Вера Чайковская

Орест Кипренский.

Дитя Киприды

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, гравюра на обложке

© Вера Чайковская, 2021

© ООО «Издательство К. Тублина», 2021

© Александр Веселов, обложка, 2021

www.limbuspress.ru

Вступление

Жизнь выдающихся людей часто овеяна легендами и словно бы отделена непроницаемой стеной от жизни последующих поколений. Но я помню, как школьницей ходила в Третьяковку и с каким-то радостным удивлением вглядывалась в портреты Кипренского – мальчика Челищева, прелестной Хвостовой…

Что меня удивляло? Отсутствие дистанции между художником и мной, отсутствие сословных, временных и каких-то иных барьеров. Валерий Турчин в своей полной интересных, тонких, порой спорных догадок монографии о художнике выразил это на «научном» языке следующей фразой: «Прозрачная стена, условно отделяющая в портрете 18-го века изображенного от зрителя, теперь опущена»[1].

От портретов шло тепло, даже жар художнических чувств. Мои любимые персонажи были просты и доброжелательны, открыты и бесхитростны. Это впечатление я запомнила.

Откуда оно? Я как-то сразу поняла, что так прямо, просто и искренне говорит со мной художник с удивительным для России, каким-то античным именем: Орест, и столь же античной, созвучной имени богини любви Киприды фамилией: Кипренский. (Первоначальный вариант фамилии, написанной в прошении его отца в Академию художеств, был Кипрейский. Но и тут звучит имя богини.)

Потом выяснилось, что вокруг его творчества и судьбы кипят исследовательские страсти. Что в его жизни множество до сих пор не разрешенных загадок. Что весь его путь овеян легендами, иногда возвышенного, а иногда прямо-таки зловещего характера. И это тоже очень в духе романтизма, любящего такие полюса.

В детстве мне довелось прочесть романтически сгущенный, со зловещими подробностями вариант жизни художника, представленный в повести Константина Паустовского, написанной в 30-х годах XX века. Там фигурировали и злодейски сожженная им натурщица, и ее малолетняя дочь, которую он полюбил, и неумеренная страсть к деньгам, погубившая талант, – прямо как в гоголевском «Портрете». Это все врезалось в память, так как было «романтично» и неожиданно. Но потом выяснилось, что все эти «сведения» – или выдумка писателя, или прямая клевета современников, к которой Паустовский отнесся некритически, благо она помогала «расцветить» биографию.

В жизни Кипренского чрезвычайно много «лакун» и «белых пятен», загадочных провалов, о которых документы молчат. Загадка его рождения, внезапность проявления таланта, непонятные истории любви…

Художник своего сердца не открывал даже в письмах. Любопытно, что он много писал и рисовал современных ему поэтов: Жуковского, Батюшкова, Пушкина, Вяземского, Мицкевича, Гете, но ни один современник не пишет о его любви к поэзии. В отличие от Карла Брюллова он стихов в своих письмах и высказываниях не цитирует. Но, судя по портретам, он глубоко проник в поэтический мир каждого изображенного им поэта. Однако это какой-то скрытый пласт, ничем не документированный. Все личное и интимное им скрыто даже в письмах к скульптору Самуилу Гальбергу – наиболее близкому к нему корреспонденту.

Возникающие лакуны часто заполнялись и заполняются до сих пор легендами о художнике. Причем такой тонкий исследователь, как Турчин, ничего против них не имеет: «…не зачеркивать легенду… а найти полагающееся ей место – вот в чем задача исследователя»[2].

Сам Турчин, как мне кажется, очень точно почувствовал «легендарный», «мистификаторский» момент, идущий от самого Кипренского. Беда только в том, что Турчин склонен не доверять в высказываниях художника многому, что теперь, благодаря новонайденным документам, нашло неопровержимое подтверждение. Положим, то, что художники в Неаполе и Риме сочли некоторые работы Кипренского, в частности «Портрет Швальбе», произведениями старых мастеров, Рембрандта или Рубенса, Турчин считал выдумкой Кипренского. Но документы, как пишет Евгения Петрова, «абсолютно снимают с Кипренского обвинение художника в мистификации»[3].

У Турчина есть еще целый ряд таких необоснованных обвинений. Вместе с тем сама его догадка о склонности Кипренского к «мистификациям», представляется мне очень верной и находящей подтверждение в творческой судьбе художника. Просто надо найти причины и истоки этих «мистификаций», что нам и предстоит сделать на страницах этой книги.

В последние годы восторжествовал «фактографический» подход к жизни художника, который заставил заново вернуться ко многим «легендам» и полулегендам. Дело в том, что вышел в свет сборник, собравший воедино все известные материалы о художнике, под редакцией Я. В. Брука. В составлении сборника принимала участие и Евгения Петрова, которая в своей более поздней содержательной монографии о Кипренском последовательно разоблачает многие возникшие исследовательские мифы на основании документов и фактов[4]

Но и позиция предельной верности фактам – тоже не совсем меня удовлетворяет. Ясно же, что многое, в особенности щекотливое и тайное, в документах не фиксируется. Существует устное предание, которое тоже может до нас не дойти. Да просто есть масса жизненно важных событий, которые ускользают от письменной фиксации. Там, где факты молчат, как советовал еще блистательный филолог и беллетрист Юрий Тынянов, остается довериться творческому воображению. Необходимо восстанавливать некие едва намеченные «узоры» судьбы. Причем лакуны, пробелы и тайны останутся в любом случае.

Так что факты фактами, а жизнь, тем более такая бурная и неуправляемая, как жизнь Кипренского, не укладывается в рамки фактографии. Необходимо доверять интуиции и выдвигать гипотезы.

Глава 1. О личном мифе. «Звездный мальчик»

Происхождение художника загадочно. В XIX веке все биографы считали его отцом крепостного крестьянина, лютеранина, судя по фамилии, немца – Адама Швальбе. Но в XX веке в монографиях о художнике Валерия Турчина и Дмитрия Сарабьянова он безоговорочно признается незаконным сыном помещика Алексея Дьяконова, владельца Швальбе, и Анны Гавриловой – матери художника[5]. Это вроде бы подтверждается тем, что младенец в метрической книге церкви Преображения Господня города Копорья значится как «незаконнорожденный», и некоторым «замешательством» священника Петра, который не обозначил имени не только отца, но даже матери ребенка. Написано только имя Орест – достаточно претенциозное для крепостного крестьянского семейства[6].

Следующим важным свидетельством в пользу этой версии является то, что брак между Адамом Швальбе и Анной Гавриловой был заключен спустя год после рождения Ореста и «поручителем» у обоих был их помещик Дьяконов.

Но все эти факты носят косвенный характер. Их при желании можно перетолковать, чем и занимается Евгения Петрова в уже упоминавшейся монографии. В самом деле, какие-то неизвестные нам причины могли помешать Швальбе «вовремя» жениться на Анне Гавриловой, и помещик, у которого он, видимо, был управляющим, по доброте душевной ему с этим помог.

Что ж, возможно и такое толкование. Но мне представляется, что при существующих по этому поводу документах спор, кто был реальным отцом Ореста Кипренского, достаточно бессмыслен. Фактов тут явственно недостает.

А что, если и сам художник не все знал о своем рождении и создавал уже в детстве какую-то «личностную легенду», миф о своем происхождении, который, утаенный ото всех, прошел через всю его жизнь, окрасил собой многие его житейские и творческие поступки?

Не интереснее ли и не плодотворнее вглядеться в этот личный миф? Миф, который позволял маленькому Оресту не только не стыдиться своего «незаконного» происхождения, но всю жизнь быть человеком необычайно гордым и замкнуто-независимым?

Судя по всему, особенно интересовала, занимала и вдохновляла Ореста Кипренского личность его действительного или мнимого отца Адама Швальбе. По сути, мы о нем ничего не знаем. Но как этот лютеранин, немец, грамотный, судя по составленному им прошению в Академию художеств, человек, оказался крепостным русского помещика? Что за тайны были в его жизни?

Видимо, эти «жгучие тайны», как выразился бы Стефан Цвейг, занимали и Ореста с детства и до конца его дней. Недаром совершенно необъяснимый творческий рывок произошел с ним, когда он обратился к образу Адама Швальбе, написав в 1804 году его портрет. С портрета он потом сделал авторскую копию и всюду возил ее с собой (ГРМ, копия – ГТГ). Авторские копии он сделает еще лишь дважды – с портрета Авдулиной и Шишмарева. Между прочим, учился он, как позднее и Карл Брюллов, на отделении исторической живописи у Дуайена и Угрюмова. А рывок, определивший всю его последующую творческую судьбу, произошел в портрете. Дмитрий Сарабьянов отказался от объяснений феномена этого портрета: «И пусть он останется загадкой в загадочной биографии Кипренского»[7].

И все же хотелось бы хоть что-то в появлении этого портрета-откровения понять. Мне представляется, что портрет как раз и стал творческой фиксацией авторского «мифа о Швальбе», а одновременно и развитием какого-то собственного личностного мифа.

Кипренский всю жизнь развивал те «мистификации», которые были намечены самим Швальбе в его прошении в Академию художеств, написанном 8 мая 1788 года. Интересно то, что Швальбе безошибочно определил творческий вектор мальчика, направив его учиться живописи. Конечно, он был крепостным, и решение практически мог осуществить только Дьяконов, послав Ореста в Петербург.

После смерти Кипренского его сестра Анна и родственники Дьяконова писали в документах, что именно Дьяконов определил его, а затем и его брата Александра Швальбе в Академю художеств[8].

Но ведь только Швальбе, живя вблизи Ореста, мог заметить его склонность к живописи и сказать о ней Дьяконову. Он собственноручно написал прошение (а за Анну Швальбе, неграмотную сестру художника, прошение в будущем будет писать родственник Дьяконова). Дьяконова в жизни Кипренского словно и нет, а Швальбе еще как присутствует!

Итак, какие же «мистификации» позволил себе Швальбе?

Он назвал Ореста законнорожденным[9], что существенно облегчило его судьбу и не уязвляло гордую натуру художника. Еще более существенно то, что он назвал его Кипрейским (фамилия, которая будет в Академии художеств преобразована в Кипренского). А также на год уменьшил его возраст. Обе эти «мистификации» прочно вошли в личный миф самого художника. Что касается фамилии, то после смерти Кипренского президент Академии художеств Алексей Оленин в одном из официальных писем будет недоумевать по ее поводу: «В обоих сих документах (в прошении отца и свидетельстве священника, в котором, кстати сказать, тот засвидетельствовал неверную информацию об Оресте. – В. Ч.) ничего не упомянуто о фамилии Швальбе, хотя достоверно известно, что отец Кипренского имел это прозвание»[10].

В самом деле, раз уж Швальбе назвал Кипренского законнорожденным, а священник Петр Васильев это подтвердил, то он вполне мог бы дать Оресту свою фамилию. Но была названа совершенно другая, явно выдуманная фамилия, которая сразу и навсегда отделила Ореста от всех прочих детей Швальбе (трех сестер и брата) и вкупе с именем античного героя намекала на какую-то таинственную связь с древнегреческой богиней любви, часто именуемой Кипридой. Тут можно вспомнить, что и Александр Герцен, незаконный сын помещика Ивана Яковлева, получил свою фамилию от немецкого «сердца» (Herz). Может быть, на смене фамилии настаивал бригадир Дьяконов, даровавший мальчику свободу, о чем есть его свидетельство? (Единственный правдивый документ из трех, представленных в Академию художеств.) И тогда снова возникает мысль о его отцовстве.

Так или иначе, Кипренский будет твердить приятелям-художникам, что у него из родных никого нет – в точном соответствии с намеченной Швальбе его «отдельностью». И в то же время исправно посылать пенсион сестре Анне Швальбе, которая после его смерти даже предъявит право на наследство. Интересно, что архитектор Ефимов после смерти Кипренского писал из Рима В. И. Григоровичу: «…он не только не упоминал никогда о своей сестре, но еще говорил, что он не имеет никаких ближайших родственников»[11].

По примеру Адама Карловича (или Карповича, как тот называет себя в прошении) Швальбе Кипренский изменит фамилию своего подлинного или мнимого отца, назвав его в католическом брачном свидетельстве Адамом Копорским[12]. Это «переименование» тоже указывает на некий миф, который роился в голове художника в отношении Швальбе. Он видит его не крепостным крестьянином, а родовитым господином, давшим имя своим владениям – Копорью. К этому мифу мы еще вернемся, а сейчас о тех мифах, которые породило в жизни Кипренского уменьшение в прошении его возраста. Там оно, очевидно, было связано с желанием скрыть факт незаконнорожденности и боязнью, что мальчик не пройдет в Воспитательное училище при Академии художеств по возрасту.

Но Кипренский, судя во всему, воспринял это как некое руководство к действию. Он так и будет впоследствии скрывать или сильно преуменьшать свой возраст. Даже на его могильной плите возраст указан с ошибкой на пять лет. А в документе о принятии католичества Кипренский преуменьшил свой возраст на целых восемь лет[13].

Итак, мифы, которые создал Адам Швальбе, нашли творческое продолжение в личном мифе Ореста Кипренского. И особенную роль в этом мифе, как мне представляется, играет фигура самого Швальбе, редкостно загадочная даже для нас. Очевидно, что и для Кипренского она таила неразрешимые загадки. Каким образом лютеранин с немецкой фамилией стал крепостным русского помещика? Видимо, Кипренский, попавший в Академию художеств шестилетним ребенком и редко отпускаемый начальством на свою мызу Нежинскую в далекое Копорье, задавался вопросами о судьбе рано умершего Адама Швальбе (годы его жизни предположительно 1742–1807). Фантазировал и сочинял его и свою историю.

Есть общеевропейский бродячий сюжет о подброшенных в простую семью царских детях. Так, младенец Парис, сын царственных родителей, по причине «дурного сна» матери был оставлен в лесу на горе. Его вскормила медведица, а воспитали пастухи.

Орест Кипренский, судя по всему, с детства ощущал себя таким неузнанным царским сыном, принцем инкогнито. Но и крепостного «дворового человека» помещика Дьяконова – Адама Швальбе – он видел каким-то королем в изгнании.

И вот теперь самое время вернуться к поворотному произведению молодого художника, определившему его судьбу портретиста, – «Портрету Швальбе» (1804, повтор – 1828). Этот портрет не только пластическое откровение, но и какое-то внезапное откровение о самом Швальбе. Ему в это время шестьдесят два года. Автор словно бы проговаривается о том, что бродит в его мыслях.

Художник пишет его, используя как образец рембрандтовский портрет, который тогда считался портретом польского короля Яна Собеского. Сейчас он называется «Портретом польского дворянина». Тогда он находился в Эрмитаже, а сейчас в Вашингтонской национальной галерее[14].

Швальбе изображен, как и рембрандтовский герой, в медвежьей шубе и с палкой-жезлом в руке. Но костюм короля богаче благодаря меховой шапке с золотым украшением и золотой цепи с подвеской на шубе. Персонаж Рембрандта могуч, горделив и яростен. В его ухе поблескивает жемчужная серьга – свидетельство некоторой авантюрности характера. А вызолоченный на рукоятке жезл – знак власти и силы.

Шуба Швальбе попроще, но тоже явно не крестьянского вида. И само его высветленное лицо, с непокрытыми полуседыми волосами и каким-то вопрошающим взглядом, выдает глубоко скрытую драму, внутреннюю бурю, которая подчеркивается крепко сжимающей палку ладонью, сжатой в кулак. Швальбе – скрывающийся король, переживший какие-то сильные потрясения, но сохранивший ту чистоту и детскость, которые Кипренский будет всю жизнь ценить.

Интересно, что уже в этом юношеском портрете Кипренский выйдет на тот уровень оригинального «стилизаторства», когда чужое претворяется в свое и помогает выразить затаенные чувства и мысли. Он по-своему видоизменяет живописную и смысловую «партитуру» рембрандтовского портрета, что будут делать художники уже иного времени, конца XIX и начала XX века: Эдуард Мане, Пабло Пикассо, Сальвадор Дали, Валентин Серов, Константин Сомов и многие другие. Его рывок в сторону портрета и блестящий результат в самом начале представлялись столь удивительными, что один из первых его биографов, Владимир Толбин, сделает его учеником известного портретиста Левицкого[15].

Мифологизация личности Швальбе давала почву для создания собственного мифа. Кипренский всю жизнь будет неким «звездным мальчиком», неизвестно как залетевшим в чужую ему среду. Все это вызовет в будущем злобные толки о какой-то немыслимой его гордыне. «Самолюбию Кипренского не было меры», – писал один из его недоброжелателей Федор Иордан[16]. Определит его отношения с собратьями-художниками и с сильными мира. Он ведет себя и с королями как равный.

Известен такой эпизод из жизни Кипренского в Италии. Однажды баварский король, не застав художника дома, оставил записку, подписав ее своим именем. Кипренский, в свою очередь, не застав короля дома, подписал записку фразой «Король живописцев».

Но еще до того, как он стал живописцем, чувство необычности его судьбы и происхождения прочно в нем укоренилось. Но он, как и Швальбе, хранил свою тайну…

Глава 2. На просторах мызы Нежинской

Ореста отпускали туда из академии очень редко. И все же, кажется, он ощущал эти места родными. Недаром впоследствии он напишет портреты не только своего соседа по Копорью, живущего в поместье Котлы К. И. Альбрехта, но и весь «куст» его родственников – его деверя (мужа сестры жены) М. В. Шишмарева, сестру жены Е. С. Авдулину и прочих. Причем с портретов Шишмарева и Авдулиной он сделает авторские копии, как сделал еще только с портрета Адама Швальбе. А Альбрехт изображен на фоне речного пейзажа, напоминающего художнику о Копорье.

Можно сказать, что ему повезло, что родился он «на природе». Для художника-романтика это было особенно важно, и «природные» штрихи и детали, а также общее «космически-природное» ощущение мира прочно войдут в его портреты. А в альбоме 1807 года есть несколько простых рисунков сельской жизни – вид из распахнутого окна, незамысловатый крестьянский двор…

Однажды, приехав на каникулы, он шепнул сестрице Анне, что он вовсе не крестьянин и не отсюда… Анна тут же поверила и ходила за ним по пятам, глядя с восхищением. Он и в самом деле очень отличался от них всех. Он был темноволосый, курчавый, легкий и белозубый. А они все русые и поплотнее сложением. Словно и вправду королевич из незнаемых земель. (Замечу от себя, что такого рода детские фантазии достаточно распространены. Их можно встретить, к примеру, еще у одного блистательного художника уже XX века – Кузьмы Петрова-Водкина, родившегося в простой семье волжского грузчика в городе Хвалынске. Вот он в детстве признается другу Вове: «…ты должен знать, что я не тот, за кого ты меня считаешь, – я только укрыт, усыновлен в Хлыновске… Моя родина далеко отсюда»[17]. Если уж у маленького Кузьмы были такие фантазии, то у мальчика Ореста было для них гораздо больше оснований.)

Находясь на мызе Нежинской в 1807 году, вероятно, в связи со смертью Адама Швальбе, юноша Орест напишет в альбоме: «Отцу и матери Азъ по греху принесен за то, что не соглашалась бедная невеста-рабыня с ними с барами»[18]. Фраза довольно туманная. В голове у юноши мысли о «грехе» родителей, о каких-то спорах матери-крепостной «с барами». И идущее из детства чувство, что он вообще другой и не отсюда.

Из всех Швальбе, кроме Адама Карловича, он выделял сестрицу Анну, недаром он будет ей потом материально помогать и горячо рекомендовать своему приятелю Александру Бакунину. Ему нравилось, что она так им восхищается, верит всем его словам.

Во время своих приездов в Нежинскую он рисует почти все семейство, кроме матери, умершей в 1799 году в возрасте тридцати семи лет.

Вот немного туповатая, с опущенными глазами и прилизанными волосами физиономия младшего брата Александра (графический «Портрет юноши», Александр Швальбе, ок. 1807). Разве он может быть его братом? (Этот брат потом тоже будет учиться в Академии художеств на архитектора, но затем поступит на военную службу и погибнет не то в финско-шведской, не то во французской кампании.)

А вот и сестра Вера (рисунок «Девушка за чаепитием», ок. 1807). Ей в это время девятнадцать лет. Возможно, что ее же строгое лицо изображено еще на одном рисунке в альбоме 1807 года. Книги, серьезность – это, конечно, очень хорошо. Он сам кое-что прочел из классических авторов – Сенеку, Горация, Иосифа Флавия… Но самое для него сладкое – предаваться мечтам, вовсе не крестьянская способность воспарять. Сестрица Анна нравилась ему своим мечтательным видом (а грамотой так и не овладела!).

Он рисует карандашом чистый девичий полупрофиль, распущенная коса падает на плечо, глаза опущены («Портрет сестры. Анна Швальбе», ок. 1807). Весь облик нежен и естествен, овеян поэзией, к которой Орест столь восприимчив. Нет, недаром он выделил ее из всех родных! Но душевно они далеки. Среди своих родных он вообще одинок, другой. Он покровительствует Анне как приезжий принц, для сохранения тайны наряженный в простое платье. Этот инстинкт покровительства сохранится у него и в отношениях с приятелями-художниками. И даже жену он себе выберет такую, которой он долгие годы может покровительствовать, чтобы затем из Золушки превратить в принцессу.

Приезжая в Копорье, а потом и в другую сельскую местность – в поместья своих приятелей, Орест все время вглядывается в лица крестьян. Но не взрослых – они ему совершенно не интересны, а детей. И тут он как бы становится одним из провозвестников русского романтизма, подхватившего общеевропейский интерес к детству. В XVII веке строгий и разумный Бенедикт Спиноза в своей «Этике» считал детей сумасшедшими. А в XIX веке Генрих Гейне писал, что «чем более растет тело, тем больше скукоживается душа». Думаю, что Кипренскому это высказывание было близко.

С этих пор дети станут душевным камертоном его живописи, а взрослые будут ему тем более интересны, чем менее «скукожились» их души, чем больше в них проглядывает ребенок. Поэтому он, как это ни парадоксально, не будет избегать портретов пожилых людей, как избегал их, в особенности «старушек», другой гений романтической эпохи – Карл Брюллов. Для Кипренского важно найти этот детский огонь в своем персонаже. И если он погас, портрет будет беспощаден, о чем нам еще предстоит писать.

Головки крестьянских детей возникают и в его альбоме 1807 года, и среди рисунков 1814-го. Кипренский, который рано стал видеть в лицах людей все душевные извивы, словно бы отдыхает на лицах этих детей, отыскивая в их мимике, позах, жестах романтический идеал почти античной простоты и естественности.

Вот удивленный, с невероятно теплым и живым взглядом профиль белоголового мальчишки, набросанный в альбоме 1807 года (ГРМ). А вот целых три разных характера в портретных рисунках детей 1814 года (ГРМ). Валерий Турчин пишет об интересе молодого Ореста к человеческим темпераментам, изучении их «знаков»[19].

Каждый из этих мальчиков знаменует собой какое-то свое душевное состояние. «Петрушка-меланхолик» (1814) изображен в профиль. И его фигура с короткой стрижкой под горшок, и неподвижно устремленный вперед взгляд как бы говорят, что этот мальчик весь в себе и на внешний мир не реагирует. В «Портрете мальчика Моськи» (1814) на лице у персонажа со вздернутым носом и палкой в руках застыло какое-то язвительное выражение, почти гримаса. На рисунке 1807 года «меланхолия» уже просто искажает черты заросшего буйными волосами мальчишки, угрюмого, печального, несчастного (ГРМ).

Видимо, задатки подобной «меланхолии» Орест находил и у себя. И старался с нею бороться. Этот светлый, удивленный, полный живого интереса к миру взгляд он ловил не только у белоголового мальчика в наброске из альбома 1807 года, но и в «Портрете мальчика Андрюшки» (1814, ГРМ). Подобного рода живой и удивленный взгляд будет впоследствии характерен и для некоторых вполне взрослых персонажей художника, например для Екатерины Ростопчиной, дамы вовсе не юной.

Интересно, что уже в этих набросках намечена та дихотомия радостного ожидания и мрачных предчувствий, которые, судя по всему, составляли некую сердцевину натуры самого художника (ср. расхожее заявление романтиков: «Во мне два человека», характерное и для поэзии Лермонтова, и для мира Константина Батюшкова). К этой дихотомии Кипренский вернулся в 1829 году, написав «Неаполитанских мальчиков» с противоположностью их душевных состояний (Неаполь, палаццо Реале). Замечу, что сам Кипренский все же старался, и, как кажется, не без успеха, культивировать в себе не меланхолию, а нечто ей противоположное, жизнестойкое и бодрое. Но к этому я еще вернусь.

Простоту, живость, естественность, иногда сильную печаль, иногда отчаянную надежду находит художник в своих маленьких крестьянских персонажах, которые, как мне кажется, станут для него своеобразными «идеальными» моделями человеческой личности. Минимум антуража, отсутствие роскоши – не от крестьянского ли быта идут эти черты творческой манеры художника?

Просты и карандашные небрежные зарисовки мызы Нежинской, которые, возможно, будут сниться ему в Италии. Интересно, что «роскошной» природы Италии он, в отличие от прочих российских художников-пенсионеров, так и не запечатлеет… Бревенчатые сараюшки, дерево, видное сквозь открытое окно с деревянной рамой, куры во дворе. «Бедные селенья» и «скудная природа», как выразится о России Федор Тютчев. Но в этой незамысловатости есть для художника (как и для поэта!) своя прелесть. Впоследствии и Андрею Тарковскому как-то претила чрезмерная роскошь итальянских видов.

В альбоме 1807 года встречаем и изображение лошади, скорее даже «коняги», предназначенной для пахоты, спокойной и какой-то трогательной. Странно, что нет собак. Не тех роскошных и породистых, которых будет изображать Карл Брюллов во «Всаднице» (1832) и «Портрете А. К. Толстого» (1836), пригодных для охоты и развлечений, а простых дворовых собак, дворняг, которых Орест наверняка видел на мызе и, возможно, даже подкармливал. Иначе откуда у взрослого художника такая странная манера – набивать карманы сюртука сухарями и по дороге из римского дома в мастерскую кормить ими голодных бездомных псов?[20] Был, был у маленького Ореста какой-нибудь хвостатый дружок, который ждал его у дверей дома с большим нетерпением!

В будущем морду собаки (породистой!) встретим на одном из грифонажей (беглых импровизационных рисунков или офортов) художника, а также на картине «Читатели газет в Неаполе» (1831, ГТГ), где читающий вслух газету пристроил за пазухой маленькую грустную собачонку.

И еще одно следует из этих графических портретов или даже протопортретов, как можно их назвать, так как в них закреплялось некое интуитивное глубинное понимание подлинного и человечного, что получит развитие в масляной портретной живописи.

Орест Кипренский стремится к жизненной «естественной» полноте. Он вовсе не из «несчастливцев», как трактует его в своей монографии Дмитрий Сарабьянов. Исследователь находит «метафизическую» причину «несчастливства» Кипренского в том, что он думал о себе как о «несостоявшемся историческом живописце»[21]. И это, мол, совпадало с романтическим культом несчастья. На мой взгляд, Орест Кипренский (как, впрочем, и Александр Пушкин!) был художником счастья, энергии, деятельного добра, бесконечной любви, которые озаряют лица его персонажей.

«Скукоженное» лицо Алексея Томилова или манерная поза Сергея Уварова тут не правило, а исключение. Эти люди потеряли в себе «естественные» черты детей.

Кипренскому, как мне кажется, был близок совет Стендаля изучать «науку счастья», глядя на беззаботных итальянцев. Кстати, именно в Италии Кипренский раскрепостится и повеселеет. В ранней юности душевной гармонии мешали пылкие страсти, некоторая «раздвоенность», о которой я уже писала. В том же нежинском альбоме 1807 года он запишет: «Надобно выбрать самую лучшую и безопаснейшую дорогу из всех человеческих умствований» – и еще: «…на плоте перейти бурю жизни»[22].

Но на чем основать свое счастье? Свое душевное спокойствие? Свою веселость? В 1804 году, приехав на летние каникулы на мызу Нежинскую, Орест все время как бы ненароком вглядывался в лицо Адама Швальбе. Оно его бесконечно занимало и волновало, как неразгаданная загадка. Он мысленно называл его не отец, а Швальбе. Фамилия тоже таила загадку. Однажды, совсем ребенком, он оказался в доме бригадира Дьяконова – принес ему по просьбе родителей корзинку лесных орехов. А тот его угостил конфеткой. Но запомнилась не конфетка, ее он потом скормил любимому щенку, а зеркало в прихожей Дьяконова, в котором он увидел хорошенького курчавого мальчика. И только потом догадался, что это он, Орест, Орестушка, как звали его мать и сестрица Анна. И так захотелось поймать и удержать это удивительное отражение!..

И сейчас, когда он временами взглядывал на Швальбе, как всегда неторопливого, степенного, задумчивого, ему вдруг такие чудеса представились в его облике, что тоже страстно, тут же, сию же секунду захотелось его написать!..

В этом лице таилась разгадка всех тайн, окутавших рождение Ореста, но и мерцало какое-то неявное и захватывающее будущее, как бы предначертанное им своему Оресту, который подхватит то великое и загадочное, что он, Швальбе, не сумел свершить! Он, изгнанный король, послал его, Ореста, неузнанного принца, в большой мир, чтобы тот доказал свою избранность! И он докажет!

Орест натянул на подрамник холст. И в каком-то бурном нетерпении стал писать портрет Швальбе, вспоминая портрет польского короля Яна Собеского кисти своего любимого Рембрандта. С этого портрета все и началось…

Глава 3. В Академии художеств

Перед автором этой книги встает сложный вопрос: о чем писать в главе о Кипренском – ученике Академии художеств? Материалов о юном художнике почти нет. О маленьком Карле Брюллове, учившемся в стенах академии несколько позже, сохранилось множество интереснейших сведений. В том числе и догадка ряда художников и искусствоведов, что на одном из грифонажей Ореста Кипренского изображен юный Карл Брюллов. Вероятно, существовала такая устная легенда, которая была ими, как сейчас говорят, озвучена. Но современная исследовательница ее опровергает[23].

Слава о Карле Брюллове – гении – очень рано заполнила пространство академических классов. А Кипренский?

Зачисленный в Академию художеств (точнее, в Воспитательное училище при ней) в 1788 году шести с небольшим лет (я уже писала о некоторой «мистификации», предпринятой Адамом Швальбе в прошении, уменьшившем на год его возраст, что заставляет критически отнестись к идее слепого доверия фактам) Кипренский в академии вовсе не гремит. Его словно бы и нет, он стушевался, если воспользоваться придуманным Николаем Карамзиным словечком. И медали получает, переходя из класса в класс, все больше серебряные. Причем, как правило, за натурные рисунки. А вот историко-мифологические композиции не задаются. А ведь именно они считались тогда основными, да ведь и учился он на отделении исторической живописи (на чем и основана идея Дмитрия Сарабьянова, что это стало пожизненной причиной его «несчастливства»).

Вот в 1803 году он представляет эскиз на золотую медаль по программе на сюжет из эпической поэмы М. Хераскова «Владимир Возрожденный». И… никакой золотой медали не получает. А счастливые его соученики по академии, получив свои первые золотые медали за академическую программу, отправляются в пенсионерскую поездку в Италию. Это В. К. Шебуев, А. Г. Варнек, А. Е. Егоров. Какой афронт, или, как мы бы сейчас выразились, прокол! (Про этих соучеников Кипренского сейчас помнят в основном историки искусства, а память о Кипренском жива и, надеюсь, будет жить.)

Столь бесславно окончив академию, он остается при ней уже «по собственному желанию». Живет вне ее стен, получая небольшое пособие и продолжая посещать натурный и художественный классы. Я бы сказала, что академическая система отличалась гуманностью. Куда бы мог податься «безродный» Орест?

Все же он блистал, но только в натурном классе. Тут он был неподражаем! Достаточно сравнить ходульность фигур и условность поз в его программной композиции «Дмитрий Донской на Куликовом поле» (1805), за которую он таки получил первую золотую медаль, – и прекрасные его натурные рисунки, чтобы стало ясно: он художник живой жизни, теперешних чувств!

В натурном классе академии ставилась тогда только мужская обнаженная натура. Интересно, что, и попав в Италию, где было много возможностей писать обнаженную женскую натуру, художник сохранит верность своей академической сдержанности. Но об этом мне еще предстоит писать. Позировали в основном люди простые – крестьяне, мужская прислуга при академии и т. д. и т. п.

Вот два натурщика представляют сцену распятия (середина 1800-х годов). Но Орест пишет маслом по дереву не «мифологическую» сцену, а живых людей, их неотесанные «крестьянские» тела, ловит выражение какого-то подлинного страдания на лице у стоящего возле креста. Даже сама природа – рваные желтые облака, бушующая зелень деревьев – здесь гораздо убедительнее, чем ровный, словно раскрашенный пейзаж на исторической композиции.

А сколько экспрессии в безголовом торсе, подсвеченном красной драпировкой («Натурщик на фоне красной драпировки», 1802)! Сколько безумной энергии еще в одном его натурщике, где данное в профильном развороте тело выделено на мерцающем серо-желтом фоне бешеной игрой мышц («Натурщик», 1803, бумага серая, уголь, сангина, мел). И как он ловко разнообразит свои натурные штудии цветной бумагой, акварельной подсветкой, сангиной, мелом!

Дмитрий Сарабьянов, говоря о его ранней графике, вспоминает о барочном рисунке, построенном «на чередовании пятен и выразительности светотени»[24].

Уже тут виден грядущий блистательный колорист!

Только живое, теперешнее, трепещущее, ранимое, излучающее силу, слабость, энергию – вот что его захватывает! А «сказки» былого, исторические анекдоты как-то мало действуют на его воображение. При этом он может работать, только испытывая сильные чувства, почти экстаз! (В этом они с Карлом Брюлловым похожи.) Есть рассказ воспитателя, что, работая, мальчик Орест начинал петь, а это как раз и говорит об «экстатическом» начале, присущем его таланту.

Существует и еще одно важное свидетельство о ранних академических годах Кипренского. Исходит оно от графа Федора Толстого. Он был на год младше Ореста. И принадлежал к числу дворян-оригиналов, вызывающих у своих современников удивление (как герои русской литературы – Онегин, Печорин, Чацкий). Окончив в 1802 году Морской кадетский корпус и сделавшись мичманом (служил в гребном флоте Петербурга), он прямо в этой своей новенькой морской военной форме стал посещать «вольноприходящим учеником» классы Академии художеств.

Надо сказать, что Академия художеств была заведением «закрытого типа», напоминающим «мужской монастырь». Тут не только учились, но и годами жили студенты-академисты, отпускаемые к себе домой только в выходные и праздники.

У Ореста Кипренского родня жила далеко, он ездил на свою мызу Нежинскую очень редко и по особой просьбе – когда там что-то случалось.

Эта «закрытость» сказывалась на характере обучения и на отношении профессоров к «чужакам»: «вольнослушателей» не особенно привечали. А уж в случае с Толстым – так и вовсе его игнорировали. Тут действовала «сословная спесь» навыворот. «Простой» академический состав преподавателей знать не желал этого графа, которому вздумалось (бывают же такие причуды!) побаловаться рисованием. Федор Толстой пишет: «Странное недоброжелательство профессоров к посторонним ученикам меня чрезвычайно удивляло… На меня, первого из дворян, к тому же еще с титулом графа и в военном мундире, начавшему серьезно учиться живописи и ходить в академические классы, они смотрели с каким-то негодованием, как на лицо, оскорбляющее и унижающее их своею страстию к искусству…»[25] В особенности Толстому досаждал важный скульптор Иван Мартос, с насмешкой говоривший, что невозможно одновременно быть графом, военным и художником.

Интересно, что с этим-то Мартосом молодого Кипренского через некоторое время отправят в Москву – в качестве сопровождающего. А Карлу Брюллову, вернувшемуся из Италии в Петербург, выделят роскошную квартиру-мастерскую Мартоса, к тому времени уже умершего. Так прихотливо сплетаются художнические имена и судьбы! Да, и еще мне вспомнился любимый ученик Карла Брюллова – князь Г. Г. Гагарин, ставший прекрасным рисовальщиком и воевавший вместе с Лермонтовым на Кавказе. Сочетание княжеского титула, военного и художника.

Бедный Федор Толстой так бы и не смог как следует обучиться живописи и рисунку в академии, если бы… не Орест Кипренский. Мне кажется, что и в этом случае у Ореста сработал его вечный рефлекс принца инкогнито. Он решил графа «облагодетельствовать».

В будущем он будет с какой-то радостью помогать своим собратьям-художникам получать заказы от богатых вельмож. Александр Иванов пишет, что благодаря стараниям Кипренского русские пенсионеры в Италии стали получать не 600 рублей, а 3 тысячи[26]. Иными словами, он любит помогать и «благодетельствовать» – даром что не богат и не чиновен, да к тому же незаконнорожденный, что Адам Швальбе, к счастью, в своем прошении в Академию художеств утаил. Но он-то сам об этом знал! А вел себя поистине как отпрыск королей!

Именно таким образом он повел себя и с графом Федором Толстым. Он не склонился перед ним в подобострастной позе, не проигнорировал, как академическая профессура, а стал графа «опекать»: «…Кипренский пришел в гипсовый класс, в первый день после моего туда поступления, и сделался моим руководителем в этом деле, столь трудном для начинающего, в первый раз рисовать с гипсовых головок… Не более как через два месяца я был переведен в натурный класс… Кипренский, продолжавший рисовать в натурном классе, подходил ко мне показывать и учить, как должно писать с натуры. Вначале он приходил даже раза по два и по три в течение двухчасовых классов, потому что профессора, дежурившие и в натурном классе, также по неделям, очень небрежно относились к посторонним лицам, приходившим учиться художеству…»[27]

Удивляет, с какой ответственностью отнесся Орест к своей задаче учителя, как много времени и внимания уделял графу Толстому, который и впрямь сделался прекрасным художником, скульптором и медальером. Мне кажется, что небольшие и необыкновенно изящные рисунки цветов у Федора Толстого очень напоминают веточку нежнейшего белого левкоя в стакане с водой, стоящего на подоконнике в портрете Е. С. Авдулиной работы зрелого Ореста Кипренского (между 1822 и 1823). Это как бы отзвук вдохновенного обучения графа у молодого Кипренского…

Но в целом в годы обучения в Академии художеств Кипренский вовсе не блещет. И не это ли противоречие между его внутренним ощущением «звездности» и скромным положением «академического недоросля» спровоцировало его на совершенно безумную выходку?

13 марта 1799 года, в день своего семнадцатилетия (в академии он считался шестнадцатилетним), отпущенный «для свидания с родными» молодой Кипренский оказывается на петербургском вахтпараде и там кидается к императору Павлу I с глупейшей просьбой – взять его на военную службу. Он «утруждает» государя-императора в совершенно неподходящее время и в неподходящем месте. Надо знать, что такое был для того времени вахтпарад. Современник-военный писал о них: «На неизменный, неизбежный вахтпарад шли, словно на лобное место. Никто не знал, что ждет его там: повышение или, наоборот, лишение всех чинов и выключка из службы, высочайшая похвала или арест»[28].

Эту атмосферу «шагистики» и «трепета» очень точно подметил Александр Бенуа в своей стилизованной под XVIII век графической работе «Парад в царствование Павла I» (1907, ГРМ, бумага на картоне, гуашь, акварель).

Парад проходит в Петербурге на фоне недостроенного Михайловского замка (где Павел будет потом убит). Хлопья падающего снега не в силах помешать неукоснительному порядку, стройности рядов застыло-вытянутых фигур солдат и офицеров, за которыми пристально наблюдает сидящий на коне император.

И вот этот уже почти ритуальный порядок нарушает какой-то юнец, недоучившийся воспитанник Академии художеств! Первый опыт общения «звездного мальчика» Ореста с царями!

Попробуем представить, как это могло произойти.

Император Павел стынет в легком мундире на мартовском ветру. От подбитой мехом шинели, предложенной камердинером, он с раздражением отказался. Сидит на белом коне несколько в стороне от плаца и высоко задирает маленькую голову в треуголке, чтобы все обозреть. Лицо его багрово от ветра и яростно. Свита держится от него на почтительном расстоянии из страха его прогневать. Неожиданно круг свиты прорывает какой-то юнец, за которым гонится разом несколько солдат. Он тоже в легком малиновом мундирчике, но Павел не может припомнить, что это за мундир. Вроде бы не военный? Юнца пытаются оттеснить от императора, но тот приманивает его капризным движением руки.

– Какого звания?

– Я – живописец из Академии художеств.

Юнец задыхается от бега, но не от страха, что приметливый Павел отмечает с удивлением и некоторым удовольствием.

– Как звать?

– Орестом Кипренским.

– По какой ко мне столь срочной надобности, что нарушил военный строй?

– Хочу стать военным, ваше императорское величество, позвольте!

Павел задирает голову еще выше и смотрит на Ореста. Какое-то чудное имя – Орест. Курчавый, ладный. Хорош! Может, грядущая слава России? Или в кандалы? По этапу за своеволие? Но лицо юнца горит таким воодушевлением, что Павел поневоле вспоминает свои юные годы – тоже не был паинькой, куролесил вовсю! Он делает знак дежурному офицеру. Тот мигом подлетает, свирепо глядя на Ореста. Сейчас он его!

– Отвесть назад в Академию художеств, – высоким придушенным голосом кричит Павел, задирая голову совсем уже к небесам. – Слышал меня? Немедленно отвесть и пожурить!

Ореста хватают два солдата и волокут к обер-полицмейстеру, который и препровождает его назад в стены академии. Император и академист-живописец остаются довольны друг другом. Павел растроган нахлынувшими воспоминаниями и своей внезапной приязнью к мальчишке, а тот всю дорогу нервно хохочет, отпугивая прохожих, косящихся то на него, то на обер-полицмейстера, его сопровождающего.

На следующий день на собрании совета академии обер-полицмейстер Лисаневич доложил о недолжном поведении академиста Ореста Кипренского на вахтпараде, и было решено сделать ему при собрании всех учеников выговор[29].

И только-то? Поистине легко отделался! Приятель Ореста художник Самуил Гальберг впоследствии объяснял поведение молодого Кипренского его влюбленностью в некую красавицу, о которой говорили, «что ей лучше нравятся военные и вот наш Орест захотел быть ее рыцарем»[30].

Но мне кажется, что разгадка лежит глубже. Не только любовь, но и желание испытать себя, попытка изменить привычный ход жизни и напрямую встретиться с императором. И тут «магическая аура» Ореста явно подействовала.

В Академии художеств слава «оригинала» за ним теперь прочно утвердится. А в будущем будут называть и вовсе – безумным. Но романтики и хотели выделяться из толпы.

Поразмыслив, юный Орест придет к выводу, что император правильно распорядился его судьбой. Или это сама судьба так им распорядилась?..

Интермеццо

Очень мало фактических сведений о жизни Ореста Кипренского до его первого отъезда в Италию 14 мая 1816 года. Конечно, можно заполнить эти лакуны всевозможными историческими событиями и анекдотами. Но Кипренский как-то мало и не бурно реагировал на события истории, словно бы наблюдая, но не участвуя. Среди его окружения встречаем людей самых разных политических убеждений. Тут и будущие декабристы – юный Никита Муравьев, Николай Тургенев. Сосланный из Литвы, революционно настроенный поэт Адам Мицкевич. Аристократическая либеральная знать – приятель Пушкина поэт Петр Вяземский. Консерваторы – граф Хвостов и переметнувшийся из «новаторов» в «архаисты» Сергей Уваров. Особы царской фамилии, которые Оресту покровительствовали (великая княгиня Екатерина Павловна, супруга Александра I Елизавета Алексеевна).

Причем он как бы не замечает политических и социальных разногласий своих приятелей и моделей. Его оценки основаны на чем-то другом. Его вдохновляет мальчишеская горячность юного Никиты Муравьева, в дни отступления от Смоленска бежавшего из дому на войну «в гороховом сюртучке»[31].

В графическом портрете 1813 года художник выделяет, оставляя почти без штриховки, его светлое юношеское лицо. А вот либеральный князь Вяземский его чем-то явно раздражает. Графический портрет князя 1835 года нарисован виртуозно, но без малейшего тепла. Кипренского не смягчило даже то обстоятельство, что князь недавно потерял (в той же Италии, где портрет создан) дочь, умершую от чахотки.

Иными словами, характеристики художника основаны на каких-то интуитивных «экзистенциальных» предпочтениях, а не на социальном положении или политических взглядах модели. Они вроде бы наивно безыскусны, но проницательны и точны. И вовсе не всегда благожелательны: Кипренский может быть и «злым».

Его письмо с описанием заграничного путешествия, посланное президенту Академии художеств Алексею Оленину летом 1817 года, где он в конце передает поклоны чуть ли не всем своим титулованным и нетитулованным петербургским знакомым[32], вызвало ироническую реплику Николая Тургенева, зафиксированную в его дневнике: «1817 год… 11 ночи. Теперь читали мы письмо Кипренского из Италии и смеялись странности описания путешествия и поручения поклонов»[33].

Но эти «поклоны», как мне представляется, вовсе не лесть и не тщеславие «хорошими знакомствами». Кипренский горяч, порывист, даже несколько наивен и не этикетен в своем поведении, но он не льстив. Он искренне восхищается Елизаветой Алексеевной, которая оплатила его поездку в Италию, он полон воодушевления по поводу «прекрасного начала» Александра I. Его отношения с «сильными мира» не формально казенны, а личностны. Ведь и его «видят в лицо», а не причисляют к безликой толпе.

Поэтому мне представляются несколько политизированными и выпрямленными характеристики художника, данные Яковом Бруком: «Кипренский – патриот и государственник. Он убежден, что живет в лучшей стране и в лучшее историческое время, горд, “что родился русским” и пребывает “в счастливый век Александра I и Елисаветы несравненной”. Он полон патриотического одушевления, размышляя о мощи российского государства, и не приемлет химерических мыслей о вольности и свободе…»[34]

Художник явно не вписывается в такие жесткие определения, как «патриот» и «государственник». Его политические представления, как у многих романтиков, достаточно размыты, ориентированы на личные пристрастия, на интуитивные представления о красоте и правде. На какие-то почти «детские» мысли о своем, родном, душевном, искреннем.

Романтики вообще часто видели конкретную реальность сквозь призму «вечного» мифа. Недаром Мандельштам написал о Константине Батюшкове, принимавшем участие чуть ли не во всех военных кампаниях своего времени, как о человеке, у которого на часах всегда стояла «вечность»:

Который час, его спросили здесь,

А он ответил любопытным: вечность!

Нет, не луна, а светлый циферблат…,

1912

Ведь и сам Орест Кипренский, задумав уже после смерти Александра I воплотить его противостояние Наполеону, изобразил это противостояние в мифологической и аллегорической композиции, где Аполлон поражает Пифона.

Все слишком конкретно-политическое романтическим сознанием затуманивалось, углублялось и поэтизировалось мифологическими ассоциациями, личностным подтекстом. В свой картон Кипренский включил фигуру крылатого существа, не то Эрота, не то ангела, которого он писал со своей Мариуччи. Тем самым он его «утеплял». Но к Мариучче мы еще неоднократно вернемся.

Поэтому мне представляется гораздо более обоснованной позиция Валерия Турчина, видевшего в письме Оленину приметы романтизма и свободы: «Его послание из Рима надолго запомнилось… Дух свободы, которым были окрылены переживания художника, запал людям тревожных десятилетий в душу»[35].

Запомнилось оно и Александру Пушкину, который в 1821 году был сослан Александром I на юг за «вольные» стихи. Он вспоминает о письме Кипренского в 1823 году, еще находясь в ссылке. Надо сказать, что в эпоху Николая I внутреннее стремление Кипренского к свободе будет только усиливаться. Но он уже не сможет его прямо выражать.

Такая же «размытость» наблюдается в его отношениях с враждующими литературными «станами». В Петербурге он дружественно относится и к архаистам, и к новаторам (если воспользоваться терминологией Юрия Тынянова). Он близок к Крылову и Гнедичу, но и к Жуковскому и Батюшкову. К «важным» членам «Беседы любителей российской словесности» и к «легкомысленным» поэтам, шутливо их осмеивающим в своем пародийном «Арзамасе».

Он смотрит глубже, у всех берет то, что ему нужно. И классическую гармонию архаистов, и импровизационную легкость новаторов-романтиков.

Он – разный, он изменчивый, он хочет удивлять и обновляться.

Характеристики в его портретах Василия Жуковского и Сергея Уварова (оба – члены «Арзамаса») будут зависеть от личных качеств моделей, а не от их литературных или политических пристрастий. В молодом Уварове, будущем реакционном министре просвещения, он безошибочно угадает желание «играть роль», «позировать», что поклонника «естественности» Кипренского не могло не отталкивать.

А чины? Может быть, он хотел продвинуться по карьерной лестнице? Но ведь уже в детстве этот мальчик, родившийся в семье крепостных, возомнил себя кем-то вроде подброшенного царского сына. Что может быть выше и слаще этого?

В 1831 году в возрасте сорока девяти лет он наконец «дослужится» до звания профессора исторической и портретной живописи 2-й степени, что соответствовало чину 7-го класса и давало личное дворянство Российской империи.

Но зачем личное дворянство человеку, который с царями общается «на равных»? Художник Александр Иванов после смерти Кипренского писал из Рима отцу: «Кипренский не был никогда ничем отличен, ничем никогда жалован от двора, и все это потому только, что он был слишком благороден и горд, чтобы искать этого»[36]. Он мыслил себя, как Пушкин, числившимся «по России», а не в пределах чиновничьей Табели о рангах.

С таким ощущением личной свободы, как у него, можно сравнить только поведение Карла Брюллова, которому уже было на кого равняться – на Ореста Кипренского.

Оба выше всего ценили творческую свободу и человеческие чувства. Их стержнем, как почти у всех романтиков, была любовь. Карл Брюллов всю жизнь любил изменчивую и непостоянную графиню Юлию Самойлову, изображая ее и двух ее воспитанниц во вдохновенных портретах («Портрет Юлии Самойловой с воспитанницей Джованниной Пачини и арапкой», 1832–1834, «Портрет Юлии Самойловой, удаляющейся с бала с воспитанницей Амацилией Пачини», 1842).

Его вдохновляла зрелая женская красота, сильная и свободная женщина, ставшая в свете «беззаконной кометой».

Орест Кипренский очень долго искал свою «настоящую» любовь (а для романтиков в этом есть некоторая метафизическая подоплека, тайный рок), остановив свой взор на бедной итальянской девочке Мариучче, которую он бережно воспитал. В этой любви проявилось то его особое пристрастие к «детскому», непосредственному, естественному, о котором мне уже приходилось писать. За свою Мариуччу ему пришлось долгие годы упорно бороться. Такой же борьбы потребовала и пенсионерская поездка в Италию, которая от него постоянно «уплывала».

Все это закаляло характер, делало художника упорным и решительным, преодолевающим гнездящиеся в глубине души «раздвоенность», расслабленность и нерешительность. Ведь он хотел стать гармоничным, хотел преодолеть «несчастливство» и упадок духа, что, к примеру, его приятелю, поэту Константину Батюшкову, сделать не удалось. Того погубила внутренняя «раздвоенность», ввергла в безумие.

А вот Орест Кипренский… Но продолжим наш рассказ.

Глава 4. Вокруг усадьбы Успенское

Успенское – это загородное имение под Старой Ладогой приятеля Ореста Алексея Томилова. Пишу «приятеля», хотя отношения вырисовываются не столь простыми, а с годами, кажется, и вовсе пришли к обоюдному охлаждению. Здесь важно подчеркнуть, что «звездное дитя» Орест не был в имении богатого Алексея Томилова «нахлебником» или случайным гостем. Он общался с хозяином на равных, что было необходимым условием любого его пребывания в домах знати. Его звали, а не он напрашивался.

Алексей Томилов был года на три старше Ореста, масон высокой степени, как и А. С. Строганов, А. И. Корсаков, князь Иван Гагарин. Артиллерийский офицер, который как-то рано, перед самым началом бурных военных событий, захвативших Россию, успел выйти в отставку. Это случилось в 1808 году – ему всего-то двадцать девять лет! За год до этого он унаследовал Успенское – имение под Петербургом, куда часто будет приезжать Орест. В том же 1808 году хозяин имения женится. Год судьбоносный! Алексей Томилов – из разряда любителей и знатоков искусства. В его собрании едва ли не все офорты Рембрандта. Он и сам не прочь «побаловаться» искусством. Но во всех его «опытах» виден безнадежный дилетантизм.

Сравнительно недавно Светлана Степанова атрибутировала повтор рисунка Александра Орловского «Монголы» (1808) как работу Алексея Томилова. Причем о работе не художника-профессионала, а любителя говорит сбивчивость форм[37].

Занимался Томилов и офортом – под руководством Ореста Кипренского. Существует совместный офорт Кипренского и Томилова, причем, несмотря на то что на самом офорте Кипренский карандашной надписью шутливо подбадривает ученика, рисунок того «сбит, схематичен» и в целом «полупрофессионален»[38].

Прежде чем написать о первом портрете Алексея Томилова работы Кипренского (1808) (всего их будет три), задумаемся: а как выглядел или как хотел выглядеть сам молодой Орест?

Известно, что романтики любили автопортреты. Но у каждого из них был какой-то свой подход к этому жанру. «Проторомантик» Рембрандт будет искать в своем облике все новые, удивляющие его самого черты, переносить себя в иные эпохи, наряжаться в разные костюмы. То он в восточном тюрбане, то в шляпе с пером, а то в простой, с неровными краями, белой повязке на голове. Подобную повязку можно обнаружить в графическом автопортрете художника уже совсем иной эпохи – Михаила Соколова, узника сталинских лагерей, продолжавшего и там рисовать. Повязка отличала его от остальных заключенных, была знаком неутраченного артистизма.

Любил писать и рисовать свои автопортреты Карл Брюллов, младший современник Кипренского, очень чутко улавливая внутренние перемены, отразившиеся в чертах лица. То он живой юноша, то его черты горделиво застывают, словно выбитые на медали, то он разочарованный и полный внутреннего трагизма «герой времени», как на знаменитом автопортрете 1848 года.

А что же наш Орест?

Рассказывают, что он с юности был хорош собой и тщательно следил за своей внешностью, что отличало его от очень «не светских», не умеющих «общаться с дамами», да и просто несколько «диковатых» академистов, усвоивших «мужскую», почти монастырскую атмосферу Академии художеств.

Поэтому «лоск» Кипренского многим из них не нравился. Даже доброжелательно к нему настроенный скульптор Самуил Гальберг пишет: «Орест Адамович Кипренский был среднего росту, довольно строен и пригож, но еще более он любил far si bello («прихорашиваться». – В. Ч.): рядился, завивался, даже румянился, учился петь и играть на гитаре и пел прескверно! Все это, разумеется, чтобы нравиться женщинам»[39].

Для высокообразованного и «скромного», как аттестует его скульптор и историк искусства Николай Рамазанов[40], Самуила Гальберга забота о внешности и желание нравиться женщинам кажется странным, почти чудаческим.

Но ведь недаром Кипренский был «звездным мальчиком»! Он и должен был удивлять «скромных» академистов.

В этой связи странно, как мало автопортретов Кипренского до нас дошло. Притом что даже и дошедшие подвергаются сомнению: автопортреты ли это и Кипренский ли их автор. Положим, такого рода сомнение возникло в связи с «Автопортретом с кистями за ухом», которого мы касаться не будем[41]. Не слишком похож на Ореста и юноша, изображенный на «Портрете неизвестного в шейном платке» (ГРМ, 1808), который прежде считался автопортретом художника.

Но тут я должна сделать одно важное замечание. По сути, у романтического художника любой мужской портрет – в той или иной мере автопортрет. У Ореста Кипренского в этом смысле были свои явные предпочтения, модели, с которыми он хотел внутренне и внешне отождествиться. В разные годы его «идеальными» двойниками были то поэт Константин Батюшков, то раскованная молодежь из семейства Дюваль, то Александр Пушкин… Все курчавые, невысокие, бурные, внутренне свободные.

Мне кажется, что одним из первых таких «двойников» стал юноша в шейном платке, написанный в 1808 году. Юноша с выразительным красивым лицом, с курчавой шевелюрой, с мягким, но одновременно полным энергии взглядом – это какой-то идеальный Орест, Орест, ставший военным, Орест, которому ответили на чувство…

Тут возникает то ощущение душевной гармонии и просветленности, которое Орест повсюду жадно искал. Что-то ускользающее, «рокотовское», но одновременно горячее и детское есть в этом портрете.

И эти горячность, искренность и детскость пройдут через всю его жизнь, станут «родовыми» знаками его портретов. Не в этом ли проявилось его пристрастие к масонам, о котором пишет Яков Брук? В самом деле, дворяне-масоны его с юности окружали.

Масоном был граф Александр Сергеевич Строганов, президент Академии художеств как раз в те годы, когда Кипренский в ней жил и учился. На его смерть в 1811 году Орест нарисует трогательный «виньет» и будет считать графа «своим бывшим великим благодетелем»[42].

Масоном был и благоволивший к Оресту статс-секретарь Академии художеств А. Ф. Лабзин. Лабзин как раз и пострадал за свое нежелание безоговорочно смиряться с неправдой и абсурдом «холуйских» решений. Запротестовал, когда в Академию художеств решили принять Аракчеева и прочих любимцев государя.

– Разве они художники?

– Но они близки императору!

– Тогда давайте примем и императорского кучера – Илью Байкова. Он еще ближе.

За подобную дерзость Лабзин поплатился карьерой, был выгнан из академии и сослан.

Орест Кипренский, как представляется, не столько впитывал мистико-философские идеи русского масонства, сколько вот этот самый высокий и напряженный строй их духовной жизни, их презрение к вещам и богатству, моральный пафос, их апелляцию к внутреннему человеку. Все это «резонировало» с его собственным идеалом детской естественности и правдолюбия.

Прав Брук, который пишет о «внутренней религиозности» искусства Кипренского, в чем сказалась близость к масонству[43].

«Портрет неизвестного в шейном платке» запечатлел некий идеальный для молодого художника мужской образ. Он хотел бы на него походить. Смелость, открытость, доброта, но и решительность – вот приметы его героя.

И тут мы подходим к портрету Алексея Томилова. Мне кажется, что уже в первом портрете Алексея Романовича Кипренский с ним не отождествляется, а, напротив, от него отталкивается. Это в известном смысле его антагонист.

В портрете все того же 1808 года (ГРМ) молодой, франтовато наряженный Томилов сжимает в руке что-то вроде старинного медальона. И в его «невидящих» глазах, обращенных в себя, читаем растерянность, страх, ужасную неуверенность… Уж не о своем ли предстоящем или уже свершившемся браке размышляет Томилов? Медальон – знак былой неосуществленной любви или подарок жены? Откуда такая растерянность? Такая дряблость воли? (Уже тут намечается кардинальное отличие. Полюбив, Орест не знал сомнений. Вспомним, как он бросился на плацу к Павлу I, рискуя жизнью из-за какой-то глупенькой барышни, «предпочитавшей военных»! Его многолетняя борьба за Мариуччу, его итальянскую любовь, дает редкий пример душевного благородства, постоянства и романтической веры в возможность счастья.)

На ком же женился «любитель искусств» и дилетантствующий художник Томилов? Мы почти ничего не знаем о его жене Варваре Андреевне, дочери предводителя дворянства Олонецкой губернии, вероятно, богатой невесте. Но достаточно того, что сказал о ней в графической портрете Кипренский! Существует ранний портрет «Вареньки» (1800-е годы) работы знаменитого Владимира Боровиковского. Что о нем (портрете) сказать? Он вполне «типовой», в духе целого ряда «сентиментальных» образов юных барышень того времени. Белое кисейное платье, красный шарф, красные гребни в волосах. Все сколько-нибудь индивидуальное тут как-то сглажено, вплоть до того, что трудно определить, хороша ли барышня. «В общем» она миленькая, пухленькая, глазастенькая, мечтательно задумавшаяся, как и полагается девицам на выданье…

Орест рисует ее карандашом, сангиной, пастелью в 1813 году (ГТГ). Вареньке двадцать девять лет, и она уже пять лет как замужем. Но что за превращение! Прямо как у «старушки» Лариной, которая в юности «звала Полиною Прасковью и говорила нараспев», а выйдя замуж, «служанок била, осердясь».

Впрочем, некоторые исследователи вычитывают в этом портрете Кипренского «душевную деликатность и доброту к людям»[44]. Думаю, что это гипноз других женских образов, как правило, у художника – положительных. Но тут склонный возвышенно относиться к женщинам художник изображает прямо-таки мегеру – с широким и плоским, как блин, лицом, маленькими, искоса и недоверчиво буравящими зрителя глазками, жидкими, прорисованными итальянским карандашом кудряшками. Вдобавок – диагональ стола словно нарочно демонстрирует сутулость ее осанки, а голубенькая пастель вокруг ее полуфигуры контрастирует с непоэтическим и каким-то агрессивным лицом.

Еще Валерий Турчин отметил, что в мужских моделях Кипренский предпочитал активность (отсутствующую, кстати, в образе Алексея Томилова). Можно добавить, что в женских образах художника привлекали какие-то противоположные качества – теплота, душевность, внутренняя живость, но не энергия и не напор, присутствующие в портрете Варвары Томиловой. Это антипод его женственных моделей.

Не знаю, восхищалась ли сама модель сходством, которое художник поразительно умел схватить, но в портрете гувернантки-француженки, служившей в их доме, она восхитилась именно сходством (хотя портрет поражает душевной теплотой и внутренним благородством модели). Мадам Томилова пожелала получить портрет гувернантки на день рождения[45]. Это говорит о том, что «Портрет госпожи Вилло» (1813, ГТГ) не был заказан, писался художником «по вдохновению».

Оба портрета – госпожи и служанки – рисовались в одном и том же 1813 году, в сходной технике. Но как они отличаются по отношению к модели художника! В портрете гувернантки (госпожи Вилло) Кипренский изобразил немолодую седеющую женщину в прихотливой черной шляпе и закрытом черном наряде, взгляд которой излучает теплоту, ум и живость, а весь ее облик, увиденный в некоторой дымке, словно сквозь пелену обожания, пронизан поэтическими вибрациями.

Барыня получилась «мегерой», а ее служанка – образец волнующей и таинственной женственности. Кстати говоря, такой же расклад будет в графическом портрете Анны Олениной и в портрете бедной Золушки, воспитанницы Олениных Анны Фурман, удостоенной работы маслом. Кипренский на чины и богатства не оглядывался.

Иными словами, что-то в выборе Алексея Томилова Ореста не устраивало. А его интуиция, «сердцеведение» – просто поразительны!

Варвара Томилова попала у художника в разряд «злых» женщин, причем с дурным глазом. Он таких старался не писать, как Карл Брюллов не любил писать «старушек»…

Женщины… Орест будет изображать их с воодушевлением и страстью. Карл Брюллов в свои женские модели обычно влюблялся. Орест Кипренский перед ними благоговел. (Отступим от рассказа о портретах Томилова, к которым мы еще вернемся, как вернулся сам художник.)

Началась эта череда удивительных женских портретов, пожалуй, с портрета Екатерины Ростопчиной, написанного в Москве в 1809 году (ГТГ).

В Москву Кипренский попал направленный Академией художеств для сопровождения скульптора Ивана Мартоса, работавшего в это время над памятником Минину и Пожарскому. Мартос вскоре вернулся в Петербург, а Кипренский самовольно остался и как бы выпал из поля зрения Академии художеств на целых три года. Пенсион ему выплачивать, судя по всему, прекратили. Но зато он получил свободу. Стал самостоятельно зарабатывать на жизнь заказами.

Следует сказать, что у него уже давно существовала большая мечта – попасть каким-то образом в Италию. Но судьба его испытывала. Как мы помним, ему не удалось получить большую золотую медаль при завершении Академии художеств в 1803 году. Медаль давала право на поездку в Италию. Затем судьба начала с ним какую-то странную игру, вносившую неистовое напряжение в его жизнь и искусство. Италия неизменно «уплывала»…

В 1806 году он вместе с другими академистами, получившими первую золотую медаль, назначен к отъезду за границу по классу исторической живописи. Но отъезд перенесен на 1807 год. Однако в 1807 году совет академии «по нынешним обстоятельствам Европы» (шли наполеоновские войны. – В. Ч.) заменяет поездку трехлетним пребыванием в академии.

Этот срок истек в 1809 году. В Петербурге из семерых пенсионеров осталось только двое – Орест Кипренский и скульптор Иван Воротилов. Кто-то был отправлен в Италию, кто-то поступил на казенную службу. Кипренский по-прежнему бредит Италией. В 1810 году он добивается пенсиона от великого князя Константина Павловича. Но и тут что-то помешало.

Итак, 1809 год. Кипренский, порвав с Академией художеств, оказался в Москве.

Одним из самых престижных, как мы бы сейчас сказали, был заказ от семейства графов Ростопчиных на двойной портрет и портреты детей. Граф Федор Васильевич взял молодого художника под свою опеку и с большим воодушевлением писал в Петербург статс-секретарю Академии художеств А. Ф. Лабзину о «безрассудном» Оресте и о его пагубном стремлении «попасть в Вавилон французский»[46]. Граф стремления Ореста за границу не одобрял, однако, кажется, он свел его с великим князем Константином Павловичем. Впрочем, и тут, как я писала, с поездкой за границу ничего не вышло.

О Ростопчине мы знаем по «Войне и миру» Льва Толстого, где истеричное поведение генерал-губернатора Москвы, призывающего в «афишках» не сдавать города, выглядит достаточно нелепо.

Орест застал его в годы более спокойные. Вот что граф пишет о себе сам, создавая образ обаятельно-артистичного, почти екатерининского вельможи: «Я был упрям, как лошак, капризен, как кокетка, весел, как дитя, ленив, как сурок, деятелен, как Бонапарте… Я любил маленькие общества, тесный кружок и прогулку в тенистой аллее»[47].

По «тенистым аллеям» подмосковного имения Ростопчиных Вороново, думаю, не раз прогуливался и Орест Кипренский. Портрет графа кисти художника как-то очень соотносится с самохарактеристикой Ростопчина. Но это лицо с большим лбом, выпуклыми глазами и красивыми бакенбардами тут же забывается. Где-то что-то подобное мы уже видели. Таких лиц, таких портретов было множество и до Кипренского.

А вот лицо Екатерины Петровны Ростопчиной забыть невозможно (ГТГ, 1809)! Невозможно забыть и этот смешной тюлевый чепец, который, как рассказывает внучка, она носила постоянно. Он почти скрывает волосы и выделяет лицо с огромными, по-детски широко открытыми и полными какого-то затаенного вопроса глазами. Внучка вспоминает, что Екатерина Петровна изображена «в своем всегдашнем одеянии» – «рединготе бронзового цвета, скрещенном на груди, и с короткой талией». По свидетельству внучки, она не изменяла этому одеянию до самой смерти[48]. В этом аскетизме и простоте наряда мне чудится даже какой-то религиозный обет.

Карлу Брюллову важно было, чтобы женская модель, в особенности аристократка, была изысканно одета. Он влюблялся и в одежду своих героинь, в их роскошные, изящные, полные неги и блеска наряды. Как воздушна, грациозна, легка в своем сверкающем, атласном, отделанном кружевом голубом платье Юлия Самойлова на портрете начала 30-х годов («Портрет графини Юлии Самойловой с воспитанницей и арапкой», 1832–1834, музей Хиллвуд, Вашингтон).

Орест Кипренский в этом отношении сдержаннее и скромнее. Он вполне разделяет нежелание своей модели выделяться нарядом. Наряд почти уже не важен, так как возникает разговор «двух душ», внимание сосредоточено на взгляде, мимике, оттенках душевных движений. Исследователи подчеркивают отсутствие в портрете рук. И в самом деле, они бы отвлекали от этого исполненного чувства лица, повернутого вполоборота и глядящего вдаль. В портрете Екатерины Ростопчиной мы встречаем один из первых возвышенно-поэтических женских образов Кипренского. Его привлекают не роскошь и чувственная красота, а душевный трепет, пылкость и глубина внутренней жизни…

Мы практически ничего или почти ничего не знаем о его влюбленностях до отъезда за границу в 1816 году. Но характерно, что один из первых биографов художника, историк живописи и художественный критик Василий Толбин, до которого еще доносилась «живая молва» о Кипренском, пишет, что «в продолжении почти десяти лет, живя то в Москве, то Твери, [Кипренский] бродил рыцарем печального образа за предметом своей платонической страсти, созданной единственно капризом самолюбивого воображения»[49]. Толбин иронизирует, а напрасно! Речь у него идет о той красивой молодой особе, которая, по свидетельству Самуила Гальберга, «предпочитала военных». Мы уже знаем о безрассудном поступке Кипренского, связанном с этой любовью. Он, рискуя жизнью, нарушил строй павловского вахтпарада. Зная, с каким безумным упорством будет он впоследствии осуществлять мечту о соединении с итальянской девочкой Мариуччей, можно предположить, что у него и до Италии была какая-то глубокая и тайная «платоническая» любовь.

Во всяком случае, моменты «высокого платонизма» встречаются в лучших его женских образах этой поры, таких как графический портрет госпожи Вилло и живописный – Екатерины Ростопчиной. Обе женщины не молоды и не поражают красотой, но исполнены какого-то внутреннего движения, живут сложной душевной жизнью, грезят наяву…

Можно предположить, что все эти годы (с Кипренского станется) он платонически любил одну и ту же особу, не ответившую ему взаимностью. И отблески этой любви, как часто бывает у художников, ложатся на лучшие его женские портреты этого времени.

Какая-то платоническая восторженная сдержанность по отношению к женщинам сохранится у художника, как мне кажется, на всю жизнь, хотя, как мы увидим, в Италии он стал чувственно свободнее и раскованнее. Однако же если его соотечественники, блистательный Карл Брюллов, а за ним и скромный гений Алексей Венецианов, на рубеже 20–30-х годов XIX века начали писать обнаженную женскую модель (которую в петербургской Академии художеств еще не ставили), то Орест Кипренский этого внутреннего табу так и не преодолел. А ведь в Италии было множество возможностей писать Венер и Вирсавий не с гипсовых античных слепков! В этом отношении художник продолжал традиции сурового и аскетичного древнерусского искусства, где нагими представали только грешники в аду…

Но вернемся, наконец, к Алексею Томилову и Успенскому, где многое завязывалось и внутренне для художника прояснялось. Его движение в искусстве не «поступательное», это какое-то кружение вокруг сходных мотивов и образов, все большее проникновение в человеческие глубины и смутные области сознания.

Так случилось и с образом Томилова. В первом портрете художник передал какую-то его душевную вялость. Но он порой и в себе находил нечто подобное, хотя хотел воспитать в себе энергию и умение добиваться цели. Томилов – растерян, но это еще не производит отталкивающего впечатления.

В 1813 году, тогда же, когда и «мегеристую» жену Томилова Варвару, художник создает карандашный портрет хозяина Успенского (ГРМ).

Отгремело нашествие Наполеона на Россию 1812 года. Томилов принял в войне посильное участие. В чине майора Ладожской дружины Петербургского ополчения выступил в поход с отрядом своих крестьян. Был ранен в ногу в сражении под Полоцком. И не за это ли геройство он награжден крестом ордена Святого Владимира 4-й степени с бантом, запечатленным на портрете? Вообще экипирован он по «походной» моде – отовсюду понемногу. На мундир накинута черная бурка, на голове – офицерская бескозырка. Черные завитки бурки, окруженные черной штриховкой, создают ощущение какого-то беспокойства. И опять – что такое? Опять на лице Томилова читается выражение едва сдерживаемого недовольства, даже досады.

Проницательный Валерий Турчин пишет о духе «повседневности или усталости», пронизывающем портрет[50]. Я бы добавила – какой-то мелочной раздраженности.

И в военной фортуне что-то у Томилова не сложилось! То ли дело у его племянников – братьев Ланских, которых художник в этом же году рисует. И наград у них на мундирах побольше, и вид помужественнее. Понюхали пороха европейских походов. Алексей Ланской отличился в громких сражениях при Смоленске и Бородине, был в 1812 году адъютантом князя Бориса Голицына, а в 1813-м участвовал в Саксонской кампании. Это тебе не крестьянское ополчение возглавлять!

Ловит, постоянно ловит Орест Кипренский эту внутреннюю неуверенность, обиду, недовольство в чертах Томилова, и понимает, как это разрушительно для личности, как это мешает необходимому душе ребяческому чувству счастья. Вот ведь и его мечта об Италии все не осуществляется, но он… Томилов – некая оборотная сторона души, которую нужно у себя изживать.

Что же касается воинской славы…

В 1809 году, находясь в Москве, Кипренский напишет ставший знаменитым «Портрет Евграфа Давыдова» (ГРМ), героя, которого будут упорно отождествлять с его двоюродным братом – Денисом Давыдовым, буйным гусаром, поэтом, другом и собутыльником Александра Пушкина. Портрет, который сам художник очень ценил и не расставался с ним до конца жизни. Собираясь в 1836 году вернуться, он послал его из Италии в Петербург. Этот – тоже гусар. Во всяком случае, в гусарской экипировке. Но вот что интересно. Кипренского мало занимает «военный» аспект портрета. Он передает то, что больше и глубже любых определений типа «гусар», «патриот», «защитник родины». Этот красиво вырастающий перед нашими глазами (в духе вандейковских персонажей[51]) молодой военный, подбоченившийся и другой рукой опершийся на саблю, в парадном красном ментике и белых лосинах, застигнут в минуту какого-то важного воспоминания. Он весь освещен непонятно откуда падающим светом. За его спиной – таинственно темнеющий пейзаж с деревьями и полоской светлого неба.

Орест знал «странных» военных, таких как Костя Батюшков, с чуткой и нежной душой, у которых в обыденной жизни перед глазами все время всплывали картины минувшего: то погибший в ужасном сражении под Лейпцигом друг, то возлюбленная, которая за годы войны могла его забыть…

Батюшков писал:

Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней!

Ты ль это? – я вскричал, – О воин вечно милый!

Тень друга, 1814

Через много лет замечательный российский художник Кузьма Петров-Водкин напишет картину «После боя» (1923), где участникам Гражданской войны, мирно сидящим за столом, будут мерещиться видения минувшего боя.

Что-то подобное всплывает и перед внутренним взором Евграфа Давыдова, делая его образ значительным и неоднозначным. Вот этой-то внутренней значительности нет как нет в образе Алексея Томилова. Что-то его все время гложит, чего-то он не добирает ни в любви, ни в военном деле.

А через пятнадцать лет запечатленный на третьем портрете Кипренского Томилов превратится в потухшего преждевременного старичка, которому «все не мило». Он полностью «скукоживается», лишается всех детских черт, что для Кипренского – суровый приговор.

Художник, ведущий с Томиловым на протяжении всей жизни какой-то внутренний спор, как бы предугадал этот путь постепенного душевного одряхления. Если воспользоваться романтической антитезой Константина Батюшкова в стихотворении «Странствователь и Домосед», Томилов теперь окончательный «домосед», он ороговел, определился, перестал меняться.

Художник достаточно безжалостно, не затеняя потухших глаз без блеска в зрачках, обвисших щек, едко сложенных губ, передает его внутреннюю выпотрошенность.

Позднее Антон Чехов в рассказе «Ионыч» покажет этот процесс духовного «скукоживания».

Богатый, родовитый, интересующийся искусством Алексей Томилов оказался человеком без внутреннего стержня. Ни подлинной большой любви, ни творческих открытий, ни необычных деяний! И главное, что его это гложит. И тут снова Кипренский как бы противопоставляет портрету Томилова свой автопортрет, написанный накануне нового резкого поворота в жизни, нового «странствования». В том же 1828 году Орест опять отправляется в Италию, уже без всякого пенсиона, в неизвестность…

Как и Томилова, он изображает себя на коричневом фоне, высвечивая лицо («Автопортрет», ГТГ, 1828). Белый, слегка задравшийся воротничок рубашки придает нарядный вид его домашнему халату. Да, он уже не так молод, не так хорош (хотя все-таки хорош!), не так беззаботен! Но в руке его по-прежнему кисть, а глаза горят каким-то задором упрямства. Нет, шалишь, его не так-то легко сломать, лишить веры!

Один – выдохшийся и отживший «домосед», другой – полный внутреннего огня упрямый «странствователь». Надо сказать, что некоторую точку во взаимоотношениях Кипренского с Томиловым ставит одно ядовитое высказывание Алексея Романовича в письме к Айвазовскому, написанном уже после смерти Кипренского. Из него ясно, что Томилов «приятеля» никогда не любил и тайно ему завидовал. Томилов наставляет Айвазовского, чего не надобно делать: «Я распространился столько, любезный Иван Константинович, о картине луны оттого, что капризы, причуды и вообще изысканность Кипрянского, этого высокого художника-проказника, пугают меня, чтобы и ты не сбился на его стать в этом опасном отношении»[52].

Речь идет о лунном пейзаже в картине Кипренского «Анакреонова гробница» (впоследствии утрачена), который Томилову не нравится. Но это бы еще ничего, эта картина вообще вызывала споры. Но Томилов «переходит на личность» Кипренского. Примечательно само написание фамилии Кипрянский, для Томилова характерное[53].

В этом ощутима некоторая издевка. Так сам Кипренский, еще лично не знакомый с Карлом Брюлловым, называл его в письмах друзьям шутливо-иронично Брыло или Брылов.

А дальше следует целый каскад недоброжелательных определений умершего «приятеля». У него и «капризы», и «причуды», и вообще он «художник-проказник», даром что «высокий», что добавляет яду. Можно только удивиться интуиции художника, который ловил эти сигналы зависти и злобы.

Повторю еще раз: Томилов был отталкивающим зеркалом, темной стороной души, с которой художник упорно боролся, культивируя в себе совсем другие качества, о которых прекрасно напишет один из первых его биографов: «Все, однажды задуманное и решенное в душе, Кипренский преследовал упорно, как римский гладиатор, отстаивая однажды занятое им поле до последнего истощения сил, до последней капли теплой крови»[54].

В самом деле, мы еще увидим, с каким безумным упорством Кипренский пытался осуществить две почти неосуществимые большие мечты своей жизни – добиться пенсионерской поездки в Италию и потом жениться на итальянской девочке Мариучче, которая дожидалась его в католическом монастырском приюте.

Имение Томиловых Успенское стало для «бесприютного» Кипренского своеобразной заменой родной мызы Нежинской, как потом тверской дом Бакуниных, загородное Приютино Олениных, Новая Деревня А. Ф. Шишмарева и, конечно же, Рим, куда он будет рваться из Петербурга…

Очутившись в Москве в 1809–1810 годах, Орест, как пишет в письме к Лабзину граф Ростопчин, «почти помешался от работы»[55], и едва ли у него было время посещать Английский клуб и другие людные заведения. Это был человек, как в сущности и Карл Брюллов, какой-то фантастической погруженности в творчество. Вместе с тем мы увидим, как повеселеет и расцветет он в Италии. Но до этого еще далеко.

А пока что в 1811 году мы застаем его в Твери, куда он попал, очевидно, по рекомендации все того же графа Ростопчина. Что ему было делать в Твери? Думаю, что и на этот раз его погнала туда не «охота к перемене мест», а страстное желание получить наконец средства (пенсион) для поездки за границу. На академию он больше в этом отношении не надеялся. Хватит разочарований! Помочь могла только царская семья. С великим князем Константином не вышло. Но была еще дочь Павла I – Екатерина. После первого замужества она обосновалась в Твери, где возник малый двор и куда устремились жадные до чинов молодые дворяне.

Глава 5. Тверское уединение

Однажды поздним летним вечером Ореста, засидевшегося в гостеприимном доме Александра Бакунина и его молодой жены Вариньки (как называл ее супруг), хозяин позвал прогуляться по двору.

Это был их тверской дом, но вскоре они собирались перебраться на жительство в прелестное поместье под Тверью – Премухино, где Александр Бакунин родился. (Как жаль, что Кипренский, видимо, Премухина – теперь говорят Прямухино – не посетил и только по описаниям знал об этом райском уголке, впоследствии воспетом Лажечниковым, Белинским, Иваном Тургеневым. Они там влюблялись в подросших дочерей Бакунина, спорили, мечтали.)

Уже из Петербурга зимой 1813 года, готовясь уехать в Италию (поездка вновь была отложена), Кипренский в письме благодарил Александра Бакунина за заботу о сестрице Анне, которую Бакунины согласились поселить у себя в Премухине. «…Вы тем оказываете мне не токмо дружбу, но и благодеяние», – писал Кипренский[56], который всегда с большей охотой просил за других, чем за себя. (Осуществилось ли это намерение, неизвестно…)

Вышли в ночной палисадник, окружавший дом. Александр Бакунин до безумия любил природу и даже в городе старался окружать себя ею. В палисаднике глухо шумели деревья. Хозяин кликнул Ваньку, десятилетнего дворового, который, между прочим, брал у Ореста уроки рисования в очередь с Варварой Александровной. Тот принес мелкий саженец какого-то деревца, а также лопату с красным черенком.

– Вот, Орест, – Бакунин с улыбкой протянул Кипренскому саженец, – хочу, чтобы вы посадили у меня итальянский клен. В Премухино вас не зазвать, так хоть здесь посадите. Ванюша выкопает ямку.

– Нет уж, я сам! Я ведь родился на мызе. Не верите?

Кипренский тихо рассмеялся и выхватил из рук Ваньки лопату. Луна осветила двор, невдалеке засияла Волга, а на деревьях в саду вспыхнули ветки. Он обязательно нарисует такой пейзаж – с луной, рекой и деревьями в отсветах и бликах, когда тоскливая тишина ночи наполняется предчувствием грядущих блаженных преображений.

Бакунин тоже взглянул на посветлевшее небо:

– Мне привезли этот саженец из Турина. Я там учился в университете в отрочестве и юности – на факультете естественной истории. Я – ботаник, знаете ли. А стихи – это так, безделки. Только Гаврила Романыч принимает всерьез. Италия, Орест, прекрасна, я понимаю, почему вы туда рветесь…

– А Россия? – спросил Орест. – Не стали вы ее ненавидеть, побывавши в Италии?

– В России я нашел свое счастье, – пробормотал хозяин и, помолчав, горячо продолжил: – Я и не надеялся, Орест! Я не мог надеяться. Варинька годится мне в дочери. Она жила в соседнем имении, в тридцати верстах от Премухина. Моя сестра была замужем за братом ее отчима. И вот, Орест, я так отчаялся, что решил… Да, я решился… И это было год назад! Невероятно! А тут сестра Татьяна, узнав про мою беду, возьми и поговори с Варинькою. Ей восемнадцать, а мне, Орест, уже сорок два.

Орест с удовлетворением подумал, что он лет на пятнадцать помладше Бакунина. Но что-то в этой истории его необыкновенно захватывало. Юное, нежное существо и сильный, поживший, опечаленный грузом бед человек.

– И что же дальше? – осторожно спросил Орест.

Словно Бакунин рассказывал сюжет его собственного будущего романа. И от этого рассказа словно зависела та самая настоящая любовь, которая должна же ему наконец явиться! Надоели эти миражные влюбленности. Вот и сейчас он увлекся Екатериной Павловной, дочкой сумасбродного Павла I. Даже объяснился, когда давал ей урок рисования, упав на колени. Она улыбнулась, нахмурилась и выгнала его вон из комнаты. А чего он ждал? Она же вся искусственная, все время играет. Все по этикету. Но почему все его влюбленности как бы заранее обречены? Может, это он сам боится грозной и неотвратимой любви? Любви взаимной?

– Вы спросили, что дальше? – Александр Бакунин точно очнулся от воспоминаний. – Татьяна ввечеру завела Вариньку там, в Баховкине, в беседку и спросила, что та думает обо мне. И Варинька призналась, что давно… давно в меня влюблена. И только стыдилась признаться. Как я не умер, Орест, когда Татьяна мне это сказала!

– Хорошо, что вы до этого не умерли от собственной руки, – заметил Орест, улыбаясь.

– Судьба уберегла! А знаете, Орест, зачем я хочу посадить этот саженец ночью?

– Лучше принимается? – пошутил Орест.

Но Бакунин ответил серьезно:

– Напротив, итальянский клен очень солнцелюбив. Растет в горах и на открытых солнечных местах. Мы с вами посадим его ночью. Он переживет эту холодную июньскую ночь. Для него она холодная, ведь он – средиземноморец. А утром он увидит солнце. Его счастье просто отложено…

Орест уже вырыл в глинистой почве ямку и посадил в землю маленькое растение с чуть лохматыми серо-голубыми с изнанки листьями – безжизненное и совсем поникшее.

Бакунин продолжил после паузы:

– Да, завтра он увидит солнце. Чуть-чуть подождать. Но примется ли он?

Он дружески коснулся руки Ореста, испачканной на этот раз не краской, а землей.

– Я верю, Орест, что вы увидите итальянское солнце.

– Видно, у меня на роду «отложенное счастье», – рассмеялся Орест. – И знаете, мне даже кажется, что в Италии я предпочту не солнце, а луну.

Ванька принес из колодца воды и полил маленькое дрожащее растение.

– Вот будет о вас память, – сказал хозяин, несколько расчувствовавшийся. – Пойдемте в дом. Слышите? Наш милый корсиканец Лоди что-то уж слишком бурно разыгрался на фортепьяно!

…С весны 1811 года Орест Кипренский жил в Твери, где в это время находился малый императорский двор великой княгини Екатерины Павловны, вышедшей замуж за принца Георга Ольденбургского – младшего сына сестры вдовствующей имератрицы. Принц был назначен генерал-губернатором Твери.

Бывал тут Николай Карамзин, читавший в рукописи «Историю государства Российского», и сам Александр I, привязанный к сестре. Сюда стекались молодые дворяне, например братья Кочубеи, один из которых пишет о влюбленности Кипренского в Екатерину Павловну[57]. Видимо, об этом при дворе ходили слухи. Говорили даже, что он ей признался во время урока рисования[58], но Василий Толбин не решился привести этот шокирующий факт в своей биографии Кипренского. (Сам факт говорит об отсутствии у «звездного мальчика» Ореста дистанции по отношению к сильным мира.)

Пенсиона для поездки в Италию Кипренский тут не получил, но, пожалуй, впервые в такой близи смог увидеть высшую российскую аристократию. И не только увидеть, но и запечатлеть.

Хотя в совете Академии художеств его жительство в Твери будет определено как пребывание при великой княгине Екатерине Павловне[59], он ощущает себя свободным. Никаких парадных портретов! Никакого расшаркивания! Судя по портретам, сановная среда при близком знакомстве мало ему понравилась. Все они были в искусстве дилетантами, начиная от Екатерины Павловны, учившейся живописи у вернувшегося из Италии академика Егорова, до ее супруга принца Георга, перелагавшего «темными» стихами акварели своего корреспондента – немецкого живописца И. Ф. Тишбейна.

А вот со своими губернаторскими обязанностями принц справлялся плохо. Александр Бакунин в дневнике досадует, как его обманывают, получая награды «за бескорыстие», но при этом бессовестно наживаясь[60].

Маленький, на дощечке написанный портрет принца Георга дает, судя по всему, очень точно уловленный образ какой-то болезненной расслабленности, почти идиотизма персонажа, что роскошным военным мундиром с красным воротником только подчеркивается. Бледное, с залысинами, некрасивое лицо в полупрофиль, маниакально застывший взор, отсутствие какого-либо внутреннего движения в лице и фигуре – все это говорит о том, что художник вскоре умершему от тифа принцу Георгу не симпатизировал. Дворянское собрание Твери после смерти Георга Ольденбургского заказало Кипренскому увеличенный вариант портрета. Впрочем, неизвестно, был ли заказ выполнен.

Не польстил он, по ее собственному выражению (в передаче Александра Бакунина[61]), и великой княгине, портрет которой, вероятно, парный к портрету Георга Ольденбургского, до нас не дошел. Интересно, что даже пылкие чувства не могли заставить Кипренского «приукрасить» модель.

Эта пара несколько напоминает семейство герцогов из романа Сервантеса, не способное оценить «высокое» безумие Дон Кихота. Тут сказалось какое-то общее разочарование художника в высшем свете.

В письме к Александру Бакунину, написанном зимой 1813 года уже из Петербурга, Кипренский описывает свою петербургскую светскую жизнь в весьма негативных тонах: «…теперь я живу по необходимости в большом свете или, сказать лучше, в утонченном хаосе, здесь хлопотам и обязанностям конца нет, а надобно скрывать хлопоты и всегда казаться веселым и беззаботным, чтоб в ремесле светского человека успеть»[62].

Начало изучения этого малоприятного для Кипренского «ремесла» приходится на тверской период. В Твери пишет он и князя Ивана Гагарина – управляющего двором, иначе – шталмейстера. Изображенный в роскошной зеленой шинели-пальто с меховым воротником, в профиль, на светлом фоне – князь редкостно «никакой», как Манилов у Гоголя. Он барственный и «обтекаемый», одним словом – царедворец. Причем даже не «лукавый» – это было бы какое-то конкретное определение, а тут «все смазано». Художник пишет князя вполне отчужденно и холодно («Портрет князя И. А. Гагарина», 1811, ГРМ). Интересно, что через несколько лет судьба вновь столкнет его с Иваном Гагариным и художник будет в его доме с большим вдохновением писать и рисовать возлюбленную, а потом жену князя – талантливую актрису Екатерину Семенову.

А пока что лирические эмоции он приберегает для милых его сердцу Бакуниных. В их доме произошли важные знакомства. Кипренский знакомится с Лизой Олениной, женой будущего президента Академии художеств Алексея Оленина. С молодыми братьями Кочубеями из известного рода, воспетого в пушкинской «Полтаве».

Тут можно сделать одно отступление. В 1813 году, уже покинув Тверь, художник запечатлеет итальянским карандашом и акварелью прелестный образ юной Натальи Кочубей, дочери министра внутренних дел при Александре I (графа, потом князя) Виктора Павловича Кочубея. Графический портрет передает какой-то характерный поворот головы, живой и открытый взгляд. Лицо и легкая белая одежда тринадцатилетней Наташи, с крестообразно повязанным голубым шарфом, буквально сияют на фоне темной карандашной штриховки. Портрет был нарисован в Царском Селе, куда в 1813 году Кипренский был приглашен императрицей Елизаветой Алексеевной и где Наташа с родителями проводила лето.

Тогда же Орест мог увидеть молодого и очень заметного лицеиста – Александра Пушкина, который в это же время (бывают же сплетения судьбы!) был увлечен юной Наташей. Мне даже кажется, что когда позже, в 1828 году, Пушкин напишет в поэме «Полтава» о Кочубее из XVIII века: «Прекрасной дочерью своей гордится старый Кочубей», – то перед его глазами будет вставать образ александровского вельможи, правнука казненного Мазепой Кочубея, и его прекрасной дочери.

В портрете Кипренского тоже видна увлеченность. Но это характерная для российского периода жизни художника «любовь издалека». Новостью стала необычайная чувственная прелесть юной модели, сохранившей при этом простоту и естественность. Кипренский находит подобный женский образ задолго до пушкинской Татьяны. Для него самого это некий «прорыв», обретение наиболее значимого женского идеала – грациозной и простой девочки-девушки. В мужском варианте подобный образ возник несколько раньше – в «Портрете мальчика Челищева» (1808–1809, ГТГ), где аристократический персонаж, еще подросток, смотрит на мир открыто и доверчиво, как смотрели у художника крестьянские дети.

В будущем художник будет, как мне кажется, отталкиваться от образа Натальи Кочубей в своих удивительных графических женских портретах итальянского периода…

Но вернемся к Бакуниным. Собственно говоря, и портрет Вареньки Бакуниной (1811, ГТГ) можно отнести к тому же интуитивно найденному художником типу девочки-девушки, хотя у Бакуниных только что родилась дочь. Сам супруг считал, что портрет не очень удался[63]. Возможно, потому, что Варенька не выглядит на рисунке красавицей, но у нее очень живое, изменчивое лицо, показанное в неожиданном ракурсе. Она облокотилась рукой о стол и повернула голову влево, словно продолжая разговор. Портрет передает ее «милоту», о которой пишет муж, рассказывая о Вареньке на тверском балу: «Варюша моя принарядилась и действительно очень была мила»[64].

Кипренский рисует ее в домашней обстановке и в простом платье, но тем не менее передает ее «текучую» живость и очарование молодости.

Карандашный портрет самого Александра Бакунина до нас не дошел.

И Варвару Бакунину, и Наталью Кочубей художник наделяет качествами простоты и естественности. «Светские львицы», яркие и смелые «беззаконные кометы», появляющиеся несколько позже на портретах Карла Брюллова, Кипренского не привлекают. Во всяком случае, мы не видим их на женских портретах этого времени…

Но наиболее исповедальными, передающими стихию «лирической грусти», охватившей художника в Твери, становятся его пейзажи. Яков Брук пишет о созданной художником в Твери «сюите пейзажных рисунков»[65], что в его творчестве редко и говорит о каком-то особом душевном состоянии. Одиночество, грусть, предчувствие счастья, ощущение грандиозности мира – все смешалось в этих рисунках.

Как истинному романтику, ему важно запечатлеть в природных ландшафтах движения человеческой души. Он не пишет «натурных» видов, но в любой его композиции всегда ощутимо нечто реально увиденное и прочувствованное, будь то «Пейзаж с грозой», «Пейзаж с путником» или «Пейзаж с бурлаками».

Но особенно лирически проникновенен «Пейзаж с рекой в лунную ночь» (ок. 1811), передающий взволнованно-тревожное, взыскующее умиротворения состояние художника. Возникает довольно сумрачный рисунок на коричневой бумаге и с мелом, высветляющим небо и реку (бумага коричневая, тушь, перо, итал. кар., мел, ГТГ). Отдаленный храм, освещенные лунным светом река и часть неба, красиво изогнутое дерево, резными листьями напоминающее клен, – все это создает настроение молитвенной тишины, обращенности к универсуму. Пожалуй, впервые в творчестве художника с такой силой зазвучали любимые романтиками метафизические мотивы, возникло внимание к таинственной ночной природе, созвучной «ночной» стороне души.

Василий Жуковский несколько позже тоже молил ночь принести душе успокоение:

Своим миротворным явленьем,

Своим усыпительным пеньем

Томимую душу тоской,

Как матерь дитя, успокой.

Ночь. 1823

Подобные призывы слышны и в пейзажном рисунке Кипренского. Эти свои ночные «томления», как ни странно, он припомнит в Италии, создав серию картин в ночном пейзаже.

Тверское уединение дало стимул и для новых размышлений, и для новых надежд, и для новой грусти. Здесь завязались очень важные для его будущего знакомства. Оно также показало некую «теневую» сторону высшего света, чтобы художник не слишком обольщался. Надежды на великую княгиню Екатерину Павловну не оправдались. Пенсиона для поездки в Италию он не получил.

Ему поможет наиболее «чувствительная» из царской фамилии – Елизавета Алексеевна. Она и станет его «ангелом-хранителем», а «вечное дитя» Орест невероятно в нем нуждался. Императрицу он изобразит пером в виде женственного ангела («Ангел-хранитель», 1813)[66]. А вот большой ее портрет, над которым он работал в Царском Селе летом 1813 года (тогда же, когда и над портретом Натальи Кочубей), неизвестен. Был ли написан художником? Неясно. Впрочем, в описи вещей, оставшихся после его смерти, значится незаконченный («подмалеванный») портрет императрицы Елизаветы Алексеевны, написанный с натуры и оставленный в Академии художеств[67]. О работе над портретом императрицы художник сообщает все тому же тверскому приятелю Александру Бакунину: «Все лето жил я в Царском Селе – во дворце. Имел счастие рисовать портреты беспримерной доброты Императрицы Елисаветы Алексеевны и всех Ее окружающих; меня полюбили, а Государыне Самой угодно было меня послать в чужие краи от Своего Имени»[68]. Но, как мы знаем, фортуна Кипренского долго испытывала. И тут все получилось не сразу, а только через несколько лет.

А что же произошло с великой княгиней Екатериной Павловной? Ее ждала бурная, но короткая жизнь. Вскоре после смерти принца Георга она выйдет замуж за другого своего двоюродного брата и станет королевой Вюртембергской. Умрет от простуды в расцвете лет, и на ее смерть тот же Василий Жуковский откликнется скорбной элегией…

А Орест Кипренский весной 1812 года, после трехлетнего отсутствия, повзрослевший, но и поюневший, полный надежд, но и растерявший последние надежды – с романтиками такое бывает, – возвращается в Петербург. Закончилось его относительно тихое, грустно-радостное тверское уединение.

Глава 6. Вокруг Олениных

Орест задумал сделать новый рисунок с Кости Батюшкова. Дело происходило в Приютине, загородном поместье Олениных, где они оба летом 1815 года гостили.

Костя только вернулся из своего третьего затянувшегося военного похода. Трудно было представить, что этот невысокий молодой человек (он был ниже Ореста) хрупкого сложения (в «Арзмасе» его прозвище Ахилл произносили: «Ах, хил!») уже столько повидал на своем веку. Был тяжело ранен под Гейдельбергом в первых и неудачных походах российской армии против Наполеона (Николай Гнедич как-то показал Оресту письмецо Кости, датированное 1807 годом, где тот нарисовал себя скачущим на костылях, с задранной назад больной ногой), потом участвовал в войне со Швецией…

Мысли Ореста как-то сами собой перенеслись от Кости Батюшкова к Алексею Оленину – хозяину Приютина и доброму знакомому их обоих. Костя знал его еще до своего знакомства с Кипренским. Оленин Косте протежировал. Взял его на должность помощника хранителя манускриптов в Петербургскую публичную библиотеку, где был директором. Место не хлопотное, зато вокруг все знакомые, «приютинские». Тут и баснописец Иван Крылов (Орест будет его писать и рисовать, и в его библиотеке, переезжающей из Петербурга в Италию и затем снова в Петербург, найдется место и для «Басен Крылова»[69]). Тут и одноглазый Николай Гнедич – переводчик гомеровской «Илиады». (И его Кипренский запечатлеет в профильном портрете.) Все эти люди постоянно встречались не только на службе, но и в Приютине, у гостеприимного Оленина.

Орест представил низенькую подвижную фигурку Оленина, его некрасивое, но живое лицо. Оленин увлекался археологией и древностями, а по образованию был артиллерийским офицером. Тоже, в сущности, дилетант. Но с большими амбициями, да и с несомненными познаниями. Даже Николай Гнедич прислушивался к его советам по части эллинистических древностей.

В 1813 году Орест нарисует хозяина Приютина в дни его пятидесятилетия. Нельзя сказать, что льстит. Небольшая полуфигурка повернувшегося в профиль Оленина напоминает нахохлившегося воробушка. Но лицо исполнено энергии, которую подчеркивают широкие карандашные штрихи за круглящейся спинкой кресла. Рисунок кажется экспромтом.

Супруга Оленина, Елизавета Марковна, изображена тогда же совсем в другой манере – словно сошла со старинных портретов «времен очаковских и покоренья Крыма», что, должно быть, вполне соответствовало ее художественным вкусам. Портрет подробный, статичный и скучноватый. Самый живой и вдохновенный портрет достался сыну Олениных – Пете. Орест его и впрямь любил, любовался молодым Олениным, чудом вернувшимся с войны живым. Из всех рисунков этого времени, запечатлевших «героев войны», а это и братья Ланские, и Алексей Томилов, – портрет Петра Оленина отличается какой-то особой монументальностью, словно его герой изображен не только вне тревог войны, но и вне суеты обыденной жизни. И еще этот выполненный пастелью и итальянским карандашом портрет изысканно красив. Сияющее юношеское лицо выделено на оливково-зеленом фоне. Военная форма – фуражка и шинель – более темного оттенка. Светятся золотой аксельбант и пуговицы мундира, перекликаясь со свечением задумчивого ясного лица…

И как же судьба всех их объединила – Костю, Алексея Оленина, Петю и его, Ореста, который всех их запечатлел!

Орест вспомнил совершенно невероятную историю, рассказанную Костей несколько лет назад, в тяжелом военном 1812 году. Батюшков тогда вывез свою овдовевшую тетушку Екатерину Муравьеву с двумя сыновьями из Москвы, которую русские войска намеревались сдать. Он отвез их в Нижний Новгород и там в каком-то случайном госпитале увидел тяжелораненого Петю, поручика Семеновского полка. Тот был ранен под Бородином. Петя-то ранен, а его старший брат Николай, служивший в том же полку, убит.

И чего не сделает родительская любовь! Как Алексей Оленин в те страшные военные дни добрался до Нижнего Новгорода, неизвестно. Но добрался! Подбодрил сына, привез ему домашних пирогов. И уж как был рад встретить в Нижнем Костиньку. Тот проводил старика Оленина в коляске до Твери. И на обратном пути увидел сгоревшую Москву, оставленную теперь уже французами.

Орест запомнил ужасные картины, которые нарисовал его друг в «Послании к Дашкову»: «море зла», «неба гибельные кары», «толпы богачей, бежавших в рубищах издранных»…

Костя ему рассказывал и о Василии Львовиче Пушкине, который бегал в Нижнем Новгороде по морозу в одном сюртучке – все у него в Москве сгорело!

Да, хлебнул-таки Костя горя. Но какой живчик! Не успел вернуться в Петербург, как снова ушел на войну – бить француза. Служил адъютантом у генерала Раевского, брал Париж, кутил с победителями, восторгался французскими женщинами, обворожительными и весьма доступными…

(Интересно, что в 1822 году, находясь в Париже, Орест Кипренский напишет о нем скульптору Самуилу Гальбергу без всякого восторга: «В Париже очень весело жить тем, кои совсем не разумеют Изящных Художеств, а только любят девок, поваров и театры…» Правда, судя по восторженной характеристике молоденькой актрисы Леонтины («удивительное дитя»), он тоже исправно посещает «комедийцы с музычкою»[70].) Константин Батюшков после военных лишений воспринял Париж и его развлечения с бóльшим энтузиазмом.

Этот неутомимый «странствователь» из Франции едет в Лондон, потом в Стокгольм и через Финляндию возвращается в Петербург. В его стихотворении на «античный» сюжет «Странствователь и Домосед» (1815) есть неожиданный «лирический» кусок, описывающий Костино возвращение в дом семейства Олениных на Фонтанке, который заменял ему родной:

Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил,

Когда волненьями судьбины,

В отчизну брошенной из дальних стран чужбины,

Увидел, наконец, Адмиралтейский шпиц,

Фонтанку, этот дом… и столько милых лиц,

Для сердца моего единственных на свете![71]

Орест знал Костину тайну. Самым «милым лицом» для вернувшегося с войны Кости в доме Олениных на Фонтанке была их воспитанница – Анна Фурман. Этот приезд должен был все решить в их запутанных отношениях.

И вот уже не на Фонтанке, а на оленинской даче в Приютине Орест усадил Костю для портретирования. Он был одет в старый штаб-капитанский мундирчик, по-домашнему распахнутый на груди, – курчавый, живой, веселый, молодой. Превосходнейший поэт! Орест выучивал с голоса его звучные стихи. Они его потрясали. Он любовно и придирчиво вглядывался в лицо своего друга. Это был один из главных его «двойников». С Костиной жизнью он сверял свою, с Костиной поэзией – собственную живопись. Да ведь и Костя то и дело публично его «окликал».

Вот, к примеру, в стихах о Приютине. Орест пытался напевать эти стихи под гитару, то понижая, то возвышая непослушный голос (впоследствии Самуилу Гальбергу его пение решительно не нравилось!).

…Мечтает там Крылов

Под тению березы

О басенных зверях

И рвет парнасски розы

В приютинских лесах.

И Гнедич там мечтает

О греческих богах,

Меж тем как замечает

Кипренский лица их

И кистию чудесной,

С беспечностью прелестной,

Вандиков ученик,

В один крылатый миг

Он пишет их портреты…

Две последние строчки Оресту особенно нравились, и он их обычно почти выкрикивал:

Которые от Леты

Спасли бы образцов…[72]

А в своей милой статейке об Академии художеств, опубликованной в «Сыне Отечества» в 1814 году, Костя так прямо и назвал Ореста «любимым живописцем нашей публики». Может, так оно и было, да ведь надобно же вслух произнесть! Но Костя, Костя не подвел, и как раз в тот момент, когда Италия опять от Ореста отдалялась. Императрица Елизавета Алексеевна, пообещавшая ему пенсион, сама надолго уехала в Европу…

Но чем они похожи, помимо курчавости и невысокого роста? Смазливостью? Творческим даром?

Нет, глубже, горячее, больнее!

Их роднит какая-то странная, вполне знакомая всем «героям времени» раздвоенность. Орест ощущал в себе то «Петрушку-меланхолика», то восторженного крестьянского мальчишку. Он был то царское дитя, то недотепа из провинции.

А Костя? Тот тоже где-то писал о себе, что «сегодня он беспечен, ветрен, как дитя», а «завтра – ударился в мысли… и стал мрачнее инока…»[73].

Орест рисовал вернувшегося с войны Костю веселым, приветливым, легким. Таким он сам мечтал быть! Но помнил о Косте и другое… Однажды Николай Гнедич рассказывал за чаем в Приютине о Батюшкове. Чай Оресту, Крылову и Гнедичу разносила воспитанница Олениных, хорошенькая Аннета Фурман. И Гнедич скользил по ней своим единственным, но очень зорким глазом. Уж не для нее ли и рассказывал? Орест догадывался, что Гнедич в нее влюблен.

Некогда Гнедич получил от Батюшкова презабавное письмецо, посланное из его вологодского именьица Хантонова. Костя там сильно захворал лихорадкой – обычной своей хворобой. Пришедший лекарь посоветовал ему для выздоровления «жить веселее». И вот Костя просил Гнедича, если это лекарство есть в петербургской аптеке, купить его на рубль и прислать. Они все тогда, кроме Аннеты, рассмеялись шутливому рассказу. Она только поморщилась. Видно было, что рассказ поразил ее неприятно. Орест подсмотрел все изменения на ее милом лице.

Да, вот еще что роднит… Им обоим – и Косте, и Оресту – ничего не надо, кроме любви. Не нужны ни деньги, ни чины, ни награды. Ни слава даже.

Оресту казалось, что Костя в 1813 году пошел снова на войну исключительно из-за Фурман, чтобы она его ждала и кинулась на шею при его возвращении. И Костя из вечного «странствователя» сделается наконец счастливым «домоседом». А вдруг и с ним, Орестом Кипренским, это когда-нибудь случится?

Он рисовал курчавую голову поэта, его большие выразительные глаза, спокойно положенную на кресло руку… И вспоминал, как тот, почти рыдая, читал ему написанную уже после возвращения элегию. Орест ее всю запомнил:

Я чувствую, мой дар в поэзии погас,

И муза пламенник небесный потушила…

Орест с ужасом подумал, что, если бы погас его собственный живописный дар, он бы не выжил. Но почему он погас у Кости? Орест стал вспоминать строчки об Аннете Фурман:

В твоем присутствии страдания и муки

Я сердцем новые познал.

Они ужаснее разлуки,

Всего ужаснее!

Я видел, я читал в твоем молчании,

В прерывном разговоре,

В твоем унылом взоре,

В сей тайной горести потупленных очей,

В улыбке и в самой веселости твоей

Следы сердечного терзанья…

Значит, Костя при встрече понял, что его не любят? Да верно ли это?

Орест, рисуя Костю, мгновенно для себя решил, что напишет и Аннету Фурман. Он был в нее почти влюблен, ведь Костя – его «двойник»! Он перенес на нее все свои неосуществленные мечты о любви. Он мысленно окружал ее дымкой обожания. Она, конечно, не сможет заплатить за свой портрет. Бедная воспитанница, Золушка, почти приживалка. Из какого-то «темного» саксонского рода. Воспитывалась бабкой, потому что мать умерла, а отец женился. Елизавета Марковна была дружна с бабкой. И когда бабка внезапно умерла, девочку взяли к себе Оленины. И вот – ни денег, ни перспектив. И поговаривают, что живущий в Дерпте отец хочет ее вызвать, чтобы она воспитывала его новых детей…

А тут, в Приютине, все ею любовались. Даже одноглазый Гнедич. Даже немолодой Крылов, уж на что грубоват и неопрятен!.. Орест чутким сердцем ощущал и те скрытые горести жизни воспитанницы, о которых так точно напишет Владимир Одоевский в повести «Катя, или История воспитанницы»: «Знаете ли вы, что такое воспитанницы у московских барынь? Самые несчастные существа в мире. <…> С возрастом начинаются страдания бедной воспитанницы: она должна угождать всему дому, не иметь ни желаний, ни воли, ни своих мыслей… <…> …Если же, к несчастью, она хороша собою, то ее обвиняют в неудаче барышень, гонят на мезонин, когда в гостиной есть женихи на примете, и она осуждена или свой век провести в вечном девстве, или выйти за какого-нибудь чиновника четырнадцатого класса, грубого, необразованного, и после довольства и прихотей роскошной жизни приняться за самые низкие домашние занятия»[74]. (Добавим от себя, что с Анной Фурман случился в будущем второй вариант.)

Орест уже как-то рисовал Анну Фурман в Приютине, сумерничающую в гостиной за столом с Крыловым. Мирная домашняя сценка. Горит свеча. Анна задумалась за вышиванием. Крылов сидит в кресле полуотвернувшись (местонахождение неизвестно, копия неизвестного автора, 1820, ГТГ). Кстати, копия сделана тогда, когда Кипренский давно уже был в Италии, а Анна вернулась к отцу в Дерпт[75].

На этом беглом карандашном рисунке Анна – миленькая девочка-девушка. А душа? Вот душу Орест и хотел поймать в ее живописном портрете.

У них и с Аннетой было много общего. Оба рано узнали сиротство. Обоим надеяться приходилось лишь на себя. Оба были горды и независимы.

…Анна надела простенькое домашнее платье, темно-оливковое, с кружевами вокруг квадратного выреза. И взглянула вопросительно – так? Орест слегка улыбнулся, но тут же нахмурился – надо было сосредоточиться.

Хозяев этого дома он запечатлел лишь в рисунках, а ее, Анну Фурман, бедную воспитанницу, удостоил большого живописного портрета, вложив в него нежность, любовь, обожание. Юная Наталья Кочубей – на портрете – прелестна, но далека от художника, он любуется со стороны. А эта – очень своя, очень близкая. Он изобразил эту Золушку на фоне торжественного малинового занавеса с золотистым просветом за спиной. Так писали знать в парадных портретах (которые он писать избегал). Но он хотел ее выделить, возвеличить. Может, и она – принцесса, да только этого не знает? Он писал ее в полупрофиль, в золотистой гамме, крупным планом, почти вплотную к ней приблизившись. И все равно он видел ее словно в дымке, сквозь пелену обожания. Эту затаенную печаль, это ожидание чудес, эту восхитительную естественность, эту детскую округлость щек и девическую белизну открытой шеи… Как там у Батюшкова?

Твой друг не смеет и вздохнуть:

Потупя взор, дивится и немеет.

Нет, он понял, в чем ошибка Кости! Тот «заговорил» свою любовь, ударился в умствования, в размышления. А ведь в запасе у Кости было нечто такое, чему он, Орест, страстно завидовал. Чего ему самому безумно не хватало. Он воспитан был по-монастырски. Привык любить «издалека». Ему пока что не давались такая бурная энергия жизни, такой чувственный восторг, как у Кости Батюшкова. Потому-то он так и рвался в Италию, – может, там он все это обретет?

А Костя знал все эти «полуденные» тайны. Ведь даже и тогда, прочитав, почти рыдая, свою элегию об «угасшем даре», он вдруг на миг замер и прочел совершенно другое, буйное и вакхическое, тоже написанное по приезде:

В чаще дикой и глухой

Нимфа юная отстала;

Я за ней – она бежала

Легче серны молодой.

Финал этого стихотворения с буйным возгласом «Эвоэ!» врезался в сознание Ореста. Он себя им в грустные минуты подбадривал. У Кости было, было же это «лекарство», и не на рубль, а на большие тысячи! Будь он, Орест, на месте Кости с этой его хмельной веселой смелостью, разве бы он отступил? При такой энергии, такой чувственной силе, таком горячем темпераменте он закружил бы свою подругу и она бы его ни за что не отвергла! У него, Ореста, пока нет таких сил, но будут, будут!..

(Интересно, что уже гораздо позже, перед своим вторым отъездом в Италию, Кипренский нарисует еще одну представительницу «клана Олениных» – младшую дочь Анну Оленину, тезку воспитанницы Олениных. Портрет датирован 1828 годом. Анна, судя по всему, успела к этому моменту отказать влюбленному в нее Пушкину, блистательный портрет которого Кипренский создал годом раньше. И как это уже было с Варварой Томиловой и ее гувернанткой, Кипренский все свои симпатии отдал не госпоже, а Золушке – Анне Фурман. Анна Оленина на виртуозно исполненном карандашном портрете совершенно лишена поэтического очарования, хитровата и трезва. Влюбленный Пушкин восхищался ее глазами, ее маленькой ножкой. Кипренский видит ее заурядность, приукрашенную пышной прической и бальным нарядом. А вот Анна Фурман была необыкновенной. (Опубликованные впоследствии дневники Анны Олениной продемонстрируют правоту художника.)

Несколько слов о финале этой истории. Константина Батюшкова замучили комплексы, хотя и Оленины, и Екатерина Муравьева поддерживали его женитьбу на Фурман. Да и ей деваться было совершенно некуда. Возможно, со временем, как это случается, она бы его полюбила. Но Батюшков избрал путь «несчастливца». Все в том же 1815 году он пишет тетушке Екатерине Муравьевой:

«Важнейшее препятствие в том, что я не должен жертвовать тем, что мне всего дороже. Я не стою ее, не могу сделать ее счастливою с моим характером и с маленьким состоянием. <…> Все обстоятельства против меня. Я должен покориться без роптания воле святой Бога, который меня испытует. Не любить ее я не в силах…»[76]

(Вот это и отличало Батюшкова от Кипренского, который, добиваясь осуществления своей мечты об Италии и потом о браке с Мариуччей, действовал вопреки обстоятельствам.)

Анна Фурман в 1816 году уезжает к отцу в Дерпт. Предложение Гнедича было отвергнуто. Константин Батюшков с помощью друзей наконец добивается в 1818 году назначения сверхштатным секретарем русской миссии в Неаполе. Он оказывается недалеко от Ореста Кипренского, который, осуществив свою мечту об Италии, купается в счастье.

Но у Батюшкова и тут проявляется характер «несчастливца». Еще перед отъездом он пишет Александру Тургеневу: «Я знаю Италию, не побывав в ней. Там не найду счастия: его нигде нет; уверен даже, что буду грустить о снегах родины и о людях мне драгоценных»[77]. И не известие ли о браке Анны Фурман, одной из самых «драгоценных» в его жизни женщин, с ревельским негоциантом Адольфом Оомом, свершившемся в 1821 году, ввергло бедного поэта в острый приступ безумия, когда он уничтожил многие свои сочинения?[78] Но пока что до этого далеко…

На карандашном портрете Ореста Кипренского 1815 года мы видим Батюшкова его лучших дней – живого, легкого и гармоничного, не подверженного ни приступам черной меланхолии, ни судорожным порывам чувств. Таким хотел быть и сам художник…

Глава 7. В свете. Между прогрессистами и консерваторами

Хочется еще раз привести одну замечательную цитату из письма Александра Иванова, писавшего после смерти Кипренского отцу из Рима в Петербург: «Кипренский не был никогда ничем отличен, ничем никогда жалован от двора, и все это потому только, что он был слишком благороден и горд, чтобы искать этого»[79].

Не уверена, что, если бы ему «пожаловали» орден, он бы его носил. Так Карла Брюллова невозможно было заставить носить царскую награду. Отсутствие «карьерных» соображений делает Кипренского в «иерархической» России человеком внутренне необыкновенно свободным и «странным» для людей света.

В 1814 году по заказу императрицы Марии Федоровны он пишет портреты великих князей – Николая и Михаила. При этом он не обнаруживает ни малейшего подобострастия. Напротив, в портретах какая-то странная, не похожая на него душевная холодность, словно он изображает не живых людей, а кукол, наряженных в щегольские военные мундиры.

В 1816 году, незадолго до своего отъезда в Италию, он дает тем же великим князьям уроки гравирования. Модест Корф пишет: «Живописец Кипренский… начертил на приготовленной доске для примера одну фигуру, и Великий князь Николай Павлович также нарисовал гравированной иглой солдата; младший брат, не умея или не желая рисовать, написал иглой свое имя»[80].

Как видим, великие князья не многому научились. Тем не менее наш «звездный мальчик» из Нежинской мызы приближен к самым «правящим верхам». Но не извлекает из этого никакой выгоды. Более того, Николай I, судя по всему, сохранил о Кипренском и его свободной манере поведения самые неприятные воспоминания, что художнику впоследствии аукнулось. Подлинное восхищение Орест испытывал только по отношению к императрице Елизавете Алексеевне. Но это было не отношение к титулу, а восхищение личностью. В ней он обнаружил очень ценимые им черты «детскости», которые запечатлел в рисунке «Ангел-хранитель (детей)» (1813). Можно вспомнить, что картина с таким названием стала последним (незаконченным) произведением художника (1836). И ее он посвятил своей жене – Мариучче. Эти два «ангела» как бы обрамляют его жизненный и творческий пути. Они вынесены за пределы «социальной» жизни. И в этом контексте императрица равна безродной Мариучче. Обе «охраняют» художника, вечного ребенка.

Внутренняя свобода видна и в портретах аристократов. Вот он пишет светского льва, будущего министра просвещения и врага Пушкина Сергея Уварова, человека скользкого и леденяще-холодного. Пока что для окружающих он – «красивый мальчик», сделавший карьеру, женившись на дочери министра просвещения графа А. К. Разумовского. Портрет написан в 1813 году. В эти годы Уваров заигрывал с молодыми «прогрессистами», людьми нового склада – поэтами Жуковским, Батюшковым, Вяземским. Именно в его доме на Малой Морской пройдет в октябре 1815 года первое заседание «Арзамаса» («Общества безвестных арзамасских литераторов»), шутливо противостоящего «архаической» «Беседе». Заседания общества будут проходить то у него, то у Блудова на Невском.

Кипренский был знаком почти со всеми членами «Арзамаса», многих писал или рисовал. У него было какое-то особое пристрастие к поэтам (в отличие от Карла Брюллова, который при всей любви к поэзии не изобразил ни Пушкина, ни Лермонтова).

У Ореста находим совершенно безошибочное «детское» чутье на фальшь и рисовку. И вот Уварову в компании личностей «высшей пробы» не удалось ускользнуть от цепкого «разоблачающего» взгляда художника, несколько «подслащенного» живописным совершенством портрета.

В этом портрете-картине гораздо больше аксессуаров, чем обычно бывает у сдержанного Кипренского. За спиной у словно бы пошатнувшегося, в томной позе облокотившегося о столик с нарядной скатертью, цилиндром и перчаткой Уварова – стройная античная колонна. В руке у персонажа – трость, но это бессмысленный предмет, знак дендизма. Столь же бессмыслен устремленный в сторону от зрителя взгляд.

Нам показывают человека внешнего, рисующегося, скрывающего свою суть с помощью актерства и помпезной обстановки.

Татьяна Ларина задавалась вопросом, не пародия ли Онегин, то есть не играет ли он роль. Кипренский изобразил Уварова некой «ходячей» пародией на реального героя времени.

Годом позже художник запечатлеет чету Хвостовых (1814, обе – ГТГ). Но, как бывало и прежде, мужской портрет не запоминается. Запоминается, и даже очень, женский!

Уже приходилось писать, что долгие годы над женскими образами художника как бы витает аура платонической сдержанности. Его героини увидены сквозь призму восхищенного и благоговеющего взгляда. В портрете Анны Фурман, в которую так безумно и неудачливо был влюблен Константин Батюшков, Орест попробовал усилить элемент живой чувственной прелести модели, противоречивости ее эмоционального состояния, сохраняя при этом «дистанцию восхищения».

Нечто сходное мы видим в портрете родовитой и богатой Дарьи Хвостовой. Романтика Кипренского не вдохновляла степень знатности и богатства. Только человеческая, женская суть. Дарья Хвостова – дальняя родственница поэта Лермонтова, урожденная Арсеньева. Перед нами легкий и прелестный образ героини, погруженной в мир своих чувств – сладостно-грустных. Опять какие-то ускользающие грезы и воспоминания, которых не был чужд и сам художник в свои «российские» годы. Весь облик Хвостовой словно бы облюбован мастером. И эта волнистая прядь, ложащаяся на округлый лоб, и чуть заостренный овал, и нежная шея, оттененная пушистым мехом, и коричневая шаль, окутывающая руки, и это ясное, но и печальное лицо. Все грустно-гармонично, все пронизано чувственной красотой, но лишенной того элемента соблазнительности, который появится у некоторых женских персонажей позднего «итальянского» Кипренского с их «магическим» и «искушающим» взглядом.

В Италии он изведает какие-то иные «токи» любви…

Дарью Хвостову, как и Наталью Кочубей, можно считать некой предшественницей Татьяны Лариной из ненаписанного еще Пушкиным романа в стихах. Она и в свете сумела сохранить в себе естественность и простоту «девчонки нежной». Образ Хвостовой, пожалуй, некая кульминация и одновременно завершение сюиты о возвышенно-прекрасных и чувственно-обворожительных женщинах-девочках России, на которых художник взирает с восторгом и обожанием. (Поздняя «Авдулина» (1822–1823) будет гораздо холоднее.) Итальянский период в этом отношении окажется совершенно иным…

Романтическая свобода проявилась также в исторических и политических воззрениях Кипренского. Уже говорилось о том, что все портреты героев войны написаны и нарисованы с общечеловеческих позиций, лишены аффектации и ура-патриотизма. Человек в космической парадигме, а не в узкой ситуации этой конкретной войны, но человек – живой, связанный со своим домом и сохранивший живые чувства.

А как сам художник относился к исторической ситуации времен Александра I и Наполеона? Не забудем, что он заканчивал Академию художеств по классу исторической живописи. Исторических полотен Кипренский не пишет. Не пишет и мифологических композиций в духе «анакреонтики» своего друга Константина Батюшкова. Лишь в Италии он задумает и осуществит картину «Анакреонова гробница» (впоследствии утраченную), вызвавшую разноречивые оценки критики.

А пока что он, как подлинный романтик (но романтик с академической выучкой), обобщает свои впечатления от событий эпохи в аллегорических рисунках. Вглядимся в рисунок 10-х годов «Афина Паллада и путти». Мощная, в пернатом шлеме богиня мудрости удерживает над пропастью, натягивая «вожжи», малыша-путти с зажженным факелом в руке. Можно прочесть эту аллегорию конкретно как олицетворение исторической миссии России, спасшей Европу от неразумных и пагубных войн. Есть и второе толкование: Россия сдержала «факел мщения», готовый уничтожить Францию. Но в самой глубине мне тут видится некое постоянное стремление художника и в личной жизни, и в исторических катаклизмах соблюсти «меру», не впасть в крайность (к которой неудержимо толкает русский национальный характер).

Сходное «противоборство крайностей» можно усмотреть в рисунке 1814 года «Счастье – ложное». Тонкими изящными линиями пера очерчены герои. В лодке сидит юноша-кормчий с завязанными глазами. Иначе говоря, он везет лодку «не знамо куда». А в лодке – прекрасная полуобнаженная женщина, на легкое, взметнувшееся парусом покрывало которой дуют «крылатые демоны». Женщина, видимо, Фортуна. Кстати говоря, редкое у художника изображение нагой женской модели, но явно не «натурное», а с античных гипсов Афродиты[81].

И тут какие-то очень личные размышления о превратностях судьбы. Ведь именно в 1814 году обещанная Елизаветой Алексеевной поездка в Италию вновь отложилась. Но ведь счастье может повернуться в твою сторону. Валерий Турчин склонен видеть в рисунке аллегорию на судьбу Наполеона: «Задумываясь над судьбой этого человека, Кипренский делает пессимистически-дидактический вывод: “Счастье – ложное”. Эти слова он и пишет в верхней части рисунка, и они являются ключом этой аллегорической сцены»[82].

Конечно, в рисунке присутствует «большая» историческая мысль. Но есть, как всегда у художника романтического склада, оглядка на собственную жизнь, на личные взаимоотношения с изменчивой Фортуной.

В конце 10-х годов, вероятно уже в Италии, он рисует в альбоме два рисунка под названием «Аллегория вольности». И снова художник фиксирует непримиримые противоречия. В более прорисованном варианте бешеные кони несут «гения вольности» с завязанными глазами, удаляясь от «твердыни» крепостной башни. А ими предводительствует все тот же неразумный ребенок-путти с факелом в руке. Наполеоновские войны заставили о многом призадуматься, увидеть обратную сторону обещанной Наполеоном свободы. «Мировой пожар», несущий «вольность», художника и привлекает, и ужасает своей дикой стихийностью. И тут Кипренский жаждет «меры», гармонии разума и стихийности, личного и общественного, едва ли достижимого в реальности.

Валерий Турчин видит некоторую близость мировоззрения Кипренского с преподавателем «естественного права» в пушкинском лицее А. П. Куницыным[83]. Они были в переписке. Но Кипренский не философ, его симпатии и антипатии идут от интуиции, от ощущения правды, меры и красоты, от понимания жизни как вечной борьбы разума и безумия, стихийных сил и сдерживающих начал, изменчивой судьбы и безрассудных личных порывов…

В этом контексте, видимо, следует рассматривать и его отношение к декабристам. Он видит более крупно, более обобщенно, хотя, безусловно, им сочувствует. Тот же Турчин совершенно справедливо пишет, что в отличие от Оленина и Уварова Кипренский «не мог эволюционировать в своих общественных взглядах в сторону реакции»[84].

Тут очень кстати размышления Владислава Ходасевича о молодом Пушкине, хотя Кипренский «опережал» поэта на целое поколение. В отрывке «Молодость» (из незаконченной книги о Пушкине) Ходасевич намечает две «точки притяжения» поэта. Это молодые люди, будущие декабристы, которых Ходасевич называет «умными», и светские львы, золотая молодежь, которых он в рифму зовет «шумными»: «Можно сказать, что Пушкин не сводил глаз с “умных”. Но пристал он все-таки к “шумным”, потому что их общество было легче ему доступно, а еще более потому, что к ним влек соблазн. Жизнь его сделалась безалаберной. Попойки дневные сменялись вечерними, потом нужно было спешить в театр или на бал, затем шли попойки ночные, с женщинами, с цыганами, с поездками в Красный кабачок»[85].

С Кипренским была другая история, каким бы «царским сыном» он себя ни воображал, в высокие сферы России он был допущен как живописец, а не как равный. Но в его положении было свое преимущество. Он не отождествлял себя с людьми света, а смотрел на них даже не со стороны, а как бы вообще вне исторического времени, в «экзистенциальной» перспективе.

При этом «для себя» он и больше общался, и больше изображал не «шумных», а «умных». Недаром он так любил писать поэтов. К «шумным» он явно не пристал. В России в попойках с ними не был замечен, хотя вино любил. Его спасало творчество, постоянная работа, возвышающая его над светской суетой и политическими заговорами.

В светской жизни он любил, как и Пушкин, театр.

У Ходасевича есть прекрасный пассаж о современном Кипренскому и молодому Пушкину театре, который он оценивает весьма скептически: «В общем, репертуар был загроможден французскими трагедиями, офранцуженным Шекспиром и изделиями отечественной драматургии, в которой выделялся один Фонвизин, да, может быть, Озеров. Актеры то прядали тиграми, то холодно завывали, подражая французской сцене. Актрисы жеманились за исключением Екатерины Семеновой»[86].

Важно отметить, что из всех тогдашних актрис Орест Кипренский выделит именно Семенову и будет ее многажды изображать, начиная с 1815 года…

Итак, свет Кипренского не соблазнил и не испортил. И в отношениях с аристократами он остался самим собой.

Глава 8. «Блудный сын» и Академия художеств

После трехгодичного отсутствия, во время которого Кипренский жил сам по себе, «на воле», в Москве и Твери, художник возвращается в лоно Императорской Академии художеств, принявшей его весьма благосклонно.

Вернувшись, он сразу показывает в совете академии сделанные в 1809–1812 годах работы, причем ему рекомендуют, минуя звание «назначенного», баллотироваться в академики.

Вскоре его и впрямь принимают в академики по живописным портретам принца Гольстейн-Ольденбургского, лейб-гусарского полковника Давыдова, штальмейстера кн. Гагарина и Кусова[87].

И теперь каждый год 1 сентября, в день открытия Академической выставки, художник поражает публику все новыми портретами. Еще раз напомню о его «карьерном» восхождении.

В 1815 году по представленным работам он получает звание советника Академии художеств. Интересно, что в 1828 году, перед вторым отъездом Кипренского в Италию, совет академии снова избрал его советником, как бы подтвердив прежнее избрание и выдав особый патент за подписью президента Академии художеств Алексея Оленина, получившего эту должность в 1817 году[88].

В конце концов в 1831 году, когда звание советника академии было упразднено, Кипренского переименовывают в профессора исторической и портретной живописи 2-й степени. Это соответствовало чину 7-го класса и давало дворянство Российской империи, о чем ему пишет в Италию Алексей Оленин[89]. Оленин, вероятно, думал его этим осчастливить. В самом деле, не так мало для человека, родившегося в семье крепостных. Но очень мало для «царского сына», каковым художник себя с детства внутренне ощущал! И вовсе не в карьерном росте видит он свое будущее!

Конференц-секретарь Академии художеств Александр Лабзин хвалит его в своем годовом отчете за 1813 год. Ведь Кипренский своим искусством «приносит честь не только самому себе, но и месту своего воспитания…»[90].

Между тем современный исследователь творчества Кипренского Яков Брук считает, что быстрое принятие Ореста Кипренского в академики может свидетельствовать о каком-то чувстве вины перед ним. Ведь он – единственный из пенсионеров, кто, имея право на заграничную поездку, ее так и не получил.

Но чувство вины, как часто бывает у чиновников, переросло в чувство торжества и самодовольства. Тот же Лабзин заявляет, что живописные успехи Кипренского к общему удовольствию показывают, что «воспитываемые Академией художники не имеют ныне необходимости в сих путешествиях»[91].

Это лестное для Кипренского и академии суждение следует запомнить. Впоследствии зоилы художника будут утверждать, что поездка в Италию его только испортила.

Но Орест Кипренский – человек «маниакальной» убежденности. Он не желает мириться со сложившимися обстоятельствами. И он вовсе не считает, что уже «все знает и все умеет». Он хочет увидеть мир. Он хочет новых чувств и новых тем. Он мечтает увидеть «полуденные небеса», как мечтал о них позже молодой Александр Пушкин. Для обоих недостижимая Италия – воплощенный земной рай:

Ночей Италии златой

Я негой наслажусь на воле,

С венецианкою младой,

То говорливой, то немой,

Плывя в таинственной гондоле;

С ней обретут уста мои

Язык Петрарки и любви.

И Оресту не терпится обрести какой-то новый, более жгучий, более таинственный «язык любви», невозможный в «холодном Петербурге»…

Неожиданно для Кипренского секретарь императрицы Елизаветы Алексеевны Н. М. Лонгинов напоминает ей, вернувшейся из Европы, об обещанной художнику пенсионерской поездке сроком на три года. Фортуна наконец Оресту улыбается.

14 мая 1816 года Орест Кипренский отправляется в Италию, причем не с убогим академическим пенсионом, а с гораздо более щедрым, предоставленным ему императрицей – 400 дукатов в год.

Очень для него характерно, что он будет бороться за увеличение пенсиона своих товарищей-художников, подключив к этой борьбе и Константина Батюшкова. Тот возмущенно писал Оленину из Италии: «Здесь лакей, камердинер получает более. Художник не должен быть в изобилии; но и нищета ему опасна. Им не на что купить гипсу и нечем платить за натуру и модели…»[92]

Общими усилиями Кипренского и Батюшкова удалось улучшить финансовую ситуацию художников-пенсионеров, посланных в Италию.

Да, а кто же эти посланные Академией художеств вслед за Кипренским пенсионеры? После большого перерыва (в котором так несчастливо «застрял» Кипренский) Академия художеств посылает в Италию четырех выпускников, с каждым из которых у Ореста сложатся свои отношения. Все вместе они составят «могучую кучку» русских художников в Италии.

Летом 1818 года за границу отправились скульпторы Самуил Гальберг и Михаил Крылов, архитектор Василий Глинка и живописец Сильвестр Щедрин. С ними поехал также Василий Сазонов, бывший крепостной графа Николая Петровича Румянцева, учившийся в Академии художеств и получивший от графа вольную «в уважении к талантам». За счет графа Сазонов пробыл в Риме с 1818 по 1824 год. С собой все имели деньги на путевые издержки до Рима. Также имели рекомендательные письма к «вольному общнику» академии, знаменитому скульптору Канове, а также к Оресту Кипренскому и художнику Матвееву, находившимся в Риме.

Оленин пенсионеров наставлял, что жить им нужно будет «умеренно» и «бережливо» (несмотря на то что государь к той сумме, которая была положена по штату, кое-что добавил). На самом деле и этих денег (135 руб. в месяц) было катастрофически мало. И хлопоты Кипренского с Батюшковым об увеличении пенсиона для русской колонии художников были чрезвычайно важны.

Четверка поедет в Италию морским путем из Петербурга через тогда немецкий Штетин в отличие от «везунчика» Кипренского, который поедет через всю Европу в экипаже, деля его с его владельцем, ювелиром, возвращавшимся в Женеву.

Существует мнение, в частности Валерия Турчина, что пенсионеры к Кипренскому были довольно холодны[93]. Однако их письма говорят об обратном. Все обмениваются о Кипренском новостями, передают ему приветы, включаются в его дела (отыскивают в Риме Мариуччу), а он помогает им получить заказы.

Александр Иванов, которому поездка в Италию еще предстоит, будет относиться к Кипренскому с неизменным восхищением.

В Карле Брюллове, своем младшем коллеге, Орест Кипренский обретет друга. Что же касается прочих пенсионеров, то нотка некоего покровительственного отношения будет ему присуща. Тут и ранняя слава, и более зрелый возраст, и позиция принца инкогнито, весьма для него характерная. Все это породит злые слухи, распускаемые Федором Иорданом, о том, что «самолюбию Кипренского не было меры»[94].

Но пока что долгожданный итальянский период только начинается…

Глава 9. В преддверии Рима

…В Швейцарии Орест Кипренский провел целых три месяца. Почему так долго? Неужели все это время лечил синяк под глазом, полученный при падении коляски в Касселе? Видимо, что-то в нем сопротивлялось, словно долгое ожидание счастья, «отложенного счастья», сделалось привычкой.

Так потом, уже вновь приехав в Италию в 1828 году, он будет медлить со своей женитьбой на Мариучче, еще одной своей неотвязной и долгой мечте! А ведь он, уезжая из Рима осенью 1821 года, в торжественном тоне пишет кардиналу Консальви, что намерен на ней жениться, когда девочке исполнится четырнадцать лет. В 1828 году ей было уже больше, целых семнадцать! А он – медлил…

В Швейцарии все дышало свободой. От нее кружилась голова, или это от горного воздуха? Таких восхитительных, раскованных, легких портретов молодых людей, как графические и живописные портреты мужчин из семейства Дюваль, он не создавал никогда прежде. И все они своей порывистостью, темной курчавостью, тонкостью черт напоминали его самого, а еще больше его «идеальных» двойников – Костю Батюшкова, Александра Пушкина, замечательный портрет которого был еще впереди…

Он делил коляску с едущим в Швейцарию ювелиром Жаном-Франсуа Андре Дювалем. Его отец Луи-Давид некогда основал в России ювелирное дело. Он происходил из французских гугенотов, переселившихся в Швейцарию. В России родились три его сына. Орест ехал со средним, тоже ювелиром, решившим вернуться в Швейцарию. Его старший брат Жакоб-Давид (Яков Давыдович, как звали его в России) уже давно уехал из России. При Павле I он был придворным ювелиром и получил чин полковника. Но это его не удержало.

Интересно, что Кипренский, остановившийся в Женеве в доме старшего Дюваля, не изобразил в портретах своего спутника – Жана-Франсуа, который, судя по всему, его очаровал. Он портретирует хозяина дома – Якова Давыдовича, двух его сыновей (одного дважды), а также дядю, видного швейцарского парламентского деятеля Эжена Дюмона, который тоже бывал в России.

Но, как я уже писала, самые необузданные и бурные свои надежды Кипренский воплотил в портретах молодых Дювалей, с их утонченной и свободной манерой держаться. Это был какой-то прорыв. Романтическая «пристрелка» к новому для художника типу «европейской» личности. И одним из наиболее сильных «новых» стимулов стало знакомство с «неизображенным» Жаном-Франсуа Андре Дювалем, словно у Кипренского еще не хватало для его портрета духу. Так же как для въезда в Италию, в Рим…

Русским пенсионерам везло на попутчиков, исключая, пожалуй, тех, кто был послан вслед за Орестом в 1818 году. Как я писала, их послали тяжелым морским путем через Штетин (через который уже в следующем веке будут высланы на «философском корабле» из советской России в Европу русские философы и литераторы).

Гальберг жаловался Оресту на неудобства путешествия и на морскую болезнь, заставившую его лежать в каюте «не шевелясь»[95].

Недавно опубликована любопытная расписка шкипера из города Штетина, который обязался везти российских пенсионеров морским путем, кормить со своего стола дважды в день, поить чаем и кофе и предоставить собственную свою каюту[96].

Едва ли эта поездка была комфортабельной и дала пищу для размышлений.

Другое дело – путешествие Ореста, о котором он почти через год напишет очень живое письмо Алексею Оленину, а тот в сокращенном виде опубликует его в «Сыне Отечества» под названием «Письмо из Рима».

Об этом письме Кипренского через шесть (!) лет вспомнит Александр Пушкин, пребывающий в южной ссылке (в Одессе), в письме к Александру Тургеневу[97]. Пушкину Италия так и не улыбнулась, хотя он о ней мечтал.

В 1843 году сухопутным путем в Европу поедет еще один пенсионер академии, Александр Рамазанов, скульптор и критик, будущий Вазари русских художников, ученик Карла Брюллова. Он поедет на дилижансе Петербург – Рига, который только-только вошел в постоянный обиход. И ему тоже повезло с попутчиком. Его спутником по дилижансу станет сам Оноре де Бальзак, возвращавшийся из Петербурга в Париж. Рамазанов оставил о нем прекрасные воспоминания. Оказывается, тот не только неумеренно пил кофе (что мы давно о нем прочли), но и любил проветренные комнаты в отелях, хорошее вино и качественную еду, не терпел курения в дилижансе, то есть по современным меркам был человеком «экологического сознания».

Но и скромный Дюваль для Ореста был находкой. Орест увидел человека европейской культуры, вполне светского, но простого и доброжелательного. Для Ореста это было первое прикосновение к Европе, где с ним произойдет какое-то удивительное перерождение. Он с новой силой ощутит свою «звездность», свой талант, свободу, которой так не хватало в России, и еще свою чувственность, свою телесность, которой Европа придавала облагороженные формы. Орест писал: «…мне с г-м Дювалем было весьма приятно сие путешествие, ибо во многом мы были согласных мнений, при том же он не в первый раз делает свой вояж…»[98]

Даже с коляски Дюваль, в отличие от Кипренского, упал очень ловко. Кипренский же повредил глаз[99].

Через несколько лет, разминувшись с Дювалем в Риме, он напишет Гальбергу: «Если бы мне было время, нарочно бы воротился в Рим, чтобы с ним увидеться»[100]. Гальбергу он рекомендует Дюваля как одного из «лучших Знатоков в художестве в Европе»[101].

Впечатления от путешествия и затем от пребывания в Риме были столь сильны, что художник словно впал в ступор. Письмо из Рима он напишет почти через год, но память сохранит все детали путешествия. Трогательно упоминание об увиденной в горах Швейцарии белой березе, которой он очень обрадовался[102].

Интересно, что Рамазанов, описывая кратковременное путешествие актера Каратыгина по Риму, пишет, как в конце путешествия русские пенсионеры-художники повели его в мастерскую Александра Иванова – смотреть еще никому не ведомый шедевр. То есть «Явление Мессии» стало одним из чудес Рима. У Кипренского «свое» и «чужое» тоже сложным образом переплеталось, что проявилось уже в его письме к Оленину с «вкраплениями» воспоминаний о Петербурге.

В Женеве, уже после его отъезда в Рим, его вместе с прославленным итальянским скульптором Антонио Кановой и французским историческим живописцем Франсуа Жераром приняли в почетные члены Общества любителей искусств, о чем Кипренский сообщает все в том же письме Оленину[103]. Валерий Турчин считает это сообщение очередной мистификацией художника[104]. Но недавно найденные документы подтверждают, что Кипренский вовсе не хвастался[105]. В Женеве и впрямь высоко оценили его талант. И он не мог этого не почувствовать.

Теперь психологически легче было отправляться в Рим.

Глава 10. Италия. Противоборство «мужского» и «женского»

Интересно, что Карла Брюллова после долгого обучения в Академии художеств и северного петербургского холода поразили в Италии молодые итальянки и яркое солнечное итальянское лето. Он пишет восхитительных итальянских девушек «из народа» летним днем («Итальянское утро», 1823; «Итальянский полдень», 1827).

Судя по всему, этот чувственный дневной и летний «женский мир» поразил его до глубины души. Оттого так живо, с таким упоением написаны эти молодые итальянки, сами напоминающие сочные виноградные гроздья.

Да и прочих российских художников-пенсионеров увлекал, как правило, мир дневной, яркий и солнечный, мир праздника и карнавала, который в Италии так любят и который для «суровых славян» был в новинку.

В новинку была и раскованность простых итальянцев, часто безработных, нищих-лаццарони, готовых плясать и веселиться без устали.

Языческая стихия итальянского праздника, в особенности осеннего, со сбором урожая, увлекла даже сурового и нелюдимого «отшельника» – Александра Иванова, который откликнулся на нее смешной акварелью «Итальянский праздник в Риме. Приглашение к танцу» (1843). В акварели посреди всеобщего веселья красотка-итальянка приглашает потанцевать нелепого долговязого иностранца, которого тащат к ней силой, а он смешно упирается.

Не самого ли себя изобразил Александр Андреевич в этой забавной сценке? Российским пенсионерам с их почти монастырским стилем жизни в Академии художеств приходилось учиться веселью.

Художник Сильвестр Щедрин, высокого роста и красивой славянской внешности, к несчастью, рано умерший, запомнится итальянцам в роли «мачо», «русского медведя», а не танцора! В Сицилии его долго будут помнить рыбаки и лодочники, хозяева остерий и простые итальянские женщины.

Но особенно пришелся по душе этот буйный и чувственный, дневной и солнечный «женский мир» скульптору Николаю Рамазанову, академическому пенсионеру 40-х годов. Его и выдворят с полицейским из Италии через три года за чрезмерное веселье (выкинул во время праздника из окна остерии приставшего к нему аббата). Восточная (татарская) кровь его предков, вероятно, нашла в этой постоянной готовности к веселью что-то общее своей стихийной «жажде воли». Он полностью утонул в стихии карнавала, как, впрочем, и некоторые другие пенсионеры, к примеру, Василий Сазонов, бывший крепостной, попавший в Италию, как мы помним, на средства графа Румянцева.

Кипренский с юмором писал о Сазонове в письме к Гальбергу в феврале 1822 года из Флоренции, что тот «объиталианился совсем в Рыме». Сазонов участвовал в пении, плясках, пантомиме и танцах на балу у князя Боргезе во Флоренции, где сам Орест «не танцовал»[106].

А вот через десять лет рамазановское описание участия русских художников-пенсионеров в «праздничном действе»:

«В фестинах, т. е. в маскарадах, я любовался открытыми нецеремониальными плясками низшего класса, который весь в масках, да и вообще без масок мало, потому интриг и шалостей пропасть; я сам пустился интриговать и некоторых занял как нельзя больше; французский язык мешал с итальянским, добавлял мимикой, забывшись, иногда говорил и по-русски. Одним словом, дурачился и веселился напропалую. После последних фестин большая часть русских собралась у Лепре[107] и мы пили за смерть карнавала и за здоровье римских красавиц, у каждого щекотало на сердце какое-нибудь воспоминание и мы слились в одну дружную семью».

Невозможно не продолжить это упоительное повествование; пусть читатель меня простит. Впрочем, нам и теперь внове даже читать (не то что участвовать) о подобном веселье.

«18 февраля мы были на вечере у Ф. А. Бруни, у него был маскарад: мы очень приятно провели время, танцуя с хорошенькими итальянками. В антрактах были и характерные танцы. M-me Бруни (итальянская жена художника Ф. А. Бруни. – В. Ч.) с m-lle Чебато и еще с одной итальянкой и тремя итальянцами танцевали салтареллу под звуки мандолины, на которой играл Ф. А. Бруни. Потом Росси танцевал качучу, наконец я вместе с ним плясал русскую и удалую…»[108] Хоть Николай Рамазанов под конец станцевал «русскую» (и даже в русском костюме), все же можно сказать про него словечком Кипренского, что он «объиталианился».

Большинство русских пенсионеров разных «призывов» подхватывало в Италии, как и он, эту южную солнечную ноту карнавала, цветения, праздника.

Нужно добавить, что и Карл Брюллов, и Николай Рамазанов остро ощущали и какие-то иные мотивы и отзвуки Вечного города – смерти, тления, забвения, монашеской религиозной аскезы, – но хода им не давали.

Константин Батюшков, приехав в Рим несколько позже Кипренского, писал о нем парадоксально и зловеще: «Чудесный, единственный город в мире, он есть кладбище вселенной»[109]. Но Батюшкова ждало в Италии сумасшествие. А что же Кипренский?

Он прибыл в Рим 26 октября 1816 года. И на время как бы замер, осматривая и обдумывая свалившиеся на него впечатления. Мастерскую он снимает только в январе 1817 года. Оленину он пишет, что искал студию так долго, потому что в Риме очень много иностранцев: «…однако – я нашел несколько отдаленный дом от шуму, подле Капуцинского монастыря… Strada da S-t Isidoro № 18 (вот и адрес). Ничто здесь не отвлекает меня от работы, и я очень счастлив»[110]. Душевное состояние, как видим, противоположное батюшковскому.

Кого же он начинает писать? О нет, вовсе не итальянских женщин, поразивших сразу воображение молодого Карла Брюллова.

Это тянется с Женевы. Уже там, написав и нарисовав замечательную «импровизационную» серию мужчин Дювалей, он не изобразил ни одной женщины. А ведь там наверняка были тетушки, сестры и жены. Но нет, исключительно мужчины. Словно боится даже подступиться к этим незнакомым «европеянкам нежным».

Тот же Карл Брюллов во время второго своего пребывания в Италии, поселившись в семействе Анджело Титтони, торговца скотом, который прежде был соратником Гарибальди, изображает всю его семью: братьев, юную дочь Джульетту, жену брата с детьми и даже пожилую матрону-мать, хотя сам признавался, что «не любит писать старушек».

Не то у Кипренского. Словно какой-то запрет, табу на изображение женщин. Слишком важно, сущностно, значительно. Определяет вершины души и мира. А он еще ничего не понял ни в Италии, ни в себе самом.

Первый написанный в Италии портрет – некоего лейб-гусара, полковника Альбрехта, ныне утраченный (конец 1816 – начало 1817). Скорее всего, это какое-то продолжение прежней «военной» темы. И это в Риме?!

Задумывает и начинает работать над композицией «Аполлон, поразивший Пифона». И тут звучит «мужская» тема военного противостояния России (Александр I) и Франции (Наполеон в образе Пифона). Подготовительный картон в 1824 году будет доставлен в Петербург. Ныне и он утрачен.

Всё перепевы каких-то старых тем и «патриотических» мотивов, к которым сам художник вскоре теряет интерес.

В 1819 году в Рим прибывает великий князь Михаил Павлович, которого Кипренский, как мы помним, учил гравированию, правда, без особого успеха. С помощью Кипренского заказы на статуи Ахиллеса и Гектора для великого князя получают скульпторы Гальберг и Крылов. Они кинули жребий. Крылову достался Гектор, а Гальбергу – Ахилл. В письме к почтенному Ивану Петровичу Мартосу Гальберг не без юмора опасается, как бы его Ахиллес не пал перед Гектором, то есть не произошло бы нечто противоположное гомеровскому мифу[111].

Опасался напрасно!

Столь же счастливым было участие Кипренского в судьбе Сильвестра Щедрина. Тот мечтал о Неаполе. И вот великий князь, побывав в Неаполе, с подачи Ореста заказал Щедрину два пейзажа этого города. А приятель Ореста Константин Батюшков, уже прежде поселившийся в Неаполе, пригласил Сильвестра Щедрина жить на свою квартиру.

Во всем этом Щедрин видит заслугу Кипренского, который «очень много хлопотал и поступал во всех случаях благородно…»[112].

Даже письма некоторым художникам-пенсионерам приходили через Кипренского. Его лакей, мальчишка Анджело, разносил их по мастерским. (Этот Анджело сыграет в жизни Кипренского довольно зловещую роль.)

А как же собственное творчество? Первое по-настоящему новое произведение, показывающее какого-то «переродившегося» художника, посланное им в Петербург, – картина «Молодой садовник», законченная в 1817 году. И на этой картине мужской персонаж – юноша-садовник. Но – женственный, мечтательный, чувственный. Уже тут художник подбирается к своей Италии, к новой и неожиданной теме, к тому «женскому», которое его в Италии так поразило.

Он всегда оригинален.

Русских художников в Италии захватили полдень, солнце, расцвет жизни. А его – ночь, луна, пряная ночная чувственность и любовь, соприкоснувшаяся с «тайнами гроба». Он выходит на какие-то глубинные метафизические проблемы. Возможно, не без влияния немецких художников-назарейцев, с которыми общался. Но у него всё живее, естественнее, эмоциональнее.

Цикл картин, стихийно возникший в Италии и писавшийся во время первого и второго пребывания там художника (1816–1822 и 1828–1836), я с известной долей условности назвала «итальянским». Эти картины обозначили некий сдвиг в миропонимании и художественной системе художника.

Для его прежних почитателей сдвиг этот был столь неожидан (и неприятен), что некоторые критики поспешили выкрикнуть (тут ведь надо успеть первым!), что «пребывание в Италии было вредно для нашего художника»[113].

Художник в письмах к друзьям не изливал свою душу. Чтобы понять, что с ним произошло, надо вглядеться в картины. Назову работы, входящие в цикл. Первая – это «Молодой садовник» (1817). Затем «Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке» (1819). В том же году написана «Цыганка с веткой мирта в руке». За ними в 1821 году очень важная, «вакхическая» «Анакреонова гробница», к сожалению, утраченная. И две более поздние работы – «Ворожея при свече» и «Сивилла Тибуртинская» (обе – 1830).

Эти картины как некие знаки, магические письмена, которыми художник обозначил открывшиеся ему в Италии тайны. Кипренский стал сложнее, напряженнее, но и чувственнее, легче, динамичнее. У него (а ведь он учился на историческом отделении) появился не просто портрет, но смешанный жанр, включивший в себя и портрет, и бытовой жанр, и пейзаж, да и историческую картину. Все эти «жанры» присутствуют, положим, в «Анакреоновой гробнице» и «Сивилле Тибуртинской».

Художник впитал опыт «синтетической» картины итальянского Возрождения, метафизичность назарейцев (с их главой Овербеком он много общался), но сумел претворить эти уроки в живые и новаторские полотна.

Луна, ночь, любовь и смерть, магия вселенной и магия женского взгляда – вот мотивы его новых работ. И тут уже торжествует «женская» стихия. Женское начало. Как высший взлет мыслей и чувств.

«Молодой садовник» был первым таким прорывом. Своим индивидуально-романтическим настроем он опередил написанного позже, но вполне еще сентиментально окрашенного «Спящего пастушка» (1823–1826, ГРМ) Алексея Венецианова. Там бытовой жанр, тут – метафизика души. Уже не просто глазастый и открытый миру крестьянский мальчишка, каких Орест много зарисовывал в России.

Герой изображен ночью, вероятно, при свете луны, что меняет тональность работы. Матовый свет ложится на рукав белой рубахи, на руку со склоненной на нее головой. Юноша мечтает, сжав в руке садовый нож с налипшими комьями земли.

«Природа, мир, тайник вселенной», как писал гораздо позже Пастернак.

В Твери, в одиночестве и заброшенности, Орест нарисовал когда-то лунный пейзаж. И вот в солнечной Италии он вернулся к лунному пейзажу, но еще более таинственному и космическому. Но даже и в «Садовнике» можно уловить волны скрытой чувственности, раздумья о связи Танатоса и Эроса, как гораздо позже обозначит эти противоположные пики человеческого притяжения Зигмунд Фрейд.

В последующих картинах эти стихийные чувственные начала будут выражены гораздо смелее. В России он завидовал Константину Батюшкову, который с такой бурной энергией воспел бег своего героя-двойника за вакханкой. И вот теперь сам Орест взялся за «анакреонтический» сюжет в «Анакреоновой гробнице». В его библиотеке, собранной в Италии, можно найти несколько сборников анакреонтической лирики – по-гречески и по-французски. Он ее изучал, ею проникался. В «Анакреоновой гробнице» художник изображает ночную пляску молоденькой вакханки и косматого Сатира у гроба «певца любви и веселья» Анакреона. Любовь при гробе – бродячий, архетипический мотив, который можно встретить в «Каменном госте» Пушкина. Этот же мотив в варианте «загробной» любви Пушкин будет разрабатывать в стихотворении «Заклинание» (1830). Там тоже ночь, луна и вызывание духа умершей возлюбленной, которой герой хочет признаться в неугасшем чувстве:

Хочу сказать, что все люблю я.

Что все я твой: сюда, сюда!

Интересно, что стихотворение, судя по всему, посвящено итальянке – Амалии Ризнич.

У Кипренского сильнее романтическая антитеза безудержного веселья жизни и ночного «вечного» сумрака смерти. И теперь в Италии ему достает внутренней энергии, раскованности, чувственного напора, чтобы изобразить сценку в «анакреонтическом» духе. Любопытно, что, когда он предложит эту картину Николаю I, он изменит имя буйного Анакреона на вполне традиционного Теокрита (Феокрита) – «Теокритова гробница», понимая, что сухому Николаю I «буйства» Анакреона едва ли придутся по душе.

Кипренский – романтик и в своих картинах обнажает душу. Ничего не может утаить! В холстах «итальянского» цикла появились те две женщины, которые во многом определили дальнейшую судьбу Кипренского – художника и человека. Юную вакханку в «Анакреоновой гробнице» он писал с молоденькой девочки – Анны-Марии Фалькуччи, которую он будет называть Марьючей (Мариуччей). Еще раньше он изобразит ее на картине «Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке» (1819).

Скорее всего, год ее рождения 1811-й, хотя встречается и 1813-й[114]. Получается, что он ее заметил и выделил из многих юных красавиц еще восьмилетней. Это была девочка из низов, без денег, с беспутной матерью. В «Анакреоновой гробнице» художнику, как кажется, важна была в вакханке смесь яркой чувственной красоты и чистоты, юной непорочности. Того, что он ценил в своих российских девочках-девушках. Все это он нашел в своей Мариучче. Но его чувственность бунтовала и требовала выхода. Не в танцах, так в любовных экстазах. Свою итальянскую возлюбленную-натурщицу он изобразит в том же 1819 году, что и девочку Мариуччу, в которой едва ли не сразу увидел свою будущую невесту и жену. Возлюбленная – героиня «Цыганки с веткой мирта в руке», изображенная с соблазняющей улыбкой (1919, ГТГ). Брат Брюлловых, Федор Брюлло, из Петербурга передает братьям сплетню, что в «Цыганке» изображена любовница Кипренского[115]. Есть и другие подтверждения этой «информации».

Как много вокруг Кипренского мифов! А между тем сама реальная жизнь художника дает целый ряд мифологем, подхваченных отечественной культурой. В своей «Цыганке», как и в более поздней «Ворожее при свече», он ввел в русскую культуру мотив страстных черных очей, их колдовского очарования и магического влияния на мужскую душу.

А две его любовные истории, развернувшиеся, по сути, одновременно, прочертили архетип плотской и возвышенной любви, который уже в XX веке мы встретим в замечательном рассказе Ивана Бунина «Натали». Там молодой герой-студент одним дачным летом испытал неудержимое «влечение» к своей молодой родственнице и подлинную «вечную» любовь к ее подруге. Любовь и впрямь оказалась «на всю жизнь», как, собственно говоря, и у Кипренского…

Интермеццо

В феврале 1822 года, перед тем как отправиться в Париж, Кипренский оказался во Флоренции. Он полюбил этот город. Для галереи Уффици написал свой «Автопортрет» – первый русский художник, удостоенный этой чести.

Орест бродил по ярко освещенным залам флорентинского палаццо князя Боргезе. Бал был в самом разгаре. Кипренский не любил «ходить гуртом» (и даже предостерегал в письме Гальберга, чтобы не ходили они, дурачье, к графу Бутурлину и прочим знатным российским вояжерам в Риме всей художнической ватагой). К счастью, на балу у Боргезе русских художников было немного.

На балах Орест при всей живости своего характера не танцевал, предоставляя пляски Василию Сазонову. Он и в спектаклях у Зинаиды Волконской, в отличие от прочих пенсионеров, не участвовал.

Однако он не мог не заметить происшедшую с ним в Италии перемену. Он повеселел, стал смешить художников-пенсионеров всяческими байками и присловьями. В Петербурге, как мы помним, он не любил светских приемов, где нужно «всегда казаться веселым и беззаботным, чтоб в ремесле светского человека успеть»[116]. А здесь он не казался, а был веселым, а порой даже беззаботным. Он раскрепостился, стал свободнее и в отношениях с художниками, ребятами простыми, и в отношениях с женщинами, и со знатью. Миф о царском сыне ожил в душе. Собратья-художники считали его старшим, а он им покровительствовал. На итальянской пище – макаронах – он несколько растолстел, но движения остались стремительными, взгляд – зорким. А его бурную, задыхающуюся манеру говорить с похвалами и шуточками некоторые из пенсионеров даже передразнивали, и все мгновенно узнавали, о ком речь.

Но когда Италинский, этот горе-министр, стал ему навязывать роль соглядатая, он, естественно, отказался. Ему нашли замену – престарелого пейзажиста Федора Матвеева, уже давно пребывающего в Риме.

Матвеев, сидя с художниками в римском кафе Лепре, только начинал у них что-нибудь выведывать, как ему подливали фраскатти, и он, глотнув, тут же отключался и выходил из своих «шпионских» игр. Все про него всё знали.

Однако Италинский затаил на Ореста злобу. Орест должен был слушаться «беспрекословно», но не на того напали… Он переходил из залы в залу. Яркий свет современных ламп ему мешал. В Италии он полюбил полутьму, прозрачный ночной воздух, лунность. И на его картинах возникала странная, таинственная, ночная атмосфера в лунных отблесках, что нравилось далеко не всем из его прежних почитателей.

В одной из зал рыжий и долговязый английский дипломат в окружении итальянских гостей, несколько подвывая, читал по-английски поэму Байрона «Паризина», опубликованную сравнительно недавно. Английского Орест не знал. Но одно выражение странно застряло в голове и он спросил случайно встреченного в зале русского дипломата, что значит fatal charms? Ну да! Так он и предполагал – «роковое очарование». Это касалось Паризины Малатесты. Сюжет поэмы Кипренский знал. Обладательница рокового очарования Паризина изменила мужу, знатному правителю, который в ярости велел казнить ее и любовника.

Для современных итальянцев в этой связи не было ничего особенного. Проходя по залам, Орест то и дело подмечал мрачные страстные взгляды, бросаемые молодыми итальянцами на своих дам. Это были замужние, вполне благополучные матроны. И у всех у них были возлюбленные!

Вот и Орест поддался этому роковому очарованию, этой неге, разлитой в итальянских ночах. Его околдовала магия черных очей. Он завел-таки себе возлюбленную, которая позировала ему для «Цыганки с веткой мирта в руке».

Изображена полубоком. Лукавые, страстные, призывные и ускользающие глаза, рот приоткрыт в улыбке, черные волосы почти сливаются с мраком итальянской ночи. Сама чувственность водила его рукой…

Да, но… Вечное «но». Этого ему, конечно, было мало. В душе жила мечта о вечной прекрасной любви. О девушке-ангеле. И он нашел свой идеал – малышку-итальянку, которая, как он видел глазом живописца, разовьется в замечательную красавицу. Но совсем другого рода.

Кто-то из русских передал ему во Флоренции переписанные от руки стихи бедного Кости Батюшкова, может быть, последние, что он написал в здравом уме. Свободное переложение октав Ариосто из «Неистового Роланда»:

Девица юная подобна розе нежной,

Взлелеянной весной под сению надежной:

Ни стадо алчное, ни взоры пастухов

Не знают тайного сокровища лугов,

Но ветер сладостный, но рощи благовонны,

Земля и небеса прекрасной благосклонны.

И снова, как и в своей «Вакханке», Костя попал в самую сердцевину души Ореста. «Тайное сокровище лугов»… Недаром он изобразил свою Мариуччу с луговыми цветами, теми, которые он видел мальчишкой на лугах мызы Нежинской. Простая дикая гвоздика и неприхотливый мак…

Но к Мариучче мы еще вернемся. А пока о катастрофах, настигших художника в 1820 году, времени, когда он уже встретил и Цыганку – возлюбленную, и «сокровище лугов» – Мариуччу.

Глава 11. Страшные тайны. Слепое повиновение

Исследователи до сих пор спорят о том, что приключилось с Кипренским в Италии в 1820 году. Ведь на него написали доносы, «чуху», как он их назвал, сразу два важных чиновника («На меня – поверите ли? Не токмо Итальянской, но и Убри Убривич из Неаполя чуху написал»)[117].

Италинский – чрезвычайный посланник в Риме (Министр, как его называли художники-пенсионеры) написал о нем в двух письмах Алексею Оленину. Последнее из писем до нас не дошло. Оленин передал письма Лонгинову, секретарю Елизаветы Алексеевны, который, конечно, ознакомил с ними императрицу. А Убри – посол в Неаполе (его имя Кипренский иронически обыграл, выпятив зловеще звучащее для русского уха нечто вроде «убери!») – написал о нем графу Нессельроде, министру внутренних дел. И это письмо осталось нам неизвестным. Что же стало причиной столь резко проявленного неудовольствия и желания поскорее избавиться от Кипренского?

Это до сих пор не ясно.

Пенсион Кипренского по его просьбе несколько раз продлевался. Но весной 1820 года секретарь Елизаветы Алексеевны Лонгинов «дружески просил и советовал» не опоздать с выездом из Рима. Его ждали в России к весне 1821 года. И ехать он должен был через Францию и Германию. Кипренский же попал в Петербург только в 1823 году! И уехал он сначала во Флоренцию, а только потом во Францию.

Любопытно, что пенсион ему продолжали выплачивать до осени 1822 года. Значит, художнику как-то удалось договориться с отходчивой и мягкой императрицей. И не эти ли его «долгие проводы» были причиной неудовольствия начальства?

Хотя, как мне кажется, все это вместе – и то, что он ослушался осторожного приказа Лонгинова («просим и советуем»), и то, что он вызвал раздражение Италинского и Убри, – звенья одной цепи! Российские чиновники не прощали свободного поведения. А он отбился от рук, стал чересчур своеволен, не пожелал слушаться «беспрекословно». К тому же он работал в собственном творческом темпе, который и прежде был не быстрым. А в Италии еще замедлился.

Италинский, судя по всему, обвинял его в «гордости» и «лени».

Мотив «гордости» Кипренского звучит уже в словах вельможи Федора Опочинина, посетившего весной 1820 года Неаполь и сказавшего в разговоре с Батюшковым (вероятно, со слов Италинского), что русские пенсионеры в Риме «ведут жизнь самую недеятельную», а персонально о Кипренском, что он «горд». Сильвестр Щедрин, деливший в Неаполе квартиру с Батюшковым, спешно сообщает об этих высказываниях Гальбергу в Рим[118].

Из первого известного нам письма Италинского к Оленину можно понять, что он пытается предъявить претензии к качеству работ Кипренского: его «более длительное пребывание в Риме и значительно больший пенсион… дают, казалось бы, основания видеть значительно более совершенными произведения, вышедшие из-под его кисти»[119]. Министр явно сердится. «Совершенство» произведений – вовсе не его компетенция. Возможно, его раздражает, что Кипренский пишет то, что хочет, – возлюбленную-цыганку, подобранную на улице девчонку, а не знатных и чиновных особ. В письме он намекает на еще какие-то причины, из-за которых следует сократить пребывание Кипренского в Риме.

В начале августа 1820 года Италинский снова писал Оленину. Письмо это неизвестно. Но Сильвестр Щедрин в письме к Гальбергу в Рим частично его касается.

Слухами земля полнится! Щедрин, находясь в «провинциальном» Неаполе, откуда-то знает, что это письмо, как и прежнее, Оленин читал государю и что в нем были похвалы всем пенсионерам, кроме Кипренского, о котором Италинский «этих похвал не может сказать»[120].

То есть выясняется, что упреки Италинского касаются исключительно Кипренского и что фраза Опочинина о «недеятельной жизни» пенсионеров, видимо, тоже метит конкретно в него. Лонгинов, получив от Оленина первое письмо Италинского по поводу Кипренского, намеревается требовать объяснений от самого художника и написать ему в Париж (куда Кипренский вопреки его вежливому приказу еще и не думал ехать!). Царский чиновник, как ему и полагается, считает, что Италинский имеет право на «слепое повиновение» Кипренского[121].

Но Кипренский-то думает о себе иначе. Этот «царский сын» и в самом деле горд! Его нельзя запугать!

Через некоторое время, вероятно осенью 1821 года, Оленин получил какое-то неизвестное нам письмо от самого виновника чиновничьей суматохи – Кипренского. В нем, судя по всему, были «объяснения» художника. В приложении к письму Кипренский прислал стихи, которые сочинил итальянский поэт Чиотти и в которых он восторженно описал картину «Анакреонова гробница».

Это был, как можно понять, ответ художника на обвинение в «художественном несовершенстве», выдвинутое Италинским. Даже итальянский поэт восхитился картиной русского маэстро!

Оленину явно хочется как-то замять конфликт. Все прегрешения художника, включая и его «гордость», и нежелание «слепо повиноваться», проходят у него под рубрикой «творческих безумств». Все же это простительнее, чем «вольнодумство». В письме к Лонгинову (к которому он прилагает письмо Кипренского и стихи Чиотти) Оленин пишет: «Вы найдете в его письме несколько мест, которые докажут вам, что французская поговорка вполне справедлива и что о Кипренском также можно сказать: “безумен как художник”»[122].

Мы не знаем этого письма Кипренского, но ясно, что художник вовсе не оправдывается, а отстаивает «свою правоту», как это будет и у Карла Брюллова, преследуемого клеветой.

Таким образом, можно предположить, что в основе чиновничьего неудовольствия было слишком свободное поведение художника в Италии, его отказ от «слепого повиновения» и роли соглядатая при русских художниках-пенсионерах.

Существует версия, что в разгар освободительного движения в Неаполе, когда оттуда был срочно вызван в Рим Сильвестр Щедрин, Кипренский поехал туда самовольно, чем и вызвал гнев Убри. Валерий Турчин по этому поводу пишет: «Его бунт каким-то определенным образом совпал с революциями 1820 года в Неаполе и других городах. Было бы крайне соблазнительно, следуя примеру Л. Арагона, который записал в революционеры связанных с карбонариями и Т. Жерико, и Стендаля, соединить и Кипренского с этим движением. Но как не было фактов у Арагона, так их нет и у нас. Из достоверных сведений известно только то, что, будучи уже в Париже, он запечатлел образ одного из участников итальянского освободительного движения – публициста Урбано Ламперди (литография, 1823)»[123].

Так или иначе, но великие князья – Николай (будущий император) и Михаил – запомнили этот эпизод и вернувшегося из-за границы художника «не приняли».

Мне представляется, что если Кипренский непосредственно и не принимал участия в итальянском освободительном движении, то в душе ему явно сочувствовал, как сочувствовал ему, положим, Карл Брюллов, поселившийся в годы второго приезда в Италию (с 1850) в семействе бывшего полковника-гарибальдийца Анджело Титтони и запечатлевшего всю его семью. В дальнейшем Кипренский будет сочувствовать и польским повстанцам, свидетельством чему станет его картина «Читатели газет в Неаполе» (1831, ГТГ). Но об этом мне еще предстоит писать.

Тень сожженной натурщицы

Известно, что великих людей часто сопровождает клевета. Анна Ахматова всю жизнь ощущала за собой ее шлейф. Клевета постоянно сопровождала и Карла Брюллова. Его обвиняли в смерти возлюбленной-натурщицы, бросившейся из-за ревности в Тибр, и в том, что он выгнал из дому из-за неоправданных подозрений свою молодую жену. История с натурщицей до сих пор полна загадок, а ревность по отношению к жене была у Брюллова, как мы сейчас знаем, вполне оправданной.

Интересно, что в письме к министру двора князю Волконскому Брюллов, говоря о клевете, которая на него обрушилась в связи с разрывом с женой, ссылается и на Кипренского, тоже ставшего жертвой клеветы. Думаю, что Брюллов, как и прочие пенсионеры, не сомневался, что слухи о сожженной натурщице – «злой навет».

Тут еще досужие любители слухов смешали два обстоятельства. Натурщицу, которая погибла якобы от рук Кипренского, они сделали матерью Мариуччи – той самой девочки, о которой он нежно заботился…

Я с детства помню зловещую историю любви художника к дочери сожженной натурщицы, в авантюрном ключе рассказанную Константином Паустовским к 100-летию со дня смерти Кипренского (1936). Поводом для подобных уголовно-детективных трактовок стали старческие записки ректора и профессора Академии художеств Федора Иордана (1800–1883), опубликованные в «Русской старине» уже после его смерти (в 1891 году).

Иордан, который не был свидетелем описываемых им событий, а довольствовался слухами и нетвердой старческой памятью, пересказал «байки» о Кипренском: «…будто он имел на содержании одну женщину[124], которая его заразила, и будто болезнь и неблагодарность этой женщины привели его в исступление, так что однажды он приготовил ветошку, пропитанную скипидаром… и зажег. Она в сильных мучениях умерла». Далее, говоря о Мариучче, Иордан снова пересказывает какие-то слухи: «…полагают, что она была дочь той несчастной, сгоревшей женщины»[125].

Поразительно, но даже оправдания самого Кипренского, которые последовали после прямого вопроса Иордана, автор записок умудряется подать так, что у читателя остаются сомнения. Вроде бы Кипренский снимает с себя все обвинения, говоря, что все это проделал его слуга, потом умерший от сифилиса в больнице (вероятно, тот самый мальчишка Анджело, который разносил письма российским пенсионерам). Но сразу за этим в тексте возникает авторская фраза, что после этих событий Кипренский отправился «с целью рассеяться от угрызений совести» в Париж[126]. Откуда же «угрызения»? Ведь он не виноват! Недоброжелательный Иордан сознательно «наводит тень на плетень».

Мы прекрасно знаем, что в Париж художник уехал, потому что этого требовали его пенсионерские дела – через Париж он должен был ехать домой в Петербург. В Парижском салоне в Лувре он выставляет четыре свои картины.

Фраза об «угрызениях совести» говорит о том, что Иордан не поверил оправданиям Кипренского и рад распространять порочащие его слухи (в том числе о его беспробудном пьянстве). В этом деле нужно слушать не ядовитые домыслы старичка Иордана, а непосредственные впечатления художников-пенсионеров. В частности, Василий Глинка пишет Самуилу Гальбергу из Парижа в Рим, после того как в Париж прибыл Кипренский, что «Орест ему все рассказал сам» и «он, кажется, Богу душою не винен»[127]. Остальные пенсионеры тоже, судя по всему, были в курсе событий. Но наибольшей информацией располагал, конечно, Гальберг, доверенное лицо Кипренского, которому тот давал наиболее личные поручения.

В первой, правда, незаконченной биографии Кипренского, написанной Нестором Кукольником, приводятся воспоминания Гальберга, впоследствии утраченные, где тот подробно рассказывает историю любви художника к Мариучче. Из этих воспоминаний ясно, что мать Мариуччи и погибшая натурщица – это две совершенно разные женщины. Мать девочки при отъезде художника из Италии была жива и всячески препятствовала его планам «спасения» Мариуччи. Она без конца вымогала у художника деньги, пользуясь его привязанностью к девочке.

Итак, «сожженная натурщица» – не мать Мариуччи. Кипренский отвергал обвинения в убийстве натурщицы, но был слишком горд, чтобы постоянно оправдываться. Обстоятельства сложились так, что виновник этого убийства умер в больнице. И многие римляне поверили распространившимся слухам и клевете недоброжелателей. Но такова уж судьба гордой и талантливой личности, где бы она ни жила!

Глава 12. Мариучча

Любовная история Ореста Кипренского – одно из самых высоких и романтических проявлений чувств в богатой коллекции русского золотого века.

Русские художники-пенсионеры в Италии боялись «долгих» отношений, которые могли изменить их «рабочий» распорядок.

Сильвестр Щедрин признается в письме к Самуилу Гальбергу из Неаполя в 1820 году (когда Кипренский не только уже встретил свою Марьючу, но и запечатлел ее в картине): «Я так боюсь девушек, как черта, боюсь влюбиться и жениться… Мне совсем нет времени ухаживать около их, но лучше, одним словом, все окончить, я совершенно отказался от всех созданий женского роду»[128].

Орест и тут оказался «Неистовым Роландом», человеком, который упорно и настойчиво преодолевал все бесчисленные препятствия, вставшие на пути его «странной» любви. Любви к девочке. Любви к иностранке-католичке (а он православный). Любви, разделенной государственными границами и монастырской стеной, за которой пребывала Мариучча, дожидаясь своего верного рыцаря. И ведь дождалась!

Среди современников Кипренского столь высокую и многолетнюю любовь к «предмету» можно встретить, пожалуй, лишь у Василия Жуковского, Александра Пушкина и Карла Брюллова.

Жуковский, кстати, тоже влюбился в девочку, свою племянницу, которой он давал уроки. Любовь была взаимной, но родные не дали согласия на брак. Тем не менее Жуковский воспевал свою любовь при жизни и даже после безвременной смерти своей возлюбленной, как это делал еще Франческо Петрарка.

Об утаенной любви Александра Пушкина, как бы «окольцевавшей» его жизнь, пишет в своей блестящей статье «Безыменная любовь» Юрий Тынянов.

Любовь Карла Брюллова к бурной и изменчивой графине Самойловой тоже достойна удивления. О ней известно мало подробностей, но все изображения Самойловой и двух ее воспитанниц, вышедшие из-под кисти Брюллова, исполнены вдохновения и страсти.

Орест Кипренский и тут уникален. Его неистовую решимость в преодолении преград на пути любви можно сравнить, пожалуй, лишь с историей художника уже XX столетия – Михаила (Ксенофонтовича) Соколова. Тот по ложному обвинению еще до войны попал в ГУЛАГ, где начал переписываться с дочерью философа и эссеиста Василия Розанова, тоже художницей. В течение нескольких лет он посылал ей в письмах замечательные северные миниатюры. А вернувшись из лагеря, совершенно больной, он все же успел жениться на своей избраннице. Осуществил мечту вопреки всем житейским обстоятельствам!

То же можно сказать и о Кипренском, в конце концов осуществившем свою «безрассудную» мечту. В борьбу за Мариуччу он вовлек и своих приятелей-художников: Гальберга, Басина, Тона. Они выполняли в Италии его поручения по поискам Мариуччи. В целом эта любовь, как мне кажется, имела для них характер «воодушевляющего примера».

Поразительное чувство собственного достоинства и «космической» важности охватившего его чувства звучит в письме художника к итальянскому кардиналу Консальви, которому он перед своим отъездом из Италии доверяет Мариуччу. Ведь она, в сущности, была такой же сиротой, как и он сам. Есть сведения, что он написал портрет кардинала, местонахождение которого неизвестно[129].

Такое письмо, возвысившееся над эпохой, сословиями, религиозными различиями, мог написать только «безумный» Кипренский:

«Орест Кипренский, русский живописец, советник Императорской Петербургской Академии, изъявляя глубокое уважение к высоким свойствам души Вашего Высокопреосвященства, молву о которых он постарается распространить в своем отечестве всем, кто только будет спрашивать его о Риме, покидаемом им в будущее воскресенье, прибегает с следующею просьбой: он желает воспитать одно нежное, грациозное дитя, прекрасное в самом его убожестве, со всею родственною нежностью и, в особенности, во всех строгих догматах католической религии. Судьба этого дитяти сильно занимает сердце Кипренского, проникнутого к бедной девочке отеческою любовью, потому более, что на мрачной и безнравственной стезе, по которой идет мать ее, и она не замедлит совратиться с пути чести и добродетели…умоляю Ваше Высокопреосвященство дозволить, чтобы девочка, достигающая четырнадцатилетнего возраста, разделила судьбу со своим благодетелем»[130].

Орест хотел отдать ее в одно из учебных заведений Парижа, где он мог бы ее навещать. Но Консальви распорядился иначе. Он оградил ее не только от беспутной матери, но и от Кипренского, окружив тайной то место, куда она была помещена на казенный счет.

Современные исследователи выяснили, что это был Приют для неприкаянных близ центра Рима[131].

Впоследствии художники-пенсионеры по просьбе Кипренского долго искали, где обитает Мариучча. Но и еще до его отъезда девочку то и дело уводила мать, постоянно требующая у художника денег. Одну из «душераздирающих» сцен встречи Кипренского с уведенной матерью Мариуччей сохранил для нас вовсе не сентиментальный Гальберг: «…она была в казарме, и кругом ее пьяные буйные солдаты; увидев своего благодетеля, она зарыдала, бросилась целовать его руки и умолять, чтобы взял ее с собой. Он сам заплакал…»[132]

«Царское дитя» Кипренский решил спасти свое «сокровище лугов» и затем жениться на бедной Золушке, сделав ее принцессой. Это было вполне в его духе. Он любил такие «превращения», подозревал в них и своего отца (реального или мнимого) Адама Швальбе. Да и сам лелеял миф о необычности своего происхождения.

Безродная Мариучча могла вознестись на самые высоты благодаря его любви и таланту. Как истинный романтик, он сосредоточил на ней все свои мечты. Уже из Петербурга он писал Гальбергу в Рим в январе 1825 года: «У меня никого ближе ее нет на земле, нет ни родных и никого»[133]. Он не лукавил. Сестра Анна, которой он помогал деньгами, в счет не шла. Духовной близости между ними не было. А как же с Мариуччей? Ведь она еще девочка! Понять суть и градус отношений Кипренского и Мариуччи помогают его письма к неизвестному, отрывки из которых приведены в биографии Василия Толбина.

Прежде чем привести эти отрывки, нужно сказать несколько слов.

В любви Кипренского много «головного», воспитанного романтической литературой, тем же «Вертером» Гете. (По дороге в Россию, заехав в Германию, Кипренский нарисует его портрет.) Тут ощутимы какие-то штампы романтического восприятия. Но не забудем, что сам художник был полноправным творцом того мировосприятия, которое впоследствии «отвердеет», обрастет штампами и будет осмеяно Пушкиным в «Онегине». Однако у Кипренского все «впервые».

К кому мог писать чрезвычайно одинокий и сдержанный в излияниях личных чувств художник? Я вполне допускаю, что это вымышленный адресат. Литературные послания «воображаемому другу»: «Ты не поверишь, как может иногда блаженствовать отец чужого дитяти – это я испытываю на себе! Полагаю, ты понимаешь, что я хочу этим выразить. Ты не можешь, ты не должен, я уверен, позабыть моей малютки, о которой я писал тебе. В настоящее время она одна соединяет в себе для моего сердца, для моего воображения все пространство времени и мира. Мне кажется, что мысль моя блещет только сквозь ее мысль, что все на свете я способен любить только после нее и только то, что она любит. Ни одного чувства, которое бы к ней не относилось, не пробегает в душе моей. Ни одного разговора не проходит, в который бы, хоть тайно, да не вмешивалось ее имя. Капризная, причудливая, кроткая, злая, повелительная, подобострастная – она и мучит и счастливит меня вместе…»

(Невольно вспоминаются заключительные строчки из блоковского стихотворения «Перед судом» (1915), где героиня характеризуется столь же противоречивыми определениями: «Страстная, безбожная, пустая, незабвенная». Единая линия романтического описания «Прекрасной Дамы», явленной в реальности.)

Первый отрывок дает мир от лица любящего, сосредоточенного на своей возлюбленной. Второй отражает позицию возлюбленной, столь же универсально-романтическую: «Как можно оставаться равнодушным, видя около себя существо, которое живет и дышит только что для меня, которому мнения мои составляют как бы правило, а желания как бы закон, которому привычки мои обращаются в наклонность, которое удовлетворяет сердце мое своею нежностью, гордость мою – своею покорностью, уверенность в истинной, нерасчетливой любви – ревностью, странною в девочке таких лет и показывающую в ней натуру, способную дойти со временем, в отношении меня, до самого высокого самоотвержения»[134].

Это «со временем» о многом говорит. Кипренский словно грезит наяву, видя не только сегодняшнюю девочку, которой он нанял для обучения наукам старого аббата, но и будущую красавицу, на которой он намерен жениться. И эти мечты окутывают юную Мариуччу ореолом красоты и тайны, а жизнь самого художника делают открытой будущему, сияющему счастьем…

Кипренский – художник (хотя его письма говорят и о литературном даровании). Портреты Мариуччи могут тоже многое сказать о его чувстве.

В «Анакреоновой гробнице» (1821) она позировала для вакханки, танцующей с Сатиром. Но картина эта утрачена. В ходе реставрации исчезла из собрания Александра Брюллова, известного архитектора, брата Карла Брюллова. Есть портрет Марьючи (как называл ее художник), написанный в 1819 году, вероятно, в самом начале знакомства. Ей в это время лет семь-восемь. И на портрете она выглядит совсем ребенком («Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке», ГТГ). Работу, как читатели помнят, я отнесла к «итальянскому» циклу. Но, пожалуй, из всех шести картин она наименее выразительна.

Архитектор Филипп Эльсон, живший в Италии и во Франции на средства графини А. А. Потоцкой, рассказывая Гальбергу о Парижском салоне 1822 года, хвалит «Цыганку с веткой мирта в руке» и говорит о ее успехе среди французской публики («Хотя она была темна, но это было прилично»). А о «Девочке» отзывается пренебрежительно – «не то»[135]. Художнику словно нечего сказать о малышке, кроме того что она хорошенькая и смотрит прямо на зрителя, не скашивая глаз в сторону. Сам художник на своих автопортретах тоже всегда смотрит на зрителя «глаза в глаза».

В глазах девочки – доверчивость и надежда, та естественность, которую он так ценил. Темнота за ней читается скорее как фон, а не как «космический» ночной пейзаж. А маки и гвоздика, на мой взгляд, те простые луговые цветы, которые Кипренский помнил с детства. Не стоит тут искать сложную символику. «Цыганка» получилась гораздо живописнее и оригинальнее. Художнику словно бы еще нечем наполнить образ Мариуччи. Он весь в будущем.

Есть графический эскизный портрет Мариуччи (1821–1822). Тут она уже вполне нимфетка, грациозное юное создание. Импровизационно исполненный портрет передает живое движение модели, при этом ни в позе, ни во взгляде нет ни грана жеманства, ничего манерного или опасного. А ведь «Цыганка» явно испускала токи «опасности».

Пожалуй, наиболее совершенен графический портрет 1829 года, созданный во время второго приезда художника в Италию в Неаполе («Портрет молодой девушки с мальтийским крестом», 1829, ГРМ)[136]. С ним соотносится еще один портрет, который кажется его «фантазийным» вариантом («Неизвестная с косынкой на шее», 1829, ГРМ).

Вернувшись из Петербурга в Италию в 1828 году, Кипренский с большим трудом и, вероятно, тайно сумел встретиться с девушкой, так как ее в монастыре зорко охраняли. Гальбергу в Петербург он пишет: «В Риме я прожил два месяца и все дела мои хорошо сладил… Было у меня свидание в одном доме и проч. и проч. и проч.»[137].

Это повторенное «и прочее» вмещает целую бурю чувств. «Потерянную» Мариуччу удалось разыскать. Он оставил ее ребенком, а теперь ей было около восемнадцати лет. И она оправдала все его ожидания!

Неаполитанский портрет (портреты) Мариуччи создан, возможно, по наброскам и воспоминаниям. И в нем столько умиленной и восторженной любви, поэзии, мягкости и очарования, что это, пожалуй, вершинное создание портретной графики художника в целом.

Живость и мягкость, простодушие и утонченность – вот незабываемые приметы этих двух девических образов, в особенности «Девушки с мальтийским крестом». Вторая девушка – более решительная и смелая. А у этой – головка слегка наклонена, обращенный в сторону взгляд ясен и задумчив, штриховка за спиной оттеняет изящество силуэта. Перед нами возникает настоящая девушка-ангел.

В том же Неаполе и в том же 1829 году Кипренский рисует еще одну молодую особу – 16-летнюю дочь российского дипломата швейцарского происхождения Александра Рибопьера. Софья Рибопьер через несколько лет выйдет замуж за графа Голенищева-Кутузова, и ее портрет известен под этой фамилией.

Но художник рисовал явно южанку (графиня Долли Фикельмон писала в дневнике, что дочери Рибопьера «немного напоминают евреек»). Героиня соотносима с женщинами «вакхического» типа, искушающими своим взглядом, – с Цыганкой, держащей в руке миртовую ветвь, и с Гадалкой, раскинувшей карты «на любовь». Только те не смотрят на зрителя, а эта искоса глядит на них своими черными, наводящими «порчу» очами. Тут мы опять встречаемся с «магическим» и «опасным» для россиянина архетипом черных очей. Сам художник испытал его неодолимое и пагубное влияние. И отдал предпочтение «ангельскому», ясному и кроткому взгляду своей Марьючи. Ее милому, сияющему чистотой, круглящемуся каждой линией девическому облику…

Поразительно!

Не сомневаться (в духе Батюшкова) в ней и в себе, не ждать разочарований и бед, а словно бы предвидеть, что яркий свет чувства вынесет из любой тяжелой ситуации.

Разбросанные во времени портреты Мариуччи (Анны-Марии Фалькуччи) говорят, что с годами чувство художника крепло и разгоралось. И разлука этому во многом способствовала.

Глава 13. «Русские» портреты нового Кипренского

Интересно коснуться двух замечательных портретов Кипренского, которые продолжают «русскую» линию, но дают ее в развитии и усложнении. Чувствуются уроки Италии. Эти уроки некоторыми современниками художника, да и подчас исследователями наших дней, истолковываются негативно. Фраза Ивана Мальцева, что Италия «была вредна» для художника, прочно засела в мозгах. Константин Паустовский в своей повести собрал чуть ли не все мифы такого рода. И то, что Кипренский променял творчество на «жажду легкой жизни» и у него в Риме в столе «валялись ассигнации и звенело золото» (в то время как он жил на отнюдь не чрезмерный пенсион императрицы). И то, что он в Италии писал «слащавые головки цыганок с розами в волосах».

Почему-то яркие солнечные итальянки на итальянских полотнах Брюллова не вызывают упрека в слащавости. Тем важнее вглядеться в реального, очищенного от мифов Кипренского.

Рассмотрим мужской и женский портреты «итальянского» периода – князя А. М. Голицына (1819) и Е. С. Авдулиной, написанный уже во Франции, по дороге домой (1822–1823).

Князь Александр Голицын, мистик, друг Александра I, Кипренскому в Италии покровительствовал. Художник мог его знать еще по Тверскому двору великой княгини Екатерины Павловны, где князь был гофмейстером.

В портрете Голицына (умершего через два года после его написания) есть две новые особенности. Князь написан не на нейтральном фоне, как бывало у художника прежде, а стоит под аркой, за которой открывается архитектура центра Рима, в частности огромный купол собора Св. Петра. Он представлен как мощная личность возрожденческих портретов.

Вторая особенность – какая-то неуловимая многослойность его человеческого облика, для передачи которой художнику потребовалось затенить часть лица. И вообще – лицо князя словно бы покрывают «тени» упорной думы, что сказалось и в жесте крепко сжатых рук. Говорят, князь был весельчаком. По портрету этого не скажешь! На челе читается печать болезненности и душевной измученности. Возможно, он предчувствовал скорую смерть.

Возникшие в портрете Кипренского новые стилистические и колористические нюансы многих смущали.

Вот отзыв учителя Карла Брюллова, академического профессора в отставке Андрея Иванова в письме к сыну в Рим: «Лицо есть главный предмет в портрете, оно не всегда бывает выгодно и в самой натуре; но если его еще притирать много асфальтом или черною краскою, это, конечно, не сделает его привлекательным, а как скоро вещь не привлекательна с первого взгляда, то и решается суд над нею нехорошо (выд. авт. – В. Ч.), и художник теряет свою репутацию»[138]. Необычайно жесткий отзыв! Избегающий обычно «грязных» тонов художник вдруг «замутил» краски, накрыв лицо князя каким-то темным облаком.

Но это и есть усложнение!

Валерий Турчин писал о двух мужских типах у Кипренского – «активном» и «пассивном». Сам художник, вероятно, причислял себя к «активному». Мы помним, что в молодом Алексее Томилове он подчеркивает вялость и безволие, едва ли ему импонирующие.

А князь Голицын? Активен он или пассивен? Бог весть!

Характеристика героя усложнилась, как усложнилась и трактовка лица. Оно и сияет, но и окружено тенями. А взгляд живой, но и какой-то измученный. Эту новую для художника глубину характеристики модели не сразу считывали даже такие талантливые преподаватели, как Андрей Иванов.

В «Портрете Авдулиной» (1822–1823) тоже есть нечто новое.

Художник, охваченный в Италии чувственным томлением, словно становится еще более восприимчив к тому, что он оставил на родине. К высокой чистоте и некоторой отрешенности от мира русской женщины. Авдулина в этом ее светло-сером прозрачном головном уборе, скрывающем волосы, напоминает холодный белый левкой, стоящий в стакане на подоконнике. Отрешенность и тихая печаль – новый момент в изображении русской женщины. Кипренский в будущем напишет еще несколько портретов людей, входящих в круг «сестер Яковлевых»: Екатерина Сергеевна была одной из четырех сестер. Возможно, художник знал истоки этой ее печали. Но создал образ обобщенной и несколько «подмороженной» и оттого словно бы еще более пленительной российской женственности, столь отличной от яркой, жгучей и чувственной женственности итальянской… Дарья Хвостова, написанная в России, хоть и печальна, но гармонична и вовсе не холодна. Душевна, жива, эмоционально подвижна. Напротив, образ Авдулиной как-то явно противостоит чувственным и темпераментным итальянкам. Художник усилил ее северные черты. И оттого отрешенность и холодность героини бросаются в глаза…

Интермеццо

Престарелый Гете летом 1823 года выехал лечиться в Мариенбад и особенно наслаждался полдневными часами, которые он использовал для отдыха и размышлений. Он предполагал пробыть тут до самого сентября. Одной из наиболее неожиданных и запомнившихся встреч стало для него общение с художником, фамилию которого он немного путал. В дневнике он называет его Кипренским, а в письме к другу – Кипринским.

(Тут можно яростно вскрикнуть вслед за Мандельштамом: «Что за фамилия чертова! Как ее не вывертывай, – криво звучит, а не прямо!»)

Он несколько раз подолгу позировал художнику для графического портрета, а тот развлекал его живыми рассказами о Риме, Париже и особенно о немецких художниках-назарейцах, с которыми он был в Риме хорошо знаком.

С Гете его свел князь Александр Лобанов-Ростовский, с которым Кипренский познакомился в Париже и летом 1823 года вместе с ним возвращался в Россию.

Письмо Гете к Н.-Л.-Ф. Шульцу говорит о том, что заинтересовал его вовсе не князь, а живописец. Вот его перевод: «Не так давно я позировал много часов одному русскому живописцу, воспитанному в Риме и в Париже, который правильно мыслил и ловко работал и которому удалось всех удовлетворить, даже Великого Герцога[139], коему не легко угодить чем-либо в этой области. Художник предполагает отправиться в Берлин, зовут его Кипринский»[140].

С князьями и герцогами Кипренскому уже и прежде приходилось общаться, а вот встреча, беседа и работа над портретом Гете должны были, я думаю, его сильно воодушевить. Он вообще любил поэтов (о чем подробнее в последней главе), предпочитая их сановникам.

Судя по его итальянской библиотеке, он не был эрудитом и не так следил за современной поэзией и музыкой, как Карл Брюллов. Читал ли он Гете? Во всяком случае, его роман с Мариуччей и письма о ней неизвестному другу приводят на память вертеровские «страдания», только в более светлом, «позитивном» ключе. Интересно, что Гальбергу он пишет о знакомстве с Гете без всяких «придыханий» и литературных ассоциаций: «В Мариенбаде я познакомился с славным человеком Gotu или Goutu (он тоже сомневается, как правильно написать фамилию Гете. – В. Ч.) и портрет его нарисовал»[141].

Великий Гете доверился своему впечатлению от незнакомого русского художника, но и Кипренский видит Гете «свежим» глазом, без ореола величия. Он просто «славный» человек, что в устах колкого Кипренского очень лестная характеристика. Встретились два «царских сына», два гения – и друг другу понравились…

Оригинал гетевского портрета работы Кипренского, видимо, утрачен. Сохранилась литография французского художника А. Греведона, отпечатанная в 1824 году в Париже, которой сам Кипренский был недоволен.

Глава 14. И вновь Петербург

Кипренский вернулся в Петербург в августе 1823 года. Более чем через десять лет туда же вернется Карл Брюллов, вернется победителем, овеянным европейской славой от «Последнего дня Помпеи». У Ореста сложилось иначе. И сам он приемом был недоволен. Прежде всего, конечно, приемом официальных лиц. Его не приняли у себя ни Елизавета Алексеевна, ни великие князья.

Верному Гальбергу Орест не без язвительности пишет в Рим: «Совет мой крепко в душе своей держите: что лучше холодные камни дешево продавать (Гальберг был скульптором. – В. Ч.), нежели самому замерзнуть на любезной родине»[142].

Академию художеств Кипренский нашел в «малом виде»[143], намекая на маленький рост Алексея Оленина, все подстроившего под «свой масштаб».

Елизавета Алексеевна через некоторое время оттаяла и даже заказала художнику портрет, а вот с великим князем Николаем Павловичем, который совсем скоро станет императором, отношения оставались холодными.

Это Александра I Орест мог изобразить поэтическим Аполлоном, поразившим Пифона. Николай I для таких поэтических преображений не подходил. Ему были чужды не только художественный язык Кипренского, но и свобода в его манере общаться, «шуточки», которые он подпускал даже в письме к монарху. Да еще и «некая тень», клеветнические наветы, на которые художник намекает в том же письме[144].

Но дело было не только в чиновниках. Кипренский вернулся из Италии «пространством и временем полный», он соотносил себя с великими мастерами прошлого. Но подобное самоощущение воспринималось околоакадемической публикой как «надутость» и «гордость».

Разносящий сплетни Федор Брюлло пишет в Италию братьям о Кипренском, которому за «нескромность» отказали во многих домах, а Оленин, Крылов, Гнедич состязаются в насмешках над ним.

Прежнее ближайшее окружение художника…

Впрочем, я уже писала, что и Кипренский разочаровался в Оленине. В одном из писем Гальбергу он называет его «невеждой полуученым»[145]. Как же он ответил на зависть и клевету?

Привезенные им из Италии и Франции работы говорили сами за себя.

В 1823 году их выставили в Эрмитаже, а с 1 сентября 1824 года – в открытых для публики залах Академии художеств. Критика его в основном хвалит, но в 1828 году Иван Мальцев, совсем молодой критик (и давний знакомец Кипренского), письменно произнесет в «Московском вестнике» свое убийственное суждение о «вредности» Италии для художника. Мнение, которое в том или ином виде дойдет до наших дней…

Между тем двое из высшей знати украсили петербургскую жизнь Ореста. Молодой граф Дмитрий Шереметев, кавалергард, сын крепостной актрисы Прасковьи Жемчуговой, пушкинский «богач младой» из «Выздоровления Лукулла». И знакомец по Тверскому двору – князь Иван Гагарин.

Граф Шереметев предоставил ему в своем дворце – Фонтанном доме, где веком позже поселится с Пуниным Ахматова, – студию для работы. По рассказам современника, Орест Кипренский, сняв в 1824 году квартиру на Английской набережной (за 100 рублей в месяц!), приходит туда только ночевать. С утра он уже в Фонтанном доме – работает в студии. А к вечеру отправляется в семейство князя Гагарина, где без конца рисует его возлюбленную, трагическую актрису Екатерину Семенову, и их детей.

Через некоторое время князь на Семеновой женится и переедет на жительство в Москву. Здесь в 1835 году портрет Семеновой напишет приятель Кипренского, знаменитый Карл Брюллов, вернувшийся из-за границы. Напишет спокойной, раздобревшей и несколько усталой московской барыней. Она в эти годы и впрямь покинула сцену.

Рисунки Кипренского полны восторженного порыва. Он восхищается игрой Семеновой и изображает ее в ауре ее романтических ролей, то Сумбекой из трагедии С. Н. Глинки «Сумбека, или Падение Казанского царства», то маслом – дельфийской сивиллой. В феврале 1824 года он пишет Гальбергу в Рим, что видел Семенову в роли Медеи, называя ее «единственной в свете трагической актрисой»[146].

Изображает Орест и свою любимицу, младшую дочь Семеновой и князя Гагарина – Надю Стародубскую[147] (1823, ГТГ). Вероятно, работая над портретом, он вспоминал свою Марьючу, встреченную совсем ребенком. Карандашный портрет девочки необычайно хорош. Никакого сюсюканья и умиления. Милое и серьезное детское лицо в полупрофиль с прижатой к щеке рукой, свободно падающие черные волосы, живой взгляд – все обещает в будущем красавицу, и все дышит вдохновением. Кипренский подписал этот детский «незатейливый» портрет, которым и впрямь мог гордиться.

Но главные надежды он возлагает на портрет молодого графа Шереметева. Особенно надеется на перспективу, уроки которой брал в Италии. Ему хотелось всех удивить этим неожиданным умением. И он удивил!

Анфилада комнат, которая видна за спиной несколько деревянно выпрямившегося графа в парадном мундире кавалергарда, привела публику в восторг.

Передавали слухи о громадном гонораре, уплаченном за портрет. По документам граф заплатил 13 тысяч рублей, что по тем временам было неслыханно щедро. Сам художник считал, что во Франции ему бы заплатили 40 тысяч рублей[148]. Но дело происходило в России! По правде сказать, портрет не показал нового Кипренского с его глубиной и многослойностью. Он – холодноват и сух. Едва ли граф был художнику по-человечески интересен. Кипренский блеснул новыми «техническими» возможностями, приобретенными еще в 1817 году в Италии на уроках перспективы у декоратора Тозелли.

Пожалуй, новыми были портреты хороших знакомых художника – А. Ф. Шишмарева (1826) и К. И. Альбрехта (1827).

Оба женаты на сестрах Яковлевых. Еще одну из этих сестер, ставшую генеральшей Авдулиной, Кипренский, как мы помним, изобразил в Париже на прекрасном портрете.

Летом 1826 года Кипренский живет на даче у А. Ф. Шишмарева в Новой Деревне, где тот построил для работы художника студию. Там был написан портрет хозяина дачи.

А К. И. Альбрехт был земляком Кипренского. Его поместье в Котлах располагалось вблизи мызы Нежинской.

Оба портрета, как это водится у нового Кипренского, обогащены пейзажем. Но интересно, что этот «простой, русский пейзаж» словно бы вступает в противоречие с настроением персонажей.

Сидящий на пеньке на фоне реки с деревьями и прогуливающейся по парку жены с ребенком Альбрехт – в излишне церемонной одежде, темном фраке и цилиндре, лежащем на траве, – кажется чем-то чужеродным, «слишком умным» для этих мест. И на лице его выражение отрешенности и тоски.

Афанасий Шишмарев изображен в белой «русской» рубахе, упершимся мощной фигурой в забор своего поместья. Но клинья забора поломаны. Вокруг героя «простецкие» ромашки, а не благородные садовые цветы. И это вступает в диссонанс с тем «возрожденческим» масштабом, который задан в портрете, с его арочным полуовалом вверху, как было в портрете князя Александра Голицына. Но тот-то был изображен на фоне собора Св. Петра, а не ромашек!

Шишмарев – русский «добрый молодец», удалой и бесшабашный. Он готов покорить мир (как наши сегодняшние олигархи). Но пока что в его распоряжении только запущенное поместье, луговые ромашки и поломанный забор. Подобные несоответствия добавляют портретам причудливой интересности, если не глубины. В них ощутим элемент скрытой веселой иронии, неожиданных столкновений русского и европейского.

Художнику было скучно повторяться. Он искал новые способы психологического углубления внутренней жизни своих персонажей. Самой большой удачей этих лет (и всей русской культуры!) стал портрет Александра Пушкина (1827, ГТГ).

Вспомним, что Карл Брюллов так и не написал пушкинского портрета. Не решился? Василий Тропинин написал «московского», спокойного и домашнего поэта, что подчеркивает халат. Образ поэта до явления ему «божественного глагола». Пушкина, осененного светом поэзии, со «встрепенувшейся душой», напишет лишь Орест Кипренский.

Портрет он писал по заказу Антона Дельвига, предположительно, все в том же Фонтанном доме.

Валерий Турчин (со ссылкой на Т. В. Алексееву) пишет о предварительном этюде маслом на доске, хранящемся в частном собрании[149]. Я никогда не видела его воспроизведения. И ничего о нем не читала.

Зато есть другой драгоценный «документ», связавший поэта и художника. В распроданной по дешевке библиотеке Кипренского хранились «Цыганы», целиком изданные в Москве в 1827 году. Я предполагаю, что они были подарены Пушкиным Кипренскому в ходе портретирования. Через год он увез поэму с собой в Италию, а собираясь вернуться, прислал с другими книгами и картинами в Петербург. Одна из самых беспокойных и трагических поэм молодого Пушкина! Я думаю, она должна была глубоко затронуть Кипренского с этой его жаждой естественности и свободы.

Портрет Пушкина столь удивителен по проникновенности, воодушевленной силе и чистоте чувства, что мне тут видится, возможно, наиболее полное отображение авторского «двойника».

Кипренский искал его всю жизнь. В поэте Константине Батюшкове. В обворожительно свободных юношах из семейства Дюваль в Швейцарии. И вот, наконец, обрел его в Пушкине…

Интермеццо

Пушкин вбегает в студию, где ему назначен сеанс. Слуга – за ним. Это Матвей Постников, истопник в доме графа, приставленный прислуживать Кипренскому – растирать краски, натягивать холст. Впоследствии граф Шереметев отправит его с Кипренским в Италию и Постников сделается его учеником.

Но тут Матвей опростоволосился. Не успел доложить о посетителе. Столь тот был скор и неучтив.

При входе Пушкин спотыкается о край задравшегося пыльного коврика. И смеется:

– Приют гения, где отсутствуют метла и щетка.

Постников вновь обижается. Он по временам смахивает в студии пыль. Но Орест Адамыч нервно отсылает его вон. Он заметно волнуется. Прежде он с Пушкиным не был лично знаком. Только издали наблюдал за ним в Царском Селе и в Приютине. Но вот барон Дельвиг, словно исполняя его давнюю мечту, заказал портрет поэта…

Пушкин усаживается в кресло чуть боком и как-то смешно, по-обезьяньи расставляет ноги. И тут же начинает, хохоча и подрагивая губами, что-то рассказывать, вставляя острые французские словечки.

Ну настоящая «французская обезьяна»!

Как же его писать?

Орест прежде уже изображал поэтов – живых, подвижных, романтичных. Василия Жуковского в туманной дымке, Костю Батюшкова – очаровательно легкого. Рисовал и Адама Мицкевича – в профиль, с каким-то «неземным» взглядом.

Но тут он хочет чего-то иного. И осторожно просит:

– Не припомните ли какое-либо сильное чувство?

Лицо Пушкина неожиданно омрачается, гаснет. В памяти всплывает известие о смерти его одесской возлюбленной Амалии Ризнич, которое пришло с опозданием. Некогда он ее бешено ревновал, подозревал, мучил, а потом – толком не оплакал…

Вот затеял в Приютине ухаживать за Аннет Олениной. На вид – чистый ангел. Какая маленькая ножка! Но что-то ему говорит, что и тут будут обида и отказ. Стиснул зубы, нахохлился, сумрачен, белки синеют. Арап! В лице обида, детское недоумение, ярость. Убил бы эту дуру!

(В черновиках «Онегина» остались ядовитые строчки о «пискливой» Олениной и ее отце – «нульке горбатом».)

Кипренский откашливается, не притрагиваясь к холсту.

– А не припомните ли минуты творческого триумфа?

Отчего бы нет?! Вот же в Михайловском, закончив «Бориса Годунова», вывел в тетради: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»

Но тут же припомнились друзья – в мешках на эшафоте. Рылеев, такой же брат по музам и по судьбам, как Кюхля! Он сам был бы на площади, окажись он в Петербурге! И об этом он сказал новому государю…

В лице Пушкина снова смесь выражений: мука, детское недоумение, бешенство. Уже столько было разных чувств на этом лице! Не было только вдохновения. А ведь им пропитана каждая пушкинская строчка!

Орест вдруг замечает, что они с Пушкиным страшно похожи. И не только тем, что оба невысокие, подвижные, курчавые. Орест посмазливее, но и постарше на целых семнадцать лет! Они оба, как ртуть, изменчивы, вспыльчивы, легко зажигаются, требуют невозможного. Оба искренни и простодушны, как дети.

(Сильвестр Щедрин в письме 1829 года передавал бурную манеру выражаться, свойственную Кипренскому: «Очень, очень прекрасно и очень, очень прескверно»[150].)

Оресту захотелось остановить в портрете эту бесконечную текучесть чувств и впечатлений, свойственную в жизни им обоим. Запечатлеть минуту подлинной высоты, тишины и ясности. Уловить зов «божественного глагола». Это будет словно бы их общий с Пушкиным портрет…

Пушкин посвятил портрету и его автору замечательное стихотворение с чеканной формулировкой в последней строфе:

Себя как в зеркале я вижу,

Но это зеркало мне льстит.

Глава 15. Петербургские томления

С этих времен идут толки о его «частых приношениях Вакху». Об этом напишет сын Дмитрия Николаевича Шереметева Сергей, в те годы еще мальчик. Он запомнил, как художник любовался пузырьками в бокале шампанского, сравнивая их с «мирами»[151].

Как видим, это не одинокое «мрачное пьянство», а некое желание украсить жизнь, расцветить ее красками. Шампанское – веселое вино. Еще пушкинский Бомарше советовал отгонять черные мысли с помощью «шампанского бутылки». Чувствуется, что ему не хватает любви. В этот петербургский период он не напишет почти ни одного женского портрета маслом. В 1827 году возникнет «Бедная Лиза» – задумчивая юная девушка в простой одежде и с гвоздикой в руке, явленная в красках мечта об оставленной в Италии и грустящей в монастырском приюте Мариучче. Скромная луговая гвоздика перекликается с такой же гвоздикой в руке на давнем ее портрете. Это их общий «знак». Что ему карамзинская бедная Лиза, продававшая, как мы помним, ландыши? Он вздыхает о другой! Он живет воспоминаниями и мечтами. Ждет ли она его? Тоскует ли?

С Самуилом Гальбергом у него своеобразный договор: «Пожалуйста! И вы хлопочите обо мне в Риме, как я о вас здесь – я вам о работах, а мне о Марьюче»[152].

Гальбергу он помогает с заказами. А у него самого одно солнце – Марьюча.

Гальберг вроде бы отыскивает ее в Риме. Но его к ней не пускают.

Одно из писем Кипренского Гальбергу в Рим приоткрывает какие-то загадочные моменты его приватной римской жизни. Он сочиняет целый план по проникновению в «консерваторию», где находится Мариучча. Необходимо отыскать черноволосого молодого доктора, лечившего его перед отъездом, католического попа, который «очень любит русских», и бывшую его натурщицу Нену, которая может помочь найти этого попа, но ей не нужно называть имя Кипренского[153].

Загадочные и запутанные отношения с итальянцами… Он пишет Гальбергу, что у него «из мыслей никогда не выходит Италия»[154]. Но совершенно ясно, что не выходит из мыслей Мариучча. Нормальное романтическое безумие.

В Петербурге этот безумец идет на прием к преемнику умершего кардинала Консальви – кардиналу Бернетти, приехавшему на коронацию Николая I. Он всегда, как истинный «царский сын», предпочитает прямые пути. И этому кардиналу он рассказал о своем желании жениться на Мариучче и попросил его покровительства.

Однако кардинал ему ничем не помог. Вернувшийся в Рим художник сам отыщет Мариуччу и сообщит о ее местонахождении кардиналу Бернетти, который этим сведениям «чрезвычайно обрадовался»[155]. Орест пишет об этом Гальбергу с добродушным юмором. Пишет из Италии в Петербург. Как видим, произошла «рокировка».

В том же 1828 году, когда Кипренский покинул Петербург, Гальберг оставил Рим по вызову Николая I, получив «повеление» совместно с Орловским работать над памятником Кутузову и Барклаю-де-Толли.

Глава 16. Второй раз в Италии

Итак, в 1828 году, после пятилетнего пребывания в Петербурге, Кипренский возвращается в Италию. Ему осталось жить восемь лет. Конец получится насыщенный, бурный и трагический.

К этому времени враг Кипренского – Италинский – уже умер. Пост русского посланника в Риме занимает теперь князь Григорий Гагарин, доброжелательный и любящий талантливых художников. В 1813 году Кипренский написал его портрет. Это, конечно, облегчает возвращение.

И все же его приезд в Рим – жест отчаяния и нетерпения. Никакого пенсиона у него на этот раз нет. Его сопровождает крепостной графа Шереметева Матвей Постников в качестве слуги и ученика. Но едва ли граф поддержал Кипренского финансами. Впоследствии художнику с большим трудом удастся получить от Шереметева деньги за свои посланные в Петербург картины.

Кипренский даже шутливые стихи по этому поводу сочинил:

Уж времячко катится к лету,

А у меня денег нету[156].

(Кипренский послал картины графу в 1833 году, а письмо к В. В. Мусину-Пушкину-Брюсу со стихами – за 1835 год).

Между тем, чтобы жениться на Мариучче, с которой, как мы знаем, он сразу же по приезде в Рим встретился, нужны деньги. Он ждал так долго, так чего же ждать теперь, когда Мариучча найдена и, видимо, согласна выйти за него замуж? Но он медлит. Он хочет изменить ее скудную монастырскую жизнь Золушки на жизнь принцессы. Для этого и нужны деньги. Но ощущаются тут, как я уже писала, и какие-то тайные страхи. Слишком долго он ждал этого брака и слишком большие надежды на него возлагал…

Из Рима художник направляется в Неаполь, где проведет несколько лет (1829–1832), поселившись в одном доме с Сильвестром Щедриным.

Для чего так долго жить в Неаполе? Возможно, художник размышлял, где ему остаться после брака с Мариуччей. Но в конце концов пришел к выводу, что нужно возвращаться в Россию. В Италии ему не на что было жить. И здесь у знатоков возникают некоторые сомнения по поводу его живописи. Он – подражатель старых мастеров? Он ли написал эти портреты? А начались все эти вопросы именно в Неаполе, продолжившись в Риме.

Внешне все вроде бы замечательно. Здесь он не только продолжит свой «ночной» и «магический» «итальянский» цикл («Ворожея со свечой» (или «при свече»), «Сивилла Тибуртинская» – обе 1830), но и напишет ряд «дневных», ярких и свежих работ, продолживших его постоянные «детские» мотивы. Это и прелестные «Неаполитанские мальчики» (1829), приобретенные королем Франциском I, и «Мальчик-лаццарони», и «Неаполитанская девочка с плодами» (обе – 1831). Во всех этих «дневных» картинах он расширяет жанровую амплитуду, совмещая портреты с жанром и пейзажем. Причем везде открытый вдаль морской пейзаж придает работам ощущение свежести и «свободного ветра» жизни. Ведь даже и «опечаленный» светловолосый мальчишка в красной шапке, прижимающий к груди раковину-амулет и противостоящий радостно мечтающему собрату, испытывает какие-то «временные» трудности, а вовсе не «неизлечимую» взрослую меланхолию. Об этом говорят сияющие светлые краски картины «Неаполитанские мальчики».

В эти же годы он пишет обнаженного мальчика-натурщика – с живой и спокойной грацией опершегося рукой о стену и склонившего к плечу кудрявую голову. Здесь важно не только упругое и нежное тело, но и лицо, взгляд, полный мечтательности и достоинства. Игра света и тени словно растворяет фигуру в воздухе, делая ее почти невесомой. Работа легка и поэтична («Обнаженный мальчик-натурщик», нач. 1830-х, оборот картины «Портрет армянского священника»). В эти годы русские художники, Карл Брюллов и Алексей Венецианов, решительно вводили в русскую живопись мотив наготы. Но то, что работа Кипренского написана на обороте, наводит на мысль, что художник преодолевал какое-то внутреннее сопротивление. Мотив наготы – юношеской и особенно женской – его одновременно привлекал и отпугивал. Существовало какое-то мощное, идущее от аскетического древнерусского искусства табу, запрещающее писать наготу. Орест Кипренский ему следовал. Отмечу, что все эти «детские» работы полны воздуха, простора и ожидания счастья. Думается, что и автор был полон подобными эмоциями.

Орест сближается в Неаполе с главным министром неаполитанского двора князем Луккези Палли, а также с неаполитанским королем Франциском I, который с большим интересом и вниманием относится к художнику. В письме к А. Х. Бенкендорфу (1831) Орест пишет, что больной король (и правда вскоре умерший), велел себя носить по студии, где были выставлены его работы[157].

В том же письме возникает тема, которую Кипренский хочет использовать в свою пользу: несколько его картин были признаны в Неаполе работами старых мастеров – Рембрандта или Рубенса. Но «прения» знатоков вокруг этих картин («Портрет отца» и «Девочка в маковом венке») в Неаполе и в особенности в Риме среди папских «экспертов» говорят, что ситуация была «амбивалентной». Его стали считать ловким подражателем, «чудом из Московии»[158], не имеющим своего стиля.

Подобного рода упреки, опасения в «стилизации» старых мастеров можно услышать и по сей день, в частности в книге Д. Сарабьянова. Между тем искусство XX века в лице П. Пикассо, С. Дали, В. Серова, К. Сомова пошло именно по пути «стилизации», творческого переосмысления наследия былых времен.

Кипренский тут был из первых.

В августе 1831 года его изберут советником Академии художеств в Неаполе, но по классу рисунка, а не живописи, что говорит о неполном признании[159]. Нет, не случайно Кипренский решил, женившись, вернуться в Россию, где оставались преданные друзья и где он надеялся получать заказы.

А пока что в Италии он берется за заказную работу, полученную от русской аристократки графини Потоцкой. «Портрет графини Потоцкой, ее сестры графини Шуваловой с мандолиной в руках и эфиопянки» (1834–1836). Писалась картина очень долго, «со скрипом». И в нее вошел неаполитанский пейзаж с курящимся Везувием, кажется, самый свежий фрагмент этой несколько статичной и театрализованной работы.

Кипренский тут явно следует за блистательным Карлом Брюлловым, написавшим несколько ранее (1833–1834) свой многофигурный портрет графини Самойловой с воспитанницей Джованниной и арапкой. Но Брюллов писал любимую женщину и ее близкое окружение. Группа получилась яркой, легкой, летящей, сверкающей красками. А Кипренский пишет дам, близости к которым не чувствует. Пишет холодно и отчужденно. Хотя портрет по-своему красив и даже монументален благодаря тяжелому занавесу, открывающему вид на залив. Что-то есть в композиции театральное, что в следующем веке использовал, положим, Александр Тышлер в «театрализованном» портрете Флоры Сыркиной, закрытой занавесом.

Все три женских персонажа картины Кипренского тоже «театрализованы» и внутренне абсолютно непроницаемы.

Вид Везувия, существующий у Кипренского в самостоятельном варианте (купленном по дешевке с выставки Николаем I), очень украсит еще одну картину, над которой художник работал в Неаполе. Это «Читатели газет в Неаполе» (1831).

Вот ее он писал с явным вдохновением, так же как и «Сивиллу Тибуртинскую» с ее ночным, «колдовским» бдением женского персонажа.

Картина «Читатели газет в Неаполе» загадочна во многих отношениях. Идут споры, кто на ней изображен – русские или поляки. По своей художественной манере она открывает какого-то нового Кипренского, освободившегося от академической композиционной завершенности и от «назарейской» законченности. Она написана легче, эскизнее, без академических правил компоновки[160]. Четыре мужских персонажа предстали тут единой «кучкой», но каждый в своем психологическом состоянии. Изображенный в просвете глухой стены вид моря, неба и курящегося Везувия придает картине какой-то открытый характер, распахивает ее в большой мир. Говорит о свободе человека и природы.

Кто же эти персонажи?

Сам Кипренский писал в Петербург, что это русские путешественники, читающие в Неаполе французскую газету о взятии Варшавы русскими войсками[161].

Эту версию поддерживает автор новейшей монографии о Кипренском Евгения Петрова, аргументируя ее тем, что картина была предназначена для графа Дмитрия Шереметева, который участвовал в подавлении польского восстания и даже получил за это награду[162].

Мне же представляется, что это одна из мистификаций художника, который выразил в картине свое сочувствие восставшим полякам. Как мистификацию рассматривает версию о «русских путешественниках» и Валерий Турчин[163]. Наиболее проницательные современники догадывались, что изображены поляки. Академический профессор в отставке Андрей Иванов писал сыну, знаменитому в будущем художнику Александру Иванову, что на картине изображено «несколько особ польской нации», причем считал характеры изображенных «верными и свойственными (этой – В. Ч.) нации[164].

В самом деле, четыре мужчины в домашних халатах как-то мало похожи на русских. Они раскованнее держатся, свободнее одеты. У читающего вслух газету к груди прижата маленькая собачонка, на одном из слушающих смешная соломенная шляпа с кисточкой. И вообще – они слишком сосредоточены и напряжены, что выдает их особый «кровный» интерес к польским событиям. Они стоят на фоне глухой стены, но за ней вдруг открывается вид на залив и курящийся Везувий, что невольно ассоциируется с восставшей Польшей.

Андрей Иванов особо выделил лицо человека, стоящего рядом с читающим. Оно и впрямь запоминается какой-то особой одухотворенностью черт. Существует давнее предположение, что это «опальный» в России поэт Адам Мицкевич, а окружающие – его друзья[165]. Газету читает польский поэт и переводчик Антоний Одынец, рядом с ним сам Адам Мицкевич, за ним поэт Зигмунд (Сигизмунд) Красинский, замыкает группу граф, военный, филантроп, польский эмигрант Александр Потоцкий – единственный среди изображенных «не поэт». Надо сказать, что двое изображенных Кипренским поэта – Мицкевич и Красинский – входят вместе с Юлиушем Словацким в тройку самых знаменитых польских поэтов эпохи романтизма. Так что и тут проявилось чутье Кипренского на поэтов! В это время три польских поэта и впрямь путешествовали по Германии, Швейцарии и Италии. Так что они вполне могли оказаться в Неаполе, где знакомый с Мицкевичем еще по Петербургу художник их и запечатлел.

Мятежный Мицкевич в 1824 году был выслан из Литвы и оказался в Петербурге, а потом и в других российских городах. Кипренский изобразил его на карандашном портрете как раз после его появления в Петербурге – в 1824 или в самом начале 1825 года. В 1829 году – Мицкевич уже за пределами Российской империи. К действиям России по отношению к полякам он относился резко отрицательно и этого не скрывал.

На карандашном портрете Кипренского Мицкевич из-за какого-то отрешенного взгляда выглядит старше своих двадцати шести лет. Пушкин тоже отметил этот «неземной» взгляд:

…он вдохновен был свыше

И свысока взирал на жизнь.

Он между нами жил…,

1834

Нужно заметить, что стихотворение, посвященное Мицкевичу, где польский поэт представлен то дружественным, то враждебным «русским друзьям», Пушкин не опубликовал.

Образ Мицкевича на рисунке Кипренского очень схож с персонажем картины: зачесанные назад темные волосы, появилась небольшая «голландская» бородка, которую, как отмечает один из пушкинистов, он начал носить как раз в 1831 году[166], и выделенный «горящий» взгляд. Если это и впрямь Мицкевич, то Орест сильно рисковал. Мицкевича в России могли узнать, а его позиция по отношению к российской политике была яростной и непримиримой.

Но такая игра с сильными мира была вполне в духе Кипренского. Недаром чиновники на него уже писали из Италии доносы.

Я уже отмечала, что Николай I, судя по всему, улавливал «флюиды свободы», исходящие от художника, и это его раздражало.

В 1831 году император имел случай это раздражение продемонстрировать. Кипренский написал ему личное письмо, переданное через Бенкендорфа. Он предложил Николаю I восемь картин – из них семь своих лучших работ и работу отреставрированного им Тициана – под залог 20 тысяч рублей «на пять лет без процентов»[167]. Словом, предложил царю взаимовыгодную сделку. Сказать по правде, предложение было необычно и дерзко. Русские художники себя так с царем не вели. Это возрожденческие мастера в Италии на равных общались с королями, папами и меценатами. Но и Кипренский ощущал себя «царским сыном», если не по рождению, то по мастерству.

Царь же думал о нем иначе. Чиновничья машина завертелась. К чести посланника в Риме князя Григория Гагарина и посланника в Неаполе графа Штакельберга, они высказали о Кипренском и предложенных им царю картинах в целом самое благоприятное мнение.

Даже суховатый Штакельберг «присовокупил», что Орест Кипренский «не только по таланту, но и по своему поведению имеет основание уповать на благоволение Правительства…»[168]. Оба сановника пишут о его тяжелом материальном положении. И надеются на «царскую милость».

Что же царь? Поставил резолюцию: «Повременить». Никакой милости и уважения к таланту! Однако Кипренский упрям. Он не оставляет мысли продать свои картины Николаю I. В 1834 году, находясь во Флоренции, предлагает Николаю I три свои картины: «Портрет Швальбе», «Портрет Торвальдсена» и «Сивиллу Тибуртинскую». Все три картины морем посланы из Ливорно в Петербург и доставлены в Зимний дворец для показа Николаю I. Тот купил только «Портрет отца» – работу раннего «русского» Кипренского, заплатив художнику ровно столько, сколько тот просил, – 5 тысяч рублей.

Годом раньше Николай I купил на Академической выставке (осень 1833 года) еще одну картину Кипренского – «Вид Везувия с моря», заплатив 2 тысячи рублей, причем остальные картины, в частности Егорова и Воробьева, были им куплены за более высокую цену[169]. Вот и весь «урожай» картин замечательного российского художника, собранный императором…

Но, повторяю, Кипренский упрям. К тому же ему необходимо заручиться поддержкой императора и его двора, чтобы вернуться в Петербург с молодой женой.

С этим, очевидно, связаны его судорожные попытки заинтересовать своими, как мы бы сейчас сказали, проектами петербургских чиновников.

Еще находясь в Неаполе, он пытается увлечь министра духовных дел князя А. Н. Голицына идеей переноса мощей cв. Николая-чудотворца из Бари в Петербург. Идея российских чиновников не заинтересовала. Сейчас в Бари – популярное среди русских путешественников российское подворье.

Через некоторое время Орест сообщает Алексею Оленину о замысле картины «Петр Великий в Саардаме»[170]. Но и этот замысел не вызвал энтузиазма и не был осуществлен. Во всех этих предложениях чувствуется какой-то надрыв. Кипренский не был фанатичным приверженцем православия, что вскоре докажет его переход в католичество, вызванный женитьбой на католичке. Действие, конечно, вынужденное, но подготовленное многолетним дружественным общением с католическими прелатами.

Такая же странность есть в предложении написать историческую картину. С ученических времен он таких картин не писал, и едва ли бы у него что-то получилось. Все это – некие поиски выхода из тяжелейшей финансовой ситуации. Попытка заручиться поддержкой в России.

В апреле 1832 года Кипренский уезжает из Неаполя в Рим – в сопровождении все того же Матвея Постникова. И снова отъезд похож на катастрофу. Видимо, оставаться уже нет сил. Деньги на дорогу он одалживает у графа Штакельберга, который прежде уже писал в Петербург министру двора князю Волконскому о «расстроенных делах» и «неотложных долгах» Ореста[171].

Как мы помним, сановник уповал на «царскую милость, которой не последовало. Кипренский не кутил и не проматывал деньги. Он работал, но работал без заказа, «по вдохновению». А пенсиона у него не было. Отмечу, что свой долг Штакельбергу он через некоторое время вернул.

Глава 17. Рим. Жизнь и смерть

Думаю, что первым делом он навестил в Риме Мариуччу, которая его в своем страшновато звучащем на русский слух Приюте для неприкаянных, конечно же, заждалась. Он наверняка уверил ее, что вскоре уладит свои дела и они поженятся. А пока что он участвует в римских выставках, посещает мастерские художников, к нему в мастерскую приходят русские путешественники, например, в 1833 году – Василий Жуковский. Кипренский его тоже навещает. Из дневника Жуковского известно, что «поутру» его навестили в Риме Кипренский с Брюлловым[172]. Еще одно свидетельство дружбы двух художественных гениев. Кипренский был давно знаком с Жуковским, в 1816 году написал его юношеский портрет, а сейчас привел к нему молодого блистательного Карла Брюллова. Тот впоследствии тоже напишет Жуковского, а на вырученные за портрет деньги будет выкуплен из крепостной неволи Тарас Шевченко. Такая вот знаменательная цепочка…

О римской жизни Кипренского пишет престарелый Иордан, напрягая ослабевшую память: «Все, что ни делалось или писалось в Риме, где бы студия какого-либо художника ни находилась, где было на что взглянуть или увидать, и в какое бы время года ни случилось, наш Кипренский там и всегда относился благосклонно, особенно, когда он замечал, что художник, которого он посетил, ценит его достоинства, ибо самолюбию Кипренского не было меры!»[173]

Не знаю, как насчет самолюбия, но свои оценки изображенным на картинах персонажам Орест выносил с какой-то детской безусловностью. И в них далеко не был вялым, безразличным и «постоянно благосклонным».

В Риме он изображает еще одного поэта, своего давнего знакомца – князя Петра Вяземского (1835, ВМП). Вяземский – друг Пушкина, блестящий острослов. На портрете трогательная подпись: «В знак памяти». Но ни эта подпись, ни постигшее Вяземского горе – у него в Риме умерла в эти дни от чахотки юная дочь – не смягчили сердца Кипренского. Вяземский ему явно антипатичен. Персонаж, представленный в профиль, редкостно сух и холоден, закутан до горла в сюртук, как в кокон, смотрит на мир сквозь круглые очочки, скрывающие глаза. И карандашные штрихи какие-то слишком прилизанные, совершенно без экспрессии. Вероятно, рационализм Вяземского Кипренского бесконечно раздражал.

Он снова пьет вино, что говорит о каких-то существенных «недостачах» в эмоциональной сфере. Мариучча рядом, а жениться он не может. Нет денег. Но и тут это употребление легкого итальянского вина сопряжено с эстетическим любованием его цветом. Тот же Иордан вспоминает, как застал ночью в римском трактире Кипренского: «В руках он держит приподнятый стакан красного вина перед лампочкою, восхищается его цветом»[174]. Накануне «перемены участи», в ожидании женитьбы и переезда в Петербург, Кипренский «подбадривает» себя вином. Кстати, этот переезд в Петербург – вовсе не его мистификация, как можно было бы подумать. Незадолго до своей смертельной болезни, осенью 1836 года, он отсылает ящики со своим имуществом в Петербург. Интересно, что картины так и путешествовали всю жизнь вслед за ним или немного его опережая – он хотел видеть свои лучшие вещи «живьем», иногда делая авторские повторы.

Из Рима он в 1834 году уезжает на полгода во Флоренцию, а в 1835 году – снова в Неаполь. Но неизменно возвращается в Рим, где его главный магнит.

Наконец в феврале и мае 1836 года он получает векселя от царя за «Портрет отца» и от графа Дмитрия Шереметева за «Ворожею со свечой» и «Читателей газет в Неаполе». Все сошлось. Теперь он может жениться.

В июне 1836 года он тайно от колонии русских художников-пенсионеров принимает католичество. Иначе невозможно жениться на католичке. Думаю, что, решившись на этот шаг, он вспоминал Адама Швальбе. Тот ведь был лютеранином, а жил среди православных. Все это не столь важно. Важна любовь. Кипренский, получивший фамилию, образованную от имени античной богини любви Киприды, это прекрасно понимал.

20 июля 1836 года он женится на своей Марьюче – Анне-Марии Фалькуччи. Кстати, в католическом брачном свидетельстве Адам Швальбе назван им Адамом Копорским – громкое и вполне «царское» имя[175]. Очередная мистификация Кипренского, которая для него была истиннее любых фактов.

Вероятно, в эти дни парочку встретил в Риме все тот же Федор Иордан, собиратель сплетен: «…нечаянно встречаю его гуляющим по улице с молодою белокурою римлянкою, хочу поздравить его… В Риме, боже избави, гулять с римлянкою под руку, если она вам не жена, девицы даже боятся кланяться мужчинам на улице».

Но это как раз и была жена. Иордан добавляет, что Кипренский «нанял отличную квартиру в доме Клавдия Лерреня на горе Пинчио…»[176]. Так Иордан называет знаменитого французского художника Клода Лоррена, который некогда жил в этом доме, и дом сохранил его имя.

Вот для чего нужны были деньги! Поместить бедную смиренную Золушку из Приюта для неприкаянных в артистическое палаццо на горе! Кипренский знал толк в таких превращениях. Вероятно, годами обдумывал этот головокружительный сценарий.

Злобный Иордан передает сплетню, что Кипренский продолжал предаваться своей страсти к вину, а жена не впускала его в дом, и он ночевал под его портиком. Там он через три месяца после женитьбы простудился и вскоре умер от воспаления легких[177]. Даже проницательный Турчин повторяет эту явную клевету, говоря, что жена перед смертью художника «была очень не добра к нему»[178].

Последняя картина Кипренского «Ангел-хранитель детей» посвящена Мариучче и навеяна ее образом. К несчастью, эта картина исчезла. Жизнь Кипренского как бы обрамляют два идеальных женских образа, два ангела-хранителя – императрица Елизавета Алексеевна и Мариучча. Обе они «хранили» этого вечного неисправимого ребенка. Этого «безумца», который, как писал из Рима в 1837 году Николай Карамзин своей жене Екатерине Андреевне, «много наделал глупостей перед смертию: женился, принял католическую веру и наконец оставил молоденькую жену, брюхатую и без денег»[179]. В письме Карамзин назвал художника «бедным стариком».

Я думаю, что, будь Кипренский жив, больше всего его возмутило бы это название. Разве он старик? Он молод! И я не уверена, что Екатерина Андреевна, по гипотезе Юрия Тынянова, «утаенная любовь» Пушкина, бывшая на много лет его старше, вполне разделила эти оценки мужа. Жизнь без «глупостей» ужасно скучна!

А вот что писал о последних днях Кипренского непосредственный свидетель событий, художник-пейзажист Филипсон, чье письмо 1836 года цитирует Нестор Кукольник: «Прошло не более 3 месяцев, как он женился на молодой девице, Италианке, которой втайне благотворил с самого ее детства и которая одному ему обязана своим воспитанием. Он занемог жестокою горячкой, от которой усердием доктора и неусыпными попечениями супруги начал было оправляться и стал уже выходить, посетил и меня в это время, как простудился снова и горячка возвратилась. Знаменитый Художник не вставал более. В последнее время он начал было писать картину “Ангел-хранитель детей”, где в лице Ангела изобразил жену свою, которую любил до обожания. Даль в картине представляет часть Рима, видную из окна его квартиры, с церковью Св. Петра и Ватиканом. Я имел удовольствие работать для него вид этот…»[180] (Художник жил поблизости и писал этот вид из своего окна.)

А в тот осенний день (12–24 октября), когда жители Рима беззаботно празднуют праздник урожая, русские художники-пенсионеры сумрачной группой потянулись в дом Кипренского. Еще недавно они планировали торжественно проводить его в Петербург, готовились дать в его честь прощальный обед, собирали деньги на серебряный стакан со своими именами. Александр Иванов хлопотал о панегирике в его честь…[181] И вот!

Явившись в дом Кипренского, художники поняли, что похороны совершаются по католическому обряду. Молча шли за гробом, который несли капуцины. Скромные «сиротские» похороны большого русского художника. Вероятно, более всех пенсионеров горевал о нем Александр Иванов, нашедший в нем доброжелательного и умного наставника, а также человека высокого творческого призвания. Кипренского похоронили в римской церкви Сант-Андреа делле Фратте.

От русских пенсионеров позже была поставлена мраморная плита по рисункам архитектора Николая Ефимова. В надпись на плите, сделанной Ефимовым, вкрались ошибки. Так и кажется, что это была посмертная мистификация самого художника. Неверно указан день его смерти и возраст. На плите латынью начертано, что он скончался сорока девяти лет от роду, а ему было уже пятьдесят четыре!

Вот бы он порадовался этой ошибке! Он ведь и сам летом 1836 года, принимая католичество, написал на церковном бланке, что ему сорок шесть, преуменьшив свой возраст на целых восемь лет![182]

Нет, он вовсе не был «бедным стариком», как назвал его Карамзин. И на плите как бы невольно запечатлелось его желание – быть молодым.

И еще одно чудо ознаменовало «посмертное» существование Кипренского. Более всего он печалился о своей бедной Марьюче, которую оставляет беременной и без денег. В самом деле, положение ее было ужасным, даже несмотря на то, что графиня Марья Потоцкая заплатила ей за свой портрет с сестрой и эфиопкой кругленькую сумму. А Академия художеств заплатила за три картины, которые она намеревалась оставить у себя: «Портрет гусара Давыдова», «Портрет Торвальдсена» и незаконченный портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. Имеется расписка Марии Кипренской (как называли ее в России) о том, что она получила за эти портреты 6228 рублей[183]. В 1841 году продали с аукциона еще три картины Кипренского и мраморный торс. Это были очень ценимые Кипренским картины: «Сивилла Тибуртинская», «Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке» и «Анакреонова гробница». Вдова получила 807 рублей серебром. «Анакреонова гробница», проданная Александру Брюллову, впоследствии бесследно исчезла. Но это, кажется, и все «благодеяния».

Оценка и продажа остальных вещей, посланных Кипренским в Петербург, растянулись на долгие годы, почти на десять лет. Причем надо сказать, что вдова вела себя чрезвычайно благородно. Узнав, что существует сестра Кипренского – Анна Швальбе, предъявившая права на наследство, она согласилась с ней поделиться.

К чести Алексея Оленина, он с самого начала хлопотал о пенсионе для вдовы: «…хотя Кипренский не находился в действительной службе, но по талантам своим служил к чести отечества» (из письма министру двора Петру Волконскому)[184].

Отметим, что Оленин считает естественным не следовать в данном случае предписаниям закона.

Летом 1844 года (со дня смерти Кипренского прошло уже восемь лет!) Мария Кипренская обращается к Николаю I с прошением. Она просит принять в дар картину Тициана «Се человек» (которую Кипренский уже некогда предлагал царю). И просит ежегодного пенсиона[185]. И снова царь демонстрирует чудовищное недоброжелательство, которое перешло и на вдову Кипренского. В обеих просьбах ей отказано. Царь «не соизволил на принятие оной» (картины Тициана), и «на основании законов» пенсиона ей назначить нельзя[186].

Что же наша бедная Золушка, из которой Кипренский воспитал принцессу? Погибла с дочерью Клотильдой без денег, родных и поддержки? Вернулась в приют? О нет! В том-то и чудо!

Все тот же Федор Иордан сообщает, что в 1844 году они с гравером Уткиным отыскали вдову Кипренского с дочерью, для которой Академия художеств «составила капитал». Вероятно, это были деньги от продажи оставшихся вещей, книг, картин, эстампов с аукциона[187].

И тут выясняется, что наша Мариучча вышла замуж за римского маркиза! И затем обе, мать и дочь, «исчезли для Академии бесследно». Как выразился Иордан, «совершенно сошли со сцены у наших благотворителей»[188].

Браво, Мариучча! Кипренский тебя правильно воспитал. Гордая принцесса погнушалась такими «благотворителями» и предпочла просто «исчезнуть». Тем более что была уже знатной дамой.

Думаю, что и тут Кипренский бы за нее и дочь порадовался. Единственное, что смущает, – это потерянные итальянские потомки знаменитого российского художника. В немалой степени этому способствовал, как мне кажется, Николай I с его жесткими и бездумно-казенными резолюциями. Мариучча, которой художник, вероятно, много рассказывал о России и о своей «дружбе с царями», надеялась на другое отношение. В своем прошении к Николаю I она дважды упоминает о том, что Кипренский давал уроки рисования Елизавете Алексеевне[189]. Возможно, это была очередная мистификация художника или же просто неизвестный нам факт. Но уроки гравирования самому Николаю I, тогда еще великому князю, он точно давал!

…Мне все кажется, что в Италии явится молодой художник, потомок Ореста Кипренского, который будет «вздыхать о сумрачной России» и бесконечно любить творчество своего знаменитого предка…

Глава 18. Орест Кипренский и поэты

На страницах книги уже не раз возникали отголоски этой темы. Хочется собрать отдельные наблюдения воедино.

Художники романтического склада вообще, как правило, ориентировались на музыку и поэзию, в которых легче всего можно было передать то «невыразимое» (если воспользоваться названием одного из программных стихотворений Василия Жуковского), которое составляло суть их исканий.

Но Кипренский был увлечен не только стихией поэзии самой по себе, его привлекали поэты со всем своеобразием их личностей и судеб. В художественном мире Кипренского поэты становились мерилом подлинно человеческого, так же как и дети. Поэты несли в себе заряд детской естественности, а дети сохранили поэтически целостный и непосредственный взгляд на мир. Кстати, собственная судьба Кипренского выстраивается вполне по поэтическим образцам.

Да ведь это и вправду был золотой век русской поэзии! И, в сущности, именно Кипренский оставил нам портретную галерею замечательных поэтов своей эпохи из разных, часто враждующих станов. Но его интересовали не политические и не стилистические разногласия, а некое сущностное ядро личности поэта. И как некий апофеоз этой личности на пике творчества он создал образ гениального Пушкина.

Не любопытно ли, что поэзию Пушкина любил и Карл Брюллов, который с Пушкиным был в приятельских отношениях. Но вот портрета так и не написал. У Брюллова были сложные отношения с гениальными личностями. Возможно, он боялся излишнего пафоса. Он охотнее героизировал и возвышал людей, казалось бы, не слишком выдающихся, таких как художник Яненко, изображенный им в рыцарских латах, или средних дарований поэт Нестор Кукольник, на портрете очень яркий и подчеркнуто театрализованный. Талантливейший Жуковский, у которого впереди была «новая жизнь» с женитьбой на молодой девушке, переездом в Германию, блистательным, молодым, открытым будущему переводом «Одиссеи», – у него на портрете 1837 года получился каким-то пресным и успокоенным дядюшкой. Крылов на портрете 1839 года выглядит диким, «зверообразным», с неопрятными космами седых волос, как отрицательный персонаж собственных басен.

А вот Кипренский всегда умел найти некую внутреннюю меру, связывающую поэтический мир художника с его личностью. Его портреты словно вход в авторский художественный космос – сложный, вибрирующий, лишенный бытовой приземленности. Для подобных портретов нужно было любить и понимать поэзию, что не так просто. В XX столетии Анна Ахматова выделяла только двух живописцев, наделенных этим даром, – Александра Тышлера и Амедео Модильяни. Оба оставили замечательнейшие рисунки Ахматовой.

В сложных для обоих – и Тышлера, и Ахматовой – житейских условиях ташкентской эвакуации Тышлер в 1943 году создал за один сеанс графическую серию ее совершенно внебытовых, точных и очень молодых портретов. Кстати говоря, искусствовед Всеволод Петров в блистательном эссе о Михаиле Кузмине «Калиостро» пишет, что дом поэта в Петербурге посещали москвичи Тышлер и Осмеркин, которые выделялись пониманием стихов[190]. Иными словами, вовсе не любой художник романтического склада в полном смысле понимает поэзию. Судя по всему, в XIX веке таким безошибочным чутьем на поэзию и подлинных поэтов обладал из живописцев исключительно Кипренский.

Жизнь Кипренского, не имевшего в Петербурге своего постоянного жилья, складывалась так, что он не мог собрать библиотеку. Систематически приобретать книги он начал, судя по всему, живя в Италии, и в основном – по истории и искусству – на иностранных языках. Но несколько русских поэтических книг он с собой все-таки захватил. Это были пушкинские «Цыганы», изданные в 1827 году в Москве отдельным изданием. Как известно, пушкинский портрет он писал в том же году и, возможно, получил экземпляр в подарок от самого поэта. В списке книг, присланных в Россию (как известно, Кипренский хотел вернуться с молодой женой в Петербург и выслал из Италии предварительно свои вещи), есть также басни Крылова и сочинения Козлова (в списке названа его «повесть» «Чернец»[191]). Всех троих Кипренский изображал. Слепого поэта Ивана Козлова, как принято считать, он рисовал между 1823 и 1827 годами («Портрет И. И. Козлова», между 1823 и 1827, ВМП, С.-Петербург). В сущности, в этой датировке охвачен почти весь период пребывания Кипренского в Петербурге после возвращения из Италии. Но вполне возможно, что прекрасный рисунок в овале поэта Козлова, где его слепота благородно смикширована, был ответом Кипренского на подаренную Козловым книжку, затем увезенную в Италию. Тогда портрет рисовался в том же 1827 году, незадолго до второго путешествия Кипренского в Италию летом 1828 года.

Из русских поэтов в описи – только названные имена. Но это означает лишь то, что Кипренский остальных своих персонажей-поэтов читал в журналах и помнил наизусть. Сами портреты говорят о знакомстве художника с поэтическим миром изображаемых творцов.

Портрет молодого Василия Жуковского (1816, ГТГ) – один из самых романтических в творчестве художника. Возможно, тут сказалась и близость долгожданной пенсионерской поездки в Италию, которая состоялась через несколько месяцев после написания портрета. Но, несомненно, сама личность Жуковского, яркого и живого предводителя «Арзамаса», и «меланхолически-лунная направленность его поэзии – все это было пережито Кипренским как вполне свое, очень близкое по духу. Портрет поэта, изображенного в круге, полон романтического беспокойства. Клубятся ночные облака над таинственными башнями, взлохмачены волосы на его голове, словно поднятые порывом ветра. Взгляд устремлен в какую-то вымечтанную «очарованную» реальность, губы приоткрыты, будто он хочет что-то вымолвить, а крепко сжатая ладонь в жесте задумчивости поднесена к щеке. Поразительная смесь тревоги и покоя, движения и мечтательной тишины – то, что как раз и свойственно лирике молодого, порывистого и одновременно мечтательного Жуковского. Сам Кипренский пережил меланхоличеки-лунные, в духе поэзии Жуковского, состояния во время тверского уединения, памятником чему стал «Пейзаж с рекой в лунную ночь» (1811, ГТГ). В Италии Кипренский продолжит свои метафизические «ноктюрны» в целой серии работ, названной мною «итальянским» циклом[192]. И эти работы, положим, такие, как «Молодой садовник» (1817, ГРМ) или «Ворожея при свече» (1830, ГРМ), перекликаются с углубленно метафизической поэзией молодого Жуковского, с его таинственной, окутанной любовным туманом балладой «Эолова арфа», а также со знаменитой «Светланой», содержащей красочную сцену ночного девичьего гадания. В живописном плане портрет редкостно аскетичен – только темные, коричневато-черные «ночные» тона, на фоне которых мерцают башни и светится живое, юношески непосредственное лицо поэта.

Константина Батюшкова – поэтического антипода Василия Жуковского, пребывающего в том же шутейном «Арзамасе», Кипренский рисовал несколько раз. В сборнике документов о Кипренском под редакцией Якова Брука в основных датах его жизни и творчества указаны рисунок, видимо, утраченный, Батюшкова за 1812 год (он в это время служил в петербургской Публичной библиотеке под началом Оленина) и известный рисунок 1815 года (ГЛМ, Москва).

В некоторых изданиях, в основном посвященных поэзии и Батюшкову, воспроизводится портрет поэта, который приписывается Кипренскому и датируется 1815 годом[193]. Судя по всему, оригинал утрачен и существует лишь его воспроизведение. Портрет нуждается в серьезной искусствоведческой атрибуции, установлении авторства, а также времени создания подлинника и копии (если это копия).

Между тем этот утраченный образ, если он все-таки восходит к Кипренскому, дает очень интересную антитезу к известному рисунку Батюшкова 1815 года. Возникает необычайно выразительное сопоставление двух «ликов» поэта.

В случае с Батюшковым, как и с Жуковским, у художника ощущается какая-то необыкновенная внутренняя близость, какое-то почти мистическое проникновение в мир авторского сознания. Жуковский изображен одновременно порывистым и задумчивым, при этом редкостно цельным. Два портрета Батюшкова дают какие-то совершенно разные грани его личности, что вполне соответствует высказываниям поэта о собственной раздвоенности: «В нем два человека. Один добр, прост, весел, услужлив, богобоязлив, откровенен до излишества, щедр, трезв, мил. Другой человек… злой, коварный, завистливый, жадный… мрачный, угрюмый, прихотливый… Оба человека живут в одном теле. Как это? Не знаю; знаю только, что у нашего чудака профиль дурного человека, а посмотришь в глаза, так найдешь доброго: надобно только смотреть пристально и долго»[194].

С батюшковских времен эта «раздвоенность» стала неким романтическим штампом. Еще лермонтовский Печорин будет признаваться, что в нем «два человека». Но для Батюшкова это отсутствие внутренней гармонии, меры было серьезной психологической проблемой, приведшей в конечном счете к безумию.

В портретах Кипренского (если первый все же восходит к авторскому оригиналу) мы ощущаем эту «неслиянность» двух начал Батюшкова. Экзальтированный, манерный, хаотичный, несобранный, с большими бакенбардами и блуждающим взглядом поэт изображен на первом и впрямь в профиль или, скорее, в полупрофиль. И светлый, веселый, живой, простой и умиротворенный поэт на рисунке 1815 года, когда он только что вернулся из военных походов против Наполеона и увидел в Приютине родные лица, в том числе и лицо Анны Фурман, воспитанницы Олениных, в которую был влюблен.

Видно, что Кипренский и впрямь смотрит на поэта «пристально и долго», восхищается и любуется этим новым Батюшковым, привнесшим в русскую поэзию бешеный напор лично пережитой анакреонтики, чувственную энергию, безудержную страсть, облагороженную античными формами. В том же году, когда сделан рисунок Кипренского, Батюшков пишет свою «Вакханку», которая через много лет аукнется у художника его «Анакреоновой гробницей» (1821, утрачена) с ночной пляской сатира и юной вакханки. Среди книг Кипренского можно найти несколько сборников анакреонтики на греческом и французском языках. Видно, что эта тема Кипренского, «благонравного» воспитанника суровой петербургской Академии художеств, буквально захватывала. И Батюшков один из первых показал ему путь «личностного» вживания в анакреонтические мотивы.

Здесь же есть смысл сказать несколько слов о портрете еще одного представителя «Арзамаса», поэта и критика, язвительного «беса» – Асмодея (его прозвище в «Арзамасе») – Петра Вяземского. До нас дошел один графический портрет поэта, хотя в той же летописи указан и живописный портрет Вяземского за 1815 год. Но мне представляется, что едва ли трактовка Вяземского была в этих двух произведениях столь альтернативной, как в портретах Батюшкова. Вяземский был натурой цельной и мало менялся со временем.

В каких-то человеческих особенностях поэт и художник, видимо, принципиально расходились. Насколько в целом дружественны портреты двух других арзамасцев – Жуковского и Батюшкова, – настолько, как я уже писала, недружественен портрет Вяземского. Кипренский в этом портрете еще раз подтвердил, что не пишет работ ситуационных, что его характеристики модели даются как бы с точки зрения вечности. Портрет создавался в 1835 году, через несколько дней после смерти от чахотки восемнадцатилетней дочери Вяземских Прасковьи (Полины), которую семейство привезло лечить в Италию. Но даже и это печальное обстоятельство не сделало взгляд художника более мягким и сострадательным. Персонаж на портрете чрезвычайно сух, одет в глухой сюртук, взгляд скрыт круглыми очками, и только губы слегка кривятся в язвительной улыбке (1835, ВМП, С.-Петербург). В стихах, посвященных Вяземскому, молодой Александр Пушкин, легкий и веселый арзамасский Сверчок, некогда тоже упоминал о «язвительной улыбке», но пополам с «простодушием» («К портрету Вяземского», 1820). В портрете Кипренского мы не найдем ни малейшего следа простодушия, а лишь ум, иронию и некоторый душевный холодок – качества, простодушию противоположные. А именно на детскую душевную открытость всю жизнь ориентировался Кипренский. Не прибавила тепла даже начертанная художником внизу надпись: «В знак памяти». Память тоже ведь бывает разная. Не знаю, известна ли художнику была переписка Вяземского с Александром Тургеневым за 1819 год, где Вяземский с неодобрением отзывался о замысле художника изобразить плачущего с гвоздями от креста ангела (утраченная впоследствии работа «Голова плачущего ангела»): «…может ли ангел плакать? Плакать – нам, грешникам, а им только что смеяться»[195]. В отзыве звучит вечная холодная «язвительность» Вяземского, в то время как картина апеллировала к человеческим чувствам. Даже если Кипренский не знал об этом отзыве, человеческий типаж Вяземского, настроенного на «холодные наблюдения ума», был ему достаточно чужд.

А вот к «дедушке» Крылову Кипренский явно благоволил. Я уже писала, что басни Крылова были в его итальянском книжном собрании, то есть он переправил их из России в Италию. Крылов принадлежал к литературным «архаистам» в отличие от трех предыдущих поэтов, но Кипренский не обращал на это внимания. В некоторых отношениях, как мне уже приходилось писать, положим, в изображении женской нагой модели, Кипренский и сам был «архаист». К тому же Крылов служил, как и Батюшков, в петербургской Публичной библиотеке под началом Оленина, то есть принадлежал к оленинскому кругу. А это для Кипренского, связанного с президентом Академии художеств Олениным долгими, сложными, но и почти семейными отношениями, было очень существенно. Крылов, как и Кипренский, был одинок. И дом Олениных в Петербурге, а еще в большей степени их загородное поместье – дача в Приютине – во многом заменили ему родной дом.

У Кипренского довольно много изображений Крылова, причем по большей части это очень живые, импровизационного характера зарисовки. Судя по всему, Крылов олицетворял для Кипренского необычайно важное сочетание личностных качеств – детскую простоту и умудренность, редко встречающиеся вместе.

На рисунке конца 1800-х – начала 1810-х годов Крылов представлен среди деятелей русской культуры («И. А. Крылов среди деятелей искусств», ГИМ, Москва). Здесь изображены выразительные и серьезные лица одного из основателей Общества поощрения художников Петра Кикина, любимой Кипренским актрисы Екатерины Семеновой, скульптора Пименова и некоторых других. Но в центре кружка расположена фигура Ивана Крылова с блокнотом в руке, превосходящая всех прочих персонажей размерами. Кипренский словно бы вернулся к «архаической» традиции (древнеегипетской, иконописной) – выделять главного персонажа увеличением его фигуры. Внизу листа рукою художника начертано только имя Крылова. Он очень «не приглажен»: черные волосы растрепаны, сюртук собрался складками, но в лице какая-то подлинная задумчивая печаль. То есть басни Крылова художник воспринимал как нечто вовсе не шутейное, а серьезное и поучительное. Следует вспомнить, что у самого художника было пристрастие к историко-культурным и бытовым аллегориям, типа рисунка «Счастье – ложное» (1814), где обыгрывалась и изменчивая судьба Наполеона, и общий человеческий удел блуждания в неведении грядущих провалов и удач.

Очень выразителен графический портрет Крылова 1816 года (ГТГ, Москва). Тут тоже художник несколько возвышает своего героя, очерчивая рисунок восьмигранником. Лицо повернутого вправо немолодого и довольно упитанного Крылова умно, сосредоточенно, но и по-детски безоблачно, ясно, простодушно, что художник с большим интересом и удовольствием передает в своем рисунке. Масштабность и красоту портрету придает чередование черных волос и белого фона, а также черного сюртука и белой манишки. Современники обычно посмеивались над «неряхой» Крыловым, Кипренский в портрете его принарядил.

Хочется коснуться еще одной графической композиции с Крыловым, а именно «Вечера в Приютине» (1820, ГТГ). Сейчас установлено, что работа из ГТГ – неизвестного автора[196]. Но из описания внучки Анны Олениной известно, что подобного рода рисунок был выполнен самим Кипренским[197]. Скорее всего, какой-то друг дома сделал с рисунка Кипренского копию. Работа дает представление о том человеческом и интимном образе Крылова, который привлекал Кипренского. Крылов проводит мирный вечер в Приютине. Он тут вполне свой, поэтому уютно расположился за круглым столом и, склонив голову к руке, погрузился в сонные грезы. А чуть поодаль юная воспитанница Олениных Анна Фурман при свече занята рукодельем и о чем-то мечтает, широко раскрыв глаза. Тут необыкновенно важно это столкновение мира отдельных личностей – старого Крылова и молодой Анны Фурман – и общей атмосферы вечернего зрелого размышления и молодых мечтаний. Кипренский дал в этом рисунке бессемейному Крылову с его «нравоучительными» баснями ощутить тепло вечера в почти семейном кругу – то, чего и сам он, думается, искал у Олениных.

Крылов был членом «Беседы любителей российской словесности», общества, которому противостоял подхвативший новые литературные веяния «Арзамас».

Не менее «архаичен» в своих стилистических пристрастиях был и Николай Гнедич, блистательный переводчик «Илиады». Его портрет, так же как и портрет Ивана Козлова, требовал от художника некоего этического выбора. Козлов был слеп, а Гнедич – одноглаз из-за оспы, которой переболел в детстве. Даже Пушкин, в целом высоко оценивший перевод Гнедича, не удержался от очень смешной эпиграммы, где перевод «схож с образцом» только «одним боком», так как Гнедич, в отличие от слепого Гомера, был лишь «крив». Кипренский поступает иначе. В обоих случаях – и в карандашном портрете Ивана Козлова (между 1823 и 1827), и в живописном портрете Николая Гнедича (1826–1828) (оба – ВМП, С.-Петербург) он предельно смягчает физические недостатки портретируемых, не убирая их вовсе. Изображенный в овале профиль Козлова очень красив, почти медален, глаз кажется полузакрытым. Но общее впечатление от облика поэта – молодости и энергии. Гнедич тоже изображен в профиль, невидящий глаз почти скрыт. На портрете перед нами мужественного и артистического склада человек с зеленоватым бантом на белой рубашке, красивой прической с аккуратно подстриженным бакенбардом и большим лбом мыслителя. Кипренский изображает Гнедича, как порой изображал женщин, в некой туманной дымке, делающий портрет возвышенно-романтическим. Видно, что оба портрета писались с большой любовью и к самим поэтам, и к их поэзии.

Оресту Кипренскому привелось запечатлеть также облик поэтов-иностранцев – Мицкевича и Гете. Правда, Польша в те времена входила в состав России, но во многом мыслилась как заграница, чему способствовали польские восстания.

Молодой Адам Мицкевич был изгнан из Литвы по политическим мотивам и оказался в 1824 году в Петербурге, где вошел в самый высокий поэтический круг. Две его баллады – «Воевода» и «Будрыс и его сыновья» – чудесно перевел Александр Пушкин (1833). В созданном уже после отъезда Мицкевича из России и при жизни не опубликованном стихотворении «Он между нами жил…» (1834) Пушкин с восхищением описывает Мицкевича времен российской ссылки: «…он вдохновен был свыше. / И свысока взирал на жизнь». Правда, затем появляются злые строчки о «другом» Мицкевиче, хулящем «русских друзей» в стихотворении «Русским друзьям», написанном после подавления польского восстания.

Где и как Кипренский познакомился с Мицкевичем, неизвестно. Но какое чутье на гениальную поэзию! Кипренский Мицкевича нарисовал[198]. Рисунок 1824 года странен. О том, что перед нами поэт, говорит, пожалуй, только взгляд, тот самый взгляд «свысока», вполне «неотмирный», который отметил Пушкин. Все прочее: аккуратно зачесанные назад волосы, сюртук с шейным платком, бакенбарды – приметы, обычные для того времени. Это вовсе не тот экстравагантный импровизатор из «Египетских ночей», образ которого был навеян Пушкину Мицкевичем – прекрасным импровизатором. Но мы видим на профильном рисунке, словно в египетском изображении, сразу оба глаза, и их пристальный взгляд «в никуда» буквально завораживает.

Я уже писала, что разделяю высказанную некогда догадку, что в «Читателях газет» (1831, ГТГ) Кипренский, находясь в Неаполе, вновь изобразил своего старого знакомца Мицкевича, оказавшегося в Италии в окружении своих польских друзей, кстати, в основном тоже поэтов[199]. Изобразил в разгар польского восстания, в момент его подавления российскими войсками, что вызвало, как известно, самую негативную реакцию Мицкевича. Поэт изображен рядом с читающим вслух французскую газету о польском восстании другом. Его изображенное в фас лицо выглядит гораздо моложе, чем на более раннем профильном рисунке. Теперь оно озарено внутренним волнением, юношески прекрасно.

Работа показывает поразительную внутреннюю свободу Кипренского, который, изображая опального Мицкевича и его друзей-поляков, вел себя исключительно смело.

В «Читателях газет» возвышенно-романтический облик поэта предстает во всей своей выразительности. Это центральный персонаж картины, изображенный Кипренским с воодушевлением и любовью.

Кипренский и в этом случае сумел найти в образе Мицкевича некую внутреннюю доминанту, составляющую суть его личности и его поэзии. Это возвышенный и протестный в своей основе романтический порыв, опровергающий принятые «хорошим обществом» установки.

Кипренскому повезло повстречаться еще с одним великим иностранным поэтом – Гете, с которым он познакомился в Мариенбаде, по дороге в Россию летом 1823 года. Он был представлен Гете, отдыхавшему на курорте, князем А. Я. Лобановым-Ростовским. Но интересно, что в письме к другу Гете упоминает лишь о Кипренском, который «правильно мыслил и ловко работал»[200].

Интересно, что Гете считает понравившегося ему Кипренского «воспитанником Рима и Парижа». Между тем художник был с шести с небольшим лет воспитанником Императорской Академии художеств, а Рим и Париж – это уже пенсионерские поездки во вполне зрелом возрасте. На каком языке они общались? На итальянском или на немецком? Во всяком случае, Кипренский сумел рассказать Гете, как тот отмечает в дневнике, «о современном римском искусстве и художниках, особенно о немецких, а также о Париже и тамошних обстоятельствах»[201]. Портрет Гете, для которого тот несколько дней позировал, сохранился только в литографии французского гравера А. Греведона (рисунок для гравирования был послан во Францию) (1823–1824, ГРМ). Я уже писала, что Кипренский литографией был недоволен. Думаю, что на его собственном рисунке в старом, 74-летнем Гете было больше молодости и живости. Греведон «причесал» Гете и привел, как мы бы сейчас сказали, к «паспортному» возрасту, что для Кипренского было вовсе не характерно.

Под конец я оставила знаменитый портрет Александра Пушкина, без которого наше представление о поэте было бы неизмеримо тусклее и, может быть, даже прозаичнее (1827, ГТГ). Философ Михаил Лифшиц писал, что «одного лишь портрета Пушкина было бы достаточно для того, чтобы обеспечить ему (художнику. – В. Ч.) вечную благодарность нашего народа»[202]. Портрет необычайно красив, но красив без манерности и слащавости. Художник и тут сохранил свою аскетическую манеру, избегая лишних деталей. Только полуфигура Пушкина в черном, рельефно выделенная на светлом фоне, с возвышающейся за спиной статуэткой античной музы. Перекинутый через плечо полосатый красно-черный шарф придает поэту артистический шарм. Во взгляде светлых глаз, обращенных вдаль, не самодовольная уверенность, а скорее размышление и вопрос, как было и в портрете старого Швальбе, и в портрете мальчика Челищева. Любимые герои художника сохраняют детские «вибрации» в любом возрасте, не застыли в какой-то окончательной жизненной форме.

Широко известно высказывание Гоголя о Пушкине как о русском человеке в своем развитии, каким он, возможно, явится через двести лет. Можно сказать, что Кипренский словно бы подхватил и развил мысль Гоголя, изобразив в Пушкине идеальный образ русского человека на все времена.

К тому же, как мне кажется, Кипренский всю жизнь «примеривался» к поэтам, отыскивая среди них своего внутреннего «двойника». То это был молодой задумчивый Жуковский. То веселый и бодрый Батюшков. То умный и по-детски простодушный Крылов. То возвышенный, благородный Мицкевич. Но именно образ Пушкина вобрал в себя все представления Кипренского о подлинном Поэте, при этом, как отмечали друзья Пушкина, портрет был чрезвычайно похож. Сам Пушкин в уже приводимых стихах, посвященных портрету и Кипренскому, необыкновенно точно схватил это «двоение» реального и идеального.

Пушкинский портрет работы Кипренского, собственно говоря, и запечатлел некий русский идеал «всечеловека», артистичного и простого, возвышенного, но лишенного надутости и пафоса, утонченного, но и по-детски наивного. Это тот идеал человеческой личности, который Кипренский всю жизнь искал в своих моделях. В особенности вглядываясь в лица поэтов – лучших представителей своего народа.

Не удивительно ли, что Карл Брюллов писал и рисовал людей искусства в целом, представителей разных творческих профессий – певицу Полину Виардо и архитектора Тона, скульптора Витали и писателя Антония Погорельского, а Орест Кипренский с какой-то особой пристальностью, вниманием и любовью изображал поэтов?

Потому-то и свой рассказ о Кипренском мне захотелось завершить главой о его персонажах – поэтах, – которая, как мне кажется, дает какие-то дополнительные штрихи к размышлению об этой удивительной личности.

Основные даты жизни и творчества Ореста Кипренского

1782 – 13 (24) марта родился на мызе Нежинской Ораниенбаумского уезда С.-Петербургской губернии. Родители – Адам Швальбе и Анна Гаврилова – крепостные бригадира А. С. Дьяконова. При рождении получает вольную от Дьяконова.

1788 – определен Адамом Швальбе в Воспитательное училище при Академии художеств.

1797 – зачислен в класс исторической живописи Академии художеств. Учителя Г. И. Угрюмов и Г.-Ф. Дуайен.

1799 – получил выговор при собрании всех учеников Академии художеств за то, что «утруждал на вахтпараде государя императора об определении его в военную службу».

1801, 31 августа – получил первую серебряную медаль за рисунок с натуры.

11 декабря – получил первую и вторую серебряные медали по четырехмесячным экзаменам за рисунки с натуры.

1802 – получил первую золотую медаль за проект памятника скульптору М. И. Козловскому.

1803 – принял участие в конкурсе на золотую медаль, но не добился ее. На три года оставлен пенсионером при Академии художеств. Продолжил посещать натурный и художественный классы.

1804 – показывает свои работы, в том числе и в будущем знаменитый «Портрет Швальбе», на выставке в Академии художеств.

1805 – получает за программную композицию «Дмитрий Донской на Куликовом поле» большую золотую медаль.

1806 – поездка за границу отложена до 1807 года.

1807 – поездка за границу отложена на неопределенное время. Делает копии с картин Ван Дейка и Корреджо.

1808 – отпущен на мызу Нежинскую для свидания с родственниками на 15 дней. Живет в имении Успенское А. Р. Томилова. Пишет его живописный портрет.

1809 – заканчивается срок пенсионерства Кипренского. Его направляют сопровождать скульптора И. П. Мартоса в Москву, куда он прибывает в марте. Знакомится с Ф. В. Ростопчиным и Е. П. Ростопчиной. Пишет их портреты. Знакомится также с Николаем Карамзиным, Василием Жуковским, Константином Батюшковым, Петром Вяземским. Пишет портрет Евграфа Давыдова. Лето проводит в имении Давыдовых Аксинино.

1810 – живет в Москве.

1811 – живет в Твери. Представлен принцу Георгу Ольденбургскому и великой княгине Екатерине Павловне. Пишет портрет принца. Сближается с А. М. Бакуниным. Дает уроки рисования его жене В. А. Бакуниной, исполняет ее карандашный портрет. Занимается пейзажной графикой.

1812 – в марте возвращается в Петербург.

1 сентября – произведен в академики. Сближается с Олениными. Плодотворно занимается карандашным портретным рисунком.

1813 – живет в Царском Селе. Пишет живописный портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. Императрица решает послать его в Италию в качестве своего пенсионера. Отъезд намечен на 1814 год. В течение года исполняет карандашные портреты четы Олениных и Томиловых, братьев Ланских, Натальи Кочубей.

1814 – в январе пишет по заказу императрицы Марии Федоровны живописные портреты великих князей Николая и Михаила. В феврале рисует портреты крестьянских мальчиков – Моськи, Андрюшки, Петрушки-меланхолика.

1 сентября – выставляет на выставке в Академии художеств семь живописных и четыре графических портрета. В течение года пишет портреты Дарьи Хвостовой и ее мужа.

1815 – получает звание советника Академии художеств. В течение года часто бывает в Приютине. Исполняет графический портрет Константина Батюшкова.

1816 – дает уроки гравирования великим князьям Михаилу и Николаю.

Не позднее апреля пишет портрет Василия Жуковского и карандашный портрет Ивана Крылова.

14 мая – уезжает в Италию на три года как пенсионер императрицы Елизаветы Алексеевны.

Июль – сентябрь – живет в Женеве. Исполняет живописные и карандашные портреты членов семейства Дюваль и экспонирует их на выставке Общества изящных искусств в Женеве.

26 октября – прибывает в Рим.

1817 – снимает в Риме мастерскую.

10 июня – посылает подробное письмо-отчет о своем путешествии.

1818 – в мае картина «Молодой садовник» доставлена в Петербург и выставлена в Эрмитаже.

В октябре в Рим прибывают пенсионеры Академии художеств – С. Гальберг, М. Крылов, В. Глинка и С. Щедрин. Принимает участие в их устройстве, нахождении заказов и мастерских.

1819 – в феврале в Рим прибывает великий князь Михаил, посетивший мастерскую Кипренского.

В апреле участвует в Риме в выставке иностранных художников, показав «Голову плачущего ангела». Пишет картины «Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке» и «Цыганка с веткой мирта в руке».

1820 – в мае пишет «Автопортрет» для галереи Уффици во Флоренции. Работает над картиной «Анакреонова гробница». Возникает конфликт с русскими чиновниками.

1821 – Заканчивает «Анакреонову гробницу».

Конец сентября – собирается в Париж. Пишет письмо кардиналу Консальви с просьбой определить Мариуччу в одно из учебных заведений Парижа и о своем желании жениться на ней, когда ей будет 14 лет.

1822 – в феврале живет во Флоренции.

В марте едет через Геную в Париж.

24 апреля – экспонирует свои произведения в Парижском салоне в залах Лувра.

1 сентября – заканчивается срок выплаты пенсиона.

В конце года и начале следующего пишет портрет Е. Авдулиной.

1823 – в июне уезжает из Парижа с Лобановым-Ростовским.

Июль – исполняет в Мариенбаде карандашный портрет Гете.

8–12 августа – приезжает в Петербург. В Эрмитаже проходит выставка его работ. Граф Д. Н. Шереметев берет его под свое покровительство.

1824 – получает заказ на портрет императрицы. Работает над портретом Шереметева в Фонтанном доме, где ему предоставлена студия. Частый гость в доме князя Ивана Гагарина и Екатерины Семеновой.

С 1 по 14 сентября – на выставке в Академии художеств показывает ряд произведений, в том числе портрет Дмитрия Шереметева.

1825 – в феврале выставляет в своей мастерской картон «Аполлон, поразивший Пифона».

1826 – в начале года участвует в выставке Общества поощрения художников.

Летом живет на даче А. Ф. Шишмарева в Новой Деревне. Пишет живописный портрет хозяина дачи.

В октябре обращается с прошением к кардиналу Т. Бернетти, приехавшему в Россию на коронацию нового императора, сообщая о своем намерении жениться на Мариучче.

1827, конец мая – июнь – по заказу Антона Дельвига пишет портрет Александра Пушкина.

С 1 по 15 сентября – участвует в выставке в Академии художеств, где ему выделен целый зал. В течение года пишет картину «Бедная Лиза».

1828 – в марте рисует Анну Оленину.

19, 22 и 26 июня – в «Санкт-Петербургских ведомостях» публикуется сообщение о его отъезде из Петербурга за границу.

В конце года приезжает в Рим. Встречается с кардиналом Бернетти. Отыскивает Мариуччу.

1829 – в начале года живет в Риме.

В марте – приезжает в Неаполь и поселяется в одном доме с С. Щедриным.

Август – пишет для короля Франциска I картину «Неаполитанские мальчики».

Вторая половина года – исполняет в Неаполе карандашные портреты Софьи Голенищевой-Кутузовой (в девичестве Рибопьер), «Неизвестная с косынкой на шее» и «Молодая девушка с мальтийским крестом» (есть предположение, что это Мариучча).

1830 – заканчивает «Сивиллу Тибуртинскую». В качестве этюда к ней пишет «Ворожею со свечой». «Сивиллу» вместе с рядом старых работ выставляет на художественной выставке в Неаполе.

1831 – живет в Неаполе. Переименован профессором исторической и портретной живописи второй степени.

Февраль – передает через Бенкендорфа письмо Николаю I, в котором просит беспроцентную ссуду в 20 тысяч рублей под залог семи своих картин и одной им отреставрированной картины Тициана.

14 июля – резолюция Николая I в отношении принятия картин: «Повременить».

5 августа – избран советником Академии художеств в Неаполе (по классу графики).

В течение года пишет «Мальчик-лаццарони», «Неаполитанская девочка с плодами», «Читатели газет в Неаполе».

1832, 21 апреля – уезжает из Неаполя в Рим.

Июнь – июль – выставляет картины в выставочном зале на Пьяцца дель Пополо – с разрешения канцелярии Ватикана. Выставку посещает Александр Иванов.

1833 – в начале года пишет портрет Торвальдсена.

В мае римскую мастерскую художника посещает Василий Жуковский.

В октябре картины, присланные в Петербург графу Шереметеву, показаны в Академии художеств. Николай I покупает с выставки «Вид Везувия с моря» за 2 тысячи рублей.

1834 – в конце февраля уезжает из Рима во Флоренцию. Там начинает писать портрет графини Потоцкой и ее сестры.

В октябре на несколько дней уезжает в Милан и Болонью. Потом живет в Риме.

В ноябре три картины художника препровождены в Зимний дворец для показа Николаю I. Царь приобретает только «Портрет отца», а «Портрет Торвальдсена» и «Сивилла Тибуртинская» возвращены в Общество поощрения художников.

1835 – в начале года назначает цену за портрет отца – 250 луидоров (5 тысяч рублей).

17 марта – исполняет карандашный портрет Петра Вяземского. В конце марта уезжает в Неаполь, оставив ряд своих работ в римской мастерской Карла Брюллова.

Конец года – живет в Риме. Работает над «Портретом графини Потоцкой, ее сестры графини Шуваловой и эфиопянки».

1836 – в феврале и в мае получает векселя от Николая I и Шереметева за приобретенные картины.

Июнь – принимает католичество.

20 июля – женится на Мариучче (Анне-Марии Фалькуччи).

Лето – осень – собирается в Петербург. Отсылает туда ящики со своим имуществом. Русские художники (активнее других Александр Иванов) готовятся дать в честь него прощальный обед с приветственной речью. Пишет картину «Ангел-хранитель детей», оставшуюся незаконченной.

28 сентября – октябрь – на выставке в Академии художеств экспонируются «Сивилла Тибуртинская», «Портрет Торвальдсена» и «Портрет Александра Голицына».

12 (24) октября – умирает в Риме от воспаления легких. Похоронен в церкви Сант-Андреа делле Фратте в Риме.

Примечания

1

Турчин В. С. Орест Кипренский. М., 1975. С. 93.

2

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 10.

3

Петрова Е. Н. Орест Кипренский в зеркале источников // Орест Кипренский: Переписка, документы, свидетельства современников / [Сост., текстол. подгот., коммент. Я. В. Брука, Е. Н. Петровой; Под ред. Я. В. Брука]. – СПб.: Искусство-СПБ, 1994. – С. 11.

4

Петрова Е. Н. Орест Кипренский. М., 2000.

5

Турчин В. С. Орест Кипренский. C. 13. Сарабьянов Д. В. Орест Адамович Кипренский. Л., 1982. С. 13.

6

Орест Кипренский: Переписка… С. 200.

7

Сарабьянов Д. В. Орест Адамович Кипренский. С. 15.

8

Орест Кипренский: Переписка… С. 300–301.

9

Судя по всему, о своем «незаконном рождении» он знал. См.: Петрова Е. Н. Орест Кипренский в зеркале источников // Орест Кипренский: Переписка… С. 6.

10

Орест Кипренский: Переписка… С. 335–336.

11

Орест Кипренский: Переписка… С. 308.

12

Там же. С. 292.

13

См.: Бочаров И. Н., Глушакова Ю. П. Кипренский. М., 1990. С. 331. Искусствовед Всеволод Петров пишет о поэте уже другого века – Михаиле Кузмине, что дата его рождения в справочниках не верна: «Он был старше, в чем не признавался». Петров добавляет, что он «ненавидел старость», – комплекс, родственный с Орестом Кипренским (Петров В. Турдейская Манон Леско. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2016. С. 165, 166).

14

См.: Линник И. В. Кипренский и культура Запада, // Орест Кипренский: Новые материалы и исследования. СПб.: Искусство-СПБ, 1993. С. 71–72.

15

Орест Кипренский: Переписка… С. 513.

16

Там же. С. 545.

17

Петров-Водкин К. С. Хлыновск. Пространство Евклида. Самаркадия. Л., 1982. С. 220.

18

Петрова Е. Н. Орест Кипренский. С. 6.

19

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 18.

20

См. об этом в записках Федора Иордана: Орест Кипренский: Переписка… С. 545.

21

Сарабьянов Д. В. Орест Адамович Кипренский. С. 15.

22

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 18.

23

Алексеева М. А. Офорт с автографом О. А. Кипренского // Орест Кипренский: Новые материалы и исследования. СПб.: Искусство-СПБ, 1993. С. 167–168.

24

Сарабьянов Д. В. Орест Адамович Кипренский. С. 46.

25

Орест Кипренский: Переписка… С. 363.

26

Орест Кипренский: Переписка… С. 473.

27

Орест Кипренский: Переписка… С. 362–363.

28

Саблуков Н. А. Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. СПб., 1990. С. 39.

29

Орест Кипренский: Переписка… С. 204.

30

Там же. С. 612, примечание.

31

Кислякова И. В. Орест Кипренский: Эпоха и герои: [Альбом]. 2-е изд., доп. М.: Изобраз. искусство, 1982. С. 32.

32

В сокращенном виде оно было опубликовано в «Сыне Отечества» в 1817 году.

33

Орест Кипренский: Переписка… С. 377.

34

Брук Я. В. «…Безрассудный Орест» // Орест Кипренский: Переписка… С. 97.

35

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 32.

36

Орест Кипренский: Переписка… С. 484.

37

Степанова С. Орловский или… Томилов?//Русское искусство. 2004. № 4.

38

См.: Алексеева М. А. Офорт с автографом О. А. Кипренского. С. 165, 170.

39

Орест Кипренский: Переписка… С. 497.

40

См. Рамазанов Н. А. Материалы для истории художеств в России: статьи и воспоминания. СПб.: БАН, 2014. С. 330.

41

Алленова О. А. К вопросу об атрибуции нескольких произведений Кипренского из собрания ГТГ // Орест Кипренский: Новые материалы и исследования. С. 157–160.

42

Орест Кипренский: Переписка… С. 130.

43

Брук Я. В. «…Безрассудный Орест» // Орест Кипренский: Переписка… С. 73..

44

Бочаров И. Н., Глушакова Ю. П. Кипренский. С. 129.

45

Орест Кипренский: Переписка… С. 371.

46

Орест Кипренский: Переписка… С. 368–369.

47

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 21.

48

Брук Я. В. «…Безрассудный Орест // Орест Кипренский: Переписка…». С. 82.

49

Орест Кипренский: Переписка… С. 515.

50

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 63.

51

В 1807 году Кипренский сделал копию «Портрета Николаса Рококса» Ван Дейка, купленную Академией художеств.

52

Орест Кипренский: Переписка… С. 492.

53

Орест Кипренский: Переписка… С. 728, примечание.

54

Там же. С. 528.

55

Орест Кипренский: Переписка… С. 528.

56

Орест Кипренский: Переписка… С. 120.

57

Орест Кипренский: Переписка… С. 371.

58

Петрова Е. Н. Орест Кипренский в зеркале источников // Орест Кипренский: Переписка… С. 10.

59

Там же. С. 220.

60

Орест Кипренский: Переписка… С. 370.

61

Там же.

62

Орест Кипренский: Переписка… С. 120.

63

Орест Кипренский: Переписка… С. 370.

64

Орест Кипренский: Переписка… С. 370.

65

Брук Я. В. «…Безрассудный Орест» // Орест Кипренский: Переписка… С. 88.

66

См.: Петрова Е. Н. Орест Кипренский. С. 12 (работа воспроизведена).

67

Орест Кипренский: Переписка… С. 301.

68

Там же. С. 121.

69

См.: Опись картин, эстампов, книг и других вещей, принадлежащих Кипренскому… // Орест Кипренский: Переписка… С. 347.

70

Орест Кипренский: Переписка… С. 148–149.

71

Батюшков К. Н. Странствователь и Домосед. Архангельск, 1979. С. 134.

72

Послание к А. Н. Тургеневу, середина мая 1813 г.

73

Брук Я. В. «…Безрассудный Орест» // Орест Кипренский: Переписка… С… 63.

74

Одоевский В. Повести и рассказы. М., 1959. С. 127.

75

См.: Орест Кипренский: Переписка… С. 669, примечание.

76

Батюшков К. Сочинения: в 3 т. СПб., 1885–1886. Т. 3. С. 342.

77

См.: Батюшков К. Сочинения. С. 28.

78

Впрочем, существует и «литературное» объяснение помешательства Батюшкова, отреагировавшего на появление в 1821 году в «Сыне Отечества» элегии молодого А. А. Плетнева «Б……в из Рима», – см.: Сергеева-Клятис А. Батюшков. М., 2012. С. 204–205. Панегирик он воспринял как пасквиль.

79

Орест Кипренский: Переписка… С. 484.

80

Орест Кипренский: Переписка… С. 376.

81

Достаточно сравнить фигуру Фортуны с Невинностью в аллегорическом рисунке Карла Брюллова «Невинность, оставляющая землю» (1839), в удлиненных пропорциях которой узнается жена Брюллова – Эмилия Тимм.

82

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 124.

83

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 135.

84

Там же.

85

Ходасевич В. Книги и люди. Этюды о русской литературе. М., 2002. С. 107.

86

Ходасевич В. Книги и люди… С. 107.

87

Орест Кипренский: Переписка… С. 221.

88

Орест Кипренский: Переписка… С. 226.

89

Там же. С. 183.

90

Брук Я. В. «…Безрассудный Орест» // Орест Кипренский: Переписка… С. 90.

91

Брук Я. В. «…Безрассудный Орест» // Орест Кипренский: Переписка… С. 221.

92

Орест Кипренский: Переписка… С. 381.

93

См. фразу Турчина: «…Щедрин и другие художники относились к Кипренскому в высшей степени прохладно». Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 34

94

Орест Кипренский: Переписка… С. 545.

95

Бочаров И. Н., Глушакова Ю. П. Кипренский. С. 158.

96

См.: Искусствознание. 2011. № 1–2. С. 450.

97

Орест Кипренский: Переписка… С. 418.

98

Орест Кипренский: Переписка… С. 126.

99

Там же. С. 125.

100

Орест Кипренский: Переписка… С. 146.

101

Там же.

102

Там же. С. 127.

103

Там же. С. 123.

104

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 32.

105

См.: Петрова Е. Н. Орест Кипренский. С. 14.

106

Орест Кипренский: Переписка… С. 146.

107

Артистическое кафе в Риме.

108

Рамазанов Н. А. Материалы… С. 642–643.

109

Цит. по кн.: Сергеева-Клятис А. Батюшков. С. 194.

110

Орест Кипренский: Переписка… С. 134.

111

Орест Кипренский: Переписка… С. 389.

112

Там же. С. 388.

113

Орест Кипренский: Переписка… С. 452. Отзыв Ивана Мальцева в статье 1828 года.

114

Орест Кипренский: Переписка… С. 581, примечание 25.

115

Там же. С. 423.

116

Письмо Александру Бакунину. 1813 г. // Орест Кипренский: Переписка… С. 120.

117

Орест Кипренский: Переписка… С. 147–148, из письма к Самуилу Гальбергу, август 1822 года. Может быть, «чуха» – это чушь?

118

Орест Кипренский: Переписка… С. 393.

119

Там же. С. 396.

120

Там же. С. 398.

121

Орест Кипренский: Переписка… С. 398.

122

Орест Кипренский: Переписка… С. 401.

123

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 34.

124

Нам известна только Цыганка – его натурщица и возлюбленная, которую он изобразил в «Цыганке с веткой мирта в руке» (1819).

125

Орест Кипренский: Переписка… С. 546.

126

Орест Кипренский: Переписка… С. 546.

127

Там же. С. 408.

128

Щедрин С. Письма. М., 1978. С. 64.

129

Орест Кипренский: Переписка… С. 413.

130

Орест Кипренский: Переписка… С. 145.

131

См.: Бочаров И. Н., Глушакова Ю. П. Кипренский. С. 333. Как, однако, мрачно звучат на русский слух эти названия – Приют для неприкаянных или набережная Неисцелимых у Иосифа Бродского.

132

Орест Кипренский: Переписка… С. 498.

133

Там же. С. 155.

134

Орест Кипренский: Переписка… С. 521–522.

135

Орест Кипренский: Переписка… С. 409.

136

В сборнике материалов о Кипренском под редакцией Якова Брука портрет предположительно атрибутирован как портрет Мариуччи. (См.: Орест Кипренский: Переписка… С. 114.) Мне представляется, что эта догадка вполне правдоподобна.

137

Орест Кипренский: Переписка… С. 169.

138

Орест Кипренский: Переписка… С. 476.

139

Карла-Августа Веймарского.

140

Орест Кипренский: Переписка… С. 412, письмо из Мариенбада в Веймар.

141

Орест Кипренский: Переписка… С. 151.

142

Орест Кипренский: Переписка… С. 150.

143

Там же. С. 151.

144

Орест Кипренский: Переписка… С. 176.

145

Там же. С. 160. Оленин публично сказал, что академия не должна заботиться о выпускниках.

146

Орест Кипренский: Переписка… С. 152.

147

Брак был неофициальным, и дети носили фамилию по названию древней вотчины князей Гагариных.

148

Орест Кипренский: Переписка… С. 156.

149

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 75.

150

Щедрин С. Письма. С. 181.

151

Орест Кипренский: Переписка… С. 548.

152

Орест Кипренский: Переписка… С. 161.

153

Там же. С. 160.

154

Там же. С. 163.

155

Орест Кипренский: Переписка… С. 169.

156

Орест Кипренский: Переписка… С. 193.

157

Орест Кипренский: Переписка… С. 175.

158

Там же. С. 263.

159

В Неаполе в 1829 году Кипренским были выполнены замечательные женские графические портреты, о которых уже шла речь.

160

Валерий Турчин пишет о «плохой компоновке» картины – cм.: Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 78.

161

Письмо В. В. Мусину-Пушкину-Брюсу, 13 (23) февраля 1833 г. // Орест Кипренский: Переписка… С. 181–182.

162

Петрова Е. Н. Орест Кипренский. С. 19.

163

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 41.

164

Орест Кипренский: Переписка… С. 465.

165

Предположение Н. И. Романова (Московская Румянцевская галерея, М.: Издание И. Н. Кнебеля, 1905. С. 34). По его версии, на картине изображен А. Мицкевич (второй слева), А. Одынец (читает газету), А. Потоцкий и С. Красинский (в профиль). См. также: Орест Кипренский: Переписка… С. 603, примечание 2, раздел 35. В примечании есть неточность. Не С. Крисинский, а С. Красинский – знаменитый польский поэт эпохи романтизма.

166

См.: Жуйкова Р. Г. Портретные рисунки Пушкина: Каталог атрибуций. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. С. 228.

167

Орест Кипренский: Переписка… С. 177.

168

Там же. С. 248.

169

Реестр картинам, купленным их Императорскими Величествами на выставке в Академии художеств // Орест Кипренский: Переписка… С. 269.

170

Орест Кипренский: Переписка… С. 185.

171

Там же. С. 254

172

Орест Кипренский: Переписка… С. 464.

173

Орест Кипренский: Переписка… С. 545.

174

Орест Кипренский: Переписка… С. 546.

175

Орест Кипренский: Переписка… С. 292.

176

Там же. С. 546–547.

177

Орест Кипренский: Переписка… С. 547.

178

Турчин В. С. Орест Кипренский. С. 42.

179

Орест Кипренский: Переписка… С. 489.

180

Орест Кипренский: Переписка… С. 485.

181

Там же. С. 473.

182

См.: Бочаров И. Н., Глушакова Ю. П. Кипренский. С. 331.

183

Орест Кипренский: Переписка… С. 332.

184

Орест Кипренский: Переписка… С. 309.

185

Орест Кипренский: Переписка… С. 338.

186

Орест Кипренский: Переписка… С. 344.

187

Новый президент Академии художеств герцог Лейхтенбергский сообщает в Рим, что имущество Кипренского распродано с аукциона за 376 руб. 56 коп. серебром. Там же. С. 359. Ничтожные деньги!

188

Орест Кипренский: Переписка… С. 547.

189

Орест Кипренский: Переписка… С. 337–338 (прошение Марии Кипренской – Николаю I от 27 июля 1844).

190

Петров В. Турдейская Манон Леско. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2016. С. 149.

191

На самом деле это, конечно, не повесть. Писец бездумно воспроизвел слово «повесть» из названия. Вероятно, у Кипренского находилось третье издание романтической поэмы Ивана Козлова «Чернец. Киевская повесть», вышедшее в 1827 году в Санкт-Петербурге. См.: Опись картин, эстампов, книг и других вещей, принадлежащих Кипренскому, предназначенных к публичной продаже // Орест Кипренский: Переписка… С. 347, 351.

192

См.: Чайковская В. Кипренский в Италии. Итальянские вариации// Слово / Word. 2015. № 88.

193

Портрет, в частности, выложен на сайте Вологодской областной универсальной научной библиотеки в разделе «Память Вологды».

194

Батюшков К. Н. Сочинения, С. 352 (в этом издании тоже воспроизведен профильный портрет поэта, нуждающийся в атрибуции).

195

Орест Кипренский: Переписка…

196

См.: Орест Кипренский: Переписка… С. 669, примечание 5. Там же говорится, что местонахождение оригинала Кипренского неизвестно.

197

Там же. С. 375.

198

Рисунок из альбома Кипренского (ГТГ) был атрибутирован в 1970-х годах как портрет Мицкевича Изольдой Кисляковой. В ГТГ атрибуция вызвала возражения, но была принята в Музее Мицкевича в Варшаве. См. Кислякова И. В. Орест Кипренский: Эпоха и герои: [Альбом]. 2-е изд., доп. М.: Изобраз. искусство, 1982. С. 38.

199

См. об этом: Чайковская В. «Личный миф» Ореста Кипренского// Человек. 2016. № 5; см. также: Чайковская В. Адам Мицкевич в зеркалах Кипренского и Пушкина // Чайка. 2020. 2 сент. Вариант этой статьи см.: Собрание. 2021. Апрель. № 14. С. 29–37.

200

Орест Кипренский: Переписка… С. 412.

201

Там же. С. 411.

202

Лифшиц М. А. Очерки русской культуры. М.: Академический проект, 2015. С. 357.

Content

Вера Чайковская
Орест Кипренский.
Дитя Киприды

Вступление

Глава 1. О личном мифе. «Звездный мальчик»

Глава 2. На просторах мызы Нежинской

Глава 3. В Академии художеств

Глава 4. Вокруг усадьбы Успенское

Глава 5. Тверское уединение

Глава 6. Вокруг Олениных

Глава 7. В свете. Между прогрессистами и консерваторами

Глава 8. «Блудный сын» и Академия художеств

Глава 9. В преддверии Рима

Глава 10. Италия. Противоборство «мужского» и «женского»

Глава 11. Страшные тайны. Слепое повиновение

Глава 12. Мариучча

Глава 13. «Русские» портреты нового Кипренского

Глава 14. И вновь Петербург

Глава 15. Петербургские томления

Глава 16. Второй раз в Италии

Глава 17. Рим. Жизнь и смерть

Глава 18. Орест Кипренский и поэты

Основные даты жизни и творчества Ореста Кипренского

Примечания