

15

Уильям Чайлдз Уэстморленд (англ. William Childs Westmoreland; 1914–2005) – американский военачальник, главнокомандующий американскими войсками во Вьетнаме, начальник штаба армии США.

16

Крейтон Уильямс Абрамс – младший (англ. Creighton Williams Abrams Jr.; 1914–1974) – американский военный деятель, генерал, возглавлял командование по оказанию военной помощи Вьетнаму в 1968–1972 годах.

17

«Those Were the Days» (1968) – песня, авторство которой приписывается Джину Раскину. Автор наложил новый английский текст на русский романс «Дорогой длинною».

18

«Палочки пунджи» – заостренные бамбуковые колья, которые прятали в ямах на пути у неприятеля, предварительно обмазав грязью, мочой и фекалиями. Наступая на такую, человек практически гарантированно получал заражение крови.

19

«Suspicious Minds» (1968) – песня Марка Джеймса, впоследствии ставшая одним из лучших хитов Элвиса Пресли.

20

«Young Girl» (1968) – сингл группы Gary Puckett & The Union Gap.

21

«Everyday People» (1968) – песня группы Sly and the Family Stone.

22

Этель и Люси – героини знаменитого американского ситкома «Я люблю Люси» (англ. I Love Lucy; 1951–1957).

23

«Девушки из котельной» – прозвище группы из шести женщин, которые работали политическими советницами во время президентской кампании Роберта Кеннеди в 1968 году. В офисе женщин-политтехнологов не было даже окон.

24

«More Today Than Yesterday» (1969) – песня группы Spiral Starecase.

25

«Piece of My Heart» (1968) – романтическая песня о любви, стала популярной в исполнении группы Big Brother and the Holding Company.

26

«Everybody’s Talkin» (1966) – песня Фреда Нила.

27

1,02 и 0,75 атмосферы соответственно.

28

«Mother’s Little Helper» (1966) – песня рок-группы Rolling Stones.

29

«Угадай, кто придет к обеду?» (англ. Guess Who’s Coming to Dinner; 1967) – трагикомедия режиссера Стэнли Крамера, одна из немногих картин того времени, которая изображала межрасовый брак в позитивном свете.

30

Эмили Пост (англ. Emily Post; 1872–1960) – американская писательница, романистка и светская львица, автор знаменитого кодекса поведения «Этикет».

31

«Help!» – песня британской рок-группы The Beatles, послужившая заглавной песней к фильму 1965 года и альбому-саундтреку к нему.

32

«White Rabbit» (1967) – одна из самых известных песен группы Jefferson Airplane.

33

В песне «White Rabbit» используется образ Сони. Самые последние слова песни, повторяющиеся дважды, дословно переводятся так: «Помни, что сказала Соня: накорми свою голову, накорми свою голову» (англ. Remember what the dormouse said: feed your head, feed your head).

34

«Summertime Blues» (1958) – песня американского автора-исполнителя в жанре рок-н-ролл Эдди Кокрана.

35

«Michael, Row the Boat Ashore» – афроамериканский спиричуэлс, песня бывших рабов, самая известная запись которой была выпущена в 1960 году американской фолк-группой The Highwaymen.

36

«ААА» – крупнейшая в мире организация путешественников. Очные оценки отелей инспекторами «ААА» проводятся внепланово.

37

«I Heard It Through the Grapevine» (1966) – песня, написанная Норманом Уитфилдом и Барреттом Стронгом.

38

«Nineteenth Nervous Breakdown» (1965) – песня рок-группы Rolling Stones.

39

«Буравчик», иногда также гимлет или джимлет (англ. Gimlet), – коктейль, основанный на джине с добавлением лаймового сока.

40

«A Whiter Shade of Pale» (1967) – песня рок-группы Procol Harum.

41

«Майра Брекинридж» (1968) – роман Гора Видаля.

42

«Whatever Lola Wants» (1955) – популярная песня из мюзикла «Чертовы янки». Начинается со слов: «Все, что Лола хочет, Лола получает».

43

«Юг Тихого океана» (англ. South Pacific) – мюзикл, созданный Ричардом Роджерсом и Оскаром Хаммерстайном по мотивам романа Джеймса Микенера «Тихоокеанская история» (1948).

«До свидания, Берди» (англ. Bye Bye Birdie) – сценический мюзикл 1960 года по книге Майкла Стюарта.

44

Во время четырехлетней подготовки к Парижским мирным переговорам 1973 года американская делегация всячески уходила от обсуждения главных проблем. Семьдесят семь дней она настойчиво ставила вопрос о форме стола в зале заседаний: круглый, овальный или прямоугольный.

45

Тропа Хо Ши Мина (англ. The Ho Chi Minh trail) – американское название всей совокупности сухопутных и водных транспортных путей общей протяженностью свыше двадцати тысяч километров на территории Лаоса и Камбоджи, которые во время войны во Вьетнаме использовались для переброски военных материалов и войск в Южный Вьетнам.

46

«Sunshine of Your Love» (1967) – песня британской группы Cream.

47

«Can’t Find My Way Home» (1969) – песня группы Blind Faith.

48

Эндрю Ньюэлл Уайет (англ. Andrew Newell Wyeth; 1917–2009) – американский художник-реалист, один из виднейших представителей изобразительного искусства США XX века.

49

«Старый брехун» (англ. Old Yeller; 1957) – фильм о приключениях мальчика и бездомной собаки в Техасе после Гражданской войны по мотивам одноименного романа Фреда Гипсона.

50

Около 2,8 кг и 2,7 кг соответственно.

51

«Ring of Fire» (1963) – кантри-песня, написанная Джун Картер Кэш и Мерлом Килгором и популяризированная Джонни Кэшем.

52

«All Along the Watchtower» (1967) – песня Боба Дилана, ставшая наиболее популярной в интерпретации Джими Хендрикса.

53

Томас Филипп Тип О’Нил – мл. (англ. Thomas Phillip «Tip» O’Neill, Jr.; 1912–1994) – американский государственный деятель, спикер палаты представителей США.

54

Бензедрин – форма амфетамина, которая когда-то широко использовалась на Западе.

55

«Midnight Confessions» (1968) – песня, написанная Лу Джози.

56

«For What It’s Worth» (1966) – песня группы Buffalo Springfield.

57

Цитата из песни «All You Need Is Love» (1967) группы The Beatles.

58

Цитата из песни «For What Its Worth» группы Buffalo Springfield.

59

«Get Back» (1969) – песня группы The Beatles.

60

«Локе-Обер» (англ. Locke-Ober) был одним из старейших ресторанов Бостона, действовал с 1875 по 2021 год.

61

«Someday We’ll Be Together» (1969) – песня, ставшая известной в исполнении Дайаны Росс.

62

Макс Ясгур (англ. Max B. Yasgur; 1919–1973) – американский фермер, владелец молочной фермы в поселке Бетел, штат Нью-Йорк, где в 1969 году проходил Вудстокский фестиваль.

63

«До свидания, мистер Чипс» (англ. Goodbye, Mr. Chips; 1969) – американский музыкальный фильм, ремейк британской мелодрамы 1939 года, о скучном учителе латыни, которого преображает любовь.

64

Норман Роквелл (англ. Norman Percevel Rockwell; 1894–1978) – популярный американский художник и иллюстратор. Посвященная Дню благодарения картина «Свобода от нужды» (1943) изображает три поколения за щедро накрытым столом.

65

Цитата из песни «Fortunate Son» рок-группы Creedence Clearwater Revival.

Content

Элин Хильдебранд
Лето 1969

Информация от издательства

Плей-лист

Пролог. Fortunate Son

Июнь 1969-го

Both Sides, Now

Born to Be Wild

Fly Me to the Moon

Time of the Season

Magic Carpet Ride

Those Were the Days

Suspicious Minds

Young Girl

Everyday People

More Today Than Yesterday

Piece of My Heart

Everybody’s Talkin

Mother’s Little Helper

Magic Carpet Ride (реприза)

Help!

White Rabbit

Июль 1969-го

Summertime Blues

I Heard It Through the Grapevine

Summertime Blues (реприза)

Nineteenth Nervous Breakdown

A Whiter Shade of Pale

Whatever Lola Wants

Sunshine of Your Love

Can’t Find My Way Home

Fly Me to the Moon (реприза)

Ring of Fire

All Along the Watchtower

A Whiter Shade of Pale (реприза)

Midnight Confessions

For What It’s Worth

Get Back

Both Sides, Now (реприза)

Ноябрь 1969-го

Someday We’ll Be Together

Fortunate Son (реприза)

Примечания автора

Благодарности

Над книгой работали

Сноски