Станислав Малозёмов

Откуда я иду, или Сны в Красном городе

1. глава первая

– Что ж ты вчера так напился на дне рождения протодьякона Никифора? – протоиерей Челябинского храма святого Александра Невского Исидор нашел за алтарём в ризнице пресвитера Илию и сел на сундук, где хранилась запасная одежда священнослужителей. – Негоже зело вёл себя. Непристойно. Отца Леонтия обидел, матом его обругал. Он того стоит, право слово. Но ты ж мог бы и другой день для такого паскудства выбрать. Да мог поговорить с ним один на один, а не при всём соборе служителей.

– Сволочь он, Леонтий этот, – мрачно огрызнулся Илия. – Три иконы продал каким-то козлам московским надысь. Неверующим вообще. Иконы старинные из запасников наших. Шестнадцатый век. Морду ему за это набить, и то мало. Государству-то плевать на нас, а то и срок мог бы получить. Шестьдесят шестой год на носу, а советская власть так и плюёт на нас, как после революции пролетариат пожелал. Бога они отменили, это додуматься же надо!

– Ну да ладно. Охальники они, в смоле им кипеть! – Илия аккуратно снял рясу, подрясник. – А вот протодьякон Леонтий шалав водит базарных прямо через амвон, куда бабам вообще восходить нельзя, да потом в комнату их тащит, которая под алтарём. Или сюда, в ризницу. И ничего, Господь ему дозволяет! Гуляют тут ночами, а на сундук наш сверху кидает сволота эта три мантии, епитрахиль, чтоб помягче было, и девах этих там… Тьфу! Я раз после двенадцати зашел туда, хотел было переночевать, молился допоздна. А там разврат! Шампанское, девки голые, дым от «Казбека» и радиола пластинку с фокстротом крутит.

– Я это всё знаю про Леонтия, – опустил глаза протоиерей. – Но ты же, Илия, посвящён, что его к нам не кто-то отправил. А вот сам Митрополит Южно-Уральский и Омский Володимир. Двоюродный брат матери его. Вот и терпим все выходки бесовские Леонтия этого. А мне куда там переть против митрополита! Глотаю всё. А что власть на нас плюёт – ладно. Хорошо хоть церкви больше не ломают и нас с прихожанами не трогают.

– Ну, так и я глотаю пока трезвый, – пресвитер переоделся в гражданское. Штаны надел, свитер, кепку, хромовые сапоги и стал Виктором Сухаревым. – Хорошо ещё, что стерпел вчера, да не отметелил его, гадёныша при сановных чинах.

– Но кто-то митрополиту донёс на тебя, – грустно сказал протоиерей и перекрестился. – А Володимир мне утром позвонил и приказал, чтобы я тебя служить направил в глубинку. В Казахстан, в Зарайск. Слово его, сам знаешь, почти Господне. Не исполнить указание не смею. Так что, не гневись. Не моя это воля. А езжай после воскресного молебна. Через три дня, получается. Сан сохраняется твой. Служить будешь в Никольской церкви у протоиерея Димитрия. Вот твоё послужное дело да ставленая грамота на перевод в другую епархию. Бог тебе в помощь. Не обессудь. Так вышло.Протоиерей перекрестил Илию трижды и, не поднимая головы, ушел. Сел Виктор на сундук и задумался. Ехать, конечно, вовсе не хотелось. Привык и к храму, и к народу служащему здесь, к прихожанам. Да родители похоронены тут, в Челябинске. От Зарайска, правда, недалеко. Можно наезжать временами.

– Значит, Богу так угодно, – вслух сказал Сухарев, собрал свои церковные причиндалы в большой баул и пошел домой.

Надо было чемодан с нужной гражданской одеждой собрать, да всякие мужские штучки вроде бритвы и боксёрских перчаток. Он ещё пару лет назад стал кандидатом в мастера спорта в полутяжелом весе, но работа в храме на тренировки времени не дала, и он занимался в спальне. Грушу к потолку прибил и мешок кожаный с конским волосом внутри. Всё это тоже как-то надо было перетащить в Зарайск.

В общем, переехал тридцатипятилетний отец Илия без проблем. Попросил прихожанина Егоркина Семёна Петровича, старого шофера маршрутного автобуса. Тот выбил себе у начальника день для ремонта и Виктора доставил до Зарайской церкви. Настоятель Димитрий сложил его документы в шкафчик, закрыл кабинет и проводил нового работника в пустую квартиру недалеко от церкви.

– Разгрузишься, так сегодня и не приходи, – сказал он хрипло. Простыл, видно. – Завтра жду к десяти. Ничего из чемоданов не раскладывай. Работать будешь не здесь. Но в нашей епархии. Тут на окраине одного нашего района с начала текущего шестьдесят пятого года открыли новую область. Город построили потихоньку. За десять лет. Кызылдала называется. Красные степи – по нашему. Там село стояло старинное. Аул казахский. Название другое у него было. Вот прямо к нему город и прилепили. Так бы, конечно, город этот вовсе и не нужен был бы посреди голой степи.

Но рядом огромный карьер. Бокситовую руду в нём добывают. Из неё алюминий делают. Вот и решили в алма-атинском ЦК создать там областной центр. Поэтому в городе есть всё, что областной столице положено. От обкома партии до гостиницы с тремя звёздами. Ну, кто-то разрешил и церковь построить. Едут а Кызылдалу до сих пор разные люди со всей страны. Толпами. Рудоуправление большое. Ну, и городу все профессии нужны. Областной центр всё же. Был я там. В церковь ездил. Ну, людей за неделю посмотрел.

Это, скажу я тебе, вавилонское столпотворение. Неразбериха. Бегут в городок люди главным образом от бед своих, от проблем и долгов, виноватые и всё потерявшие на прежних местах. Кто от пьянки, кто по несчастному случаю. От врагов бегут, от алиментов, от милиции. Да сам посмотришь… Город раненых в душу. Поэтому церковь там – нужное учреждение. Наши священники так говорят. И работы, естественно, много. Вот там тебе и жить сколько выдержишь. Ну, иди пока. Погуляй по Зарайску. А через неделю поезжай. Тебя там встретят.

К следующему воскресенью настоятель подогнал под дом, где неделю кантовался Виктор Сухарев, грузовое такси «ГаЗ-51» с зелёной будкой и чёрно белыми квадратиками на дверях кабины. Закидали в него пресвитер с шофером три больших чемодана и баул, сели на новенькие коричневые сиденья и тронулись без спешки в путешествие длиной в четыреста шестьдесят километров по асфальтовой дороге, на которой асфальта почти не было.

Он, асфальт, распределялся островками между грунтовкой, посыпанной в один слой гравием и щебнем, потом исчезал километров на десять и появлялся уже не в виде островков, а полосами разной ширины. Они лежали справа и слева от запылённой серой глины, укатанной как просёлочные дороги. Ни весной, ни после дождя ездить по этой дороге не желательно было. Потому, что смертельно опасно. Об этом очень доступно рассказывали многочисленные придорожные жестяные памятники, очень похожие на карликовые пирамиды. На каждом висело по несколько венков с линялыми бумажными цветами.

– Эти торопились. В слякоть или по гололёду восьмидесяти кэмэ в час хватит, чтобы тебе вот такой памятник родственники на место, где ты помер, привезли, – сказал шофер Гриша. – А спешить на тот свет – большая ошибка и глупость. Жизнь и так быстрая. Только вчера вроде на санках с горки к Тоболу летал пятилетним шкетом, а уже сорок лет стукнуло. Сыну восемнадцать. Жена стала некрасивой. Мама померла от желтухи. А у меня язва желудка и зарплата такая, что и помереть не помрешь с голода, но и здоровым больше жить не получится. Ни на что не хватает. На хорошие, к примеру, лекарства. Да их в Зарайске и нет, хороших. Не Москва.

Дорога лежала прямо как широкая деревянная неструганная доска. Кончался август, сухой, с неподвижным воздухом по всей серо-желтой степи, где и глазу-то не во что было упереться. Низкая жухлая трава, похожая на плохую стрижку «полубокс», которой неумелый парикмахер попортил часть головы земной. Ехать было тряско, противно и тоскливо. Машину подбрасывало на бугорках, роняло в ямки и кидало по сторонам так, что Гриша вместе с баранкой вертелся в разные стороны, шоркаясь головой то о крепкое плечо священника, то о небьющееся стекло двери.Остановились передохнуть возле придорожного озера, узкого и длинного. По берегам не было ничего, кроме следов от ботинок и почти коричневых низких кустов с мелкими фиолетовыми цветками, облепившими ветки вокруг верхушек. В желтой от глиняного дна воде плавал десяток серых диких уток и один селезень, чаще всех окунавший сизо-белую голову вглубь. Видно, отлавливал плавунцов.

Разулись, опустили ноги в теплую воду, покурили, поспрашивали уток о том, как им живется тут, в пустоши унылой. Утки отвечали на голос довольно весело. Неплохо, значит, они прижились в степи, где таких озёр с жучками да рыбками – сотни.

– Вон там штук шесть больших озёр, – кивнул влево Григорий. – В них рыбу руками можно поймать. Или майкой. Карась большой, карп, окунь, щука. Ну, щуку с окунем только на блесну берут. Много народа туда ездит. Натягают мешок, оставят себе пару килограммов на уху да поджарку, а остальную на базаре продают влёт. Из города какой дурак сюда попрётся, кроме чокнутых на рыбалке и вынужденных торговать? Зарплаты у народа в основном очень средненькие. Окраина. Бюджет дохлый. Все деньги в Алма-Ате, ну, в Караганде ещё. Шахтёрам попробуй мало платить. Башку открутят всему начальству. Народ лихой, шахтёры.

Обулись, поехали дальше.

– А что, в Кызылдалу, действительно, одни отбросы общества жить едут?

– спросил Виктор Сухарев, он же отец Илия. – Это настоятель Зарайской церкви мне сказал. Кто от чего, мол, сбегает из родных мест, пересиживают здесь годок-другой, а потом или обратно рвут когти, или в большой город. Денег тут подкопят и погнали туда, где жизнь легче да веселей.

– Из отребья одни зеки условно-досрочники. Поселенцы подконтрольные. Зону им на волю меняют пораньше срока. Но воля – одно название. Только что решеток оконных нет в их общагах, – улыбнулся шофер. – А так, тот же надзор. Утром отметься, вечером тоже. За город не выходи. Девок в общежитие не таскай. Водки выпил – сиди в комнате, по улицам не шарахайся. Но это всё равно воля.

Это вот твои основные прихожане будут, Витя. Они на зоне почти все в Господа верить начинают. Молятся. Им в «красный уголок» иконы даже привозят. Просят зеки простить их за грехи преступные. И, блин, надеются, что он простит. А я так думаю, что мне, к примеру, клянчить у Бога хоть прощения грехов, хоть жизни при полном удовольствии и богатстве – грех и есть. Сам накосячил – сам и очищайся. Хочешь богатым быть – сам вкалывай, чтоб аж шкура на тебе лопалась. А не дои как тёлку доброго могучего дедушку на небесах, который всех любит. Я вот в него не верю, но на жизнь не обижен. Лично для семьи и для себя как конь на борозде упираюсь. Я себе хозяин. И господь за это меня не гнобит. И я его не ругаю. Какого лешего он обязан меня вылизывать и украшать житуху мою? У него таких – целый шар земной.

– Верить, не верить – дело твоё, – Виктор перекрестил шофёра. – Но грех свой сам не искупишь сроду. Многие думают, что можно. А нет! Если ты после плохого сделал что-то хорошее, то плохое прежнее этим хорошим ты как простую карту козырем не перебьёшь. Грех остается. Совершаешь ты его руками да мыслями, а лежит он камнем на душе. И к душе твоей доступа даже у тебя самого нет. Только у Создателя. Или у Сатаны. И отпустить грех, очистить душу твою может только Господь через священнослужителя. Для этого есть исповедь. Исповедуйся сокровенно, честно, Бог через меня, например, с тебя его снимет. Причём Сатана слабее и помешать не может. Но ты иди потом и впредь не греши. Иначе в следующий раз Господь прогневается, да и пошлёт тебе вместо прощения пару-другую испытаний дополнительно. А у нас их и без того – девать некуда

– Это да… – согласился Гриша. – А неверующим он грехи не отпускает?

– Сейчас даже многие священники сами толком не понимают, что такое исповедь, а что – Таинство Покаяния, – Сухарев протянул руку к Гришиному сердцу – А это не правильно. Пересказать свои грехи, раскаяться в них, попросить совета у священника о том, как дальше жить со своими грехами, может каждый человек, даже некрещеный и неверующий. Но над крещёным христианином по окончании исповеди священник читает разрешительную молитву, которая и является отличающей чертой исповеди от Таинства Покаяния. Только после этой молитвы Господь разрешает снять с кого-то через священнослужителя грех. Над атеистами, некрещёными и принадлежащими к другой вере, молитва эта не читается. Священник примет исповедь, даст совет неверующему, но разрешительную молитву над этим человеком он прочтет только после того, как тот примет Крещение. И вот только тогда грех Всевышний отпустит.

– Сложно, – задумался Григорий. – Но заставить себя поверить в Бога – это же фигня полная. Это же невозможно. Вера должна сама прийти, найти тебя и Бога в тебе. А ко мне вера не идёт пока. Не нашла меня. Буду с грехами жить. А ты, Витя, видать, безгрешный как младенец? Вы ж там сами друг другу всегда исповедуетесь и молитвы читаете разрешительные. И душа ваша чистая да непорочная… Хорошо вам, попам.

– Нет и среди нас безгрешных, – Сухарев засмеялся. – Такие же люди. Такие же страсти. А от страстей грехи, ясное дело. Каемся, исповедуемся, снова грешим, потом опять исповедуемся. Запомни, что безгрешный священник – это неправда. Просто мы знаем, как не совершать смертных и тяжких грехов. И не совершаем. Хоть это хорошо.

Дальше целых сто километров ехали молча. Думали. Может о Боге, может об отвратительной дороге. Или вообще о другом. Неизвестно. Подумать всегда есть о чём. Особенно, когда много не тронутого суетой и заботами времени.

Кызылдала стала прорисовываться из жиденьких облаков, ползущих по горизонту, километров за пятьдесят до первого здания. Слева от него, похожие на сильно уменьшенные египетские пирамиды или скошенные вбок горбы старых верблюдов, торчали над линией горизонта красно-бурые холмы. Когда сквозь марево степное прорезались и другие дома, Виктор Сухарев удивлённо присвистнул. Они были бледно-красные, почти розовые.

– Бокситовая пыль от карьеров, – пояснил шофёр Гриша. – Когда ветер летит с севера, он с холмов хватает породу, в воздухе перетирает её в пыль и почти всю кидает на город. Потому там всё одного цвета – грязно красного или буро-розового. Черта с два поймёшь. Сперва дома красили желтым, голубым и белым. Но когда они все стали одинаковыми, красноватыми и рыжими, красить перестали. Дожди размывают пыль и она становится липкой, вязкой как глина. Тогда весь город переобувается в резиновые сапоги. Возле любого и каждого подъезда перед домами – корыта жестяные. В них отмывают сапоги, а уже внутри здания, если это место работы, достают из сумок ботинки или туфли. А в жилье всегда сапоги перед дверью снимают. Дома первыми тапочки стоят в прихожей. Смешно только со стороны. А те, кто в пыльной Кызылдале живет, воем воют от такой напасти. Автобус в городе один и маршрут один. Потому как всего две продольных улицы и шесть поперечных.

–Город с разбега переплюнуть можно. Вот… Все, значит, ходят пёхом. А ты пройди по этой липучке пару-тройку километров! Пытка! Как водолаз с металлическими ботами бредёшь и добытчиков алюминия материшь. Хотя не со зла же они холмы эти насыпали. Да и ветер не враг. Но в общем выходит, что женщинам в плохую погоду на свою работу ходить – это только свои красивые ножки губить. Идешь как с гирями на ногах. А летом и в сухой день окна не откроешь. Ветер в степи почти всегда. С полов, со стен да мебели ототри потом эту ржавую пылюку! Водой нельзя. Такая слякоть будет, что ничем её не уберёшь. Вроде пустяк, да? Мало мы пыли видели? Так нет! Бокситовая порода в виде пыли – это первая беда городская. Про остальные сам узнаешь. Их тут штук пять основных.

Километров за десять до города дорога выровнялась и стала полностью асфальтовой. Прямо-таки шоссе для автогонок. Потому и долетели Виктор с Гришей до первой улицы. Не доехали на колёсах, а на крыльях невидимых донеслись.

– Вон церковь твоя, – показал шофер на три рыжих купола с очень большими бурыми крестами. Торчали они за домами на другой стороне небольшого Кызылдалы. На окраине.

– Ну, советская власть у нас к Господу без особого уважения. Слава Богу, что вообще её тут построили, – Виктор смахнул с волоса уже попавшую в кабину красноватую пыль. – А ведь сколько их повалили, прости Господи! В Челябе до революции, старики говорили, было девятнадцать храмов. Сейчас шесть. В Зарайске, отец Димитрий сказал, было девять. Осталась одна к шестьдесят пятому году.

– Что Господь коммунистам плохого сделал – никто не знает. Лепечут что-то вроде как «религия одурманивает сознание советского человека. А у него идеал не Бог, которого никто не видел, а коммунизм. Поступь его всем видна и слышна». Во как! А кодекс строителей коммунизма, считай, полностью списали с православного пространного нашего Катехизиса. Только вместо веры в Бога и в благодать молитвы там у них вера в Ленина и светлое будущее. А как и в конституции – вся главная добродетель взята из Катехизиса того же, да из заповедей Божьих. Ну, против власти нам переть, как против стены Кремлёвской. Слава Богу, священников расстреливать перестали, да в тюрьму не кидают почём зря.

Встретили пресвитера Илию в церкви с душой. Протоиерей Автандил со свитой показал ему все иконы. Потом помолились всем коллективом Святой Троице и Матери Божьей. Автандил окропил Илию святой водой и прочёл молитву «Отче наш». После чего священнослужители в торжественных облачениях, со священными предметами, напрестольными крестами, копием, лжицей, провели отца Илию в алтарь через Царские врата, невидимо сопровождаемые ангелами Божьими. И с того момента стал иерей Илия служителем Новотроицкого храма божьего. Деревянной церкви площадью более трехсот квадратных метров и высотой в двадцать пять метров, считая с верхнего креста.

После всех положенных процедур пошли Илия с Автандилом в кабинет настоятеля, где отдал новый священник послужное дело да ставленую грамоту на перевод в другую обитель, выпили за здравие по рюмке вишнёвой наливки и протоиерей сказал, переодеваясь в мирскую одежду, в костюм с серой полоской, остроносые модные ботинки и тонкую голубую рубаху с однотонной синей вышивкой вниз от воротника.

– В миру зовут меня Алексеем Ивановичем Морозовым. Я из Ставрополя сам. Прогнали меня. За то, что не согласен был с отношением к прихожанам самого протоиерея Евстафия. Груб он был с паствой и горделив чрезмерно. Год я изъявлял недовольство при всех священниках. Ну, он и обозлился. Служил я там простым иереем как и ты. А сюда назначен с высшим саном. Жить будешь, Виктор, сначала в гостинице нашей. С полгодика. Мы оплачиваем проживание и питание. А с жалованием твоим завтра порешим и установим. Не обидим. Номер твой в гостинице – триста двадцать третий. Ступай, отдыхай. Завтра поспевай к заутренней.

Алексей, ровесник Виктора, обнял его на прощанье. Сказал, что Господь милостив будет к новому священнику. Помолился на лик Христа, поклонился и пошел к притвору. А Виктор вышел на улицу. Шофер Гриша спал, уронив голову на руль. Они поехали в гостиницу, устроились, перекусили в буфете, да Григорий заторопился.

– Ночью мне километров сто сорок надо проскочить. А это почти цирковой аттракцион. Как хождение по канату. Дорогу-то сам видел. Я десять лет рулю, но ночью эту дорогу побаиваюсь.

Виктор Сухарев спустился к дежурной на первый этаж, узнал где в городе междугородный переговорный пункт. Оказалось, что через дом всего. Три часа он ждал пока соединят Кызылдалу с Челябинском и полчаса разговаривал с Марией, супругой.

– Боюсь я, Витя, к вам ехать, – сказала жена. – Ни кола, ни двора. Да и в Горпромторг заместителя директора вместо меня уже две недели найти не могут. Но до сентября приехать всё одно надо. Мишке в седьмой класс уже идти. Лучше сразу в новую школу. Чтобы не посередине четверти. Везде же по-своему преподают. Ещё отстанет от основной массы. Нагонять потом – травма ребёнку. Узнай, что за школа там. А квартиру когда дадут?

– Насчёт квартиры не было разговора пока. Но вряд ли ждать заставят, – Виктор говорил спокойно и уверенно.– Давайте, собирайтесь потихоньку. Звонить буду каждый день вечером. Целую. Мишке привет.

В номере он включил телевизор. Гнали какой то узбекский фильм. Детектив. Милиция на трёх мотоциклах гналась за кем-то с включенными фарами по пустым улицам.

– Новая жизнь … – сказал он вслух. – Хорошо хоть Господь тот же и все молитвы верны и правы что в Челябинске, что в этом убогом земном уголке. Ничего. С Божьей помощью да осилим перелом в судьбе.

Он улыбнулся, прилёг на кровать, хотел угадать, поймают милиционеры преступника или упустят. Но не успел. Задремал незаметно и уснул крепко.

Как после трудного боя проваливаются в сон усталые измученные солдаты.

2. глава вторая

Степную осень Виктор Сухарев в шестьдесят пятом году перенёс впервые в жизни, причём именно «перенёс». Как тяжелую гриппозную инфекцию. В его родном Челябинске с сентября по декабрь только мелкий тихий дождик да снег ранний немного отвлекали население от наработанного ритма жизни. А в городе не было больших луж по причине правильной укладки асфальта и тротуаров с ливнёвками. Излишки воды сразу исчезали в подготовленных для этого местах и резиновых высоких сапог в городе вроде бы вообще никто не имел. Дожди не мучили население неделю подряд, а снег мгновенно расчищали работяги горкоммунхоза тракторами с крутящимися проволочными мётлами, лезвиями грейдеров и деревянными лопатами.

Дворников, молодых и крепких студентов, которым стипендий для жизни было мало, трудилось столько, что из них можно было при надобности сколотить добавочно ещё с десяток сборных города по вольной борьбе или тяжелой атлетике. Они чистили дворы и улицы от мусора да листьев с невероятной скоростью, незаметно, ночами длинными. И челябинцы искренне верили, будто ни окурка никто не бросил ни разу мимо урны, ни фантика от конфетки, будто и листопада долгого просто не бывает, а все берёзы, тополя, липы, осины, клёны и вязы договариваются и скидывают листву ночью двадцать пятого октября.

Причём двадцать шестого числа до начала рабочего дня Хозяйка Медной горы – прекрасная и холодная, как её царство, одним махом волшебного рукава малахитового своего платья выметает листья в ущелья близких таинственных гор Уральских, где они всю зиму кормят древнюю заповедную землю и готовят её к сытой весне. А она нарядится в яркие радостные цветы и спустится в города. Сказочное это место – Урал. Страна легенд, волшебников, колдунов и чудес, обнаруженных когда-то светлым человеком Павлом Бажовым.

А вот степные дожди сразу забывали, когда они начали сливаться с туч и понятия не имели – когда небеса решат, что налили воды на природу уже достаточно да можно хоть неделю передохнуть. Лужи в степи, на больших деревенских дворах и дорогах ничем не отличались от маленьких озёр, в городе Кызылдале ветер таскал воду и по земле, и по воздуху, забивая струями все щели в домах, на тротуарах, в одежде трудящихся, бегущих на работу и обратно. Бегущих – неверно сказано. Люди плыли по красной жиже, работая резиновыми сапогами и руками с сумками и портфелями как вёслами. Зонты никто не носил, поскольку ветры в городе за минуту меняли направление раз пять, и зонт-парус мог унести даже крупного мужика совсем не туда, куда он пытался побыстрее продраться сквозь липкую, ну, прямо как смазка на ленте для ловли мух, бокситовую жижу.

Отец Илия на первой неделе разгула коварных осенних степных дождей, да ещё с ветром над красной вязкой почвой, несколько раз, быстро проплывая по грязи красной из гостиницы, промахивался мимо церкви, потому как его никто не успел предупредить, что нельзя брать зонт, нельзя надевать широкополый плащ, что сапоги надо выбирать с очень глубоко рифлёной подошвой и никогда не перемещаться по центру улицы. Только поближе к зданиям. Тогда появлялся шанс зацепиться за подоконник или угол стены, передохнуть и скорректировать направление движения, сильно изменённое косым дождиком и шумным как пылесос ветром.

У церкви не было забора, острый низкий ветер выдирал священника с зонтом из пробитой предшественниками клейкой колеи и тянул в другую сторону так, что ногами можно было не двигать и не упираться. Бесполезно. Останавливался отец Илия только там, где порыв стихал минуты на две-три. Времени, чтобы перенаправить тело на нужный курс хватало, а вот удержаться в выбранном направлении могло повезти, а могло развернуть и перебросить туда, где ты уже был полчаса назад. Вся эта пытка у слабых убивала веру в себя и тесную дружбу природы с человеком. Сильных хляби небесные и земные только бодрили и делали ещё сильнее да крепче духом.

Сухарев Виктор, мощный спортивный мужчина, покуда не приноровился к своеобразному поведению земных стихий, осенних, зимних и остальных, и очень нервничал. Его досель идеально уравновешенную психику очень сильно сотрясала невозможность управлять собой практически без серьёзных причин. Ну, дождик моросящий крохотными капельками, ну, ветерок скорый, но не ураганный же, да липучка из бокситовой породы красного цвета под ногами толщиной всего-то в ладонь – так это же не катастрофа земная, не извержение вулкана и не потоп всемирный, где конец живому существу без Ноева ковчега!

Почему он обречён к службе не поспевать, хоть и выходил с получасовым запасом времени? Он мучился и натурально заболевал. Его знобило, трясло и бледность лица, снизу прикрытого усами и бородкой, заявляло священникам и малочисленной пастве о его недомогании. Настоятель Автандил спросил Илию, отведя его к иконе пресвятой мученицы Матронушки. Кстати, облачившись в одежды церковные и находясь в стенах храма все священнослужители с прихожанами и даже если оставались один на один – всегда между собой говорили странным для посторонних ушей языком, профессиональным, церковным, заменяя простые слова изысканными религиозными, высокопарными и замысловатыми. Так было установлено издревле догмами религии. Догмы, уклад и каноны – это три кита, на которых стоит церковь и вся религия. И преступить догму, нарушить канон или традиционный уклад было для церковников и неуважением к Господу, религии, и даже своеобразным грехом. Отступление от них на службе – немыслимое дело. И никто никогда их не нарушал. Но, переодевшись в гражданское, они становились обычными Викторами, Женями, Андрюшами и ничем не отличались от обычных граждан СССР.В общем, настоятель спросил Илию заботливо:

– Ты отец Илия, не простыл случаем? Погода ещё та. Температуры у тебя нет? Поди в трапезную, скажи диакону Савелию, чтобы чаем тебя напоил с сухим шиповником, да мёду поболе дал из верблюжьей колючки. Сразу и сойдёт с тебя хворь милостию Божьей.

Выпил Илия три кружки горячего чая, мёд такой впервые попробовал с восхищением, да и, действительно, полегчало. Успокоился он и пошел к настоятелю.

– Вот я уже месяц служу благоговейно, отец Автандил, – сказал он почти печально. – А так и не приставлен тобой к должности по сану моему. Я пресвитер и место моё среди прихожан. Апостол Павел в пасторских посланиях к святому Тимофею говорит, что главная обязанность пресвитера есть проповедь. Каждый иерей должен иметь проповедь и научение церкви истинам слова Божьего.

А я иконостас ремонтирую, позолотой крою окаёмы уж почти две недели. Уголь для котельной запасаю. Двадцать тонн уж привёз из Киймы. Облачения наши – рясы отвозил в химчистку, подризники, поручи, епитрахили, пояса, фелони, набедренники, палицы… Надо всё. Понимаю. Но

Я страдаю без прямой обязанности иерея проповедовать, чистую исповедь принимать у прихожан. Таинство Покаяния вершить. Отчего сторонишь меня от истинных моих Божьих служений, отец Автандил?

– Ты не спеши, Илия, – тронул его протоиерей за толстую цепочку наперсного креста, который пресвитер прижал ладонью к груди. – Всё, что делается тобой – сан твой не оскудит. Все сегодняшние дела твои – Божьи. И творятся именем его. Здесь твоя новая обитель и к главному делу священному ты должен прийти через простой труд.

Укажи Господу нашему, что ничем церковным не гнушаешься ты, ни чёрной работой, ни пением с клироса, ни читкой глав Заветов Ветхого и Нового прихожанам, хоть это труд простого дьякона-чтеца. И уж тогда, представ пред Всевышним как всепослушный слуга его, чтящий любую храмовую надобность, трудись истово по сану своему и должным пресвитеру обязанностям. Не услышал ли ты неправоту в словах моих, священник Илия?

Смутился иерей, глаза опустил. – Да, неправ я, отец Автандил. Но не гордыня вырвалась из уст моих. Нет. Я спешу преждевременно к исполнению всего, должного сану пресвитера, от любви к Господу и прихожан ради. Прости за нелепую торопливость.

– Бог простит! Ибо праведны все дела твои в нашей обители, – Автандил перекрестил иерея. – Ступай, трудись, молитвы читай, кланяйся ликам святых в храме, молись им. А к проповедям, исповедям и Таинствам Покаяния ты приступишь через месяц. С ноября. И Бог тебе в помощь!

Поздно ночью в гостинице на шаткой деревянной кровати глядел Виктор Сухарев за окно на переполненное звёздами небо, среди которых терялись чужие неведомые миры, где обитал сущий всюду святой дух Господень, и впал не в дремоту, а в странное забытьё, похожее на то, какое испытал он пацаном в парке культуры Челябинска, где в летнем театре сидел с дружками на сеансе гастролирующего гипнотизёра. И похоже было это забытьё на сон, но во сне обычном были лишь видения, а в забытьи ты всё осознавал и мог размышлять, думать, и чувствовать мог смысл рассуждений своих.

– Вот не парадокс ли противоречивый между живым мной, Витей Сухаревым и иереем Илией? – ходила в мозге самостоятельно, без участия Виктора и не мысль вроде бы, а кем-то написанная страница готового текста, который читал ему может, ум, может, совесть, к уму никак не причастная. – Я, Сухарев, верю в Господа и должен чувствовать себя рабом Всевышнего. А ведь не чувствую. Я свободен в своих помыслах. И не Бог мне их ниспослал. В них я независим от бога и религии. Это моё! А Господу я о своём всего не докладываю. Это наглость? Гордыня?

Неискренность в Вере моей? Ведь как священник я Слово Божье уверенно втолковывал прихожанам, а значит, церкви. Прихожане – это и есть суть церкви. Не я! И не протоиерей. Прихожане! Но им я ничего не имею права сказать от своего имени. Из души своей не могу отдать понимание своё. Только слово Божье дозволено мне им втолковывать. Получается, в храме я не личность. Священник, конечно. Но как простая кнопка на радиоприёмнике.

Нажал на неё в нужный момент, и полилась правильная мысль, пошли верные слова в уши паствы. Не мои. А чьи? Кто за Бога придумал его якобы Слово Великое? Я громкоговоритель, лишенный права сказать своё. То есть от себя. О добре. О зле. О правде и лжи. О моём понимании совести и подлости. О грехах смертных и заповедях священных. Только повторять, как попугай имею право то, что талдычит пастве каждый, кто сановно имеет право проповедовать Слово Божье. А почему?

Вот на исповеди чужой и на Таинстве Покаяния свои советы даю, от своей души и собственного понимания чужого, стороннего греха. И ничего. Не наказывает меня Господь за своеволие. ЧуднО ведь? Да. Мало ли что я брякну кающемуся? Мало ли куда и как я направлю его на исправление жизни? А если ошибусь? И не раз, возможно, ошибался… Человек ведь я. А человеку свойственно ошибаться. И ведь нет мне наказания Божьего. ЧуднО… Да…

Да к тому ж ведь и грешен сам. Напиваюсь иногда до свиноподобия. А наказал Он меня только сейчас. В глухомань переправил. Так напивался и раньше. Ничего. Сходило всё на нет. Странные у меня лично отношения с Создателем. Матом ругаюсь – не карает. Жене изменял не раз. Тоже ничего не отсохло после прелюбодеяния. Может, не всегда Бог видит меня? Пропускает многое? Хотя быть такого не может. Он всегда и везде, в каждом верующем и неверующем… Короче, всё это странно. Хотя думать так мне не следует. Я священник. Проводник всякого промысла Божьего. Вот же блин! Лабиринт.

Очнулся Виктор – утро раннее. Звёзд нет, небо чистое. Приснилось что ли всё? Или задумался глубоко, а показалось, что забылся? В себя ушел. Так и не разобрался Сухарев. Некогда было. К Заутренней бы успеть. Хотя вроде бы ни дождя, ни ветра. Стихло всё на денёк, не больше, наверное. Тонкие деревца напротив гостиницы не дрожат от ветра. Надо бежать. Он быстро оделся и через двадцать минут уже переодевался в ризнице в рабочую форму с наперсным крестом поверх рясы.

В зале перед амвоном зажигали свечи над светлым ликом святого Николая- чудотворца, помещенным на тумбочку-треногу. Икона лежала почти горизонтально и молодые женщины в тёмных платках целовали Николая через стекло, крестились трижды и шли к другим иконам. С верхнего клироса пел хор из шести голосов. Два мужских всего. Тенор и бас. Почетное это дело, богоугодное – петь или читать с клироса. Виктор ещё от челябинского настоятеля Исидора узнал, что пели в хорах во славу Господа сам Фёдор Шаляпин, полководец Суворов, писатель Чехов и учёный Ломоносов. Глыбы, великие в миру! Во как!

Да и вообще раньше на клирос брали певчих только с консерваторским образованием, говорил протоиерей Исидор. А ближе к шестидесятым как-то сникла ценность церковного пения. В хоры стали брать набожных людей, имеющих только благостные голоса и хороший слух, чтобы могли они освоить церковное многоголосие. Регенты объясняли, что и как надо петь правильно. В христианстве песнопение – это степень низшего клирика, основная задача которого благоговейно исполнять на клиросе в хоре во время общественного богослужения некоторые псалмы, христианские молитвы, гимны, прокимены и возгласы. Низшая степень, но уважаемая. Певцов церковь чтит и сейчас. Хотя из консерваторий профессионалы не стали ходить. Советская власть грознее начала относиться к этому вопросу.

А потом вдруг эти нежные, тёплые голоса стал перекрикивать от иконы Христа в серебряном окладе, висящей справа от алтаря, хриплый, истеричный и взбешенный мужик. Он топал ногами, стучал по окладу кулаком, матерился и даже плюнул в икону. И к счастью, не попал. К нему подбежали сразу три дьякона и потащили его к выходу. Мужик упирался, вырывался, толкал дьяконов плечами, но через пять минут церковный сторож уже распахнул перед этой раскрасневшейся толпой притвор.

– Погодите! – крикнул дьяконам Илия. – Не отпускайте его! Я уже бегу.

Он догнал служителей, которые всё же не рискнули отпустить мужика, уже на середине паперти перед ступеньками к дорожке из храма. Мужику было лет сорок. Работал, видимо, он на руднике. Спецовка окрасилась рыжей пылью, лицо тоже впитало этой красноватой пудры, насколько позволили поры.

– Отпустите, – сказал пресвитер. Дьяконы разжали руки, сделали шаг назад, но не уходили. Трое нищих, примостившихся на краю паперти, испуганно поднялись, прихватили картонные коробки, куда им кидали мелочь и спустились на траву сбоку от крыльца.

– Чем прогневил тебя лик Христа, сын мой? – тихо спросил всё так же ещё неспокойного мужика Илия. – Ведь ничего, кроме любви к тебе Всевышний не питает. И ты люби его. В духе его святом и любовь к нам, и вся истина жизни.

– ЭтО ты сын мОй, пОп, а не мОй папа! – всё ещё зло крикнул мужик с явным нажимом на букву «О». С Волжских просторов забросила его судьба. Понятно было всем. – БОрода есть, а гоОдОчков пОменее моих. МОраль будешь читать? Так хрен бы я на тебя клал и на мОраль вашу гнилую. Баран тупОй ваш БОг и тетеря глухая. Не дООрёшься до него. Любит Он нас всех! А меня тОгда пОчему не видит, не слышит, да ничем не пОмОжет? Или как раз меня мОжно не любить и не слышать?

– Ты крещёный? – ещё тише спросил пресвитер.

– А ещё чегО? – мужик упер кулаки в бёдра. – Нет, конечнО. И чтО, мне нельзя в церкву зайтить? Она ж для всех, не тОлько для тех, кто тут лбы пОклОнами расшибает и ладан нюхает. У меня горе, падла – жисть дОхлая! Я пришел за пОмОчью к БОженьке. Мне пОсОветОвали люди хОрОшие. Не в гоОркОм партии же переться. Там дОлбОлОмы похлеще вашего ХристОсика. Я месяц ужО бегаю сюды как шавка мелкая. На кОленях перед иконой по полчаса стОял да елОзил. ПроОсил пОдмОгу. Свечей стО спалил. ВОскОм вОняю на весь карьер. И чё тОлку? Он мне в пОмочь и пальцем не шевельнул. ГОлОвы ко мне не пОвернул, сучий пОтрОх. Ну как же! Он Боженька, хОзяин наш, пастух. КтО я ему? ВОшь на гребешке. Хмырь грязный из пОдземелья.

В притвор вышел протоиерей Автандил.

– Вы, отец Илия, не ждите ноября. Совершите с человеком Таинство Покаяния. Ему потребно зело. Примет крещение – пусть на чистую исповедь приходит. Господь за откровение искреннее отпустит через тебя грехи его. Вижу я – плохо мирянину. Не в себе он. А сам человек он достойный. Работящий и сильный. Но не сдюжил. Духом поник. Помоги ему именем Господа нашего Иисуса, отца его и святаго духа. Аминь.

И отец Автандил перекрестил мужика, а потом медленно и незаметно исчез в глубине церкви. Что необычного произошло – не понял никто. Ни дьяки, ни Илия, а нищие тем более. Но мужик вдруг обмяк. Наклонил голову и плечи его задрожали. Он плакал. Дьяконы тихо ушли. А священник Илия обнял мужика, прижал к груди и сказал шепотом.

– Идем со мной в трапезную. Чай с мёдом попьём и поговорим просто как два мужика. Ты мне беду свою поведаешь, а потом вместе решим, как с ней справиться.

И мужик, сгорбившись, не прекращая вздрагивать плечами, пошел за Илиёй.

– Как зовут тебя, человек? – спросил Илия после того как первую чашку крепкого чая с шиповником выпили и пригладили чай поверх удивительным мёдом из верблюжьей колючки. – И зачем приходил ты к лику Христа?

– ЖОра. ГевОргий Алексеич Цыбарев я, – мужик совсем успокоился. Глядел без выражение в окно, составленное из прозрачных разноцветных стёкол. – ЭкскаватОрщик на руднике.

– А что мучает тебя? Я никому не имею права говорить о твоих бедах или грехах. Не стану этого делать даже под дулом оружия. Но отпустить грех твой Господь через меня не сможет, ибо ты не крещён и не веруешь. Но помочь тебе советом я могу сам. Испрошу его у Всевышнего. Он меня сам научил этому. Я и молюсь ему, и боюсь его, и славлю, и советуюсь с ним, Великим. Он единственный, кто знает истину.

Вдвоём с тобой, да с помощью Божьей, мы обязательно разберёмся в том, отчего сломалась жизнь и как скрепить сломанное и сделать его снова целым и невредимым. Тебе только надо ничего не скрывать и мысленно настроить себя на то, что правильные поступки после покаяния вернут жизнь в прежнее хорошее состояние. И ты сделаешь это сам со рвением и желанием всё исправить. Веришь мне?

Жора подумал минут пять, выпил ещё чашку и ответил.

– А ты знаешь, пОп, ведь натуральнО верю. ПОчему – не разберусь пОка.

Говорил он и постоянно мелко сплёвывал сквозь зубы. Слюны вылетала капля, а звук был одинаковый всегда – «цык!» Священник взял за шкафчиком с бумагами тряпку, которой мыл в своей комнате пол, и постелил Жоре под ноги.

– Сюда попадай. На тряпку. Привычка такая – поплёвывать через зубы? – улыбнулся Илия.

– Так ишО с детства, – тоже улыбнулся Георгий. – Пацанами ватагу свОю имели, дружбанскую. Так сО взрОслых все пример и снимали. Они цыкали, все волгари, ну так и мы ж вОлгари тОж, тОкО сОпливые. Так до старОсти теперь и буду цыкать… НичегО.

– Меня зовут Илия. Я священник. Чином чуть ниже главного нашего настоятеля. Ты и зови меня – отец Илия. Так в церкви принято. Я моложе. Но отец – не значит родственник прямой. Если священники от имени и по разрешению Божьему учат и проповедуют, искренне понимая, что учение, которое они проповедуют, не их собственное, и они только ведут к Христу, который наш Отец и Учитель, то им, как и апостолам, Господь позволяет называться учителями и отцами. Ну, так что стряслось? Рассказывай и не таи ничего. Потом будем вместе решать, как быть.

(таинство покаяния экскаваторщика Георгия Цыбарева)

(волгарское "О"канье автор далее выделять не станет для облегчения чтения. Но "Окал" он усиленно, естественно и с наслаждением особенностью говора)

"– Ну, приехали мы сюда, цык, с женой и дочерью взрослой, восемнадцать ей в декабре будет, из города Балахна Горьковской области. В шестьдесят втором ишо. В январе. Кызылдалу достраивал. Я в Балахне в СМУ корячился на экскаваторе МТЗ-50. Траншеи рыл, сучий хвост, для водопроводов, цык, в новостройки. А в шестьдесят первом, падла-жисть, всё, что городу надо было, уже, цик, и построили. Воду дали. Мне, цык, начальник СМУ говорит, сучара, цык.

– Всё, Жора. С нового года прикрывают нас. Городку нашему идтить ужо некуда. Не хочет обком горьковский нас дальше, цык, расширять. Народ, говорят, к вам не едет больше ни хрена.

А Балахна – город, отец Илья, старый. Аж в шестнадцатом, цык, веке на карту занесли как город. Так тама и счас меньше тридцати тысяч народа, цык. От Горького, падла-жисть, тридцать четыре километра вниз по Волге. Кто попрётся? В Горьком до хренища работы, цык. А что тут мне ишо делать, в Балахне? Ну, две старых артели тама есть рыболовных. Кирпичный завод, цык. Ещё бумагу выпускают, картон, стеклодувный цех есть, автобусы недавно начали, падла- жисть, собирать маленькие. Хлебозавод хороший. Но я-то, мать-перемать, извини, в Горьком пацаном выучился на экскаваторщика. У меня первый класс. Высший, цык.. Другой специальности нетути. Не обучился, цык. А моей-то работы больше нет. СМУ, падла- жисть, одно было на городок. Так и то его, цык, сдуру прихлопнули.

Половил я с мужиками рыбу, цык, в артели. Год ухайдакивался, падла- жисть! Ящики пустые и с рыбой, цык, таскал на катера. Платили хреново. Ушел, не было тяму к такой тупой работе. Подался на хлебозавод. Шоферить я могу. Права есть. А места шофёрского, цык, нет. Только в пекарном блоке на замес теста, падла-жисть, можно было устроиться. Я и пошел. Они говорят: нам туда бабу надо. Мужик на механическом замесе – это же смехота, цык, одна и девяносто рублей зарплата, падла-жисть. А на экскаваторе я до трёхсот новыми, цык, брал за месяц. Жена – парикмахерша хорошая. Ей чего? Ни хрена забот нету! Только нас с дочкой кормить, цык. А все проблемы, падла-жисть, у меня. Она сама девяносто и получала. А мои триста – жизнь держали. Короче, рухнуло, цык, всё. Тут мне прораб наш, сучара, говорит, хоть мы, цык, с ним не корешились сроду:

– Мой кум, – говорит, – уехал в Казахстан. Там на севере город новый строят. Областной центр будет с шестьдесят пятого года. Он, кум, шофер сам. Работы там невпроворот. Зашибает кум за триста плюс «степные» кидают сверху, цык, дополнительно. Рублей семьдесят ишо вдогон за трудные условия степные. За вредность. Давай я ему позвоню на межгород. Пусть узнает, куда там экскаваторщики нужны. Город этот к карьеру бокситовому прилепили. Алюминиевую руду копают. Чем копают? Так экскаваторами же! Короче – звоню ему.

– И мы, падла-жисть, переехали. Квартиру обещали в Кызылдале через пару лет, цык. Ну, я на Балахне дом продал, а тут в бывшем посёлке возле города купил. Жили, цык, хорошо. Получал на руднике по пятьсот «тугриков». Мотоцикл, падла-жисть, купил с коляской. «Урал». Лодку, цык, надувную. Друзей завёл кучу с рудника. На озёра с мужиками стал ездить. Ну и потихаря пить-поддавать стал. А чё! Денег валом, цык. Компания на руднике собралась плотная, дружная. В общем, клёво попёрла падла-жисть!

На рыбалке выходные пролетали как истребители. Нажрёмся с утра водяры – так времени, цык, и не чуем. Под «балдой» тухнет время, прячется, цык. Потом девок стали с собой таскать. Нас-то, орлов, шестеро и поварих-молодух из столовой рудоуправления, падла-жисть, шесть штук на всё согласных. Кто-то из них, шалав, жене моей, Таньке, меня и продал. Она в управлении так и пристроилась, цык, парикмахером. Её вроде как бы ждали там. Нужен парикмахер был, чтобы людям, падла-жисть, легше стало себя соблюдать. Никуда бегать не надо. Вместо обеда в перерыв иди да делай причесон или обкарнайся, падла-жисть, под полубокс. Лафа, цык!

Танька меня с марухой словила, цык, когда я её с работы на мотоцикле домой отвозил. Дома, падла-жисть, допросила крепко. Шваброй по «котелку» тырснула так, что в больничке мне, цык, на бестолковку мою аж три шва наложили. Потом ещё два-три месяца меня грызла, да ещё, видать, тётки столовские её подначивали, падла-жисть. Короче, забрала она летом шестьдесят третьего дочку и слиняла в Зарайск. В старый большой хороший город. В ателье мод устроилась, цык. Там и шьют, там и причёски делают. Ну, столица области! Комфорт, падла-жисть, кругом.

– Ты, Жора, после этого пить не завязал? – спросил иерей.

– Ну да! Хрена в зубы! Наоборот! Кирять с горя так начал, цык, что с работы шустро попёрли. В том же шестьдесят третьем. В ноябре. Рудоуправление! Всесоюзного значения, падла-жисть, контора. Таких козлов – бухариков им позорно у себя содержать, цык! Я с тех пор дурак дураком живу. Разгружу что-нибудь в магазинах за трояк. Нажрусь и сплю, где упаду, цык. Вытрезвителя нет. Валяюсь за городом летом в траве. Тепло, падла-жисть. Никто не трогает. Утром иду трояк зарабатывать. С такими же оборванцами, каким я стал за год, нахрюкиваемся, где попало и шарахаемся, цык, по городку. То подерёмся с бывшими зеками, которые по УДО на вольном поселении в общаге живут, а работают за гроши чернорабочими на карьере. То по бабам, падла-жисть, разбредёмся кто куда. Ну, захочешь бабу отшерстить – так найти маруху как не хрен делать. Желающих одиночек – море. Вот же падла-жисть, цык!

А пятого августа на следующий год, в день рождения свой надрался я как скотина. Сел дома на завалинку, думал чёй-то. Не помню. И как оно потом вышло, не знаю, цык. Короче, слил я из мотоцикла бензин, окропил хату и, падла-жисть поджёг на хрен. В зюзю был кирной, не помню, чего это я её спалить озлобился. Потом плюнул, цык, и ушел дружков искать по пивным. Ну, дом сгорел быстро. День. Никого вокруг. Все на работе. Остался, падла-жисть, фундамент и печка. Как после бомбёжки, цык.

Вот когда я маленько протрезвел. День не пью и думаю: куда теперь? А некуда. На второй день опять нахреначился портвухой под горло, цык. Нашел верёвку, мыло украл в магазине и пошел за город вешаться. Там на въезде штук десять деревьев. Намылил, связал петлю, залез на первую ветку, привязал, падла-жисть, конец и медленно по той же верёвке, цык, сполз с петлёй возле подбородка. Уже почти подох, но, блин, в город как раз заезжал водовоз с птицефермы, которая от города в трёх километрах. Ваня Силовский подогнал, сучара, прямо под дерево и ножом с подножки веревку срезал. Цык, падла-жисть! Отлежал я в больнице неделю. Там меня медсестра, тётка одна, ей за пятьдесят уже, послушала пока капельницу сторожила, мою историю узнала и сказала так, что я вздрогнул и головой просветлел.

– Ты, говорит, Георгий, иди в церковь. Иди прямо к иконе Христа Спасителя.

Выучи молитву «Отче наш», я тебе завтра, цык, молитвослов принесу. И проси Господа помочь всё вернуть, говорит. Себя к нормальной жизни, работу, семью вернуть и помочь обрести жильё проси на коленях. Ходи, молись, проси, пока не посинеешь. Сразу он не откликнется. Он Бог. У него забот – всё, что на земле происходит, цык, и люди все. Но он тебя услышит. И поможет только Господь. Никто больше. Знаю что говорю.

Ну, выписался я и пошел, цык, в церковь вашу. По три раза в день ходил. Месяц, падла-жисть! Встану на колени, помолюсь и всё ему пересказываю. А потом одно слово произношу: «Помоги!» Ухожу и жду. А сам думаю, что дрянь я, и наклепал бед себе выше крыши сам. Сучара! По тупости пьяной и зазнайству. Деньги меня, цык, испоганили и слабая душонка да скотская падла-жисть. Жил как «бичара» последний. Тепло – в степи ночую. Холодно – На чердак школьный лезу и сплю возле трубы печной. Истинно говорю тебе, отец Илья! Оскотинился. А сегодня бес в меня втиснулся. Душу смял в комок и нагадил на неё как в сортире. Остальное ты видел и слышал. Цык. Вот всё. Как на духу. Не слукавил ни одним словом, падла-жисть. Всё. Больше сказать нечего, цык.."

– Значит, говоришь, Господь ничем не помог тебе? – Илия поднялся, подошел к Жоре вплотную. – Ты месяц целый ходил к иконе. Молитву читал. Просил Бога вернуть всё как было до того как ты сорвался с цепи. Ждал помощи. Так вот и скажи мне. Месяц целый ты спиртного капли не проглотил. Ты пить бросил, Георгий! Воля сильная? Нет. Была бы воля, так давно бы и прекратил. Значит, помог кто-то. Кто? Отвечу за тебя: Господь тебе и помог. Он услышал тебя. И это первое, что он сделал, чтобы и дальше помогать вернуться к прежней хорошей жизни. Господь помог! Слышишь ты меня?!

– Ну, выходит, падла-жисть, что так оно, – задумался Жора. – Ведь точно. Как стал ходить к вам и просить Бога о помощи, цык, так на следующий день уже и не пил. Да как-то и не подумал об этом раньше. Выходит, что не случайно всё, цык, вышло. Значит и в остальных бедах не бросит он меня?

– Я подумаю, как помочь беде твоей с Божьей помощью. Убирать беду вместе будем. Господь, я и ты. Он через меня укажет правильную дорогу и растолкует как нам поступать, чтобы скинуть эту тяжкую гору вины с плеч твоих и чем душу излечить, – иерей Илия приобнял Георгия. – Ступай с миром. Жду тебя через день в это же время. Нет такой беды, от которой нельзя избавиться с Божьей помощью. Верь мне. Иди.

Он поднял мокрую тряпку с пола, открыл окно и сбросил на фундамент.

– Подсохнет маленько, потом постираю. Делов-то…

Вечером отец Илия переоделся и уже Виктор Сухарев сходил в буфет, перекусил да лёг на кровать в номере. Стал думать. Лежал в странном забытьи без сна до рассвета почти. А, может, и сон это был. Но без видений, а только с мыслями, которые за ночь оформились в одну. Главную. И часа в четыре утра вскочил он, потому что сам себе не поверил. Ну как же! Невероятно, но ведь придумал, как вернуть доброго, но потерявшегося человека, в жизнь, из которой он по неразумию и заблуждению уже почти ушел насовсем.

3. глава третья

– Пожар! Горим! – испуганно, оттого особенно громко, кричали в коридоре гостиницы. Женщина, дежурная по этажу, стучала, похоже, каблуком туфли в дверь номера, где жил Сухарев. Он глянул на часы. Перевалило едва за половину пятого. Он быстро натянул трико, майку, кеды на босу ногу, успел ещё раз повторить мысленно всё, что он придумал для возрождения жизни Жоры Цыбарева за ночь без сна или за сон, в котором кроме мыслей не было ни одного видения, хлебнул воды из крана, плеснул на волос и лицо.

Сразу же запах дыма закупорил ноздри, рот, залез в трахею, выворачивая наизнанку бронхи, горловые связки, потянул из тела глубокий свистящий кашель. Снизу, в незаметную щель между порогом и дверью как лохматая металлическая пластинка протискивался тонкий мутный квадрат дыма, быстро разбивался на струи и взлетал под потолок. Через три минуты от двери Виктор уже не видел окна. Завеса, пахнущая лаком, краской и палёным деревом напоминала портьеру, какой в кинотеатре задвигали окна перед началом фильма.

– Где горит? – крикнул Виктор после того, как выскочил в коридор и присел. Стоять не было возможности. Дым, казалось, выковыривал глаза и попутно выдавливал слёзы.

– Наш, третий этаж горит. Триста шестнадцатый номер, – крикнула тётка, убежавшая метров за двадцать к лестничной площадке.

– Пока пожарные приедут – сгорим на хрен! – заорал пожилой мужик. Он тоже сидел на корточках метрах в десяти от Сухарева. – Кто есть в коридоре, мочите полотенца, оберните лица, вышибайте дверь триста шестнадцатого и тащите из него, кто там есть. Живой или мёртвый.

Судя по кряхтению, дверь начали ломать трое. Пинали её и, как могли, били плечами. Других инструментов не было. Все жутко кашляли и периодически падали на пол, чтобы хлебнуть хоть немного не горячего и не вонючего воздуха.

– Так не получится! – крикнул Сухарев. – Обратное давление не даст. В комнате дыма столько, сколько во всём коридоре. Я пройду снаружи по карнизу, выбью окно, давление с огнём и дымом на улицу рванёт. Как звон услышите, бейте дверь в три плеча.

Он ползком вернулся к себе в номер, достал из шкафа круглую палку для вешалок, подполз к окну и с трудом потянул вниз верхнюю ручку. Нижняя открылась легче. Распахнул окно, успел пригнуться. Иначе давление дыма выкинуло бы его на асфальт. Вышел на карниз. Довольно широкая была кирпичная дорожка под окнами третьего этажа вдоль здания. Сантиметров пятнадцать. За пять минут хорошо тренированный боксёр Витя Сухарев добрёл боком до окна, за которым суетился огонь. Метров двенадцать удалось пройти. Сухо. Дождя нет. Хорошо.

Придавив спиной стену, он размахнулся и три раза ударил палкой по стёклам. Огонь с дымом прорычали страшным, почти предсмертным человеческим выдохом – «Э-э о- о – у-у-у х!», да вместе со стеклами и рамой взрывной волной выбросились почти до дороги. Тут же одним ударом трое мужиков вынесли дверь вместе с косяком. Горела деревянная кровать, коврик, обои, шкаф и линолеум с обоями. Хорошая была гостиница. Три звезды. Почти столичная. Виктор прыгнул в номер.

– Живой! – крикнул кто-то весело. – В дымину пьяный. Валяется в душе на полу.

Мужика выволокли за руки и, пригибаясь, потащили его к лестничной площадке. Сухарев включил душ, дотянул шланг до двери и поливал смолистый душный линолеум. А тут и пожарная машина подлетела. Кинули лестницу на подоконник горящей комнаты, и парень в брезентухе моментально залил из брандспойта огонь и всё, что он съел. Постояльцы открыли свои двери с окнами и через полчаса о пожаре напоминал только остаток угарного газа, растворявшегося в свежем осеннем воздухе.

– А что это вспыхнуло-то? С чего? – спрашивали мужики и завернувшиеся в одеяла женщины у командира расчёта, который стоял возле машины и курил. Такую мелочь гасить ему не по рангу было.

– Этот дурень нажрался, пошел в сортир. Мне ребята мои доложили, – смеялся майор. – А перед этим закурил и папиросу уронил по дороге на коврик. Руки не держали уже. Папироса тяжелая. «Казбек». А коврик тонкий, да ещё и водкой маленько политый был. Вот и хватило. А дурачка вашего откачали. У нас в машине нашатырь нюхает.

Ну, все, кроме культурных дам, одновременно выматерились от души, и пошли кто в трусах, кто в пижамах и трико по номерам. Сидеть в гостинице было невозможно. Запах стоял как в морге. Тухлый и до сильной тошноты сладковатый. С третьего и двух верхних этажей народ ушел в никуда. На работу рано, в столовые тоже. Они с семи работали. Блукал народ по трём улицам маленькими группами, а после семи разошлись все. Кто завтракать, кто на рабочее место. До начала трудового будня уже недолго оставалось.

Виктор пришел в церковь, переоделся под алтарём в ризнице. Униформу священника аккуратно разгладил, надел и помолился пресвятой деве Марие, после чего сразу ощутил себя иереем Илиёй. В церкви не было никого. Утренняя служба в восемь начиналась и прихожане ещё до храма не дошли. Как и настоятель Автандил. Время было и священник Илия сел на ступеньку амвона. Стал вспоминать ночные раздумья свои, которые лучше было бы снами назвать. А то получалось, будто Витя Сухарев – вообще сверхчеловек. Почти дух святой. Спать ему вообще не обязательно. Есть тоже. Только Богу служить да Веру в себе лелеять и возвышать. Ну, то, что вместо картинок видел да слышал он свои мысли – это лучше намного. Что с картинок толку? А здравые мысли в отдыхающем мозге образуются быстрее и куда уж качественней, чем наяву. Вот позапрошлой ночью пригрезился ему целый доклад на философскую тему о соотношении в одном человеке доброго и злого. Никакого, казалось бы, отношения к религии и Вере тема не имела.

Но Сухарев много и часто думал об этом на работе, потом в гостинице. Да и до приезда в Кызылдалу тоже мысленно рассуждал об этом. Но только тут, в Красном городе, в степи, рыжей от бокситовой породы, ночные видения в виде слов и неожиданных мыслей стали более ясными и разум Виктора, расслабленный дремотой, формулировал мысли в законченные произведения ума, старающегося самостоятельно, без научающих книг и речей сторонних дойти до сути явлений жизни.

Которая, как считал он, сама-то и не делится на шахтёрскую, шофёрскую, начальственную или религиозную. Жизнь – это всего лишь срок. Кусок времени, отпущенный каждому точно по судьбе его. И в срок этот судьба может втиснуть столько противоречивого, что ни со стороны не разберёшь быстро, ни сам человек до конца понять не успевает – какой он. Злой или добрый, чистый душой или мутный в сознании своём.

Что-то было особенное в этой ровной как лист степной земле. Может, миллионы лет назад свалилась сюда, на горы да прилавки, звезда живая, исполненная вселенской мудрости и волшебства откровений. Упала и сравняла над собой поверхность земную. Превратила в ровное до горизонта хранилище всяких ценностей земных и вселенской мудрости, в кладезь истинного, верного, сокровенного. Из земли здешней веет на всех силой этой звезды, которая не иссякнет вовеки. Жаль, что не все её чувствуют. А ему, Илие – Виктору такое счастье Господь указал и открыл для него.

Поскольку перед Богом равны все, то верующие особо и не задумываются о неизбежности существования бок о бок зла и добра, лжи и правды, чести и бессовестности, святости и греховности. Зачем? Господь, разделяя, конечно, в людях божье и сатанинское, всё одно любит всех. А для верующего это и есть главное и окончательное: «Я люблю Господа, а Господь любит меня». Чего ещё желать лучшего? Служить ему рабски и иметь право просить у него милости, здоровья и благоденствия – вот позволенный свыше контакт со Всевышним.

И судьба твоя в руках Господа, да наделяет он тебя только тем, чего ты стоишь. Испытания даёт, но и милостью не обходит. От него у тебя и дары щедрые: дом, семья, дети, работа, деньги и вещи. У злых деньги. У добрых деньги. Бог равняет всех любовью своей. Но отец Илия, или вечерами Сухарев Виктор, рассуждал так, как чувствовалось в дрёме снов и запоминалось как своё, порождённое своим разумом. Он этому тайно от всех радовался и пока ни с кем не делился промыслом не Божьим, но своим собственным.

Первые дьяки подошли, почему-то вчетвером сразу. Видно жили в одном краю. Оделись они в тёплые фланелевые рубахи, брюки серые из толстой крашеной парусины и в болотные резиновые сапоги.

– Дождь днём собирается, – доложил дьякон Никифор. – По радио сказали, что зарядит дня на три.

Дьяк Никифор – Коля Зайцев – в миру. Шустрый парень ждущий через два года юбилея, тридцатилетия. Велосипедист шоссейный, причём способный. Третье место в Зарайской области держал. А здесь только тренировался после службы. Выступал довольно часто в Зарайске. Казылдала хоть и стала центром Карагайской области, но спорт и культурные мероприятия настроить ещё не успела. Специалисты пока не приехали. Дьяконы прошли в служебную дверь правее алтаря и, провожая ребят взглядом, отец Илия возле самой большой иконы Христа Спасителя увидел Жору Цыбарева. Он молча стоял на коленях и глядел Иисусу в глаза. Губы сжаты, в руках свеча длинная с высоким пламенем. Видно, прочёл уже «Отче наш» и теперь то ли просил чего-то мысленно, то ли думал о чём-то важном. Строгое лицо, чистый волос, отглаженный тёмный костюм и явно выходные туфли.

– Благодать тебе, Георгий, и мир от Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа! – поздоровался Илия и подошел к Цыбареву.

– Благослови, батюшка, – увидел его Жора, поднялся и поклонился Илие в пояс.

– Когда успел узнать правила церковные? – удивился отец Илия. – У кого-то из наших, видимо. Или у крещённых прихожан. Я вроде пока не объяснял ему. Поскольку не крещён он и в храм ходит «иродом», как говорили о нехристях в старой Руси. Виктор Сухарев был священником четвертого поколения семейного. Прадед служил протоиереем в Челябинске, дед и отец тоже, поэтому Виктор много чего помнил из бесед с отцом и дедом, и так же как они, другого дела, кроме служению Всевышнему не хотел иметь никогда.

– Во имя Отца, сына и Святаго духа, – перекрестил его трижды отец Илия. – О чём молитвы твои к Господу нашему?

– Я прочёл «Отче наш» и потом советовался с Иисусом как мне дальше возвращаться к жизни нормальной. На работу хочу вернуться, но боюсь, погонит меня отел кадров или заместитель Латышев. Мужик строгий. Мы его Иваном Грозным зовём. Он тоже Иван, но Данилович. А устроюсь обратно – дом надо строить. И уже из него ползком ползти к жене да уговаривать вернуться. Сейчас только дошло, что без неё и Машки, дочки, жить не смогу. Люблю их. Потому не выдержу – опять запью. Он хотел вдогон слово крепкое вставить, но засмущался и рот прикрыл ладонью.

– Дом тебе построим с Божьей помощью, – Илия взял его за локоть и вывел на паперть. И притвор за собой закрыл. Я уже придумал, как это сделать. Господу поведал и одобрение нутром почуял. Благословил Всевышний. Теперь поговорю с настоятелем и мы всё решим. Ты, сын мой, помолись ещё, я дождусь настоятеля, а потом мы вдвоём пойдём к вашему «Ивану Грозному». Да, Бог даст, снизойдёт «Грозный», поймёт нас и позволит тебе вернуться.

– Он вас, попов, не шибко почитает, – задумался Жора. – Слышал я как-то, что он называет вас бездельниками и дармоедами. Он, отец Илия, коммунист-атеист.

– Да, – согласился иерей. – Для атеистов мы, служители культа, раковая опухоль на теле советского общества. Кто-то умный один раз сказал, так и прижилось. Но я пойду к нему в обычной одежде. Костюм приличный и всё такое, а дождик будет – сапоги надену. Но не скажу, кто я на самом деле и почему прошу.

– О Боге ему не станете рассказывать? – засмеялся Цыбарев. – Выгонит обоих. Ещё тот бес!

– У всякого человека благодетель есть в душе, – тоже засмеялся Илия. – В противовес семи смертным грехам для всех людей доступны столько же добродетельных научений Божьих, о которых, бывает, человек, вовсе и не христианин, вообще никогда не думает, не вспоминает. Атеисты, так те просто не ведают ничего ни о смертных грехах, ни о добродетели. У них в головах Богу пока нет места. Но только «пока» Со временем неверие проходит почти у всех. И даже, не посещая храма, они начинают сами понимать, что есть Первоначало, Власть Всемогущая, которая миром правит и меняет мир и людей. Что есть мучительные грехи, давящие душу гнётом и сжирающие душу как червь яблоко. А о добродетели своей без Божьей воли сам не докопается почти никакой человек. Я – посредник между Господом и вашим начальником. И говорить с ним будет Всевышний моими словами. В какой одежде бы я ни пришел к нему.

– А что, точно против каждого греха смертного есть сила добрая, которая сильнее сатанинских пороков? – спросил Георгий и глянул на лик Николая-Чудотворца.

– Ну, так вот и слушай, внимай и запоминай, – священник взял Цыбарева под руку и повел его по дорожке вокруг церкви, возле которой поздние цветы ещё вовсю радовались не очень прохладной осени.

– Первый грех смертный – Гнев, а против него Любовь. Она сильнее. Она благочестива и беспредельна

Гордыня – ей противостоит светлое смирение. Покой души без суеты и согласие с судьбой своей.

Уныние имеет антипод и боится славословия Бога за все, да желанного труда во благо себе и людям. Чревоугодие имеет страшного врага – пост.

Сребролюбие – оно боится оказаться в положении просящего милостыню или работы не может пережить бескорыстной на благо ближнему, что с алчными и жадными случается против их воли, да ещё и не так редко.

Блуд – он подыхает от воздержания, от сна с молитвою перед ним, от труда физического, тяжкого Зависть – эта тварь губительная, теряет злобную силу свою даже от нечаянной помощи завистника, как другу, так и врагу личному, тому, кому завидует, ну и также немощным, бедным, потерявшимся в суете и бесплодной жизни.

Вот как, Жора. На весах не бывает гирек только в левой чаше. Столько же и в правой. Ибо весы жизни – это всегда равновесие. То есть гармония. Запоминай. Пригодится. Кстати, когда крещение думаешь принять?

– Я стремлюсь, батюшка. Научи, как подготовиться, – Георгий остановился и уперся взглядом в глаза священника. – Жить хочу Верой и Правдой. Честно.

– Расскажу всё. Сейчас сходим в рудоуправление, решим с настоятелем вопрос о стройке дома и будем готовиться к крещению твоему, – обнял его иерей.

– Вот, – обрадовался Жора. – Тогда сразу пойду на исповедь к тебе, отец Илия. Примешь исповедь?

– Обязательно, всенепременно, – священник пожал ему руку. – Милостив Господь и опустит через меня грехи твои. Очистит душу. Ну что, пошли к начальнику твоему, Данилычу «Грозному»? Иди пока, догоню. Я пойду переоденусь в гражданское. Скажу начальнику, что я твой брат из Зарайска.

– Дрожь есть внутри, – замялся Цыбарев. – Но в том, что уволили меня, не он виноват. Сам я себя попёр с работы, идиот. Ну, да ладно. Идём. А в церковном облачении почему не идёшь? Солидно. Один крест – убить им можно. Как кувалда тяжелый.

И пошел на улицу. Виктор догнал его минут через десять. На нём был черный костюм, белая рубашка и красный в полоску галстук. Ну, туфли лаковые, конечно. Как чиновник оделся Сухарев.

– Я, Жора этот грех беру на себя нарочно, – жестко сказал уже Виктор, а не отец Илия. – Бог простит. Но цель моя – не подразнить сущего атеиста руководящего, а нужное дело сделать. Мой сан и облачение могут оскорбить чувства неверующего. А это с моей стороны ещё более греховно. Из двух я выбрал меньший. Только ты молчи, когда мы с ним будем говорить. Спросим – тогда отвечай.

И они, перепрыгивая через похожие на сосновые нетесаные брёвна серо-бурые валуны породы боксита, медленно пошли по жесткой рыжей траве к высоким красным холмам и красному трёхэтажному зданию с красным флагом над крышей.

– Ты живешь-то сейчас где? – на ходу спросил Виктор. – У друзей?

– Откуда друзья? – хмыкнул Жора. – Пили вместе, девах тискали. Это не друзья. Выгнали меня, бросил кирять, так никто и не пробовал меня найти. Утешить заодно за дом сгоревший. Живу я всё время на складе церкви нашей. Там консервы и посуда всякая для трапезной, инструмент разный для уборки и чистки, рамки для икон, ладан, елей, краска разная и рубанки да отвёртки.

А диван хороший, хоть и старый. Меня дьяк Анисим сам позвал. Он про меня узнал от кого-то из ваших. Так мы с ним в шесть утра двор подметаем, листья собираем, жжем. Живёт он там же. Только спит на кровати в углу склада. Квартиру ждёт. Как и ты, отец Илия. Вдвоём ему веселее. Да и мне. Я и молиться иду раньше всех. Иконостас рядом.

– Знаю я всё. Просто спросил. И вот ещё что имей в виду. Отец Илия я тебе в церкви. Облаченный в рясу и с крестом наперсным, – засмеялся Сухарев. – Сейчас я Виктор. Так и зови пока обратно в храм не вернёмся.

В приёмной он сказал секретарше, чтобы она доложила Ивану Даниловичу, что к нему просится помощник второго секретаря обкома Зарайского, Архипа Ивановича, Сухарев Виктор. Она ушла в кабинет.

– А если проверит? Позвонить-то как не хрен делать, – ужаснулся Жора.

– Ему это сроду в голову не придёт. Такими именами манипулировать – слишком большим наглецом надо быть, – Сухарев тихо засмеялся. – А я и есть в обычной жизни наглец ещё тот! Но он этого не знает и подумать, что кто-то соврёт, что он от самого Архипа Ивановича приехал – да ни в жисть!

– Вас ждут, – вышла секретарша и плюхнулась на стул, перед которым стол с пишущей машинкой и двумя телефонами.

– Что же вы без звонка, товарищ Сухарев? – заместитель вышел из-за стола и встретил гостей на середине кабинетного ковра. – Пошли бы сначала перекусили в нашем спецбуфете.

– Да что отвлекать вас от дел? – улыбался Виктор. – Мы и так минут десять у Вас украдём.

– Что за вопрос, какой надо так долго решать? – удивился Иван Данилович. – Обычно я за минуту всё делаю. Если, конечно, это не отчёт в Московский «Главк».

– Да пустячный вопрос, – Сухарев без приглашения сел в кресло у стены. Сел и Георгий. Зам начальника примостился на край стола и шутливо приложил ладонь к уху. – Вот племянник Архипа Ивановича, сын старшей сестры, хочет работать у вас на экскаваторе. Первый класс у него. Слух идёт, что у вас на карьере они зарабатывают поболее, чем Зарайские городские экскаваторщики.

– Ничего себе! – изумился Иван Данилович. – Слухи! Да, вдвое больше получают. Экскаватор хороший дадим. И на участок прибыльный направим. Я сейчас напишу записку. Отдадите её в отдел кадров. А мне надо позвонить начальнику второго участка. После кадров к нему идите и пусть он… Как Вас зовут? А, Георгий! Ну вот, получите у него экскаватор там и завтра – на работу. Паспорт при Вас?

Цыбарев протянул паспорт и квалификационное удостоверение. Ещё через пару минут они пожали руку Ивану Даниловичу, Виктор пообещал, конечно же, передать привет Архипу Ивановичу, после чего пробежал всего час и Цыбарев на новом экскаваторе выехал из гаража со счастливым лицом.

– Вот же падла-жисть! – изумлённо повторял он. – Меня никто не помнит. Ни в отделе кадров, ни Данилыч, завгар не узнал меня, падла-жисть! Ну а чё?! Шесть тысяч человек тут пашет. Упомни всех. Ну, здорово. Ты, Витя, просто волшебник, гадом буду. Что, господь помог?

– А кто ещё? – очень серьёзно ответил Виктор. – Он-то меня как Сухарева и не знает. Я для него служитель личный, пресвитер Илия. Я его славлю и Слово его толкую церкви. Почему ж и мне не помочь когда даже не прошу? Он всё видит и доброму делу подмогнёт обязательно.

– Надо мне поскорее крещение принять, – Жора отогнал экскаватор и вернулся с таким сияющим лицом, будто папа с мамой сделали его из меди, а грозный заместитель Иван Данилыч начистил его до зеркального блеска пастой «гои».

– Крещённому мне буде сто дорог открыто к благам Божьим.

– Ну, ну… – ухмыльнулся Сухарев. – Крещённым станешь – так сперва исповедуйся, с грехами попрощайся, людей полюби, помогай им без мзды и корысти. Главной мыслью в голове и главным чувством в душе считай искренне Любовь. Ко всему живому и ушедшему в лучший мир. Нет замены Любви, смирению, то есть покою душевному и сердечному. И прощению нет замены. Всех прости. Врагов, друзей, родных и даже отродье сатананское. Господь негодников сам покарает. Это не наше с тобой дело. А Любовь – это как крест, который Христос на Голгофу тащил, умирая на ходу. Это ноша тяжелая – Любовь. Особенно если Господь наставляет любить всех и всем прощать. Но без неё и Вера твоя Всевышнему не в радость. Ибо Вера – это принятие божественного, не человеческого. Любовь твоя ко всему сущему, простому земному, Богу нашему дорога, потому как помогает ему гармонию поддерживать.

Без любви нашей к живому и прочему сущему – крах Божьей жизни земной и подарок Сатане. А научиться любить и прощать всех – задачка посложнее теории Эйнштейна. Шли они в храм. Виктор – переодеваться в отца Илию и готовиться к вечерней службе, а Цыбарев к дьяку. По радио дожди обещали. Надо канавки вокруг церкви обновить и на дороге новую выкопать. Прежнюю машины задавили.

– Спасибо, Виктор, отец Илия, – пожал ему руку Жора. – Один ты смог меня почти целиком из беды выковырнуть! Просто слов нет. И как благодарить тебя – не придумал пока.

– Это не я тебя вынимаю из горя и почти небытия, – махнул рукой Сухарев. – Это ты сам. С божьей помощью, конечно. Хоть и нехристь ты, но человек хороший. А Господа не обманешь. Так что – ему молись.

К церкви уже шла паства. Группами и по одному. Из приоткрытых окон нежно пахло ладаном. На клиросе ещё только распевался хор. А душа Георгия уже пела. Это возвращалась светлая жизнь в душу почти пропащую.

– Повезло, – подумал Жора. И пошел на склад за лопатой. Дел у них с дьяком Анисимом было до поздней ночи. Не менее.

4. глава четвертая

Сухарев пил пиво в забегаловке Кызылдалы напротив единственной в городе школы. Октябрьский вечер сочился сквозь маленькие деревянные окна желтым светом, отражающимся от туч. Это фонари вокруг школы посылали лучи в небо, а тучи разбрасывали их на дорогу и, если чуть выше слабым лучам попадались окна – то и в окна они падали тусклыми пятнами. Из церкви он ушел поздно. Работу свою сделал, переоделся в гостинице и захотел успокоить душу грешную разливным «жигулёвским».

После третьей кружки вышел покурить на улицу. Дождя не было, но воздух с лёгким ветерком прилетал с севера сырой и густой. Всё-таки не ошиблись синоптики. Ночью или утром дождь снова превратит улицы Кызылдалы в полигон для испытания населения на сопротивляемость красной клейкой глине и преодоление незаметных под водой промоин в асфальте и почве.

– Слышь, мужик! – из пивной вывалились трое парней лет тридцати в телогрейках и ворсистых кепках.

– Закурить? – Виктор сунул руку в карман и достал «Приму».

– Не, курево своё имеем, – сказал первый, рослый крепкий рыжий парень с рыжими усами и редкой бородкой. Каждый непонятного оттенка волосок бородки неудавшейся вился спиралью и торчал в ту сторону, какая ему самому нравилась. – И тебя бы угостили, не будь ты попом-тунеядцем.

– А какого ты тут у нас торчишь? Бухаешь. Хозяина своего с нимбом над башкой дразнишь, – добавил второй. Он ехидно скалился, постоянно чесал шею, торчащую из длинного худого тела, и качался с пятки на носок в своих грязных красноватых сапогах.

– У меня один хозяин – я сам, – Виктор повернулся и ждал. Что-то явно намечалось. Какое-то привычное для этих ребят мероприятие.

– Мы тебя возле церкви на ступеньках и на дорожке часто видим. Работаем напротив. На лесопилке для мебельной фабрики, – третий, невысокий плотный блондин с бесцветными глазами и латунной фиксой на среднем зубе-клыке, постоянно кашлял и говорил, гоняя губами папиросу в уголки рта. – Ты же поп? Поп, сука! В чёрной длинной хламиде ходишь и в дурацкой шапке на башке. Да с вот таким крестом на пузе. Религией людей травишь. Она ж «опиум для народа». Маркс с Лениным говорили. Не слышал?

– Ну, верно, меня вы и видите каждый день, – Сухарев уже понял что будет дальше. – Я священник. Работаю там. Сейчас я рясу снял и стал обычным парнем. Пиво вот пью. Устал.

– Вы, попы, тунеядцы, бездельники как бичи, болт вам в рот. Ненавижу вас, угодников боженьки. Отдыхаешь! Пивком расслабляешься! С чего б ты устал? – зло и отчётливо прохрипел первый. – На вас, попах, пахать надо, а вы днями нудите всякую хрень, головы народу загаживаете молитвами, да брехнёй про рай и вонючим, бляха, ладаном.

– Вот нам, неверующим, начальник заходить в церковь не запрещает. Ему по хрену. Но мы, поп, сами сроду туда не пойдём, чтобы последние мозги вы из нас не вынули. Не то, чтобы мы безмозглые напрочь, но и не кандидаты наук. Голову поэтому от всякой хреноты бережем. На работе без мозгов в момент руку на пилораме отчекрыжишь. А вот вы какого лешего дурите народ и не извиняетесь? Причём сами что хотите, то и творите. – второй мужик сделал шаг вперед.

– Тебе, поп, боженька не велит в пивную ходить? Не велит! Это ж не святое место. Поганое. Тут блюют и матерятся. Но ты, падла, ходишь. А поп должен сутками молитвы читать да на коленях ползать перед иконами. То есть не работать, а только креститься да бормотать молитвы ваши тягомотные. А ты, сука, «Жигуль» жрёшь как после тяжелой физической работы, оскорбляешь этим и дуришь боженьку. Но он же святой. В него нельзя через плечо плевать.

– Я после работы – гражданское лицо, – улыбнулся Сухарев. – Хочу – бабу имею на столе в её кухне, хочу – пиво или водку пью. Могу Владимира Ильича читать. Ну, «Как нам реорганизовать рабкрин», например. Или на рыбалку могу поехать. Кто-то против, а?

– Рабкрин, сука! Ты чего тут балдеешь над нами? А, поп, долбанный твой лоб? – первый, главный, похоже, среди них, тоже подскочил вплотную. – Щас хлебальник тебе поганый порвём и хрен ты завтра бедолагам наивным псалмами головы мутить сможешь.

И он схватил Виктора за воротник лёгкой куртки. Размахнулся. После чего оторвался от земли, совершил недолгий полёт и упал довольно далеко от друзей да затих. Оставшиеся двое, видно, не поняли ничего и тоже кинулись наказывать попа, который бездельник и дармоед, но пьёт пиво как честный трудяга. Один из них даже кусок арматуры выдернул из-за пояса. Выступал Сухарев на ринге в полутяжелом весе, но за последний год поправился от снижения тренировочных нагрузок и весил слегка за сто килограммов.

Он сделал шаг вбок и двумя «крюками» слева и справа опустил ребят себе под ноги. Спортсмены от нокаута отходили обычно секунд за двадцать и, ковыляя, добирались до своего угла. Эти мужички не любили попов, но от этого спортивными не становились. Потому лежали мирно и дышали трудно. Просто не любили они церковников, поскольку бога нет, а эти козлы целыми днями молитвы читают, крестятся и дурят заблудшим головы. Бездельники хреновы.

В общем, постоял Сухарев над ними минут десять, покурил, потом собрал ребятишек в кучку, посадил на землю спинами к стене пивнушки, перекрестил их и пошел в гостиницу. На душе нехорошо было. Поступок-то в принципе натурально греховный. Господь велит любить всех как он сам. А Сухарев почему-то уже сколько лет пытается с любовью относится к наглецам и дуракам, но не может. И потому не быть ему большим сановитым протоиереем никогда. Сам Господь его в этот сан и не рукоположит. Утром он дождался настоятеля Автандила в ризнице и попросил.

– Прими покаяние моё, святой отец.

– Ты же мне говорил, что в Челябинске исповедовался и Господь отпустил тебе грехи через протоиерея Даниила.

– Я вчера сорвался. Нечаянно побил трёх работников лесопилки. В пивной. Вышел покурить после трёх кружек, а они оскорбили меня и церковь, да и религию вообще. И драться полезли первыми. Я оборонялся.

– Не пришиб никого? Ты же кандидат в мастера. Тяжелый вес. Не в рясу облачён был?

– Я что, нездоров на голову? – ухмыльнулся отец Илия. Вечером в свитере и куртке пошел пить пиво. В кепке. Господь не против пивка. Не грех это. А вот то, что я не сдержался и рукоприкладство совершил – плохо. Надо было уйти просто.

Автандил насупился – Оскорбили господа. Хоть и неверующие – негоже это. Любого человека оскорблять – от сатаны это. А хаять церковь, религию и Господа, не ведая ничего о вере и Создателе, – вообще глупость и хамство. Дурь в башке ещё можно принять мирно. Природа дала такой ум – сама глупца и охолонёт. А вот хамство требует наказания. Твоим кулаком Всевышний их наказал. То, что они атеисты – Господу безразлично.

Думаю, что тяжкого греха в поступке твоём нет, иерей. Покаяние твоё принимаю волею Господа нашего Иисуса и после него совет даю, как снять с души тяжесть. Вижу, что ты страдаешь даже от справедливого, но нелицеприятного деяния. Пойди поэтому в эту пивную. Это явно их второй дом. Там ты их точно найдешь. И извинись. Сгладь вину. Тогда станет тебе легче и душа успокоится.

Он покрыл склонённую голову Илии ладонью левой, а правой перекрестил его. – Пойди, омовение сделай в купели. Лицо омой и руки. Причастись после оного, – Автандил задумался. – Но епитимью я тебе, отец Илия, таки назначу. Ибо хоть и мал твой грех, но впредь и его не следует повторять. Не к лицу нам, Божьим пастырям, срам на церковь кликать. Негоже. Стало быть, поклоны упорные и многие всем святым и Матери Божьей назначаю на месяц ежедневно по пять раз каждому лику, да ещё молитву Ефрема Сирина возле лика Иоанна Крестителя указываю читать двадцать раз в день весь месяц от сего дня. Но в первый раз мне её прочти немедля.

– Господи и Владыка живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь.

Отчитал иерей молитву и поклонился Автандилу в пояс.

– Иди с Богом, – сказал настоятель. – Но не забудь перед побиенными тобой повиниться и прощения испросить.

– У меня ещё вопрос есть. Решаете его вы, отец Автандил, с Божьего позволения, – иерей подошел и внимательно поглядел в глаза настоятелю. – Вы знаете нашего трудника Цыбарева Георгия, какой после вынужденного запоя одумался и идёт к богу, живёт у нас на складе почитай месяц и работает прилежно с дьяками по хозяйству, готовится к крещению и далее к исповеди. Грешен он, но добр и чист душой и помыслами. На работу, откуда его уволили за дружбу с Бахусом, я помог ему вернуться.

А причина запоя – жена от него ушла с дочерью. И он, разум потеряв, дом свой сжег, пытался потом умереть и мучается всеми этими поступками. Жену возвратить я помогу при одобрении Господнем. Но некуда. Негде им будет жить. Может ли храм наш ссудить ему сумму на скромный дом? Он вернёт. На руднике в месяц более пятисот рублей зарабатывает. Наладить надобно жизнь споткнувшемуся. Он – хороший человек и вера его в Господа крепнет с каждым днём. Полезен Церкви такой прихожанин.

– Сколько надо? – спросил протоиерей. – Да только не рано ли бегом навстречу проблемам его бежать? Пусть ещё месяц- другой потрудится у нас чёрной работой, пусть смирение к нему через пот трудовой придёт. А в принципе – поможем. Божье это дело – заблудших на верный путь возвращать.

– Да сегодня и не нужны деньги, – отец Илия перекрестился. – Мы с ним для начала завтра поедем в Зарайск, с женой их попытаюсь воссоединить. Если примирю, да благословлю на новую жизнь – через месяц можно и строить начать. К новому году поставим. Будет им всем подарок. За семь тысяч рублей под ключ дом в сто пятьдесят квадратных метров можно поставить. Он всю зарплату будет отдавать каждый месяц. За одиннадцать месяцев рассчитается с долгом.

– Верю, – поднял глаза настоятель. – Тебе, Илия, верю. И спрос с тебя. Готов к такому раскладу?

– Да, – твердо сказал иерей. – Ручаюсь и ответ держу я.

– У нас пожертвований и даров денежных от неизвестных прихожан – сто сорок две тысячи. Я хотел рядом с храмом часовню поставить и лавку открыть. Иконы продавать, свечи, книги церковные, да кресты и цепочки, – Автандил поцеловал свой крест наперсный. – Но ради благого дела часовенку отстроим, а лавку откроем позже. Через год и откроем. Деньги возьмешь ты через месяц у протодиакона Никодима, казначея нашего под расписку. Я распоряжусь, чтобы выдал. Якобы на проведение совместного собора с Чебоксарской и Чувашской епархиями да на жертвоприношения их монастырям во благо.

Это нам самим для своего же отчета перед Митрополитом нашим Кириллом. Если потребует, конечно, что маловероятно. Возьмёшь деньги и сразу договаривайся с нашим СМУ-15 о строительстве. Потребные суммы частями по мере исполнения работ докладывай им на счёт в Госбанке. Наличными не давай.

Поговорили, помолились, переоделись в свитера, куртки и сапоги, да разошлись. Певчие остались репетировать, дьяки стали ремонтировать барьер и канди́ло – большой подсвечник перед крестом и иконой Христа в каноне, то есть в комнате, где молятся за упокой. А Витя Сухарев в новом плаще, в кепке с длинным козырьком и высоких кожаных ботинках двинул в пивную. Эти трое вчера побитых торчали столбиками в углу пивнухи и отхлёбывали из кружек понемногу. Стояли ровно и молча. Видно, недавно пришли и окосеть пока не удалось.

Прислонился Сухарев к стене возле прилавка раздаточного, на котором красовалось штук тридцать мытых кружек, торчал из прилавка высокий кран, от которого к бочке позади Анвара-пивника снизу тянулся шланг. Анвар открывал кран, и подставлял кружку. Одновременно включался компрессор и гнал пиво в кружку с весёлым напором. Отчего над посудиной сразу вырастала шапка пены, слетавшая вбок на жестяной прилавок.

Очереди никогда не было. Анвар работал с невероятной скоростью и был похож на иллюзиониста. Вроде только одним пальцем шевелил и тут же ловко происходило целое событие. Пена слетала, появлялась новая, а пива в кружке и половины не было. И вдруг пивник незаметно шевелил пальцем, из крана не текло, а оставшаяся пена мгновенно превращалась в пиво, налитое доверху. Это был почти цирковой номер и Виктору нравилось каждый раз удивляться ловкости молодого сына кавказских гор.

В пивнухе, построенной десять лет назад, при закладке города, было два узких окна, двенадцать отлитых из железного порошка столов, обитых сверху жестью. На жести посередине лежала большая тарелка с резанным луком, стояли бутылочка с уксусом и две фаянсовых солонки. Одна с солью, другая с перцем. За столами стояли люди уважаемые. Они имели работу, хорошо одевались и всегда доливали в пиво «московскую» Для полноты ощущений.

Остальные – «бичи» без жилья, паспорта и работы ютились возле стен, да по углам. Они сливали из недопитых кружек пиво после тех, кто «отвалился» и домой пошел. Собирали со столов недоеденную рыбку сухую и торчали в заведении до закрытия. Ночевать шли на чердак школы, которая стояла напротив. Там и зимой тепло было. Топили её углем, через чердак на улицу высовывались пять кирпичных горячих труб. Кроме «бичей» к стенкам жались безденежные. У кого рубли да копейки жены забирали после получки, кто-то жил дома, имел паспорт, но работы не имел. Кого выгнали за пьянку, кто не любил никакую работу и сидел до поры на шее у жены. Этих широким жестом угощали те, кто пил за столом. Жалели.

Между столами, запинаясь о ноги сидящих на полу «бичей» лениво лавировали две пятидесятилетние тётки в залитых пивом и заляпанных красным перцем бывших белых фартуках. Они ухитрялись тремя разными тряпками подтирать на столах налитое, рассыпанное и прилипшее, орали на выпивающих, мешая их важным пьяным беседам. Потом они хватали швабры и носились с ними, отмывая заплёванный пол и освежая грязной водой обувь мужиков, отдыхающих от работы и трезвого дня. Им никто кроме Анвара не смел слова дурного сказать. Они поднимали такой хай с матом и швырянием в обидчика солонок или пригоршней лука, после чего Анвар вежливо выводил под руку обидчика тёток и убеждал его, что сегодня возвращаться уже не стоит. Уборщицы в пивной были так же почитаемы, как священные коровы в Индии.

Постоял так в тени Виктор минут двадцать и пошел к тем троим, от него пострадавшим.

– Привет. Узнали меня? – Сухарев пристроился на пустое место за круглым металлическим столом на гнутых ножках.

Мужички опустили головы и один, который главный, кашлянул два раза и сказал за всех.

– Ну. Узнали. Чё, добивать пришел? Так нам пока и вчерашнего хватает, -третий, толстенький белобрысый паренёк с «фиксой» и в брезентовой рабочей безрукавке поверх зелёной рубахи, оттолкнулся от стола, убежал и через пару минут принёс от стойки полную, украшенную комком лопающейся пены кружку. Поставил её перед Виктором.

– Ты извиняй уж нас, – тихо сказал главный. – Кривые мы вчера были в дугу. Соображали туго. Так-то мы вообще мирные. Спокойные.

– Что церковь облаяли да Христа, так как раз сдуру. С дурмана пьяного, – добавил второй, рыжий и длинный. В хилой бородке его застряли кусочки вяленого чебака и обломки луковиц.

– Мы-то всегда слышали, что все попы хилые, засохшие от того, что сидят, молитвы читают да бога хвалят с утра до ночи, – третий, толстенький, вздохнул.– Ну и хотели пугнуть тебя. Читай, мол, молитвы, а сюда не шастай. Здесь бога нет. Тут его всем пиво заменяет.

– А как, извини, ты нас троих раскидал в три секунды? И зовут тебя как? Я вот Андрей, это Коля, а вот тот – Лёха. Алексей, – главный протянул Виктору руку, остальные тоже. После него.

– А меня Виктором зовут. Фамилия – Сухарев. Это когда я переодетый в гражданские шмотки. Ну, то есть после работы. Понимаете, ребята, я не фанатик религиозный. Не шизанутый на религии. Просто – это профессия моя. Прадед, дед, отец тоже в Церкви работали. А в храме имя моё Илия. Священник, – Сухарев глотнул пива. – Это вы меня извините, что я руки распустил. Доложил потом начальнику, так он наказал меня. Избыточной трудной работой. Потому, что драться – грех это.

Не надо было мне. Так что – это вы меня извините, – Виктор ещё раз пожал всем руки. – А вышло так оттого, что вы Бога обидели. Не верите – дело ваше. Но церковь и Господь ничего плохого вам не сделали. Наоборот – он силы, надежду даёт. И телу, и чувствам, уму да разуму.

– Так это Боженька помог нас отделать как пацанят? – спросил Андрей и засмеялся.

– Почти так, – улыбнулся Виктор. – Господь ещё в детстве наставил меня на спортивный путь. И в двадцать пять лет я уже был кандидатом в мастера по боксу в полутяжелом весе. Выигрывал и республиканские турниры в РСФСР, и областные, в Челябинске. Там я родился и до шестьдесят пятого года жил. Работал в Никольском храме с отцом родным. А потом сюда перевели. Но здесь нет пока секций спортивных. Спортзал областной есть, а тренироваться некому. Тренеров вроде не хватает. Приедут, конечно…

– Бляха! Да со спортзалом наш директор договорится. Он умеет. Хоть секретаря обкома уболтает. Язык- золото! Как у Андрюхи вот этого – руки золотые. Мы ещё у себя человек десять желающих найдём. Будешь нас после работы тренировать? – без особых надежд спросил Лёха.

– Да с удовольствием, – улыбнулся Виктор. – Так и вы к нам приходите. В церкви – чистый дух. Добрый, полезный для здоровья.

– Мы и молитв – то не слышали никогда. В церкву никого даже ветром не задувало. Потому, что все говорят – нет никакого бога. В детском садике начинают убеждать, – хмыкнул Коля. – А что, он есть вообще? Ты-то точно знаешь?

– Конечно, есть. Иначе сатана давно бы жизнь земную испоганил до полного безобразия, а вечной жизни на том свете вообще бы не стало. Господь и с ним борется, и нам всем только добро делает. И мне, и вам. Вы этого не замечаете просто

– А придём если посмотреть, как там у вас, – нас не попрут из церкви? – настороженно спросил Андрей. – Рожи-то имеем не ангельские. Работой да питьём исковерканные. И на верующих не похожи мы. Кто верит, так они все тихие, робкие как бухгалтеры.

– Вера внутри. В душе. У нас два прихожанина – после Белорусского фронта. Три года воевали. Лица шрамами изуродованы. Смотреть страшно. А души чистые от веры, – Виктор сделал ещё три глотка. – Приходите, слушайте, смотрите, духом церковным насыщайтесь. Поверите – ну, и слава Богу. А нет – так это ваше дело. Запомните, мужики – вера это личное, тайное. Никому об этом докладывать не надо. Но она даёт силы, покой, умение жить в ладу с собой и людьми. Это разве плохо? Но пить и курить, женщин иметь, гулять и развлекаться она не запрещает. И грехи Господь через меня может вам отпустить. Есть грехи-то, а?

– Хоть задницей ешь, – уточнил Коля.

– А если завтра придём и попросим тебя снять грехи наши? – Лёха уставился на Сухарева и суетливо доставал из пачки «беломор».

– Крещение пройдёте, тогда грехи на исповеди отпускаются, – Виктор поднял вверх ладонь. – А пока просто мне каждый про свои грешки расскажет, а я вам с Божьей помощью подсоблю. Советы его передам, как ваши «косяки» исправить.

– Дело говорит, – согласился Андрей. – Бывает тяжко на сердце. Наворотили-то за жизнь – я те дам! Мы придём. Только ты про нас никому. Узнают на работе – выгонят нахрен. Не любят наши начальники церковь. И бог, говорят, выдумка, чтобы людей пугать. То нельзя, это нельзя. Покарает, мол.

– А насчет тренировок по боксу мы точно договоримся и тебе скажем, – Андрей протянул руку. – Спасибо, что проучил нас, идиотов, за то, что мы тебя побить хотели. Попов почему-то ненавидели. Так с детства нас настроили.

– Ну, милости вам Господней! – сказал Сухарев. – И вы меня всё же извините. Не со зла я.

Он пожал всем троим руки и ушел. Брёл в гостиницу и размышлял.

– Живём мы с виду хорошо. А в душу глянешь чужую – туго людям жить на свете. Каждый в бедах, заблуждениях или грехах по горло. Отсюда и бедность наша, и зависть к тем, у кого зарплата больше, должность выше, И жадных, злых много, все у них сволочи и дерьмо. Орут на ближних и дальних. Оскорбляют. Гневаются. Да… Но никто и думать не думает, что живут, грехами облепленные, как дно корабля ракушками. А отсюда и вся жизнь кривая, хоть коммунисты и говорят, будто советский народ – самый счастливый.

По мне, так народу бы не надо бояться коммунистов, да идти к вере, к Богу. Душа должна сама искать благодати. Так ведь нет. Большинству важно хорошо поесть, меньше вкалывать, но больше получать. Очень многим хорошо, когда кому-то плохо. И аж скулы сводит, когда кому-то лучше живётся. Зависть, блин. Подлая штука.

Зашел в пункт междугородних переговоров, сказал жене, что скоро уже квартиру дадут, а он соскучился по ней и дочери, любит и ждёт. Жена поплакала в трубку. Сказала, что тоже скучает и уже настроилась на переезд.

В гостинице Сухарев забежал в буфет, съел пару сосисок в тесте, запил двумя стаканами какао и пошел спать. Заснул быстро и как всегда увидел сон без видений. Только незнакомый приятный густой голос в этот раз всю ночь рассказывал ему о том, что есть такое воровство, неверность и предательство. Слова проплывали строчками перед глазами так, чтобы Виктор всё увидел, запомнил и понял. Как титры в кино при замедленной съёмке.

«сон Виктора Сухарева в ночь на двадцать первое октября 1965 года в Красном городе Кызылдале»

«– Есть такая профессия – вор. Работа такая. Кормит плохого человека, но не более. И удовольствия от присвоения себе чужого такой вор не испытывает. То есть психологически он равнодушен к тому, что тайно забирает чужое. Такого вора украденное просто снабжает необходимым для сносной жизни. Отвратительно и это, конечно.

Но как бы ни ругать таких воров – ловких профессионалов, сравнить их с теми, кто крадёт ради удовольствия, получая реально физическое наслаждение, почти оргазм – невозможно. Воровство как процесс наслаждения можно сравнить с алкоголизмом. Человек теряет над собой контроль и становится зависимым от удовольствия, какое даёт ему быстрая и легкая нажива.

И уж если алкоголизм мы стали считать болезнью, то и к воровству- удовольствию следует относиться также. А вообще, любая зависимость от какого-либо вида удовольствия, при которой человек теряет над собой контроль – это болезнь. Больной человек редко способен сам себе помочь. Зато навредить, а в первую очередь предать, может легко, с тем же удовольствием. Вор – получающий удовлетворение от кражи и предатель, который тоже с удовольствием обманывает того, кто ему полностью доверился – это одно и то же. У вора, получающего удовольствие от кражи – сердце предателя. И при первом удобном случае он им становится.

А кто предает? «Преданные» люди в первую очередь: любимчики, ученики, сотрудники, подчиненные и все те, в кого вы вложили душу, силы, время и деньги. Закономерность здесь такая: чем больше благодеяние, тем сильнее предательство. Распространено предательство повсеместно. Практически каждый испытал его на себе. Предавали то дети, то родители, то друг, то любимый ученик. Если предавший получает удовольствие от того, что он предал и стал значительнее, выше обманутого, то он, конечно, вор. Он украл самое ценное, духовное – веру в него, доверие, уважение и любовь. Только вот любое предательство не надо путать с отступничеством. Отступничество, это всего-то отказ от общения с прежде близким тебе человеком или группой людей. Апостол Петр трижды отрекался от Христа, но пользуется уважением до сих пор. Иуда предал Христа только один раз, и этот поступок стал символом предательства.

Подробно грех этот описывается в «Божественной комедии» Данте. В девятом круге в четырех рвах мучаются предатели. В первом рву, который он назвал по имени Каина, убившего своего брата Авеля, маются в страданиях предатели родных, во втором рву – предатели родины и единомышленников, в третьем – предатели сотрапезников, в четвертом – самые гнусные предатели своих Учителей. Именно в этом рву корчатся от мук Иуда, Брут и Кассий. Они воры. Они украли самое ценное – духовную веру в совесть, порядочность и честь. Предательство больно ещё и потому, что отнимает у вас иллюзию собственной исключительности. Описать эту иллюзию можно просто: «ничего такого не может случиться со мной, ведь это же я!». Крах этой иллюзии ужасен. Оказывается, «такое» случиться может и с тобой, таким уникальным и неповторимым. И теперь нужно мстить? Или что делать?

Месть не поможет. Она совсем не отменяет того, что сделали вам. А поэтому вы всегда в толпе обманутых. Подумайте: что же вы сделали такого, что заставило близкого человека столь ужасно вам навредить? Стало быть, были причины? А когда найдете ответ, попросите прощения за свою долю неправильного, которое спровоцировало предательство. Вам обязательно станет легче. И сами простите вора для спокойствия вашей совести. Для него и так уже готова кара Высших сил. От неё ещё никто не смог спрятаться…»

Очнулся Виктор Сухарев когда светало. Сон запомнил весь слово в слово.

– Интересно всё. Полезно – несомненно. И, главное, я могу пересказать этот текст как свой. Но кто же мне его во сне диктует? Ну, не Господь же. Зачем я ему? У него весь мир под ногами. И то он, всемогущий, и сам-то выправить его толком не в силах. А может, это моё личное сознание со мной говорит во сне? Оно же наяву не свободно. То одно, то другое… Всё требует сперва думать, а потом делать. Но почему эти философские словесные видения начались только здесь, в Красном захолустном городке Кызылдале? Странно. Да…

Он умылся, оделся и уже почти ушел в буфет, где кефир и сладкие булочки, но в дверь постучали. На пороге стоял Жора Цыбарев.

– Случилось что-то? – спросил Виктор.

– Ты же обещал, что сегодня поедем утром в Зарайск мою жену уговаривать вернуться. Ну, ко мне, блин. Ну, точнее – помирить нас обещал. А потом, если помиримся, и дом построим, да заберу их.

– А чего ты ночью не припёрся? Пошли бы да посидели часа четыре на холодке. Кайф бы получили. И здоровья бы прибыло-прибавилось.

– Нет терпежа, – Георгий приложил ладонь к сердцу. – Я билеты купил на автобус. В девять отправка.

– Блин! – всё, что смог ответить Сухарев. Поскольку Жору глубоко понимал. – Пошли позавтракаем. А то пустое пузо голове не помощник. Не того ещё наговорим. Пошли.

После буфета хорошо стало. И никто из них двоих уже не сомневался, что сегодня семья Цыбаревых восстановится. То есть в мире совершится ещё одна чудесная справедливость.

5. глава пятая

С этой замечательной мыслью о восстановлении семьи Георгия вышли они из гостиницы и сразу попали под лениво начинающий своё гадкое дело степной дождь при ветре с севера. Означало это, что пробежка до автовокзала пробежкой уже не будет. Через пять минут прилетит мокрая красная пыль, добавится к той, которая уже была, расквасит частыми мелкими каплями тротуары и дороги, превратит их в хлюпающее месиво и начнет стекать по стенам домов вязкой жидкостью, похожей на кровь. А до автовокзала надо будет уже стараться успеть доползти. Рейс на Зарайск в связи с переменой погоды никто отменять не будет.

– У меня вторые сапоги есть. Размер ног у нас одинаковый, – Виктор схватил Цыбарева за локоть и потащил его на третий этаж. Переобулись. – А вот плаща-накидки брезентового нет у меня. Доползём?

– Не в первый же раз, – отозвался Жора. – Успеем. Ещё час в запасе.

– Едете куда-то? – спросила дежурная по этажу. Потому, что одеты оба были в выходные костюмы и сумку большую спортивную несли вдвоём. Там лежали две пары туфель на толстой подошве да подарки для жены Георгия Татьяны – отрез шерстяной на красивое синее платье и Машке, дочери шестнадцатилетней, купил Жора набор серёжек с разными камнями. От бирюзы до граната. И большую коробку ещё вёз он обеим в Зарайск с прибалтийскими латвийскими духами и мылом «Dzintars». В горкоме партии Кызылдалы на первом этаже был маленький магазин. Жора попросил своего приятеля, инструктора горкома, купить. Самому туда не пройти. Милиционер на входе завернёт обратно. А приятель был хороший. Они на рыбалке пару лет назад познакомились и общались иногда.

– В Зарайск. Через час автобус, – на ходу ответил Сухарев.

– Тогда вот палки лыжные мои возьмите, – дежурная метнулась в свою комнатку.– Я на сутки заступила, а утром завтра муж на машине в рейс едет. Заскочит, меня домой отвезёт.– Так мы их потом как вернём? – остановился Жора. – Не шарахаться же нам с палками по городу. Не поймут. Можно в автобусе оставить, но потом именно на нём же и уехать. Если получится.

– Скажете шоферу. Сергей его зовут. К нам и в Зарайск один автобус ходит пока. Пусть на нашем автовокзале оставит в милицейском опорном пункте. А муж, Гена, заберёт по пути. Он на трассу всегда как раз мимо едет. Дежурная Валентина Андреевна сунула палки в большую ладонь Сухарева. – Без них по глине мокрой вы не успеете за час. А с палками даже я, толстая, не опоздаю.

Посмеялись. Слегка поругали грязь, глину из руды бокситовой. Потом Валентина Андреевна пошла чай заваривать, а Сухарев с Георгием рванули на автовокзал. Каждому досталась одна палка. И если её воткнуть в землю чуть впереди себя, потом подтянуться, оттолкнуться, то быстрое скольжение метра на три тебе обеспечено. Без палки – это продвижение вперёд на метр максимум. Шагать уверенно, выдергивая сапог из липучки и дожидаясь пока кусок липкой грязи отвалится, а потом перемещать эту ногу на полшага и ту же операцию творить с другой ногой в тяжелом сапоге – это же вполне изнурительное занятие. Пытка, точнее.

С палкой лыжной плыть по клейкой размазне было очень удобно. Многие в городе без замечательного инструмента лыжников при дожде на улицу не выходили. Смешно со стороны смотрелось это экзотическое передвижение. Нигде в Казахстане таких красных рудников не было, и грязь являла собой грязь, а не адскую смесь клейкой пыли, воды, песка и срезанного ножами грейдеров верхнего слоя почвы. По другому город бы тут не поставили. Надо было степную траву вырезать с корнем, а потом засыпать песком и прикатать.

Но вот только про период дождей архитекторам никто, видно, не доложил и о северном мощном ветре, уносящем с карьеров красную рудную пыль, тоже. Народ свыкся и с этим неудобством. А и как не свыкнуться? Никого в Кызылдалу пинками не гнали. Все ехали подальше от цивилизации, имея всякие причины спрятаться подальше. Кого-то начальники отправляли во спасение. Хорошие люди как-то ухитрялись влипнуть в очень некрасивую историю, чреватую при лучшем раскладе большим понижением по службе, а при худшем – судом и сроком. Были желающие побольше заработать за счёт добавок «за вредность» и «степные». Их называли комсомольцами. Вроде бы как, энтузиастами. Но они не выигрывали большинством.

В основном случайно натыкались на затерянный в степях и прописанный далеко не во всех картах городок алиментщики да разругавшиеся с роднёй нормальные мужики и женщины. Мелкие нарушители закона смывались удачно от следствия и суда. Искать их в Кызылдале ни одному умнику не пришло бы в голову. Остальных специально направляли. Обкомовцев, работников горкома, исполкома, профсоюзов. Специалистов разных профессий, ну, и, сами уже знаете – священнослужителей. В общем, здесь не было почти никого, кому на прежнем насиженном месте жилось хорошо и безопасно.

Кроме партийных и советских чиновников, которых посылали в Кызылдалу на пересидку перед повышением. Ещё три года назад ни обкома, ни Дворца профсоюзов, кинотеатра, универмага и церкви тут не было. Как, собственно, и верующих. Народ атеистически пересиживал здесь положенное время, становился денежным и закалённым, после чего либо возвращался в места родимые, либо взлетал на окрепших крылах и уносился в большие города.

Доплыли к автобусу Сухарев с Георгием за пять минут до отправления. Помыли сапоги в большом корыте, которое всегда возил с собой шофёр и плюхнулись на заднее сиденье. Пустое.

– О! – обрадовался Жора. – Можно лечь и вздремнуть по ходу движения.

– Это вряд ли, – сказал Виктор. Он ехал в Кызылдалу, когда было сухо. И то вздремнуть кочки и пробоины не давали. А по мокрой, не пойми из чего сделанной дороге, проехать почти пятьсот километров без приключений, не имея даже малого отдыха для расслабления мускулатуры, и притом всё же докатиться до Зарайска – вообще сама по себе большая удача.

– Интересно мне, – Жора глядел в окно. С него стекало столько воды, что виден был только свет утренний да само стекло, вздрагивающее от очередного налёта ветра с миллионами капель. – Плохую погоду, ветры бешеные, дожди как из ведра, солнце, которое жжёт живое и неживое, колотун в феврале под сорок с минусом, метели, при которых сиди дома, не гуляй, тоже Бог нам посылает?

– Ну а кто ещё? – засмеялся Виктор. – На небе больше никого. Он да ангелы его. Сатана, не у нас, правда, землю трясёт, вулканы открывает. Из ада лишний расплав огненный спускает как через клапаны. Погода такая – нам испытание. Господу нужны крепкие люди с крепкой верой в себя и в него. А без испытаний человек как одуванчик. Ветер дунул – и развалился он на пёрышки. Это я символически сравниваю. Не выдержавший испытаний господних – это человек пропащий для жизни. И жизнь его коротка, и толку от его жизни – ноль. А больше, чем можешь выдержать, Бог тебе нагрузки не даст. Не бойся. Что бы ни стряслось, молись, проси у него помощи, но из последних сил сам всегда борись до победы.

– Вот же падла – жисть! – согласился Цыбарев. – Но он мог бы сразу производить крепких людей, чтобы они всё могли. И жили тихо-мирно без проблем и бед. Он же может. Чего, бляха, мучит народ?

– Жора, ты слово «прогресс» слышал? – первая серьёзная промоина на дороге подбросила обоих почти до потолка. Сухарев оттолкнулся от него и чётко упал на своё место. Жора таких хитростей не знал и вернулся из полёта на пол. Похлопал себя по пострадавшей заднице, обматерил яму и плюхнулся на сиденье.

– Так вот главный двигатель прогресса – Бог. Ну, были бы мы все до одного одинаково умные и бронированные. Сделали бы, кто что может, и валялись бы на диванах потом полусонные. Делать-то больше нечего. Всё готово. И тишь кругом, гладь и Божья благодать. Всё. Жизнь замерла, застыла.

А он видишь как сделал! Все разные. Одни других догоняют. Хорошие лучших желают обогнать. Испытание преодолевают одно и то же все по-разному. Добиваются своего. Движут вперёд всё только через проблему преодоления. Себя, трудностей, непонимания. Учатся, узнают как и что, делают. Короче – борются. Результатов в борьбе два всего. Победа и поражение. Победил – это уже вклад в прогресс.

– Это ты про меня всё? – спросил Цыбарев. – Я иду к прогрессу? Борюсь ведь.

– А то! – улыбнулся Виктор – Ты бы уже «бичевал» кабы не Господь. Он тебя из пропасти пьянства выдернул. Но, вдумайся, так он это сумел обставить, будто ты сам силой воли пришлёпнул в себе алкаша. Сам! И жену вернёшь сам. Я только помогу при милости Божьей. Денег через меня на дом ты сам пробил? Сам. Я только подсобил маленько. Дом со СМУ-15 вместе будешь строить? Будешь. На руднике ты за месяц – победитель общего соцсоревнования. Я узнавал. Пятьсот девяносто рублей раньше получал?

– Нет, падла-жисть, не получал, – почесал затылок Георгий.

– Так есть прогресс у тебя лично? – Виктор похлопал его по плечу. – Есть!

Он потому есть, что были, да не пропали испытания и ты их по очереди осиливаешь. Каждое. Так и дави вперёд и вверх с Божьей помощью.

– А крещение скоро моё? – тихо спросил Жора. – Бог ближе будет, так я любую трудность ломану через колено.

– Куда так торопишься? В кино опаздываешь? Работай на руднике и в церкви. Молитвы учи. Новый и Ветхий завет читай. Всем святым дань отдай молитвами. И потом точно расскажешь мне сам – в чём смысл крещения. Это не подарок, скажу я тебе, не облегчение жизни. Это тоже испытание, но самого высокого достоинства. С милостью божьей, Верой да крестом освященным и благословенным ты ближе к Господу. А потому сил и разумения он будет давать тебе больше. Тоже прогресс. Я скажу, когда тебе крещение принять, не забуду.

Километров сто проехали хоть и медленно, зато без остановок. Но после придорожного посёлка Карагоз с дорогой стали происходить опасные чудеса. Никакого карьера близко не было, а дождь здесь тоже летал с ветром под ручку. Но это ладно. Земля без бокситовой пыли тут тоже почему-то была скользкой как лёд и липкой, похожей на жидкую смолу. Автобус стало таскать с правого края на левый, разворачивало поперек движения. Шофер оказался грамотным и находчивым.

Не боясь соскочить в кювет, он дергал машину мелкими рывками и как-то снова ставил её носом на центр бывшего шоссе. Колыхаясь, двигаясь юзом и ныряя разными колёсами в мелкие ямки, автобус прошел ещё километров десять и, чего не ожидал сам водитель, внезапно воткнулся в продольную промоину, накренился вправо и забуксовал. Дергал его Сергей назад и вперёд, потом взял сбоку от сиденья ведро с золой и высыпал её под переднее колесо. Машина вроде бы стала выкарабкиваться, но потом скатилась обратно и заглохла.

– Вот, мля! – обиделся шофер. – «ПАЗик» – это ж почти вездеход. -Ну, ты и дурак, – сказал он автобусу, – какого пса ты сюда врюхался? Места тебе мало на дороге?!

Постояли. В салоне было шестнадцать человек. Семь мужиков и одиннадцать хорошо одетых тёток. Мужики закурили. Женщины моргали глазами, продолжали грызть семечки, плохо соображая, что случилось.

– Попробую ещё раз, шофер завёл движок. – Не выдерну – толкать надо будет. Иначе тут и заночуем. Кроме меня, рейсовика, ни один придурок сегодня сюда не сунется.

Он ещё минут десять выбивался из сил вместе с «ПАЗиком», потом повернул ключ зажигания и плюнул в окно. Говорить ничего при дамах не стал.

– Ребятушки! – сказал Сергей, шофёр, после недолгих раздумий. – Я часто перечитываю Ильфа и Петрова. Они написали много умных крылатых фраз. Вот одна. «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!» Надо выковыриваться. А то здесь дня три поживём. А тут вокруг только волки и сурки. Коршуны сверху, гадюки в траве. По малой надобности – и то страсть выходить. А по большой – считай погиб от укуса в… Или гадюка клюнет, или тарантул. В худшем варианте – одинокий волк, не жравший три дня, откусит малость. Короче – толкаем телегу. Давайте, мужики.

– А мы что, хуже мужиков? Я в столовой работаю. Пятидесятилитровую кастрюлю с гороховым супом одна переношу с плиты к раздаче, – обиженно крикнула розовая тётка в габардиновом осеннем пальто.– Да и мужиков, вас, то бишь, рожали не члены политбюро. Мы, бабы! А тут сила нужна, чтоб родить. Ну, чего вам рассказывать? Так что и нас выпускай.

Стали толкать. Шло туго. Ноги было переставить трудно. Подошвы ботинок как гвоздями кто-то приколачивал. Пока оторвёшь ногу, пока другой упрёшься в почву – половины сил как не было. Оставшиеся мощности помогали автобусу продвигаться по колее со скоростью три метра в час. Сухарев и Георгий обосновались в самом ответственном месте. Возле заднего бампера.

– Давай! – орал водителю мужик, который давил вперёд правое крыло, держась за ручку двери. Женщины облепили автобус с боков и прихватили дно автобуса снизу.

Они почти в лежачем положении жали массой тел на кузов, а ногами пытались отталкиваться от жижи. Рядом с Григорием пристроился ещё один молодой парень в плаще и кирзовых сапогах.

– На кирзе подошва как протекторы на «ЗиЛу», – показал он подошву. – Да, такой можно отталкиваться и от грязи хоть неделю. А толкали автобус всего каких-то полтора часа.

В нужный момент Сергей дал газу и автобус как с цепи сорвался. Подкинул зад и, бешено вращая колёсами, пополз из ямы, медленно выравнивая правую сторону. Шофер стал сигналить, а это значило, что дело сдвинулось к победе над стихией. Все поэтому радостно заверещали:

– Пошла, мать её!

Из-под задних колёс жирными жидкими пластами полетела порода с водой. Она частично улетала на дорогу, а частично устраивалась на выходной одежде Сухарева, Цыбарева и незнакомого парня. Автобус странно взвизгнул, правая сторона его выпрыгнула из ямы и он рванул вперёд, выстрелив из-под шин последним залпом грязи. В этот раз она взлетела высоко, на фоне солнца утреннего комки отливали радужными цветами. А те, что летели как растрёпанные пули на уровне голов мужчин в красивых одеждах и ниже кепок да причесок, влеплялись в волос, лица, в белые рубашки и галстуки, болтались ошмётками жирными на расстёгнутых плащах, зависали уродливыми серыми кляксами на бостоновых костюмах, изменили цвет брюк и всего одеяния до неузнаваемости.

Остановились ребята. Закурили, стёрли со лба грязный пот. Они молча разглядывали друг друга. Без выражения, но внимательно. Думали, конечно, о том, что стихию обыграли, хорошее дело сделали за полтора часа всего и об одежде думали. Все ехали по делам или в гости. Потому надели всё лучшее. Сверху – сбоку, с севера, холодный ветер продолжал гнать холодный дождь наискось. Через пару минут следов битвы людей с природой уже не было видно. Все следы борьбы за освобождение автобуса залило водой и гладь её скрыла все ямы да мелкие бугорки.

– Слушайте, люди! – крикнул всем Цыбарев Жора. – Раз мы все такие изгаженные непогодой и грязью, давайте полчасика постоим под дождём. Если правильно крутиться вокруг своей оси, то вода с неба под давлением ветра нам все шмотки отстирает! А?

– Простынем и сдохнем в Зарайской больничке. Если живыми туда доедем, – сказала красивая женщина, но грязная как «бич», года два живущий на свалке в коробке из-под запчастей, добротно смазанных солидолом.

– Чтоб не простыть, надо бегать. И одежда постирается быстрее, – предложил мужик лет пятидесяти с золотыми часами, которые он снял и глядел под стекло – не попала ли туда хоть капля. Лицо было довольное. Значит, уберёг часы.

– Ну да, ты пробеги хоть пять шагов, – засмеялась тётка-повар. – Попробуй. Сковырнёшься, рухнешь пластом в это месиво. Ну и сверху сам на себя грязи кинешь, когда свалишься пластом.

– Пошли в автобус, – сказал Сухарев. – Сергей печку включит и мы до Зарайска сухие будем. Только грязные. Поэтому предлагаю всем сразу поехать в ближайшую химчистку. Там всегда есть комната, где мы сможем подождать, когда почистят и погладят.

– Все вместе будем сидеть в трусах и пялиться друг на друга? – засмеялась красивая женщина.

– Нет. Закроем глаза и будем дремать, – Виктор пошел к шофёру: – Серёжа, печки все вруби.

До Зарайска ехали весело. Рассказывали анекдоты и пели песню, которую в стране знали все. Песню «О тревожной молодости», которую выучили с её рождения, с пятьдесят восьмого года.

Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная, —

И нету других забот.

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт…

Меня, моё сердце

В тревожную даль зовёт.

Пока я ходить умею,

Пока глядеть я умею,

Пока я дышать умею,

Я буду идти вперёд.

– Пахмутова. Ошанин. Какие талантливые у нас в СССР люди есть! – подвела итог путешествия повариха. Потому, что въехали в Зарайск.

До быткомбината я вас довезу, – крикнул от руля Сергей. – Химчистка слева. Синяя дверь. Табличка есть, не перепутаете.

– Спасибо! – Сухарев снова подошел к водителю. – Ты палки лыжные в Кызылдале у дежурного милиционера не забудь оставить. Их заберут.

– Угу, – ответил шофер и все пошли в химчистку, где выяснилось, что одежду можно забрать только через три дня, поскольку очередь. Работы много, пропади она пропадом!

Все высказались в меру своей воспитанности и разошлись.

– Мы в церковь пойдём. Я там знаю протоиерея. Дадут нам рабочую одежду. А трудницы нам всё постирают и возле печи высушат, да погладят после всего. К вечеру будем как манекены с витрины Челябинского ГУМа.

– Не был в Челябинске, – сказал Жора. – Но не сомневаюсь.

И они, грязные как профессиональные побирушки-оборванцы побежали окольными дорожками в Зарайский Никольский храм.

– Витя! Сухарев! Отец Илия! – узнал его протоиерей и настоятель Церкви отец Димитрий. – Спаси Христос!

– Во славу Божию! – откликнулся на приветствие Сухарев, а Жора просто перекрестился и поклонился.

– Вы никак пешком добирались из Кызылдалы? – настоятель потрогал мокрый и пятнистый плащ Виктора. – Я позову трудниц Настасью и Марию, они всю одежду приведут в порядок, а вы идите в комнату для гостей, переоденьтесь там в халаты махровые. Антон, дьяк наш, проводит и чаем напоит. – Отец Антон, поди к нам!

Подбежал молодой дьяк, тоже поздоровался «Во славу Божию!» и застыл в поклоне. Протоиерей ему всё объяснил.

– Ну, ступайте с Богом. – настоятель перекрестил всех троих. – Дела сделаете, так вечером возвращайтесь. У нас заночуете. На Кызылдалу автобус завтра в семь вечера. Идите с Богом.

Жоре и Виктору хотелось спать. Устали. А до того, как прибежали в храм – бодрость из обоих наружу выплёскивалась. Хоть неимущим раздавай.

Переоделись они, чаю по две кружки употребили с мёдом и баранками.

– Отдыхайте на диванах, гости дорогие, – трудница Настасья кинула на диванные валики по пуховой подушке и тканому пледу. Часа через три принесём всё отстиранное и поглаженное.

– Спаси вас Христос, – поблагодарил трудниц Виктор. Женщины бросили одёжку выходную в огромный таз, поклонились и ушли.

– Я сплю на ходу, – зевнул Георгий.

– Меня тоже клонит к дивану, – улыбнулся Виктор. – Хорошо мы с тобой попутешествовали.

Они легли в халатах, головы провалились в пух гусиный, утонули в подушках и отключились от тел и церковной благодатной тишины. А вечером, когда люди включили в домах своих и государственных квартирах электролампочки, когда моментально сделали улицы светлыми большие пятисотваттные фонари на серебристых столбах да в приоткрытые форточки диктор центрального телевидения стал громко рассказывать о новых трудовых победах советского народа за сегодняшний день, остановились Цыбарев и Виктор возле пятиэтажки под номером сто тридцать два на улице имени Чкалова. Здесь в восьмой квартире на третьем этаже жили жена Георгия Татьяна и дочь Машка.

– Может, с утра лучше? – испуганно спросил Жора. – Вечером после работы Танька всегда сердитая. Клиенты задалбливают. Дамский парикмахер – специальность опасная для здоровья. Тётки к дорогим парикмахерам ходят вредные, капризные. Давай завтра с утра, а?

– Утром ей собираться на работу, дочь в школу отправлять. Спешка, нервы. Лицо косметикой облагородить – полчаса минимум. Позавтракать надо успеть. А тут мы с больным трудным вопросом. Самый подходящий момент, – Сухарев нежно ткнул Жору огромным кулаком в грудь. – После работы она расслабилась. Целый вечер впереди. Телевизор. Может она картинки крестиком вышивает или про любовь читает литературу. Нет. Идём сейчас. Бог в помощь.

На третьем этаже он трижды перекрестил восьмую квартиру, Георгия и сам осенил себя крестом один почему-то раз.

– Звони

Дверь открыла худенькая женщина лет сорока с большим слоем пудры на лице и туши на ресницах. С губ она не успела стереть коровавого оттенка помаду. Недавно, видимо пришла.

Белые крашеные локоны ложились на плечи широкими кольцами, на лоб падала до середины косая челка. Красивой назвать её было бы большим преувеличением. Голубые добрые глаза добавляли симпатичности, но не более. Обычная женщина с приятным взглядом. К таким не пристают на улицах и не заманивают в любовницы дорогими подарками. Таких – сотни и сотни тысяч. Любил её Георгий явно не за внешность. Значит, душа Татьяны или совпадала с его душой или была просто ему подходящей.

– Жора! – выдохнула женщина. Заметила Сухарева – Здравствуйте… товарищ.

– Виктор, – слегка поклонился он.

– А что случилось? – она тронула Цыбарева за рукав отстиранного плаща. – Мы с Машей два последних месяца переводы от тебя получаем. Налаживаются дела? Спасибо за деньги. А правда, ничего не случилось? Я не ждала тебя. Мама с отцом живы?

– Живые все. Мы пройдём? – Жора перешагнул через порог.

– Да, что это я! – садитесь на диван. Конечно. Сейчас чай сделаю. Булочки сама пекла. Французские. Подождите на диване. Я быстро.

– Ну, чай никуда не убежит, – Георгий остановил жену у входа на кухню. – Мой товарищ и учитель помогает мне на верную дорогу вернуться, с которой меня пьянка снесла. И мы приехали с тобой посоветоваться и решить главный для меня вопрос.

– Мы просим вас вернуться. Я – священник Илия. Служу в церкви Кызылдалы. В мирской одежде я Виктор Сухарев. Георгий случайно, но уже давно пришел к нам в церковь и искренне раскаялся во всём дурном, что успел сделать за жизнь вам, семье и себе. Я немного психолог. Потому быстро разобрался в его сущности. Он прекрасный человек и любит вас. Нашел он дорогу в мир добра и счастья. Сейчас ему в этом новом мире не хватает только вас и Маши.

– Я верю, – тихо сказала Татьяна. – Я тоже не могу без него. Плохо без Жоры. Без такого, каким он был до начала пьянства.

– Он боялся ехать к вам.– Улыбнулся Виктор. – Меня просил с ним поехать. А я чего согласился – то? Да потому, что легко и быстро его изучил. Жора – чудесный человек. А с Вами вместе и судьба семьи вашей будет снова светлая. Ведь была же?

– Была.– Вздохнула Татьяна.

Они говорили долго вдвоём. Татьяна и Виктор. Она – о своих чувствах к мужу, которые должны были измениться к худшему, но, удивительно, остались теми же. Только жалости добавилось. И страха, который обездвижил её разум. Татьяна тогда, два года назад, видела, как пропадает дорогой человек и очень испугалась. Она не знала, кого просить о помощи, а сама ничего не смогла. И сама до сих пор не осознаёт, не понимает, почему и для чего уехала. Чтобы не видеть медленной погибели близкого человека, наверное. Да, видимо, от страха.

– Это не грех, не предательство, – посмотрел на неё внимательно Виктор. – Это душевный шок. Он действительно одной ногой на том свете стоял. Но сейчас прошло время. Я ручаюсь за него: вам нечего больше переживать. Георгий снова тот, каким, наверное, был раньше. Мне так кажется. Не знаю, какой он был тогда. Но сейчас это простой, неглупый, порядочный, совестливый и добрый мужик.

Прошло четыре часа. Жора молчал, сидя в углу возле шкафа на корточках.

Потом пришла дочь. Цыбарев обнимал, целовал её волос, руки, глаза. С выражением детской радости на лице Татьяна познакомила Машу со священником, коротко пересказала их беседу и спросила:

– Едем с папой домой?

– Я останусь после школы здесь. Буду поступать в педагогический, – сказала Маша твёрдо. – Отучусь – приеду. А ты езжай, конечно, когда захочешь. Человек же с папой приехал не обманывать нас. Он верующий. Священник. А они не имеют права обманывать.

Вроде и не так уж долго разговаривали, а оказалось, что уже и полночь. Татьяна уложила спать дочь, Виктора, а они с Георгием ушли на кухню. Говорить и думать.

– Мне про тебя всё рассказала Евграфова Наталья. Соседка наша. У неё мама в Зарайске. Она меня случайно нашла. Искала, где хорошо причёски дорогие делают. У племянника свадьба была. – Татьяна налила чай, потом вдруг охнула и засуетилась. – Виктор, может, не спит ещё? Позови его. А то наобещала булочек французских. А сама…. Вот же дура-то…

– Да пусть спит. Устал он. Со мной возится. Других дел полно, – Цыбарев усадил жену на стул. – Утром двойную порцию съест. Ничего. Давай лучше договариваться.

– Так вот, – Татьяна стёрла салфеткой помаду и тушь – Уехали мы в шестьдесят третьем. Два года порознь – это много. Ну, хорошо. Поверю священнику. Ты стал прежним. Того Цыбарева я любила. Но смотри, какой расклад выбросился. Как на картах. Шестёрок много пока. Пропил всё. Руки на себя, считай, наложил. Спасли-то вообще случайно. Дом сжёг спьяну. Ну, дом ты, может, и построишь снова. А если б не вынули из петли? Теперь козырей посчитаем?

– Работаю уже три месяца, – Жора загнул палец. – Денег много зарабатываю. Почти шестьсот рублей. Дом построю. Деньги мне церковь даёт. Взаймы. Верну частями. С бабами после вашего отъезда не якшался. Только пил. Скоро крещение приму в церкви, потому что стал верить. Это натурально. С помощью Виктора, отца Илии. Ну, а главный козырь такой – я больше не могу без вас. Люблю. Честно.

Татьяна походила по кухне, держась руками за голову и что-то шептала. Потом села и взяла руку мужа в две своих ладони.

– Будет вот как, – сказала она жестко, но с доброй улыбкой. – Ты продолжаешь жить без нас ещё год. Зачем? Ну, дом построишь как раз. Мебель всю поставишь. К богу приблизишься. Я неверующая, но понимаю, что тебе польза от церкви есть. Машка поступит в институт. Я должна рядом быть первое время. Ну и проверим временем желания наши с тобой и чувства уже после вот этого откровенного разговора. Я не хочу больше ни под каким предлогом бояться за тебя, себя, семью и Машку. Я тоже жила тут не сладко. Денег мало. Машка растёт. Одежда другая и дороже. Характер прорезался у неё жесткий. Вот у меня режим всегда был один – работа, дом, Машка и её проблемы. То женихи лезут раньше срока, то она сама теряется. Не понимает, как жить. Это с её, представь, точно железным характером.

Устала я как сивка, которую укатали. Но вернусь к тебе. Домой. Только не раньше чем через год. Как ты живёшь, мне будут звонить и рассказывать. Виктор твой. Я ему телефон рабочий дала. Ну, и Наташка Евграфова. У неё тоже телефон есть. А работает она в вашем рудоуправлении. Почти рядом с тобой.

– Но вернуться ты не передумаешь? – Жора смотрел ей в глаза и боялся не того ответа.

– Да я бы сразу и сказала, что не вернусь. Чего мне перед тобой шибко вытанцовывать? Да и священник твой правду говорит. Чувствую. Видно это. Но и он мне не указ.– Жена села и надкусила булочку – Меня пока своя головушка и чутьё не подводят. Всё, Жора. Я всё сказала. Будешь ждать?

– Очень, – ответил Георгий и нежно погладил её ладонь. – Всё. Я пошел к Виктору. Завтра рано встанем и до вечера будем в Зарайской церкви. Там у отца Илии долгий разговор с их ним начальством. Что-то хочет улучшить в нашей церкви. Посоветоваться надо.

Он зашел в спальню и кое-как приспособился лечь спиной к огромному стокилограммовому Сухареву.

– Ну? – проснулся Виктор.

– Тебе спасибо, – прошептал Жора. – Вроде всё как надо. Потом расскажу. Спасибо ещё раз.

– Господа благодари. «Отче наш» прочти перед сном, – сказал сонно Виктор и захрапел.

До утра ещё было пять часов сна. Целых пять часов свободы от тяжелых раздумий и пока ещё не пропавших опасений.

6. глава шестая

Сухарев вернулся из Зарайска один. Жора остался. Хотел перед отъездом ещё раз встретиться с женой вечером. Не договорил что-то. А увидятся они, в самом лучшем случае, через год. Если увидятся… Дождь уже прошел в Кызылдале и вечером в десять часов на улицах было почему-то много гуляющих. Плюс шесть-семь градусов без ветра – самая замечательная осенняя погода. Кто-то из кинотеатра шел с последнего сеанса, кому-то осточертело два дня сидеть дома или кваситься под дождём, который резвился в красной глинистой породе, уставать на уличных работах или в изнуряющих переходах из дома на службу и обратно. Вот они просто гуляли. Дышали чистым воздухом, медленно влетающим в город из близкой подсохшей степи.

В гостинице дежурная по этажу сменилась. Молодая девчонка Лариса со скоростью спортсменки толкала перед собой швабру с влажной тряпкой вдоль коридора и напевала под нос незнакомую Виктору песню.

– Лариска, ключ где? – крикнул Сухарев в другой конец длинного коридора.

– А в комнатку зайдите. Там слева фанера с гвоздиками и ключами, – дежурная остановилась и стёрла со лба пот пестрым платочком, повязанным узлом пионерского галстука. – Я если отхожу, ключи убираю на всякий пожарный. Вы потом подойдите ко мне. Минут через десять. Вам звонили. Я должна слово в слово передать. Скоро закончу уже.

Виктор достал из сумки сапоги, недопитую бутылку минералки, постоял пять минут под душем и в трико спортивном пошел к дежурной.

– Звонил вам Гоголев Николай Викторович из нашего горкома партии. Заведующий отделом пропаганды. Просил, чтобы вы в любое время до двенадцати ночи ему позвонили. Телефоны я записала. Это домашний. А вон нижний – тот секретарша берёт днём.

– Ну, так я сейчас и позвоню. Пока ещё и одиннадцати нет, – Сухарев набрал номер. Телефон единственный был. У дежурной на столе.

– Здравствуйте, – сказал он. – Николай Викторович. Это священник Илия. А после работы Сухарев Виктор. Вы хотели говорить со мной? Мне так передали.

– Добрый вечер, Виктор, – Гоголев откашлялся. – Я говорил по телефону с вашим настоятелем. Мне надо решить один свой важный вопрос. Отец Автандил сказал, что лучше всех помочь мне можете вы. Можете с утра прийти ко мне? Двадцать шестой кабинет. Пропуск на вашу фамилию выписан.

– Горкому КПСС вроде бы ниже своего достоинства решать вопросы с церковью, – Сухарев сказал это мягко, но с ироничной улыбкой.

– Так горком ничего с вами решать и не собирается, – тоже улыбнулся Гоголев. – Мне лично надо. Просто я работаю в горкоме. Ра-бо-та-ю. А живу обычной жизнью. В ней есть проблемы. Психолога в город не завезли пока. В Зарайске тоже нет. Я узнавал. А настоятель ваш сказал, что вы любого психолога заткнёте за пояс.

– Или психотерапевта, – засмеялся Виктор. – Священник обязан быть психологом. Если у него нет к этому способностей, он рано или поздно идёт и устраивается работать слесарем или шофёром в автоколонну. Хорошо. Договорились. Во сколько вам удобно?

– К десяти приходите. Как раз планёрка у секретаря закончится. Жду. Доброй ночи! – Гоголев повесил трубку.

Виктор сбегал в буфет. Взял в номер бутылку кефира и три бутерброда с сыром. Перекусил. Ни о чём не думалось. Устал после путешествия в Зарайск и обратно. Взял вчерашнюю газету на столике у дежурной, лёг на кровать и успел прочесть только последнюю страницу. Некрологи просмотрел. Но никого из умерших не знал, поэтому переключился и стал изучать программу телепередач на завтра, хотя телевизор почти не смотрел. После чего пальцы отпустили газетный лист, глаза закрылись и Сухарев исчез из живой действительности, провалившись в сон.

И, как обычно, сон пришел без видений, но с голосом знакомым и нужным, поскольку тот, кто вещал во снах, появившихся только в Кызалдале, в Красном городе, толковал Виктору знания вовсе не религиозные, а философские. Об устройстве жизни, морали, нравственности, добре и зле. В общем о том, что не очень вдумчиво слушал Сухарев на лекциях в Свердловской духовной семинарии. Сегодня кто-то запустил хорошо видимую ленту со словами, которая двигалась вниз плавно. Ровно так, как звучал вслед за каждой строчкой мягкий баритон явно не земного, а чуть ли не вселенского происхождения и масштаба.

(сон Виктора Сухарева в ночь с двадцать девятого на тридцатое октября в Красном городе.)

«-Давай сегодня подумаем о друзьях, врагах и деньгах. Кого и чего надо больше любить, бояться, или, напротив, не бояться, но и не любить. Зачем бояться явного врага? Если сам он не скрывает, что враг, стало быть, он уже честен перед тобой. Честность – плохое качество? Нет. Открытый враг может разворошить два твоих чувства – трусость или смелость. Бороться со своей трусостью – благородное, значит, полезное, хорошее дело. Найти в себе смелость – свойство доброй, сильной воли. Это тоже хорошо. Врагу нет смысла тебя предавать. Он и так враг. Ему нет резона прикидываться другом. Какой же он тогда открытый враг?

От него ты ждешь неприятностей, нападения, агрессии и это заставляет тебя быть наготове, копить силу, работать головой, чтобы понять – как победить врага. Тоже ведь полезное занятие – быть готовым к трудностям и их преодолению. Врага можно не любить. Но уважать – надо обязательно. Если ты не уважаешь его, значит, заранее уверен в его слабости или своем преимуществе. Это может дорого тебе обойтись. Подводим черту. Открытый враг с тобой честен, он вынуждает тебя быть в силе и бороться с боязнью. Настоящий враг не станет выдавать себя за друга. Значит, друга ты уже не теряешь, что всегда тяжело. И, наконец, враг вынуждает тебя копить силу и ум, чтобы выжить или просто не проиграть. То есть, хорошо и это.

Ну и где смысл, где причина бояться врага? Нет их. Вывод простой. Врага бояться не за что и не надо. Надо, наоборот, стать сильнее самому. Что тут не так? Что плохого? Ничего. А вот своих друзей стоит побаиваться больше. Друг ближе. Знает он лучше твои слабые места в душе и теле. Знает многое из того, чего не стоит доверять посторонним.

А твой друг, ты подумай, Виктор, он же всё равно посторонний. Как близко бы вы с ним ни общались. Если обманет, схитрит враг – обидно? Нет. Чего ещё ждать от врага? А если это делает друг? Мало того – друг может предать. Это самое страшное. Предаст и унесёт с собой вагон и маленькую тележку своих знаний о тебе, твоей жизни, твоих недостатках и слабостях. Как он может эти знания обратить тебе во вред, не знает никто. Но предавший друг – хуже и страшнее врага. Не иметь друга – плохо. Тяжело без верного человека рядом.

Но жизнь рассказывает тьму примеров о том, что сегодняшние любимые драгоценные друзья не вечны как друзья. Они по разным причинам почти всегда уходят. После чего есть смысл их бояться. Проверено миллионами людей за много тысяч лет. Ты запомни: друзей иметь надо. Одного или двух. И осторожным с ними просто необходимо быть. Потому, что навеки преданных не бывает, а вот превратиться из друга в опасного человека он может. Бойся друзей больше, чем врагов, как бы нелепо это ни звучало.

Теперь страсти по деньгам. Их тоже надо бояться. Хотя они всегда прикидываются друзьями. Но они – зло. Почему? Они же не враги. Нет их – и живёшь ты тяжко. Плохо. Но привыкаешь – и ничего. Хотя, конечно, надо жить лучше. Даже дворняга хочет более уютной жизни. И хочется тебе этих денег не так уж много. Просто, чтобы не страдать, что не на что есть, нечего одеть кроме старья, детям не на что всякие радости доставлять. От мороженого до дорогих велосипедов, которые есть у тех, чьи папа с мамой при деньгах. И дома у денежных всего навалом, и сами они что хотят, то и покупают, да ещё и на сберегательную книжку скидывают про запас. Это же счастье? Вот многие так и ошибаются.

Счастье – это что? Свобода, конечно. Воля. Но натурально свободен и счастлив не тот, у кого много денег, а тот, кто относится к ним одинаково. И когда они у него есть, и когда их нет: он от них не зависит или зависит минимально. Ведь свобода – это независимость не только от бедности, но и от богатства. Но, к сожалению, понять это мало кому удается. И если деньги, возможно, портят не каждого, то меняют всех. И редко в лучшую сторону.

Много денег – это прекрасный повод и друзей потерять, у которых их меньше. И врагов, кроме тех, что были, добавить изрядно. И тем, и другим трудно усвоить спокойно, что ты свихнулся на собирании денег и демонстрируешь это с удовольствием, с показухой. Когда самым главным делом становится коллекционирование денег – это плохая зависимость. Человек уже болен. Как алкоголик. Ну, а какие у алкоголиков друзья, какая жизнь и сколько врагов – нечего и говорить. Так всё ясно.

Эта опасность как бы приносящих радость и постоянно прибавляющихся денег- всё равно, что опьянение народным лакомством – водкой. Когда поначалу легко и весело, а потом наступает тупое больное похмелье. Деньги и любовь к ним затягивают, сковывают, запутывают, опьяняют и обманывают тебя видимостью радости и свободы, лишая на самом деле и покоя, и радости. Они вынуждают тебя бояться, что их украдут, отберут или они потеряются. А то и перестанут прибавляться. Возьмем ещё раз, к примеру, свободу. Кажется, деньги дают её безмерно много, дают возможность приобретать все новые и новые вещи. Вот она, свобода: не зависеть от тех, кто рядом, и быть как бы счастливее их! На самом же деле нет никакой свободы. Мы отдаемся в рабство купюрам, дорогим привычкам и запросам, а потом бегом прибегаем к полной несвободе, какую гарантирует страсть к добыче денег. К еще более страшной угрозе, чем открытый враг или друг-предатель.

Получается, что среди врагов самый опасный – деньги. Запомни и всем говори это при каждом удобном случае»

Голос исчез, а бегущая лента с этими же словами свернулась в тонкий берестяной свиток и растаяла. Виктор открыл глаза и огляделся. Тот, кто ему всё рассказывал, должен был сидеть рядом. Прямо над ухом. Но никого не было.

– Может я свихнулся? – Сухарев почему-то ощупал голову. – Ведь я всё это знал. Да все знают. Или нет? Вроде банально всё, что услышал. Но раньше ведь я никогда никому этого не говорил. А теперь буду. Если придётся к месту. Это моё сознание потаённое. Точно. Надо пойти за город, в центр степи. Туда, где точно много веков назад упала звезда вселенского Разума. Одна из миллиардов. Что-то спрятано подобное в недрах рядом с Красным городом. Может, подсознательно и запроектировали его здесь именно поэтому. Интересно, кому ещё грезятся такие монологи разума во сне?

На часах было восемь утра. Ещё два часа до похода в горком партии, где Сухарев не был сроду и до вчерашнего вечера не представлял, что когда-то занесёт его туда нелёгкая. К партии он относился равнодушно, хотя слышал и от церковников, да и от неверующих, что её любовь к народу – только в бесплатном обучении да образовании, ну, ещё в низких ценах и застыла. Хотя и от этого народу хорошо. А это главное. Бога только напрасно задолбали. Атеизмом почти всех накрыли как кастрюлю крышкой. Нет Бога и всё. Не видно, не слышно и толку от него – никакого. Только головы заморочили попы людям грехами да богобоязнью. А бояться-то и трепетать должны люди перед Вождём Революции и перед КПСС. Они народу и родители и Всевышняя сила с разумом.

Сбегал Виктор в буфет, потом переоделся в красивый шерстяной костюм, галстук бордовый нацепил на голубую рубашку, надел остроносые туфли и потихоньку побрёл к горкому. В девять тридцать вышел. Хотя горком от гостиницы был через три дома на площади. Там и обком стоял, областной КГБ, управление сельским хозяйством и Кызылдалинский комитет профсоюзов. Да, ещё и городское управление милиции. Страшновато было в одиночку пересекать площадь. Казалось, что изо всех окон всякие государевы люди глядят на тебя и непременно в чем-нибудь подозревают.

Без одной минуты десять утра. В узком окошке бюро пропусков горкома видна была только верхняя часть причёски администраторши. Она, невидимая, прошелестела пачкой бумажек и выбросила на нижнюю панель окна белую, тонкую свою кисть с витым позолоченным браслетом на запястье. Между двумя пальцами она держала длинный серый листок с большим штампом вверху. Штамп содержал одно слово «Разрешить».

– Вот тут распишитесь, – рука исчезла на секунду и выложила на панель раскрытый журнал учёта с ручкой в ложбинке межу страницами. – Напротив своей фамилии.

Виктор поставил свою несолидную закорючку, Ручку уложил в ложбинку и спросил.

– Кровь сдать не надо? Или ещё чего?

– Вас ждут, – сказала невидимая женщина тихо. – Остроумно, конечно. Но лучше острите с женой. Логичнее как-то.

– Нет жены. Пока не приехала, – Сухарев поднялся на носки, попытался разглядеть даму из бюро пропусков, но увидел только склонённую к бумагам голову. Ту же причёску, только всю. И часть плеча, укрытого кофточкой фиолетового цвета. – А когда приедет, я ей доложу, что вы приказали с ней острить. И сразу же приступлю.

– Будете уходить – пропуск оставите мне, – ещё тише сказала дама. – Николай Викторович распишется и поставит время ухода. Сухарев постучал в дубовую дверь двадцать шестого кабинета, девичий голос попросил войти. Секретарша убежала в кабинет с табличкой «Гоголев Н. В.», тут же выскочила и махнула рукой внутрь кабинета.

– Вас ожидают

Гоголев был красив. Сорок ему исполнилось пару лет назад, похоже. Тонкие черты лица, Твердый подбородок с мужественной ямочкой, острый взгляд, жесткие губы волевого мужчины, мастерски уложенный назад черный волос и прекрасно сидящий импортный с блёсткой костюм тёмно-коричневого цвета, украшенный лиловым, переливающимся желтизной галстуком.

– Николай, – он вышел из-за стола и крепко пожал очень неслабую руку Сухарева. Виктор почувствовал. Гоголев или штангой занимался в юности, а, может, тоже боксом. – Мы примерно одного возраста, – улыбнулся Николай Викторович. – Давай на «ты» сразу. Нормально?

– Запросто, – Виктор кивнул.

Николай сел за стол. Помолчал. С мыслями, что ли собирался. Не знал с чего начать.

– Я, Витя, крещёный. Крещёный заведующий отделом горкома КПСС. Никому не говори. Меня, если узнают, сразу вытащат на бюро и выгонят. Освободят от должности по-нашему. Но позвал я тебя не поэтому. Хочу исповедоваться. Настоятель ваш сказал, что лучше всего исповедь примешь ты. Грех на мне. Большой грех. Кровавый. Я, когда случайно узнал от своих, что в церкви новый священник объявился… Из Челябинска, да?

Сухарев улыбнулся и снова кивнул.

– Ну, я тут же всё про тебя узнал за неделю. Связей-то полно, – Гоголев стал тяжело ходить по кабинету с полосатой ковровой дорожкой на паркете. – Так вот. Грех этот, тайну свою уже три года ношу внутри. И с каждым днём всё хуже мне, Витя. Замучила совесть! Но ты, конечно, слышал сто раз, что у партийных руководителей совести нет и быть не может?

– Да, слышал, – Сухарев поглядел в окно.– Но так не думаю. Совесть не выдаётся людям по национальным признакам, по должностным или половым. Она до рождения тебе уже или приготовлена тем миром, из которого ты на Землю приходишь, или изначально не предназначена. Как и судьба. Её тоже до рождения тебе прописывают. Кто – не важно. Но не папа с мамой. Раньше. До их встречи. И после рождения ни ты, ни Бог, ни ЦК КПСС не смогут тебе её изменить. Поэтому всё, что ты сделал в жизни хорошего и плохого – это неизбежно было. Ну, говоря красиво – это почти фатально. Хотя в фатум я не верю. Я верю в себя, в Бога и в судьбу. Фатальность и судьба – вещи разные. Фатум – это неизбежность плохого для тебя. А судьба – просто неизбежность.

Фатализм – злые силы изобрели. А судьбу – добрые. Но добрые силы небесные – это не нянька с соской и сладким молочком в пузырьке. Они почти всем дают судьбы трудные, но жизнь людей тренирует и учит, как можно успешно жить с нелёгкой судьбой.

Фатум – произведение адское. Учись-не учись жить, а всё одно подохнешь раньше, чем по судьбе положено. Да ещё в дерьме и мучениях. Ты, Николай, людьми управляешь. Судьба такая. Но то, что ты большой начальник – ни от грехов тебя не спасает, ни от бед. И к ликам святых тебя не причислят. Извини за нравоучительную лекцию. Что стряслось-то? Почему совесть тебя сгрызает и мучает?

– Прими у меня исповедь, Сухарев. – Николай мельком глянул на портрет Ленина в позолоченной рамке посередине стены.

– А ты крестился когда и где?

– Родители на крещение меня носили маленького, – Гоголев остановился и задумался. – Но это же считается? В Тамбове. Сорок два с половиной года назад.

– Считается, – Виктор встал и дотронулся до плеча Гоголева. – Но для этого ты должен прийти к нам в храм. Исповедь я могу принять только в облачении священника, да с твоим омовением в купели и причащением. По-другому никак.

– Витя, меня весь город в лицо знает. Я три года здесь. Примелькался. Выступал в организациях, на предприятиях. Не… Как я в церковь зайду? Настучат секретарю сразу. Я от вас и выйти не успею, а уже донесут. «Добрых» людей у начальников много. Сам знаешь, – вздохнул Николай.

Сухарев подошел к нему вплотную. И глядел в глаза почти ласково.

– Ночью приходи. В час. В два. Все спят в это время. И стукачи дрыхнут. А?

– Ты и ночью работаешь? – удивился Гоголев.

– Я, Коля, как «скорая помощь». Утром вызов – она едет. Ночью вызовут – тоже едет. И я так же. Сегодня приходи в половине второго. В храме буду только я. Притвор открыт будет. Заходи без стука. Увидишь меня слева от алтаря. На нижнем клиросе.

– Где? – Гоголев растерялся.

– Зайдешь, смотри чуть влево. Там ступеньки. Я на них сидеть буду.

– Всё, – сказал Николай. – Сам тоже никому не скажи, хорошо?

Он подписал пропуск, поставил время и пожал Виктору руку. Так же крепко.

В церкви Сухарев сказал настоятелю, что ночью будет принимать исповедь у человека, который не может прийти днём.

– Спаси Господь! – ответил отец Автандил. Разрешил, значит.

Отслужил Виктор службу вечернюю, сходил в трапезную, поужинал и сел читать книгу великого русского философа Владимира Соловьёва «Спор о справедливости». Неделю назад взял в библиотеке имени Толстого, да всё не было времени для чтения. То с Жорой возился, то в Зарайск мотался, а потом молитвы трудные заучивал. Начал читать и утонул в необычных, но очень ясных мыслях мудреца. Гоголев пришел, когда Виктор перевернул всего двадцать пятую страницу.

– Надо же!!! – не вскрикнул, а громко выдохнул Николай Викторович, заведующий отделом пропаганды горкома партии. Большой человек в Кызылдале. Он застыл у притвора и видел весь храм сразу. Даже купол, расписанный голубыми порхающими ангелами на фоне звёздной бесконечности. – Великолепно! А воздух тут как после грозы. Озон и сладость дыхания.

Сухарев отложил книгу, и перекрестил Гоголева.

– Господи спаси и сохрани раба божьего Николая, укрепи и направь его милостью своей.

– У тебя в одежде священника такой торжественный вид. Боязно подойти.

– Зови меня здесь – отец Илия. На работе я не Сухарев Виктор. Иерей Илия.

– Я готов к исповеди, – Гоголев поклонился иконостасу на алтаре.

Отец Илия взял с алтаря большой молитвослов в старой, возможно, столетней обложке, и подал его Николаю.

– Первая исповедь – самая трудная и волнующая, – сказал он спокойно. – Обычно, приходя каяться в первый раз, человек еще не понимает, что нужно говорить, чего ожидать от таинства, будет ли он принят или осужден. Исповедь кающиеся поначалу принимают за какой-то экзамен: они очень переживают, боятся признаться в содеянном и ждут от батюшки оценки своих действий. Тебе, раб божий Николай, очень важно уяснить, что стыдно грешить, но не каяться. Чувство стыда за содеянное должно быть сейчас искренним и охватить всю душу твою. Стыд – это огонь, пожирающий грех. И Господь услышит тебя да через меня, проводника своего, отпустит твой грех. Главное – искреннее раскаяние без недомолвок и утайки самых тёмных сторон греха.

– Я искренне готов, – сказал Гоголев в полупоклоне.

– Тогда бери молитвослов. Он открыт там, где надо. Иди к образу Господа нашего Христа и читай покаянный канон – молитву о даровании Господом прощения.

Николай ушел к лику Христа и вскоре иерей Илия услышал молитву, которая из уст Гоголева звучала как причитание, почти плач.

– Да. Видно совсем замучила совесть грешного, – сказал отец Илия сам себе. Со всех сторон, из углов, с потолка и внутреннего купола глядели на читающего молитву о даровании прощения все святые, Матерь Божия, и Святая троица. Могли бы они говорить – услышал бы Николай их наставления – не таить даже малости греховного поступка, рождённого греховной же страстью.Но молчали иконы. Молчал священник. И господь молчал. Отпускать тяжкие, особенно смертные грехи – непростая, трудная душевная работа даже для самого Всевышнего и Всемогущего.

7. глава седьмая

– «Царствие Небесное внутрь вас есть», сказано в Евангелие от Луки, – отец Илия словами этими уже начал Таинство исповедания, о чём, понятное дело, Гоголев знать не мог. Иерей взял его за руку и повел к образу распятого Христа. – Искренним ли будет исповедь твоя? Не таи ни одного, даже пустячного, по-твоему, греха. Господь не отпустит только самого страшного, какой страшнее семи «смертных» грехов.

– Что же страшнее смертных грехов? – рассеянно вполголоса спросил Николай Викторович. Волновался. Лоб покрылся потом и уже возле лика Христа он отвернулся, чтобы платочком носовым стереть испарину и промокнуть влажный волос.

– Непростительный грех, вечный грех – это наговор, навет и злоба на Святого Духа и Сына Господа нашего Иисуса. Он не может быть прощён никогда. А ты, раб Божий Николай, не допускал ли хулы в адрес Святого духа и Сына Господня? Хотя в Евангелие от Матфея сказано странно: «Иже аще речет слово на Сына человеческого, отпустится ему. А иже аще речет слово на Духа Святого, не отпустится ему ни в сей век, ни в будущий». То есть Христа хулить вроде можно. Матфей так думал. Он же человек, Иисус. Человеческий Божий сын. Только Святого духа нельзя ругать и оскорблять. Он есть Слово и Начало всех начал. Вот здесь есть неразбериха. Но я знаю от многих священников высокого сана, что недопустимо ругать ни того, ни другого. Не отпустится тому грех страшный. Да тебе это зачем, сын мой? У тебя явно другие грехи. Так?

– Верно, – ответил Гоголев. – Святой дух не упоминал вообще и в мыслях. А Христа не ругал. Может и не верил как коммунист, но не ругал никогда.

– Тогда приступим, – иерей принёс от окна две некрашенных табуретки, поставил их перед иконой. – Садись. Говори. Господь слушает тебя.

– Я просто буду рассказывать. Простыми словами. Слов церковных не знаю.

– Так и надо просто говорить, – успокоил его священник. – В молитвах слов менять не следует. Да… А исповедь – это не молитва. Это раскаяние, избавление от стыда и очищение совести. Раскаиваешься ты так, как будто говоришь жене, брату, другу или постороннему. Господь всё твоё нутро чувствует, знает и понимает истинное раскаяние, как бы ты его не произносил. Главное – ничего не таить и не врать. А то попусту время потратишь. Это уже не исповедь будет. Понял?

– Можно начинать?

Илия кивнул. Николай голову склонил. Священник тоже. Чтобы лучше слышать.

(исповедь Раба Божьего Николая, крещённого именем Савва 2 марта 1922года в Зарайской Никольской церкви. Исповедуется раб Божий Николай шестого ноября 1965 года при посредстве иерея Илии, священника церкви Архангела Гавриила города Кызылдала)

– Я учился во второй школе Зарайска. В двадцать девятом пошел в первый. Отличником был все одиннадцать лет. За год до выпускного меняли комсорга школы. Директор Фадеев вызвал к себе троих. Меня, Кострикова и Замировича.

– Вы – три равных кандидатуры, – Фадеев сказал. – Сами решайте при мне, кто пойдёт комсоргом.

Те двое промолчали. А мне, не знаю почему, с восьмого класса хотелось масштабнее руководить. Комсоргом класса-то три года подряд выбирали. И мне нравилось, что я не такой как все. Слушались меня. Поручения всякие придумывал и раздавал. Учителя со мной, сопляком, советовались и задания сам директор давал. Относился ко мне как к маленькому начальнику. Да… Нравилось мне, короче. Казалось так, что стану я комсоргом школы и все, кто здоровее да не дурнее меня, будут мне подчиняться. Управлять ими буду. Общественными нагрузками нагружу всех по уши. Пусть крутятся, пользу приносят, а не за девками нашими бегают. Девки, думал я, в меня будут влюбляться. Комсорг школы! Да и так я ничего себе был тогда. Высокий, морда симпатичная, отличник, спортсмен. Короче, они молчат, а я говорю директору.

– Не знаю. Все мы – парни одинаковые. Хорошие в принципе. У Кострикова только всего-то две тройки. По физике и физкультуре. А Димка Замирович кто по национальности?

– Ну, еврей, и что? Революцию почти все евреи сделали. Кроме Ленина и Сталина, – бодро доложил Димка.

– Чего шумишь? – директор погладил лысину. – Никто не против евреев. Но у тебя ещё, вроде, брат старший за хулиганство срок отбывает?

– Брат, это брат. А я – это я. Да и обойдусь я без должности комсорга. Без неё дел полно, – Замирович встал и ушел.

– Костриков, а мне говорили, что ты хорошист, – директор задумался. – Нет. С тройками ты не пример для комсомольцев. Ладно, вынесу на собрание тебя одного, Гоголев. Справишься?

– Три года управляю классом. Справляюсь. А сейчас подрос, ума немного прибавилось. Справлюсь, – сказал я.

Костриков после этого до конца школы со мной не разговаривал. Не потому, что комсоргом не стал. Обиделся, что я его трояки директору засветил. Так я думаю. Ну, потом общешкольное собрание. Фадеев предложил меня в комсорги и все проголосовали. Не потому, что я, а потому, что всем по фигу – кто. Хоть чёрт лысый. Я понимал, что пацанов, которые не хуже меня, просто притопил, подгадил им. Но, честно, ничего даже не пискнуло в душе. Я победил – это главное. Шибко уж хотелось стать не таким как все. Выше, значительней других мне хотелось быть. Откуда такое гадское желание – не знаю. Так оно, поганое, всю жизнь при мне. Не исчезает, сволочь.

Ладно. Живу дальше. Руковожу. Девчонки что-то особо ко мне не тянутся. Зато ребята побаивались. Уверены были, что я заложу директору любого. За курево, за прогулы. Многие уже и поддавали после уроков как взрослые мужики. Вот за пьянку я одного и выставил на общее собрание. Его из комсомола попёрли, а от меня вообще все стали шарахаться. Не лезли морду набить только потому, что я в восьмом классе уже второй взрослый разряд по боксу имел. Да…

Потом поступил в Зарайский педагогический институт. На лёгкий факультет истории КПСС. Меня через месяц избрали комсоргом истфака, а через год- председателем комитета комсомола всего ВУЗа. Учитывая моё школьное прошлое, опыт руководящей работы и желание молодого декана нашего. Я его в секцию бокса затянул и у него стало получаться. Ну, как-то проговорили с ним мимоходом, что прежний комсорг диплом получает и уходит.

А я так же мимоходом ему сказал, что запросто его могу сменить. Опыт – вон сколько лет. Он с ректором поговорил и меня избрали. Никого не подсидел, не нагадил претендентам на головы. Я их и не знал вообще. Но после этого что-то во мне зашевелилось неприятное. В душе конкретно. Она мне доложила, что моя судьба – командовать людьми и ими же управлять. Тогда я уже понял, что остановиться не смогу и добьюсь, стану секретарём обкома. Откуда во мне жадность взялась?

Она же не только к деньгам бывает. Или если сам что-то имеешь лишнее, но не дашь никому. Ни отвертки, каких у тебя три штуки одинаковых, ни рубля. Жадность. Я это понимал, но ничего с собой не мог сделать. Хотелось управлять. Власти жадно желал. У секретаря обкома она, власть – почти безграничная. Почёт. И якобы уважение со всех сторон. Хотя уважение показное, конечно. Больше боязни и почитания за высокий чин. Но всё равно тянуло. Я делал всё хорошее и гадкое, чтобы повышаться в должности и как можно быстрее стать секретарём обкома. Я себе даже программу действий в дневнике написал. Хорошую. Помогла мне в продвижении.

Институт закончил с одной четвёркой. По направлению должен был ехать в совхоз «Рассвет» центральную усадьбу Фёдоровского района учителем в школу. А в это время война шла. Сорок четвёртый год. Я только диплом получил – и тут мне повестка. Сходил в военкомат. Предложили политруком служить в резервном полку артиллерии под городом Златоуст. Ну, я и пошел. Комсорг и политрук – небольшая разница. Работал в полную силу. Порядок навёл в моральном духе солдат. Железный. Воодушевил на победу и подвиги. Но тут война и кончилась вскоре. Мне двадцать три в марте было, а война в мае нашей победой завершилась.

Все радовались, водку пили тоннами прямо в части. А я пил редко и думал, что дальше будет. Должность хотел уже не комсомольскую. Партийную. Три ступеньки вверх сразу. Демобилизовали только в сорок седьмом. И поехал я туда, куда институт распределил. Но в школу не пошел. Думал так, что туда уж всегда успею. Но учителем работать после должности полкового политрука как-то глупо было.

Потому пошел я в Фёдоровский райком. Записался на приём к первому секретарю. Назначили мне время через два дня в десять утра. Я написал на отдельном листке весь свой послужной список. Грамоты приложил и медаль «За боевые заслуги». Дали мне её так. Выпивали командным составом вечерком. Месяц победу праздновали. И зам командира полка говорит мне, что вроде как неприлично мне с войны вернуться без медали.

Ты, говорит, из младшего офицерского состава. Значит можно «За боевые заслуги». Я ему говорю, что мы же не воевали. В резерве торчали. А он мне что-то типа – «не кобенься». Никто через год и не станет копаться – в резерве, не в резерве ты отличился. Может, говорит, тебя в командировку на передний край посылали, и ты там её заслужил смелостью и поступком отважным!

Секретарь Фёдоровского райкома всё просмотрел, поспрашивал меня про службу, про институт, грамоты мои почитал за успешную работу комсоргом да политруком и предложил сразу место инструктора отдела пропаганды. Я обалдел. Я уже в партийном руководстве. Меня через день приняли кандидатом в члены КПСС и стал я партийным инструктором. Женился на библиотекарше райисполкома. Хорошая женщина. Правда, прожил я с ней два года всего. Загулял с заведующей ресторана «Заря», да так шумно, что узнал весь райцентр. Муж её ушел сразу, а моя через неделю после буйных скандалов. Стал я холостяком, сменил девушку ресторанную на корреспондентку районной газеты, потом директор Дома политпросвета была. И дальше менял я их как рубль в магазине на десятикопеечную мелочь.

А они все почти замужние. То есть мало того, что я как кобель жил, так ещё кайф свой приворовывал у законных мужей. Герой, так да распратак. Но у меня снова ни разу совесть моя даже не вякнула, после чего я сам решил, что я её вообще не имею, а значит и печалиться не о чем. Нет, так нет. Бывает, наверное. Но это страшное дело – жадность и воровство. Я понимал, что становлюсь совсем мерзким человеком. Но сил и, главное, желания стать чище и проще, не рваться вперёд по чужим головам – не было. Точно – не было.

Жил на всю катушку. Секцию бокса организовал. Тренера уговорил из Зарайска. Он нас учил десятерых. Мы с мужиками скидывались по двести рублей и он получал хорошую зарплату вместе с маленькой государственной. Его физруком фиктивно приняли в школу. А он туда и не заглядывал. Там парень уже давно работал. Нормально пошло и в спорте. Выигрывал я и район, и область, кандидата в мастера выполнил.

Дом райком мне дал хороший. Пятистенку кирпичную. Еда из райкомовских складов, машину купил без очереди. «Москвич четыреста третий». В пятьдесят пятом на первой жене по новой женился. Сказал, что люблю и с прошлым кобелизмом завязал. Так и живу с ней. Детей, правда нет. Я не хочу. Не люблю детей. Так же, как слабых и больных взрослых. Нет к ним ни любви, ни сочувствия. Я на просьбы жены родить ребёнка говорил, что ребенок может унаследовать мой характер и мои плохие качества. Запросто. Она, кстати, поэтому видно, со временем тоже расхотела. А сейчас и ей тоже сорок три. Какие теперь дети? Даже если захотим. Только подрастёт парень или девка, а нам уже и в гроб пора. Да…

Короче, через пару лет стали меня в райкоме выделять. Выступал на областных конференциях, Доклады первому секретарю только мне поручали писать, получил не понятно за что орден «Знак почёта», подвешенный на оранжевой пятиугольной колодке. Я, правда, секретарю нашему намекал, что выступаю с республиканских трибун, а на пиджаке одна медалька. Несолидно. Престиж района не виден. Ну, он орден за полгода и «пробил» мне. Отчёты о работе писал «липовые», в них врал натурально о том что, якобы, сделал. А на самом деле и не думал даже. Вот так. Но никто меня и не проверял. Зачем? Да и когда начальству пустяками заниматься? Дел своих выше головы.

Мы с третьим секретарём сдружились символически. То у меня коньяк пили дома, то у него. И трепались о политике, Ругали «главарей» бывшего ЦК ВКП (б) и нынешнего ЦК КПСС. Доверяли друг другу. О народе нашем, готовым на всё, но ленивом и в массе невежественном болтали матом. Был бы народ поближе к партии – быстрее бы в мировые лидеры выбился СССР. Это при хорошем-то образовании столько дураков. Странно же… Ну, я как-то ему между рюмками ляпнул, что я сейчас в такой силе нахожусь, что спокойно могу потянуть должность заведующего отделом. Он ничего не ответил, но через неделю меня позвал к себе сам первый и объявил, что изучил моё личное дело и в связи с уходом на пенсию заведующего отделом агитации и пропаганды он выставил на бюро мою кандидатуру. Я даже руку к сердцу прижал и поклялся поднять работу отдела на самый высокий уровень. И вот так прошло ещё два года.

В пятьдесят девятом, в июне, послали меня в Алма-Ату, в ЦК компартии КазССР на стажировку. Три месяца я там торчал. В ЦК всё было так же, как и у нас в райкоме. Подтасовки, подгон цифр и фактов, приписки и хвастовство. Там мне поручили написать отчет за квартал для Москвы. Я там такого напридумывал, что секретарь по идеологии вызвал меня, минут пять серьёзно разглядывал и сказал в конце короткого разговора, что я «далеко и высоко» пойду. Воодушевил. А в конце стажировки дал мне бумагу. Два листа и здоровенная печать на каждом.

Вышел я из кабинета, стал читать и чуть в штаны не наложил от удовольствия. Там было напечатано, что стажировку я прошел на отлично и секретариат бюро ЦК считает, что по всем моим данным я достойно могу рекомендоваться на должность секретаря райкома партии. Секретаря!!! А это уже почти бог в районе! Вот я тогда одурел от такой рекомендации. Пил неделю, в лучших кабаках столицы, с девками какими-то кабацкими в койках кувыркался в зюзю пьяный. И думал, что вернусь в Зарайск и первому секретарю своему сразу же отнесу, суну эту великую бумажку – пропуск в верхние слои партийной атмосферы. Больше ни чём не думал и даже супруге не звонил.

Ну, наш первый, «папа» райкома, дня три её потом изучал, позвал меня и спросил, как я сам считаю? Не рановато ли мне в секретари? Тридцать семь лет – юность партийная. А секретарь – это для взрослых. Я ему скромно говорю, что, мол, в ЦК партии Каз. СССР на уровне секретаря по идеологии вряд ли держат болвана, который в людях не разбирается. Разрешите, говорю, идти? Он мне: – Нет, погоди маленько. Я минуту подумаю. Снял трубку, позвонил куда-то, рассказал обо мне и в конце сказал «Ну и ладушки. Едет к вам, ждите».

И направили меня в Зарайский район, в центральный. Секретарём райкома по идеологии. От города три километра. Через мост переехал и ты уже в Зарайске. Я стал туда часто ездить. В обком ходил. Знакомился со всеми. А думал так, что найду здесь человечка, который в тесном контакте со вторым хотя бы секретарём. Нашел Алексея Игоревича Малышева. Он мне много рассказывал в ресторане «Целинный» про всех секретарей и к кому как подкатиться, чтобы он на меня внимание обратил и сделал «своим человеком». Большим людям ох, как нужны «свои».

Праведников-то и среди больших правителей нет. Все с прибабахами, вывихами и увлечениями извращёнными, которые руководителя крупного обгаживают с головы до туфлей. Если их на виду держать. А «свои» прикрывают, организуют «тёмные» мероприятия аккуратно. Никто про них не знает. Только «свои». Гулянки, охоты, рыбалки с весельем и девочками. Ну, короче – попал я скоро в «свои» благодаря Лёхе Малышеву. В очень приближенные, например, ко второму секретарю Мыскину Антону Петровичу. Тот баб любил и пострелять у какого-нибудь егеря в хозяйстве.

А я зарабатывать стал дореформенными сорок тысяч в райкоме на своей секретарской должности. Поэтому на «мероприятия» мы скидывались немалыми деньгами на питьё, патроны, закуску отменную и девочек. Им платили за «работу» как токарям шестого разряда. Машина была у меня персональная. Ну, так я весь этот блуд нашей компании и устраивал. Через это обком стал почему-то лучше относиться к Зарайскому райкому. Выделял нас. Справки хорошие про наше руководство посылал в Алма-Ату и в ЦК КПСС. И через два года, в шестьдесят первом перевели меня простым инструктором. Но уже в обком партии! По уровню – тот же секретарь райкома. Короче – несло меня вверх так, будто кто-то волшебной палочкой дирижировал.

И вот летом в шестьдесят втором году пошел по обкому слух, что кого-то из двух, из меня и Лёни Березина, инструктора орготдела, хотят выбрать заведующего отделом пропаганды обкома. Для меня, сорокалетнего партийного мэтра, это был трамплин, с которого потом хоть в секретари обкомовские прыгай, хоть в инструкторы ЦК компартии КазССР, откуда уже есть шансы и в Москву попасть. У меня аж сердце заныло, зашлось. Алма-Ата, Москва. Центральный комитет. Это ж какие высоты и возможности! Вот это жалкое жадное желание измучило меня. Почти не ел и сон как метлой смело. Спал часа по три. Думал, как мне Лёню скинуть с дороги? Надо было с Лёней сблизиться и сделать так, чтобы не он пошел заведующим отделом, а я. Узнал я где он живёт и пришел без звонка с бутылкой армянского. Березин удивился, но так, что даже я с трудом засёк. После этого вечера мы подружились, хоть и через нехороший разговор.

– Ты, Коля, хочешь меня уболтать, чтобы я отказался от должности? Ну, чтобы тебя поставили? Так просто ты бы сроду ко мне не пришел, – он сказал поздно вечером, когда допивали вторую бутылку, а жена его Люда спать пошла. – Так вот хрен тебе! Я тоже жду, когда меня заметят и поднимут вверх. А тут шанс! Давай так: они решают, а мы им не мешаем. Лады?

Я ему сказал, что среди инструкторов наших он самый путёвый мужик. И нам надо вместе держаться. Кого поставят завотделом – не главное. Главное – поддерживать друг друга всегда. Назначение намечают через месяц. Недолго ждать. Стали мы с ним дружить. Он к нам домой, я к нему, на рыбалку вдвоём, по городу вечерами вдвоём гуляли. Разговаривали на темы житейские и политические. А я всё время думал о том, как бы его выключить из игры. И днём, и ночью. По-моему, даже во сне про это думал. И ведь нашел вариант!

У моей жены двоюродный брат, музыкант из Дворца профсоюзов, Костя, имел много друзей, тоже музыкантов. Все они пили как свиньи и знакомых имели всяких. Вплоть до шпаны и конкретных хулиганов. Сходил я к этому брату на репетицию. Принес «столичную» и солёных базарных огурцов. Да сала из дома прихватил копчёного. Посидели до двенадцати, до полуночи.

Я ему всю задумку свою не раскрывал. Сказал только, что вместе с одним барбосом работаем в одной конторе. Вроде друзья. Костя, честно, даже понятия не имел, где я работаю. Да ему до лампочки было. Ему – музыка, танцы во Дворце, девочки, портвейн до концерта и после. Ну и анаша, конечно. Без неё ни один уважающий себя музыкант вдохновения не получает.

– Вот этот хмырь, другом моим прикидывается, – сказал я Косте. – А сам к моей жене клеится. К сестре твоей двоюродной. Звонит ей, когда меня нет, домой приходит, если я в командировке. Она его отшивать устала. Злая как цепная собака на Лёню этого. Его наказать бы надо. Жена просит. Сам я, конечно, могу рыло ему начистить. Ты знаешь. Но он меня, поганец, сдаст начальнику и меня за «хулиганку» спрячут года на три.

Костя спрашивает, чего ж, мол, требуется вообще? Я ему предложил найти троих-четверых из шпаны. В воскресенье, в девять вечера мы выйдем из кафе «Колос» и через дорогу в парке на второй скамейке будем сидеть. Курить и трепаться. Шпана должна знать, что я буду в зелёной рубахе и белых брюках. Надо сделать так, чтобы «жиганы» нас разозлили, а драться первым кинулся тот, который со мной. В это время народу в парке много. Твои дружки должны бить нас обоих. Обязательно! Чтоб люди видели. За меня, говорю, не переживай.

Буду защиту ставить, но бить не стану. А то угроблю ненароком кого из них. Гуляющие, естественно, вызовут милицию. И найдутся свидетели, которые это подтвердят. Что, мол, мы первые начали. Расскажут под протокол. Ну, а дальше – моё дело. Ваши убежать должны, ясное дело, раньше милиции. Костя согласился и сказал, что это пацанам обычная развлекуха. Что они порезвиться придут обязательно. Ну, а я обещал, что точно рассчитаюсь с ними ящиком коньяка.

А сам думал так. В протоколе будет сказано, что Лёня пьяный был – это раз. Первый драку начал – это два. Всё. Скомпрометирован полностью. Его даже инструктором вряд ли оставят. А уж про кресло заведующего отделом забыть он может надолго. Если не выгонят. Пока руководство обкома всё не поменяется он в инструкторах так и будет штаны протирать.

В воскресенье мы усидели с ним бутылку армянского. Я ему предложил пройтись, протрезветь, да по домам. Погуляли мы и на нужную лавочку сели. Сидим, курим. Народу гуляет – не один десяток. Ну, человек пятьдесят рядом с нами точно сидело да бродило по аллеям. И подходят к нам четверо. Штаны широкие, кепки, фиксы позолоченные. Сначала курить попросили.

Ну, мы дали им. Один из них говорит в том смысле, что мы хрень курим. «Казбек». Кислятину. И один Лёне говорит. Сгоняй, мол в киоск, петушок, «Примы» купи и сам не позорься с «Казбеком». Это ж бабские папиросы. Да «Любительские» тоже они курят. Значит и ты баба. Или «петух опущенный»

И на ногу Лёнину встал. Наступил на туфель ботинком грязным и стоит.

Лёня-то протрезветь не успел. Крикнул ему так, чтобы все слышали. Ну, что-то вроде того, какой он придурок и не знает к кому вяжется. Пошел, кричит, отсюда, урка дешевая. Все, кто рядом был, оглянулись. И тут его Лёня толкнул, чтобы он с туфли спрыгнул. Ну, и понеслась! Я защищался профессионально. Кандидат в мастера всё же. Специально пропустил один удар, чтобы фингал появился. Ну, отмахивался тоже, конечно. Вяло, будто не умею. Потом смотрю – Лёня падает и головой, почти виском, цепляет конец лавочки. А лавочка из мелких брусков сделана. Рухнул он спиной на тротуар и вдобавок головой крепко к нему приложился.

– Убили! – закричали сразу несколько женщин. А мужики стали орать что-то вроде «держи их»! Ну, шпана смылась мгновенно. Опыт имели. Перебежали на другую сторону улицы и пропали в темноте первого же двора. А в милицию уже, конечно, позвонили. Будки телефонные все рядом. А милиции ехать на мотоциклах от управления – пять минут. Осмотрели Лёню. Один говорит – скорую вызывать? А второй руки скрестил перед грудью и головой мотнул влево- вправо. Не надо, мол.

– Эксперта вызывай и следователя. Я их спрашиваю: что с ним? А сержант позвал всех свидетелей, человек двадцать и начал расспрашивать – что и как было. Ну, ему и объяснили, что тот, который лежит, первым толкнул одного из парней. Те вроде бы закурить просили. Да пусть он сам и подтвердит. Это тётка одна крикнула.

– Он не подтвердит, – сказал сержант без печали, просматривая паспорт Березина. Он во внутреннем кармане лежал. Мой тоже забрали. – Он мёртвый. Убили его. Будем разбираться. Кто? За что? Свидетели – вот тут распишитесь и адреса свои оставьте. Надо будет – повесткой вызовем.

Мне стало плохо. Тошнило, тряслись руки и ноги. Так я и стоял перед милиционерами с открытым ртом.

– Вместе были? – спросил второй сержант.

– Да, – я кивнул. – Сидели, курили. Мы в обкоме работаем. По выходным тоже иногда. Вышли после работы прогуляться. Тут эти. Четверо. Курева у них не было. Мы им предложили «Казбек», а они засмеялись и объяснили, что такие папиросы мужики не курят, только женщины, да приказали, чтобы Лёня сбегал в киоск и принёс «Приму». Лёня отказался. И они сперва его молотили, потом меня. Ну и обоих вместе. А когда Лёня упал, все убежали.

– Нет – крикнула тётка из толпы. – Тот, который лежит, первый ударил одного из тех четверых.

Приехали эксперты. Потом труповозка. Тело осмотрели, всё записали и кинули труп в железный ящик с колёсами и крышкой, прицепленный к мотоциклу. А меня с собой забрали и до полуночи допрашивали, записывали всё. Потом я где-то три раза расписался и меня отпустили. Шел я и всё проклинал. И жадность мою. И подлость. Я понимал, что, объективно говоря, убил его я. Зашел в ресторан. Он до часа ночи работал. Купил бутылку коньяка и выпил до дна, когда уже к дому подходил.

Спать не смог. Всю ночь простоял на балконе. Жена так и не вышла. Рано утром я побежал к Березиным. Людмила уже всё знала. Она обняла меня и плакала минут десять. Рубашка моя вся мокрая было. Я погладил её по спине, но слов не нашел нужных. На похоронах был весь обком, родственники, друзья детства. Играл маленький духовой оркестр. Было очень много венков и добрых слов. Я стоял позади всех и к открытому гробу подойти не хватило духа.

Через две недели меня вызвал секретарь по идеологии и сказал, что печальное событие и мне дорогу перекрыло в кабинет заведующего отделом обкома. Мол, ты тоже был пьяный в общественном месте. Милиция это в протокол занесла. Поэтому бюро обкома решило направить меня в новый областной центр Кызылдалу заведующим отделом пропаганды горкома партии. До обкомовского кресла дорога временно перекрыта. Сам я её и перегородил для себя. Работай хорошо – перейдёшь в тамошний обком. Потом заберём тебя сюда. Понял?

Вот с того временя я здесь. Считай, три года мучаюсь. Или всё же была у меня совесть? Только жадность, корысть и зависть её затоптали ещё в ранней юности. И нет мне покоя. Я убил человека. Я! Не своей рукой, но всё равно – я! И с эти грехом я не могу больше жить. Но пока не придумал, как умереть».

Я сказал всё. Нигде не соврал. Даже в малости малой. Николай Гоголев поднял голову. Глаза его провалились и покраснели от накопившихся слёз.

Священник Илия покрыл его голову епитрахилью со своей рясы. Красивая была она, голубая с позолотой по краям и тремя парами вышитых золотой нитью крестов.

– Я сейчас от имени Божьего прочту разрешительную молитву и после неё Господь передаст мне: отпускает он тебе, раб Божий Николай, крещённый Савва, грехи твои названные и многие, или нет.

– «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит тебе, чадо Николай вся согрешения твоя, и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя…

Господь и Бог наш Иисус Христос благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо Николай, вся согрешения твоя: и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь».

– Отпустил грехи Всемогущий, – глядя на образ Христа тихо произнёс священник. И перекрестил Гоголева. – Но полностью очистишься ты от них после Литургии и святого Причастия, съев хлеб – тело Христово и выпив вина красного – крови Христовой. Литургия Иоанна Златоуста завтра пополудни. Не опаздывай, сын мой. После неё дождись причащения. Хлеб и вино вынесут и дадут всем, кто был на Литургии.

– Я не чувствую, что нет на мне больше тех грехов, – прошептал Николай Викторович. – Он точно отпустил их мне?

– Ты и не должен этого чувствовать. – Илия ещё раз трижды осенил его наперсным своим крестом. – Ибо избавление от грехов не твой труд, а милость Господня.

Живи без них и молись Господу за прощение, дарованное тебе его могуществом и любовью. Всё. Не опоздай на Литургию. Иди. И впредь не греши.

Он повернулся и медленно ушел за алтарь к святому Престолу. После услышанной исповеди ему хотелось хоть немного побыть одному. Священник не обязан запоминать исповеди и их обсуждать сам с собой или с другими. Но каждая исповедь всегда оставляла в душе священника свой отдельный шрам. И сколько их могла вместить душа, только Богу и было известно.

8. глава восьмая

Нового года ждали в Кызылдале напряженно, будто опаску имели, что в этот раз он возьмёт, да и прошмыгнёт, ветерком гонимый, городок «красный», который спрятан маленькой точкой и чуть заметными буквами на большой карте СССР. Сколько уж тысяч лет этому Новому году, точнее вечному его представителю Деду Морозу, который в других местах Санта Клаус, с ватной бородой, тряпичным тулупом да мешком, обшитым атласом две тысячи лет назад, когда китайцы придумали этот сорт шелка.

А ждали его с радостью внутренней, потому как не было ещё на Земле никого, кто бы не обманывался каждый раз, убеждая себя, что вот с Нового года жизнь его расцветет наконец, засыплет его деньгами, сделает доброй и ласковой жену, умными и послушными детей, а врагов всех изничтожит да здоровье мечтателю наконец принесёт с другого края планеты богатырское. Или пусть хоть просто сносное, позволяющее не думать о том, что вдруг – раз, и хватит тебя на полном скаку «кондратий» в виде инфаркта или рака желудка.

И ведь что прекрасно – не проскочил к всеобщей радости тысяча девятьсот шестьдесят шестой мимо городка степного, где собралось со всего Союза тридцать тысяч людей-подранков, сметённых метлой справедливых опасений о скором наказании, или мужичков и дам, так нашкодивших в семьях или обществе, что выхода имели они два всего.

Первый – скорбно удавиться дома на крюке для люстры. Второй – ночью уехать на паровозе куда подальше, осмотреться там и рвануть на союзного значения новостройку, где ещё глубже. Туда не суют нос никакие правоохранительные органы, а власть советская там как игрушка для публики, мечтающей хотя бы поимитировать умное правление народом. Её тоже ссылают в глухие «кушари» за провинности и неугоду высшим чинам на местах видных, достойных, в больших городах.

Условно досрочно освобождённые бедолаги летели на крыльях позабытой за «колючкой» свободы в унылые «зэковские» общаги, наскоро специально построенные для почти дармовой рабсилы, нужной пока ещё не богатому бокситовому рудоуправлению. Служителей божьих в виде епитимьи за «косяки» на прежних святых Престолах выталкивали из больших храмов в ничтожную по религиозным меркам церквушку.

Любимых читателями авторов всяких газет, спивавшихся как и артисты от популярности и значимости, оскорбительно полаявшихся с редакторами и режиссёрами, судьба вела верной рукой за шкирку в Кызылдалу. То же было и со строптивыми к дирекции учителями, проворовавшимися торговыми гениями, бывшими спортсменами, не сгодившимися в тренеры, и подпольными «цеховиками», успевшими свалить до суда. По доброй воле и с энтузиазмом заносило в Кызылдалу только выпускников школ, не желающих учиться дальше, а мечтавших оторваться от родителей. Их любили за юную глупость и они работали везде. Там, например, куда даже чудом смывшийся от следствия ворюга не шел, чтобы не унизиться.

Двадцать шестого декабря Виктору Сухареву, отцу Илие горжилуправление выдало трёхкомнатную квартиру почти на краю Кызылдалы. Дом панельный, украшенный мозаичными узорами из крашеного гравия, стоял посреди заселённого квартала и не доставали его ни ураганы, ни красная пыль, ни бураны, заваливающие вход в подъезд до пупа мужику среднего роста. Квартира выглядела на «пятерку». Тёмно-зелёные обои, лакированный деревянный пол, отдельный туалет и ванная комната – через стенку от него. Краны блестели никелем, окна – эмалью белой, В прихожей на стене висело огромное зеркало, а в спальне, свёрнутая над окном в рулон, на круглом штыре из нержавейки находилась чёрная плотная ткань. От неё шла верёвочка вниз к гвоздику. Ложишься спать, отцепляешь шнур и всё. У тебя в комнате ночь глухая, кромешная, беззвёздная. С размаха пальцем в кончик своего носа не попадешь без тренировки.

Виктор радовался как мальчик, которому папа обещал, но купил велосипед. Он бегал по комнатам, трогал батареи отопления, открывал краны и лил в раковины желтоватую воду, распахивал форточки и звонил сам себе в звонок на входной двери. Звенел он так, что на звук могла приехать хоть пожарная охрана, хоть милиция, а, вероятнее всего, злые соседи прибыли бы раньше. За час Сухарев понял как утихомирить звонок. Разобрал, согнул язычок и звон стал глухим как от головного колокола в центральном куполе церкви. Он сунул ключ в нагрудный карман и побежал на «межгород» звонить Марие, жене.

– Маша! – закричал он так, что тётка-оператор вздрогнула и поправила на голове сползающую, вязаную из лисьего меха шапку. В учреждении было почти холодно. – Машуня, собирайся. Я квартиру получил. Три комнаты, кухня большая, удобства раздельные. Сегодня куплю всю мебель. Холодильник и телевизор у нас можно без очереди взять. Гарнитур самый основной – чешский. Кухонный – из Румынии. Спальня советская, но красивая. Не только крепкая на излом. Магнитофон мне уже пообещали. Большой. «Днипро». Радиола «Рекорд». Посуду, пять сервизов и всякие стаканы, вилки, ложки из Зарайска диаконы Никольского храма привезут. Маша, собирай чемоданы. Одежду бери, больше ничего. К Новому году жду.

– Я так рада! – тихо ответила на крик Витиной души жена. – Только после подачи заявления месяц отработки. Знаешь же. А школа от дома далеко? Миша в седьмом учится хорошо. Почти все пятёрки. Там у вас учителя с мозгами? Дыра в забубённом месте посреди степи. Откуда там нормальные учителя. А в профсоюзы меня устроишь? Есть у вас? Я тут привыкла к профсоюзной работе.

– Всё будет. Машенька, всё будет как ты захочешь. И Мишке тут понравится. У нас секция бокса есть. Примет у отца эстафету. Выезжайте в Зарайск. Телеграмму дашь. Я встречу, – Сухарев помолчал и осторожно спросил: – Ты не передумала?

Маша тоже через долгую пауза сказала и закашлялась: – Нет. Не передумала. А вообще твоя, наша то есть ссылка в ваш дикий городок – это надолго?

– Ну, что ты, – уверенно ответил Виктор. – Это не ссылка. Епитимья. Наказал меня Митрополит Уральский и Омский за дело. Но наказание кончается всегда. Для всех. Думаю, ещё пару лет тут поживем и обратно.

– Ты не звони больше. Всё мне ясно, – жена задумалась. – Я телеграмму дам за неделю до отъезда. Ну, всё. Целую. Пока.

– Целую, – ответил Сухарев коротким гудкам и пошел ночевать в гостиницу. Квартира была пуста как голова у круглого дурака. Переспал бы даже на коврике. Но и его не было. Он долго раздумывал перед сном, а когда задремал, сверху, от звёзд потянулась привычная лента со словами, и снова монотонно убаюкивал тело, и ласково гладил сознание бархатный баритон из другого, возможно, мира.

(сон третий Виктора Сухарева в ночь на двадцать седьмое декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года в Красном городе Кызылдале).

«-Ты служишь в церкви, а, значит, поясняешь прихожанам суть истины, на которой держится Вера, суть разницы между истиной и правдой и суть лжи. Ты должен говорить людям об этом, потому, что никто этого не знает. Не потому, что глупы прихожане. Нет. Неверующие тоже почти все путаются в понятиях этих и по неразумению подменяют одно другим.

Мне дозволено разочаровать тебя, ибо только высший разум знает сходство и разницу между ними. Только он видит беду в том, что не способен даже умный доктор каждому человеку на Земле объяснить эти понятия как факт высокой или низкой нравственности. Ложь и правда не объективны всегда. Это плоды творения самого человека. В природе не существует ни правды, ни лжи. Мы придумываем их сами для своих добрых и недобрых намерений. А вот Вселенная, она руководствуется Единой Истиной. Истина – что? Это факты, события, явления, которые можно не осмысливать вообще, Потому, что они миллионами лет не поддаются изменениям. Все они стабильны, очевидны, закономерны, и управляются Вселенской природой.

Ну, естественно, и земной гармонией. Истина – это то, что ясно, понятно всем и несомненно. Её нельзя переиначить под чьё-то желание. Вращение Земли, смена времён года, дня и ночи, течение времени, рождение и смерть, Есть ли надобность это осмысливать? Нет. Потому, что всё равно ничего не изменится. Сколько не размышляй, как ни крути, а всё останется, как было всегда. Воздействие природы на жизнь земную кто отменит? Кто, например, опровергнет истинную разницу между жарой и холодом, водой и пламенем, человеком и тараканом?

Вот – истина. Её невозможно где-то увидеть или потрогать, так как это не материальный предмет, а простое и точное понимание того, что совпадает с действительностью. Истину можно только понять или осознать. А если Бога взять? Для кого-то он бесспорен как трава на Земле и является истиной. Кому-то плевать на Господа. Миллионы людей обходятся без веры в него и ничего, живут. Значит, не истина он, хоть тебя такой факт разочарует и оскорбит.

Вернёмся на шаг назад. Что касается лжи и правды, это плоды действий человека, который сам создаёт их возникновение и умеет ими управлять.

Я, слуга Вселенского разума, и то не умею видеть правду. А все ли способны распознать правду? Можно ли считать правдой всякие добавки, придумки, когда к существующей объективной реальности примешиваются эмоции, собственные мнения, оценки, возникают какие-то страхи, какие-то опасения? Можно ли дать стопроцентную гарантию того, что то, которое ты считаешь правдой, и есть правда? Вряд ли. Особенно если есть твоя правда, правда соседей и вообще далёкая чужая правда.

А правда ведь на самом деле никогда и никому не принадлежит. Это просто самостоятельный отдельный реальный факт. Именно факт, который есть именно такой, какой есть. И его не надо переделывать под себя или подгонять под нужды каких-то людей. Но ведь переделывают. Подгоняют под свою надобность. Веками лучшие умы и обычные люди пытаются понять, как устроен мир, они ищут правду. Это требует массы усилий, умения видеть мир глазами других, просит глубокой проверки своих предположений.

Никто, например, не знает всю правду о себе. Если её искать, значит надо подвергать самого себя сомнениям, видеть в себе и плохое. Для многих это трудно и даже невозможно. Это встреча с пугающим незнакомым, которое всегда вызывает тревогу, потому поисков правды о себе сами люди избегают.

Правда – это то, что существует в действительности, соответствует самому реальному положению вещей. То есть правда – это что-то безличное, лишенное эмоций и красок. Это просто голый реальный факт, данность. Близкие к истине. Но истиной стать правде не даём мы сами. Человек устроен таким образом, что он всегда склонен давать оценку хоть чему: себе, людям, событиям или предметам. Каждую ситуацию он пропускает через себя, особенно если это касается его самого или людей ему небезразличных. Добавляя к факту что-то своё или услышанное, он меняет правду на её иллюзию.

Таким образом, происходит искажение. Правда перестает быть правдой, украшенная красивостями, или изуродованная враньём, ложью. Потому и бывает так, что у каждого своя правда и правд этих много вокруг одной-единственной истины. Ну, теперь немного о лжи. Она глубоко безнравственна, но, к сожалению, люди сами называют её хоть и больной, но всё же нравственностью. Ложь – это обманное утверждение, распространяемое человеком сознательно, Он знает, что его слова и убеждения не соответствуют действительности. По множеству причин скрыть правду ложью умеют все люди. И таких, кто никогда не врал – вообще нет нигде.

Стремление отстаивать личные интересы часто заставляет человека искажать реальности. Он пытается оформить свою ложь очень обтекаемо или вовсе выдумать нечто несуществующее, выдав одно за другое, благодаря чему быстро получить выгоду. Для получения выгодных результатов от обмана используются те же обходные методы и тогда возникает эффект «снежного кома», который очень быстро делает человека патологическим лжецом.

Есть примерно двадцать распространенных видов патологической лжи, от которых надо лечиться у психиатра. Но они же специально и профессионально используются руководителями и политиками для более лёгкого управления людьми. Несколько раз уверенно повторенная ложь воспринимается народом быстрее и лучше, чем правда. Вот эти хитрости: продуманное умолчание, полуправда, двусмысленность, подмена понятий, преувеличение и преуменьшение, приукрашивание, доведение до абсурда, симуляция, мошенничество, фальсификация, мистификация, сплетня, клевета, лесть, изворот, блеф, искусственное сопереживание, ложь из вежливости, ложь во спасение, самообман.

Нас могут убедить в чем угодно с помощью многократного повторения. Да мы и сами себя можем убедить, если любую непроверенную информацию говорить себе много раз. Не надо много повторять в мыслях что угодно, реально не подтверждённое точными фактами. Не думай, отпусти сомнительные мысли, и станет кристально ясно, что ни чужая правда, ни ложь больше не имеют смысла, так как без мыслей нет того, чего нет. Только то остаётся, что есть. Правда. Истина. Я даю тебе эти знания для общего понимания и пользования. А ещё потому, что ты работаешь с душами людей, принимаешь исповеди и покаяния»…

Перед рассветом «кинолента» в спящем сознании Виктора задёргалась, буквы стали расплываться, а голос неземной пожелал Сухареву здоровья и стих. Исчез. Уже привыкший к этим странным снам, которые стали приходить пару раз в месяц именно в Кызылдале, Красном степном городе, Витя понял, что это и есть его личная Высшая школа жизни. В которой, как и необходимо роду людскому, преподаются правильные понятия морали и нравственности, которые важнее других знаний и наук. Хотя нравственность, например, к наукам никто, кажется, и не привязывал.

Или Сухарев просто не знал об этом. Но то, что он мудрел именно после этих колдовских снов, было настолько явно, что Виктор даже растерялся. Он начинал чувствовать, что понимает многое о жизни так, как удаётся старикам, да и то не многим. Но кого благодарить за эти уроки, узнать или догадаться не получалось. Ходил он вокруг Кызылдалы по степям, искал след упавшей звезды из Вселенной Разума, которая рухнула и провалилась в степь, поросла ковылём, сравнялась с солончаковой поверхностью да струила из недр те знания, которые у людей обычно копятся десятилетиями, да и то не у всех. Искал, но и слабых признаков чего-то не земного не нашел и остановился на том, что во сне знания рождает для него его же разум. И это как-то связано с красной пылью. В ней есть, похоже, неизвестная другим аномалия. А, может, и остальным видятся эти странные сны разума, которые не чудовищ рождают, а мудрость. Просто все об этом молчат. Как и он сам.

Сухарев даже в Зарайск собирался поехать, рассказать в диспансере психиатру о том, что с ним происходит. Потому как ему иногда казалось, что с какой-то дури у него пошли нелады с психикой. Может, конечно, и не было болезни. Но сам Сухарев не считал свои сны подарком судьбы, а понимал их как отклонение от нормы, о чём всё же надо доложить психиатру. На всякий случай. Да вот только вырваться в Зарайск не успевал. Решил, что Машка приедет с сыном, он их обустроит как положено, а потом отец Автандил пошлёт его в командировку. В Никольский храм. Вот тогда он и сходит в диспансер. Если, конечно, не свихнётся раньше и не увезут его, обалдевшего от избытка мудрости, принудительно из Красного города на угрюмого цвета машине психиатрической скорой помощи.

Ну, да ладно. Всё это скоро будет. И жена приедет, и психиатру он точно покажется, и Господу служить будет не по сану священному, а по желанию и совести. А пока надо было сделать новоселье. Праздник свой обозначить перед товарищами по службе и хорошими знакомыми. И прекрасно бы под самый «Новый» подгадать. С нового года – новая жизнь в своём жилье, которого у Виктора ещё никогда не имелось. Он позвонил своему хорошему приятелю, у которого исповедь принял, Коле Гоголеву, начальнику из горкома.

– Привет! – обрадовался Николай Викторович. – Всё оплатил? Можно давать команду, чтобы весь интерьер завозили? Они не просто притащат в навал заказанное, а и установят, подключат. Ты, Витя, в час дня дома будь. Расстановкой управлять хозяин должен. Так – нет?

– Всё! С меня ящик «армянского»! – Сухарев умылся, обулся в валенки, нацепил почти белый тулуп, выданный в церкви, ушанку кроличью, побежал в буфет и после двух стаканов кофе с четырьмя сосисками в тесте совсем отошел ото сна своего, дай бог, вещего, хоть и фантастического. Вытирая на бегу платочком крошки с губ, пошел он в свою квартиру. Отец Автандил вчера осенил его крестом трижды и отпустил на три дня. Чтобы Виктор без аврала в новое жильё вошел.

– Отслужишь после праздника за себя и иерея Исидора. Ему тоже на три дня в Зарайск надо. У матери день рождения юбилейный. Шестьдесят лет. Помолись святой Матроне. Пусть поможет избавиться от малых грешков и смертного одного до Нового года. Прелюбодействовал на той неделе с Натальей из библиотеки? Не отрекайся. Донесли мне. Не бойся, не она сама. Но в другой год со смертным грехом лучше не переваливайся. Я бы сам тебя исповедовал, но сейчас уезжаю домой на праздник. В Ставрополь.

– Натуральный КГБ, а не храм божий, – развеселился Сухарев. – Всех насквозь видите. А сколько я вчера утром сосисок в тесте съел?

– Так четыре ведь! – ещё радостней развеселился протоиерей. – Ладно, занимайся делом. Бог в помощь.

– Ну, точно КГБ, – Виктор огляделся. Никого вокруг не увидел.– А! Так я же, блин, сам ему говорил, что всегда пью стакан кофе с четырьмя сосисками в тесте и наедаюсь вполне. Но Наташку как он вычислил? Господь шепнул, не иначе. Он всё видит, потому, что он везде всегда. И во мне с Автандилом, естественно.

Вечером в десять часов в квартире всё было так, будто Сухарев жил в ней минимум пару лет. Уютно, красиво. Посередине зала стоял стол. Светлый, полированный, раскладной. Раздвинуть – так вокруг человек двадцать сядут.

– Погуляем, – сказал себе Виктор и пошел в дежурный магазин, один в городе, не закрывающийся на ночь. За коньяком, водкой, пивом и минеральной водой. Взял чемодан. Купить надо было много. Особый потому что случай. – А закуску завтра выкуплю за день.

И время, направленное к новоселью и переходу в шестьдесят шестой год, рвануло уверенной рысью, как тренированная беговая лошадь. Горкомовец Гоголев, чистый духом и после исповеди безгрешный как дитя в утробе, поставил Сухареву телефон и какую-то неведомую в Кызылдале телевизионную антенну, которая давала на экран цветного телевизора «Темп-22» потрясающее реальностью цветов изображение. Жора Цыбарев достал где-то в Зарайске звуковой комбайн.

В одном корпусе и магнитофон был, и проигрыватель плюс радиоприёмник с шестью диапазонами. Двадцать девятого декабря на центральную площадь приехал грузовик из Зарайска. Из кузова во все стороны торчали маленькими иглами вырубленные на Урале молодые пушистые ели. Проредили егеря лес. В горах этих елей было как волос на голове и лице Карла Маркса. И если днём идти по городу, то ни встречных, ни поперечных знакомых распознать не имелось возможности. Все, кто мог двигаться, шли, прикрытые пахучим еловым грузом, как шпионы в импортных фильмах прятались за чёрными очками и плащами с поднятым почти до очков воротником. А когда тридцать первого с семи вечера к Сухареву повалил народ – он быстро понял, что одного стола мало, а стульев вообще, считай, нет.

– Виктор, не журись! – потрепал его по причёске Цыбарев Георгий. – Я комбайн музыкальный на грузовике притащил. Машина под окном стоит. Сейчас из столовой рудоуправления стырю до завтра три-четыре стола и штук двадцать стульев. – Валера, Саня и Слава Федорченко – за мной!

Это он с собой притащил четверых парней с рудника и трёх девушек из управленческого комитета комсомола. Девушек звали Надя, Лариса и Люда.

На Ларису глаз Сухарева лёг тяжелым камнем. Гранитным надгробием с могилы очень большого человека. Что в ней было особенного? Всё! От глаз синих, глубоких как небо, до тонких пальцев пианистки, лауреата мировых конкурсов. На трёх пальцах сидели перстни с камнями. Один – хризолит, другой – бирюза. Третий – агат. И браслет она надела агатовый. Серебристое платье выше колен открывало удивительно красивые ноги, а золотой крестик на такой же цепочке пропадал в глубокой впадине на груди.

– Снегурочка? – спросил её Витя.

– Баба Яга! – засмеялась Лариса. – Ступа на лестничной клетке. И метла.

– Полетаем ночью? Выдержит двоих? – Витя смотрел ей в бездну глаз.

– Тебя выдержит, хоть ты и очень большой, – серьёзно сказала Лариса и вынула крестик из пропасти. Уложила его поверх груди завидного размера, и платья, отливающего сиянием новой серебряной монеты. – Но много не пей. Не люблю летать с пьяными.

Что было на новоселье и новогоднем празднике у Сухарева, можно описать только отдельной книгой. Всех было много. И всего – не меньше. Священнослужители в мирских костюмах-тройках и красивых рубашках с импортными галстуками. Из рудоуправления Жора привёл почти роту, если переводить на язык военных, да горкомовских ребят с Гоголевым пришло десятка полтора, не меньше. Все принесли какие-то подарки и сложили их горой в одной из спален. А Коля, освободившийся от грехов, подарил Сухареву редкие, фактически коллекционные золотые часы «Луч» Минского завода. Долго ели и пили, смеялись, танцевали и пели, травили анекдоты, а между ними вталкивали витиеватые, но оптимистические тосты и здравицы. В двенадцать открыли одновременно десять бутылок шампанского. Новый дом дрогнул, но устоял. Только некоторые, за столом сидящие, оглохли минут на десять. Что не мешало им, не слыша себя, славить новый год и новое Витино жильё.

Часам к трём ночи народ постепенно исчезал партиями и в одиночку. В четыре утра дома остались трое. Ёлка, Витя и Лариса. Кроме ёлки, которая не пила, молодые и весёлые от событий Сухарев и Лариса Латышева употребили ещё по бокалу шампанского, закинули поверх него по половине плитки шоколада, станцевали фокстрот под пластинку с саксофоном и кларнетом композитора Бише, после чего Лариса с улыбкой спросила.

– Ну, не передумал полетать с ведьмой?

– С такой Бабой-Ягой и без метлы да ступы улетишь так, что и не найдёт потом никто, – он взял её на руки и унес в спальню.

Год начался с греха. А как его встретишь, так и проведешь. Но это – чисто авторское. Банальная мысль. Но пусть будет хотя бы она. Потому как у девушки Ларисы, уже снявшей серебристое платье и всё остальное, да у Виктора, упавшего за неделю во второй смертный грех, не было ни одной, даже худосочной мысли до полудня первого января Нового, почти ничего хорошего не несущего Сухареву года. А вот этого, конечно, кроме Господа знать было никому не дано.

9. глава девятая

В церковь Сухарев пришел с чертями в голове. Они били изнутри кулаками и копытами по всему черепу, бодали нервы мозга рожками и выдували из Витиного рта адский смрад.

– Ты как служить собираешься? – глянул на него грустно протодиакон Савелий. – Ты вонью водочной аромат ладана глушишь. Да и качает тебя. Грохнешься об иконостас – все образа святые слетят на пол. Хорошо прихожан после праздника нет, считай. А то позор же!

– Коньяк я пил ночью. Не водку. А вонь такая же. Странно, – Сухарев уже переоделся в священника и смотрелся глупо в рясе, с крестом наперстным, епитрахилью и опухшим лицом с красными глазами над всем этим священным облачением.

– Иди, отдохни сегодня, – отец Савелий кивнул на икону Богородицы.– Не гневи пресвятую Марию. Да и сына ея. Я вот тоже у тебя праздновал, а какая разница меж нами!

– Хэ! – сказал отец Илия. – Я-то грешил почти всю ночь знаешь с кем. До полудня. И пил попутно. Кто выдержит? Хорошо. Не служба мне в таком облике. Господь, может, и простит. Но пойду, действительно. В порядок тело с душой верну. Завтра с утра – я на работе. Морозову не говори только, хорошо?

– А отец Автандил послезавтра вернётся. Не скажу. Да ты сам к тому дню уже нормальный будешь. Ступай с Богом, – отец Савелий шагнул назад. Очень уж сильно несло от иерея перегаром.

Отец Илия тяжелой поступью, запинаясь и покачиваясь, ушел в ризницу и переоделся в Виктора Сухарева.

– Где же Лариска живёт? – он закрыл за собой притвор, вышел на паперть и глотнул сразу кубометр зимнего колючего воздуха. – А! Есть же записка её. В кошельке, по-моему.

На фантике от конфеты «Грильяж в шоколаде» с обратной стороны была почти не читаемая запись. Сухарев вышел на свет и под наклоном фантика надпись расшифровал: Ул. Горняков, двенадцать, кв. семь.

– Всякий, делающий грех, есть раб греха, – Сухарев сжал голову, в которой не переставали беситься черти. – Это в Новом Завете упомянуто. В Евангелие от Иоанна. Ну, а раб, он и есть раб. Любую волю обязан выполнять. Сейчас имеем волю Греха. Выполняем, пропади оно всё пропадом! Лариска мучилась почти так же. Она сняла все цацки, гуляла нетвёрдо по квартире без пудры на лице, с бигудями на блестящем волосе и в линялом полосатом банном халате. И всё равно оставалась красивой. Крайне редкая, способность была у Ларисы – не терять шарма при любом безобразии туловища.

– У меня наливка есть вишнёвая, – она достала из кухонного шкафа красивую бутылку и два стакана. – Сладкая. И всего двадцать градусов в ней. Надо успокоить организмы. А то ведь пахали как трактора в посевную. Без остановки. Даже пили, не отрываясь от сладкой нашей мороки.

Выпили по два стакана. Посидели.

– Ну? – спросила Лариска.

– Давай на озеро двинем, – предложил Сухарев. – У тебя санки есть?

Она принесла из кладовки санки с длинной джутовой верёвкой. Оделась. Выпили ещё по сто граммов и побрели на озеро. Сухарев таскал санки с Лариской как владимирский тяжеловоз, не быстро, но упорно с криками «ух, ты!», падениями и лёгким матерком, который сам просился наружу в виде неслышного подруге шепота. Через час бега по окружности озера Сухареву стало легко, радостно и он остановился.

– Теперь ты впрягайся, – протянул он Ларисе поводья. – Вишь ты – как омолаживает физкультура.

– Я помру – тягать такого быка, – улыбнулась девушка. – Слушай, а ты вот поматросить-то меня поматросил. А бросишь когда? Не сегодня?

– С чего бы я тебя бросал? – Сухарев с трудом втиснулся в санки с высокими алюминиевыми ограждениями сверху. – Жена, похоже, вообще не приедет. Говорил с ней три дня тому… Она в обкоме профсоюзов небольшой начальник с большой зарплатой. А Челяба – город! Театры, концерты народных артистов. Утёсов пару раз в год приезжает. Кызылдала у нас что? Дыра. На карте не видно. С лупой надо искать. Она сказала. И так сказала, что понял я – будет она ждать, когда меня в тот храм, главный на Урале, обратно позовут. А меня не позовут.

– Ты же сказал, что тебя временно сюда послали. В наказание. На пару лет.

– Самое постоянное – именно то, что считается временным, – засмеялся Виктор. – Кому я в том храме нужен? Они уже туда своих давно притащили. Друзей, родственников. А мне и здесь хорошо. Ты вот есть.

– Наташка из библиотеки, – хмыкнула Лариса.

– Культурный городок у нас. Вся особо ценная информация у всех в ушах, – Сухарев растёр на лице снег.– По радио, что ли передают каждый день в «последних известиях»? Наташка – это с голодухи. Я из Челябы скоро, считай, год как выехал. А жена там. Здесь отец Автандил и священная братия. Диаконы, певчие, клирики, два иерея кроме меня и протодиакон Савелий. А ты не от голодухи у меня. Голод Натаха маленько устранила. Ты – души моей просьба желанная. Нравишься ты мне. С первого взгляда.

– Что с первого взгляда? Любовь? – Лариса с трудом потянула сани.

– Не… Любовь дело наживное, – крикнул Сухарев. – С первого взгляда любовь только идиотам грезится. А я умный. Будет любовь, ну, и слава Богу. Дурить-то тебя да и себя зачем? Но одно скажу. Хочу, чтобы ты была со мной долго. Ты красивая и не дура. Не шалава, нутром чую, хоть и легла под меня с разбегу. С первой встречи.

– Так понравился ты же мне не вчера, – Лариса почти побежала. – Давно. Я тебя видела часто. И в церкви была не раз. Втихаря. Хочу в Бога верить, но никак не получается. Не понимаю чего-то, наверное. В комитете комсомола рудника про то, что я в церковь ходила, не знает никто. Уже выгнали бы. Рудоуправление рядом с гостиницей, Витя. Ты мимо моего окна ходишь каждый день. Давай сегодня у меня останемся. Ужин сделаю – вилку откусишь. И торт. А? Только без градусов всё пьём. Компот. Лимонада дома пять бутылок.

– Пойдёт! – снова крикнул Сухарев.– Вези меня, инвалида первой группы, домой. Лечить инвалидность.

Обоим стало так смешно, что Лариса не смогла сани тянуть, а Виктор от хохота выпал в тонкий слой снега надо льдом. И вечер, и ночь проскочили, как скорый поезд мимо маленькой станции, где нет остановки. Проснулись Витя с Ларисой в хорошем настроении, поцеловались, умылись, потом она села пудриться и краситься, а Сухарев допил компот и как-то сумел присесть рядом на крышку трюмо.

– А у тебя сейчас есть кто?

– Есть, – Лариса чиркнула щёточкой с тушью по реснице. – Он электрик из нашего управления. Сибиряк. Я-то из Златоуста. От Челябинска не далеко. Работала инструктором в горкоме комсомола. Один из секретарей стал ко мне клеиться. Противный, глупый, лысый и наглый. И рожа в прыщах. Тридцать шесть лет ему. Не подросток созревающий. А мне двадцать пять. Тоже не девочка, вроде. Ну, я полгода выдержала, а потом даже не рассчиталась и сбежала в Зарайск. Там в горкоме мест не было. Зав. орготделом позвонил сюда, в рудоуправление. И вот я уже два года тут в комитете отвечаю за работу с несоюзной молодёжью. Агитирую её в комсомол вступить.

А Серёга Перегудов, электрик, По пьянке морду набил начальнику СМУ, где работал. Это, по-моему, в Омске. Ну, его милиция за горло и прихватила. Заявление начальник написал. Мужик, блин. Ну, ответил бы. Или просто уволил. Неделю таскали парня на допросы и следователь обещал посадить его на год или два… Не помню. Серёга и сбежал ночью пока под стражу не взяли. Кто- то подсказал ему конкретно про Кызалдалу. А здесь сам вздумал в комсомол вступить. Ему двадцать три года. Пришел, меня увидел и начал ухаживать. Месяцев пять обхаживал. Ну, и… У меня тоже долго никого не было.

Да он тебя сам найдёт. Про нас с тобой тут уже все знают, кому надо. Я девчонка – сам видишь какая. Фигуристая, смазливая. Финтифлюшка с виду. Ты – вообще! Мужик – красавец. Священник! Да все про нас знают уже. Два дня – и народная известность! И Серёга, если не успел, то завтра уже в курсе будет. Он бешеный вообще. Шальной. Так что…

– Да ладно.– Сказал Сухарев серьёзно. – Отстоим. Если ты сама выбираешь меня, конечно.

– Да. Выбираю тебя, – Лариса опустила не докрашенные ресницы.

– Тогда точно отстоим! – Улыбнулся Виктор. – Пошли работать. Пора.

В церкви шумно было. Два прихожанина всего ходили от иконы к иконе. Кричали дьяки, подьячие, иереи и сам протодиакон Савелий. Они бегали по залу, забегали даже в комнату, назначенную для поминовения душ, в иной мир отбывших, почему-то даже к святому престолу их носило. Физиономии были у них злые и растерянные.

– Вот же нелюди! Нечистая сила! – хрипел от долгого крика дьяк Фрол.

– Чего стряслось-то? – тоже закричал Виктор. Он шел переодеваться, но суета нервная его остановила.

– Икону украли! – подбежал к нему отец Савелий. – Деревянную. Лик святого великомученика Пантелеймона. На золотом фоне роспись. Золото настоящее. Редкая икона. Восемнадцатый век. Там один оклад из серебра стоит тысяч десять на черном рынке. Я её из Воронежа привёз. Моя личная. От деда осталась. Ну, как украли, как? Она висела вон там. Почти три метра от пола.

– Когда кто её видел в последний раз? Кто обнаружил, что украли? Кого запомнили из прихожан утренних? – Виктор не стал переодеваться. – В милицию заявлять – пустое дело. Не будут они нам помогать. Знаю.

– Утром, часов в восемь, было чуть больше десятка людей. – Вспомнил дьяк Фрол. – Я освятил хлеб. Тётка немолодая испекла и принесла. Кто-то дома хворает у них. Что видел попутно? А! Заходили мужик с женщиной. Лет по тридцать им. А вот одеты они были странно. Он в полном рыбацком обмундировании. Сапоги болотные, штаны и куртка брезентовые. И шляпа тоже на нём непромокаемая. Она в спортивном костюме под тулупом, в сапогах резиновых и при такой же шляпе. У мужика в руке две длинных удочки.

– Сейчас зима, бляха! Прости, господи за слово неверное, – поднял Витя палец над головой. – Какие могут быть длинные удилища? Сейчас мормышки нужны. Двадцать сантиметров, а то и короче. Ну, дальше что?

– Тр-р-р! – хлопнул в ладоши отец Савелий. – С удочками? В храм? Кто пустил?

– Да все при делах были. Не обратили внимания, – смутился иерей Тихон.

– Удилищем он икону и снял, – сказал Сухарев. – И спрячут они святого Пантелеймона на озере. Никому в голову не придет там искать. Подождите. Найдём сегодня. Продать её можно только в Зарайске. Скупщикам. Но в Зарайск сегодня не повезут. Побоятся. Мы можем на дороге все машины проверять и автобусы. С милицией. Ну, это они так подумают. Потому вещь должна отлежаться. Дня три хотя бы. Чтобы накал наш притух. Поэтому искать надо сейчас. Вы будьте в храме, а я возьму ребят надёжных, да прошерстим камыши и снег возле берега.

Он побежал на рудник, нашел Жору Цыбарева и всё рассказал.

– Сейчас возьму три мотоцикла и парней шустрых. Подожди, – Жора смачно выматерил воров и убежал. Через полчаса шестеро крепких ребят вместе с Виктором разъехались вокруг озера, которое сто лет плескалось возле старой деревни. Рядом с городом почти.

– В прорубь вряд ли сунут. Надо футляр непромокаемый. А эту штуку у нас найти – проблема. Значит лучше всего смотреть следы на снегу, какие к берегу идут, – подумал вслух Сухарев и крикнул на другую сторону озера. Там трое катались на мотоциклах рядом с берегом. – Эй, мужики, с коней слезайте. Пешком аккуратно ходите. Ищите следы в сторону берега.

Бродили часа полтора. Большое озеро. Снега – до колена. Быстро и не пойдёшь. И тут Жора Цыбарев ещё раз крепко матюгнулся и закричал.

– Сюда все! Тут она!

Мотоциклетные моторы пугнули тишину и серых уток, привычно в тиши расслабившихся на поверхности мелкой полыньи. Метрах в трёх от берега в снегу торчала обломленная камышина. Низкая, до колена. Лохматый кончик выглядывал из сугроба. Под стеблем, плотно завёрнутая в три слоя брезента, лежала вдавленная и присыпанная снегом икона. Сухая, чистая.

– А по-другому они бы и не стали ховать стыренное, – улыбнулся Сухарев. – По квартирам милиция за день бы город обошла. А искать боящуюся сырости вещь на озере в снегу милиция могла не додуматься.

– А ты как допёр? – удивился Жора. – Вот мозги у тебя, Витя! Тебе надо в ЦК КПСС работать. Через год и коммунизм бы построили.

– Блин, вот сны свои странные я смотрю и слушаю не напрасно, – Сухарев молчал и гладил икону. – Что-то таинственное они добавляют разуму. Вот, правда, как я сообразил? И ведь не размышлял, не прикидывал, не путался. Сразу в башку приплыло нужное. Как? Кто помогает? Ну, не сын Божий. Точно. Лично мне он ещё ничем не помог. Только проблем навешал как игрушек на ёлку.

А сны не только о правде и лжи рассказывают. Что-то попутно и незаметно нечеловеческое в разум толкают. Чутьё. Предвидение, что ли? Я вот и сейчас нутром чую, что на сегодня это приключение – не последнее. И что жена не приедет – знаю точно. И Лариску внутренним взором видел до того, как она на Новый год пришла. И понимал, что это моя женщина. Как?

А вечером сидела в голове мысль такая, что протоиерей Автандил останется в Ставрополе. Снова его заберут. Простят. А я буду вместо него здесь настоятелем. Но не Божий это промысел. Не его подсказки. Не было никогда такого. А служу я Господу уж больше десятка лет. Но кто теперь повелитель, учитель и наставник? Из какого мира, если не из Божьего? От сатаны вряд ли. Зачем ему меня правде учить? Это дух разума из другой вселенной. Чувствую. Только почему меня выбрали? Я же простой как воробей. На тысячи других похожий. Странно это всё…

– Что, погнали? – крикнул Георгий.

– Прыгайте по сёдлам, – сказал парень из управления. – Обед скоро. Живот подсказывает.

Какая радость носилась по храму вокруг воздвигнутой на место иконы. Все священнослужители молились Пантелеймону с колен. Песни пели церковные, благочестивые псалмы читали. И смеялись весело, искренне. Как дети. Сухарев переоделся, аккуратно разместил наперсный крест на середине рясы да епитрахиль надел красивую, голубую с позолоченными крестами. Поговорил о нуждах насущных с двумя пожилыми прихожанами. Их дети сюда привезли. А места им в Кызылдале не нашлось. Было мужу и жене пятьдесят, не больше. Можно работать. Но для этого города они казались стариками и деться им было некуда. Отец Илия дал им несколько хороших советов, успокоил, предложил пойти на главпочтамт. Там почтальонов не хватало. Точно знал. И только пожилая пара успела сказать ему спасибо, как с шумом распахнулся притвор и кто-то втолкнул в зал Ларису. Она выглядела растрёпанной и под носом засохла струйка крови. Пальто расстёгнуто, платок развязался и на сапоге каблук скосило. Сорвало с гвоздиков.

– Ты где, сука?! Иди сюда, поп хренов! Я, падла, из тебя распятие сделаю прямо на стене! – орал пьяно высокий жилистый парень. В левой руке он держал воротник Ларискиного пальто, а в правой нож. Сзади маячили еще две фигуры. На просвет лица не просматривались, но стояли они крепко, кашляли, уперев руки в бёдра.

Отец Илия передал прихожан протодиакону и они пошли молиться. А сам подошел к Ларисе и мгновенно оторвал её от руки парня.

– Ты Сергей? – спросил он тихо. – Девушку бить – не мужское дело. Срам один. Вы тут не разоряйтесь. Тут храм и дух Господний.

– Хрен бы я клал на дух и на храм твой долбанный. Иди сюда, сучара! Я из тебя повидло давить буду, – рычал Серёга. Двое других молчали и переминались с ноги на ногу.

– Э! Не здесь, – улыбнулся иерей Илия. – Я переоденусь и прямо сейчас выйду. Быстро. Ждите на крыльце. Идём, Лариска.

Он провел её мимо амвона в ризницу, снял рясу и подрясник, крест, уложил на сундук епитрахиль, накинул свитер, брюки и ботинки.

– Вон новый завет. Почитай пока. Я скоро, – он показал Ларисе, где книга лежит.

– Они тебя убьют, – прошептала Лариса и закрыла руками лицо.

– Ну, так ты ж похоронишь с почестями? Оркестр чтоб был. Плакальщицы.

Сухарев вышел на паперть.

– Отойдем за угол? – предложил он парням, от которых несло свежей водкой. – А то зачем меня при людях убивать? Они бояться будут. Пошли за угол.

Серёга первый шагнул к Виктору и махнул ножом. Сухарев тяжелой рукой поймал его челюсть правым крюком. Серёга рухнул сразу и затих. Сухарев подобрал нож и швырнул его в маленький садик за церковью. Невысокие деревца до половины роста засыпало снегом и нож провалился в него без следа.

Одним прыжком Витя долетел до второго драчуна, крепкого коренастого паренька с фиксой. Тот размахнулся, но наткнулся на короткий апперкот и улетел, сгибая деревца, в сугроб. Изо рта у него брызнула кровь. Парень был тяжелый, поэтому пробил снег телом до земли. И исчез из вида. Третий сначала тоже шагнул к Сухареву, но потом резко развернулся и, не смотря на скользкую дорожку, очень быстро убежал.

Сухарев поднял голову Серёги, потер ему лицо снегом и ладошкой похлопал по щекам. Он открыл мутные глаза и пытался сообразить, где лежит и зачем. Через минуту понял.

– Это я в церкви поп, как ты выразился, – потрепал его за шею Сухарев. – А без рясы на улице я Витя Сухарев. Забирай своего напарника и пошли нахрен отсюда. Тут всё же церковь. Не пивнуха. А ещё раз к Ларисе ближе ста метров подойдешь и она мне скажет, я тебя вырублю, увезу в степь и там закопаю. Никто не найдёт. Никогда. Веришь мне?

Серёга моргнул и выдавил хрипло.

– Хорош, братан. Я догнал. Всё. Не трогай больше. Лариска мне так… Найду другую. Тут их…

– Ну, ведь умный же парень! – усмехнулся Сухарев. – Быть тебе главным электриком комбината. Доставай второго героя.

Серёга на слабых ногах пошел в скверик, выкопал товарища и они, оглядываясь, пошли заливать горе в пятую пивную напротив редакции газеты «Новь Кызылдалы».

– Ну?! – вскрикнула Лариса, разглядывая Виктора. Искала следы драки.

– Что такое? – Сухарев тоже внимательно посмотрел на свитер. Крови не было. – Да нормально всё. Поговорили. Они со мной согласились. Я их убедил.

– В чём? – удивилась Лариса.

– Ну, в том, что ты моя.

– Что-то быстро очень.

– Так простой же вопрос. Ты ведь моя?

– Да.

– Ну, и Сергей так считает, – Виктор засмеялся. – Теперь. Он раньше-то об этом не думал. А вместе подумали и он согласился.

– Темнишь ты, Сухарев, – Лариса давно привела себя в порядок и снова прекрасно выглядела.

– Ладно. Переоденусь и пойду работать. Мне ещё службу вечернюю вести. Сейчас надо с дьяками поговорить и с певчими. Они скоро распеваться будут, – Виктор снова разделся и одну за другой стал аккуратно надевать одежды из облачения священника. – Ты домой иди. Ко мне. Вот ключ. Ужин приготовь. Сергея не бойся. Мы с ним договорились, что он ближе ста метров к тебе не подойдет. Но если вдруг забудет – ты мне скажи.

Лариса ушла. Сухарев часа два занимался делами церковными. Потом шумно пришел Жора Цыбарев. Он тащил за собой мужичка, маленького, в старом полушубке и трёпанной ушанке из искусственного меха.

– Поймали вора-то, – сказал Жора гордо и вытолкнул мужичка ближе к священнику. – Их обоих знают ребята с лесопилки, которая напротив церкви. Утром они их с подружкой видели. А днём в пивной мне рассказали. Ты, говорят, в церковь ходишь. Так скажи, что сегодня Колька Шелест, наш бывший рабочий, с удочками какого-то лешего к вам заходили. И потом быстро выбежали и чухнули к озеру. Ну, а где Колька после нас работает и где живёт – они знают. И мне сказали. Мы с парнями туда съездили и вот тебе, на тебе!

– Ну? – спросил мужичка Виктор. – Зачем? Это же Божье место. Здесь дух его. А ты согрешил недостойно. Алчный? Деньги любишь? Так кара Божья нашла бы тебя. И деньги не помогли бы. Господь постарался бы тебе такое испытание подкинуть, что надорваться ты мог, его отодвигая. И помер бы в муках, нехристь.

– Почему это? Крещёный я, – Коля высморкался в старый нестиранный платок. – У меня и без кары Божьей жуть, а не жизнь. Терять мне нечего.

– Ну, так прямо и нечего? – Илия взял его за руку. – А саму жизнь? Она ведь богом тебе дарована. А ты…

– Я вор по природе. Говорят, что это болезнь психическая. Где работаю – там ворую. Не работаю – ворую, где подвернётся. Карманы не чищу, сумки не подрезаю. Беру по-крупному. Продаю, пропиваю, опять ворую. Но поймали в первый раз. Не сидел. Даже в милиции не был. Нет, был, вру. Сам к ним пришел. Замучился, говорю, чужое тырить. Позавчера, говорю, самосвал угнал с карьера. Продал в Зарайске каким-то там. Не знаю. Они меня выгнали. Сказали, чтобы проспался. Фактов не было. Никто не заявлял.

Деньги пропил частично, остальные послал родителям на родину. Я из Ростова сбежал. После истории в Новокузнецке я понял, что ошибку сделал. И уехал в Ростов. Дядька у меня там родной. Пошустрил там пару месяцев всего. Угонял машины в основном. Через двух дядькиных друзей по дешевке продавал их на всякие стройки. Там тоже одни воры начальниками работали. Покупали дешевле, но без вопросов. А деньги я по почте так же рассылал инвалидам войны. В горисполкоме отдел был специальный. Там имелись списки инвалидов. Я сказал что получил премию большую за своё рационализаторство и хочу послать их двум своим родственникам -калекам. Но чтобы они не знали от кого деньги. Стесняюсь, мол. Мне поверили и я под шумок адресов сорок переписал. Отправил. Но потом чуть не поймали меня там. Я со стройки угнал грузовик. Три тонны кирпича. Толкнул шабашникам. А машину у них оставил. Ну, прораб в милицию позвонил. Сказал, что чужая машина мешает им. Ключей нет, а шофёр сбежал. И меня описали. Все приметы дали точно. Гляжу, в городе рисунки моей морды висят на столбах и заборах. Ну, я и уехал из Ростова. Сперва в Свердловск, потом в Зарайск, а там своих воров полно. Ну, я тогда к вам и подался.

– Крещёный, значит, – сказал Иерей Илия. – А покаяться, исповедоваться хочешь? Грехи господь отпустит через меня. Но потом мы с тобой дня два- три повстречаемся, поговорим. Может, и смогу с Божьей помощью тебе излечиться от клептомании. Так твою болезнь зовут. У меня в Зарайске и врачи знакомые как раз по этой части есть. Думай.

– Так думал уже. Не раз. На исповедь согласен. И к врачам пойти не против. Умаялся я воровством. Может, у меня совесть есть, коли мучаюсь?

– Может, – кивнул отец Илия. – На исповедь приходи завтра в три часа дня. Только всё расскажешь. А что утаишь – грех не отпустит Господь.

– Всё как на духу, – мужик стукнул себя в грудь. – Это в милиции опасно всё выкладывать. А то можно лишний год срока себе накрутить. Но церковь за решетку не закрывает. Всё расскажу.

– Тогда иди, – отец Илия перекрестил Николая Шелеста и проводил их с Георгием до паперти. Пока они спускались по лестнице, подъехал на скорости милицейский ГаЗик. Вышли лейтенант и два сержанта.

– Вы кто? – спросил лейтенант. – Здравствуйте.

– Священник, – отец Илия чуть заметно поклонился. – Что вас привело в обитель нашу?

– Соседи ваши, жильцы вон того дома, тринадцатого по улице Октябрьской, из окон видели драку перед этим сквериком. Говорят, били трое хулиганов церковного служителя. Было дело? И если да, то за что и кто драться приходил?

– Да миловал Господь! – отец Илия сложил ладони на крест. – Приходили трое. Да. Один из них был недоволен тем, что звонарь наш рано звонить начинает и колокола его будят. А он не высыпается. Живёт там, в посёлке. В своём доме. Далеко вроде от колоколов. Из тринадцатого дома, который напротив, вам не жаловались?

– Нет, – удивился лейтенант. – Вот они-то вровень с колоколами. Четвертый этаж, с которого драку видели. Оглохнуть должны вообще. А ничего. Ни слова.

– Так драки не было, гражданин лейтенант. Я лично с ними разговаривал. Пять минут. Сказал, что мы колокол приглушим. Смолой края обмажем. И будет тише. А на мне, смотрите, всё целое и ни царапины. Если бы трое били, то представьте, как бы я выглядел.

Лейтенант козырнул, извинился за беспокойство и машина уехала. Отслужил вечерню иерей Илия, поговорил с дьяками про заботы завтрашние, переоделся и пошел домой. Конфет «А ну-ка отними» купил полкило, пряников и виноградного сока двухлитровую банку. Лариса сжарила бифштексы, хотя мяса у Виктора не было, да блинов напекла. Съели блины, запили их катыком, которого в доме тоже не имелось. Поужинали они с Ларисой очень хорошо.

– Слушай, Лара, ты мне расскажешь про себя? Откуда, что и как? Что за жизнь была до нашей встречи? Я, блин, даже фамилии твоей не знаю.

– Так фамилию сегодня могу сказать. Шереметьева я. Говорят – предки знатными людьми были. Но я про них не знаю, да и знать не хочу. Мне не нравятся графья-князья. Не знаю почему. Вроде не пролетариат я. А не нравится. Простым человеком быть веселее. Не надо всякие их премудрые условности соблюдать и гордиться не собой лично, а своим названием. Бр-р-р. А про жизнь долго рассказывать. Постепенно доложу всё. И ты про свою расскажешь. Идём спать. Завтра вставать рано. У меня сбор перед приёмом в комсомол на третьем руднике.

– Во! Пора. Десять часов уже. Мне, чувствую, интересный сон должен присниться. – И Виктор пошел в душ.

Так ведь не удалось выспаться. Да, честно, вообще поспать выпала пара часиков, не больше. И сон из другой вселенной Виктор пропустил. Ну, кому не понятно – почему, с того и спроса нет.

10. глава десятая

Ничего необычного не происходит там, где всё необычно и без того. Потому буран с красной пылью из карьера рудоуправления в середине января никто бы, может, и не стал называть стихийным бедствием, если бы не ураганный ветер. Он тащил тонны красного снега с вражеской яростью и большим желанием сдуть город Кызылдалу да разметать его вместе с закалённым населением по степи, у которой в этой местности начала не было и до конца тоже никто не ездил.

Автобусы на ураган бесстрашно пытались переть как разозлённый пикадором бык на красную тряпку матадора де торос, убийцы быков на корриде. Но Кызылдала – не Москва, где снег ещё не приземлился, а его уже ловят на подлёте к дороге лезвия грейдеров и путь открыт всем, даже велосипедистам, если бы им стукнуло в голову желание порезвиться зимой на своих шатких устройствах. В новом городе ещё многого не было. Во-первых, самих грейдеров имелось два, из которых ездить мог один, во вторых начальников, уверенных, что вот как раз сейчас и хорошо бы выгнать этот единственный на улицу, не было. Хотя, может, они и существовали, но в это время у них были бесконечные заседания. От них и оторваться нельзя, и думать о чём-то другом, кроме повестки дня не позволялось никому.

Поэтому два городских автобуса легко закапывались в сугробы выше колёс, а легковые машины хозяева прятали от урагана чуть ли не в спальнях. Населению, тем не менее, работу не отменяли и оно ползло в конторы свои и цеха как разведчики, по-пластунски. Любому смелому в другом краю земли, где хоть раз так свирепствовал снежный ураган, если смелый смог дойти до станка или стола в конторе, дали бы минимально уважительную медаль «За отвагу», но в Кызылдале подвиг рабочего гражданина не тянул даже на символическую премию рублей в десять.

Крепкий как молодой дуб мужчина Сухарев Виктор шел на службу в церковь утром вместо привычных пятнадцати минут – час. Держался рукой за стену попутного дома, ложился грудью на буран, касаясь свободной рукой сугроба, и грёб от себя ладонью как веслом. Лариса в комитет комсомола идти не осмелилась, поскольку требовалась на ответственной работе целой, без травм и душевных потрясений. Она ещё с вечера случайно нашла в шкафу на новоселье подаренный неизвестными материал для портьер. Плотный, бежевый со стекающими сверху вниз голубыми каплями. Они никак не вязались с зелёными обоями, но она села их подшивать по размеру, поскольку других не было, а обзор зала из дома напротив был, несомненно, интересен любопытным корреспондентам газеты, которых в тот дом всех и втиснули.

Гоголев из горкома после новоселья распорядился поставить в Витину квартиру телефон и через час Лариса позвонила Сухареву на работу. Он ещё не успокоился после путешествия в ураганном буране и разговаривал так, будто снег, закупоривший рот и нос, растаял не весь.

– Лара, – сказал он почти внятно. – Только что звонил отец Автандил из Ставрополя и сообщил, что архиерей Московской и Ленинградской епархии рукоположил его протоиереем и настоятелем Ставропольского храма Божьей Воли, откуда его, такого же как я иерея, выслали за несогласие с прежним настоятелем в Кызылдалу. То есть его повысили и сделали главным в храме. Во как!

– Мало чего поняла, – откликнулась Лариса, перекусывая нитку, которой подрубила низ портьеры. – Но ясно, что он уже не вернётся. Ну, повезло человеку! Пусть руководит. Рада за него.

– А помнишь – я говорил тебе, что он не вернётся и его заберут обратно?

– Помню, – Лариса задумалась.– А как ты догадался?

– Вот не знаю. Приду домой, расскажу про то, какие я стал в Кызылдале сны видеть и что вдобавок к ним у меня появилось обострённое предчувствие всего, что может вскоре произойти.

– Как интересно! – почти вскрикнула Лариса.– А про себя тоже заранее всё знаешь?

– Есть такое дело, – улыбнулся Виктор. – Расскажу сегодня.

– Целую. Жду, – чмокнула она трубку и отключилась.

Виктор пошел в комнату дьяков и подьячих, чтобы всем раздать задания на день. Пробыл там минут сорок, а потом сел напротив иконы Святой Троицы и стал медленно тонуть в странных мыслях. Появлялись они после каждого необыкновенного сна, но подолгу в мозгах не задерживались. Что-нибудь да отвлекало.

– А ну-ка, что запало в память? – спросил он себя и почти всё вспомнил. – Автандил не вернётся. Это я не услышал, а как-то понял после сна. Ещё что? Машка со мной жить не будет. Да, не почувствовал, а именно от кого-то узнал. От кого же? Икону украдут и я буду знать, где она. Точно. Было и это предчувствие. Через день после того, как Морозов, отец Автандил, станет протоиереем в Ставрополе, мне позвонят из Зарайска и попросят срочно приехать. А оттуда отправят в Челябинск. В храм, откуда меня выгнали аккуратно. Какую-то бумагу с собой дадут для Уральской и Омской Епархии. Так… тоже странно. Меня хотят рукоположить в сан протоиерея церкви Кызылдалы. Ух, ты! А, вот ещё сообщение втолкали в разум, что нет Бога отца, сына Христа и Святого духа, Аллаха нет и пророка его Мухаммеда, Шивы, Брахмы, Кришны и Вишну, Будды нет, Дайтоку Мё-о, Годзанзе Мё-о, ну, да ко всему и других всяких, а вместо них всеми правит Единый Разум Энергии всех миллиардов Вселенных.

– Но это же бред! Как это – нет Саваофа и Христа? Будды нет? Это сумасшествие! Я знаю, что есть Христос, а разум мой, тайный и глубоко запрятанный, с недавних пор уверен, будто какая-то непонятная Энергия всем правит и верить надо не в Бога, а в неё. Муть, блин! Надо ехать в Зарайск и говорить с психиатром. Как я могу не верить в Господа, если Вере скоро две тысячи лет и прадед мой служил архиереем в Челябинском храме святого Андрея Первозванного, одного из двенадцати учеников Иисуса?

– А! Через месяц, в феврале, я ещё встречусь с человеком не из Кызылдалы, который начнёт уговаривать меня уйти из религии и заниматься изобретательством. Придумывать приборы на основе новой науки – электроники. Ну, это уже и психиатр не вылечит. Какие приборы? Я баран в физике и математике. С другой стороны, всё, что внедрял в разум голос во сне, всё случилось, сбылось и произошло. Но этого мужика я пошлю! Чтоб не сбивал с пути истинного. Моя жизнь – религия. Я потомственный служитель Господа. Но вот зачем кто-то из другого мира мне втюхивает в грешную душу вперемежку реальное и невозможное? Вопрос.

Из зала Престола вышел протодиакон Савелий:

– Отец Илия, вас к телефону протоиерей Димитрий Зарайский. Срочно.

Священник Илия отложил книгу «Молитвослов» и побежал в канцелярию.

– Благодать тебе, отец Илия, и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа! – поздоровался настоятель.

– И есть, и будет! – ответил Илия. – Благословите, отец Димитрий, Христа ради.

– Во имя отца, сына и святаго духа, – завершил церемонию приветствия протоиерей и переключился на деловой язык.– Тебе, Илия, надлежит прибыть в наш Никольский храм послезавтра к часу дня. Решено совершить рукоположение тебя по достоинству твоему в сан протоиерея и настоятеля вашей церкви. Здесь получишь ставленую грамоту и рванёшь в Челябинск. Архиерей Челябинской и Омской епархии Нифонт ждёт тебя на твой праздник в четыре часа в храме святого Александра Невского. Народу всякого много будет перед Литургией. Так что, не вздумай опоздать. Выезжай раньше. Я тебе бумагу представительскую дам и «волгу» свою. К четырём поспеешь как раз. Дорога хорошая. Облачись в рясу, епитрахиль, крест наперсный потом тебе поменяют на украшенный драгоценными камнями. Здесь переоденешься в облачение праздничное, полное, иерею положенное. И награды надень, кои заслужил. Это архиерей уже решил. А при рукоположении наград зело прибавится, и облачение будет другое.

Заслуг перед церковью у тебя достаточно. Одно то, что ты своими руками три колокола отлил в городском кузнечном цехе – радостный благовестный, подзвонный и зазвонный – это уже знаковое Божье дело! А пятнадцать икон прошлого века из Москвы привёз – это вообще! Причём как-то ж смог их в дар получить в кафедральном соборе Петра и Павла, без денег? Нифонт сказал, что Патриарх благословил и митру тебе, золотом расшитую. С иконами по кругу ленты. Все бумаги по назначению Патриарх Всея Руси вчера подписал. Документы уже у Нифонта. Всё. Ждём. Ну, Бог с тобой!

– Слава господу нашему, Иисусу! – ответил иерей и аккуратно уложил трубку на телефон.

Сбывалось одно из предсказаний, неслышно произнесённых кем-то, кто был рядом с читающим Виктору сны голосом из другого мира. Удивительно, но Виктор ничего после разговора с отцом Димитрием не испытывал. Никакой должной радости, ни удивления. А гордости за карьерный скачок – тем более.

Послужное дело он заранее уложил в портфель, а ставленую грамоту на перевод в другой сан ему выдадут после Литургии Ивана Златоуста и свершившегося ритуала в храме Александра Невского. Короче, можно ехать. Он собрал всех в большой комнате для собраний служащих и сказал, что через три дня он вернётся новым настоятелем Новотроицкой церкви. Все поклонились и перекрестили отца Илию, нового богоставленного главу храма. Прочли вслух «Отче наш» и разошлись по рабочим местам. Илия переоделся, собрал в большой баул всё своё облачение рабочее и пошел домой. Надо было ехать в мирской одежде, а церковное облачение постирать, погладить и в чехле везти на вешалке-плечиках.

– Так тебя теперь и дома почти не будет, – утвердительно огорчилась Лариса Шереметьева. – Главные начальники всегда до полуночи с раннего утра торчат на работе. А чего не радуешься повышению? Зарплата насколько больше?

– На сто пятьдесят рублей, – Виктор закурил в форточку и дым выбрасывал за окно тонкой струйкой, на конце которой болтались маленькие сизые кольца.

– Дома, наоборот, я буду чаще. Начальники допоздна сидят потому, что плохо работают все в коллективе. Они ошибки чужие исправляют. У нас такого нет. Все хорошо служат. Плохо работать Бог не даст. Это же его дом – наша церковь. Часть тела его, точнее.

А не радуюсь почему? Да потому, что не хочу этого сана. Нет интереса руководить и управлять.

– Ты ненормальный у меня мужик, – засмеялась Лариса, глядя в ту же форточку на кольца, таявшие в серой, дрожащей от мороза массе воздуха. —

Ну, совсем ни на кого не похожий. Это мне просто повезло. Причём, не случайно. Я всегда знала, что у меня навсегда будешь именно ты. Я и лицо твое видела мысленно. И фигуру. Вот, блин, заболталась. Давай всё, что стирать.

Часа три стирала она руками. Машинки стиральной не успел купить Сухарев. Точнее – предлагали церкви пять штук. «Алма-Ата» называется. Хорошая. Но в церкви некоторые дьяки и подьячьи по пять детишек имели. А Сухарев один тогда жил. И не стирал, сдавал в химчистку. Вышла Лариса из ванной белая лицом и руками, до локтя розовыми. Устала.

– Я завтра поеду, чтобы не дёргался никто. Переночую в гостинице, – сказал Виктор, глядя на то, как ловко Лариса развешивает на балконе постиранное.

– Ну, правильно. Отдохнешь с дороги. Свежим на повышение покажешься. Спать отдельно будем. Я тебя знаю… Начнёшь ведь, так не остановишь тебя. А надо отдохнуть. Надо?

– Да кто его знает, Нифонта, архиерея!? – Сухарев ушел на кухню и стук об стол тяжелых фарфоровых тарелок, сахарницы, перечницы и деревянных ложек обозначил приближение ужина. Вечер пришел. – Развезёт своё рукоположение часов на пять – сдохнуть можно. Да. Выспаться стоит. Точно.

Он лёг часов в одиннадцать, почитал «Известия», пришла Лариса, поцеловала его, погладила волос и забрала газету.

– Всё. Считай баранов. На сто сорок восьмом уснёшь, – И ушла.

Сухарев действительно начал их считать. На сто пятнадцатом баране он споткнулся потому, что зевнул так зверски, что чуть не втянул в рот край пододеяльника. Сто сорокового барана он ещё смог упомянуть, но потом вздохнул, повернулся на бок и исчез из мира всего, что движется, ходит, ползает и летает. И тут после перерыва, случившегося с помощью Ларисы, он

увидел. Нет он увидел и услышал сон. Новый, шестой по счёту. Снова поплыла сверху плёнка кино с буквами и голос из неизвестной Вселенной сказал «Привет. Продолжим занятия в университете высшего разума».

(сон Виктора Сухарева в Красном городе Кызылдале в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое января 1966 года)

«– Ты уже, наверное, понял, что я голос Высшего разума Великой Энергии всех Вселенных. Если нет, то пойми. Эта Энергия создала всё и управляет всем.

Тебя мы выбрали потому, что ты здесь. Рядом с Красным городом управляющие космосом поставили антенну и приёмник, которые ловят меня, голос вселенского Разума. Они в глубине. Под степью. Мест на вашей планете, где мы недавно установили антенны для передачи истиной информации о самом для вас важном, восемь. Людей, которым мы транслируем в мозг чёткие понятия единственно верной морали, высшей нравственности, мало. А к понятиям этим дополнительно вносим в подсознание сверхъестественные для землян способности предвидения и незнакомых вам экстрасенсорики и телепортации. Таких людей всего сто. Ты один из них. Остальные живут на других континентах. Зачем нам это?

– Мы хотим через вас навести порядок на вашей почти неизвестной ни одной вселенной, маленькой, уродливой и злой планете. Ты должен говорить всем, кого знаешь о том, что я рассказываю в твоих снах. Они расскажут другим, другие ещё кому-то. И так возможно излечение вашего больного духа от лжи, жадности, предательства, невежества, жажды славы, власти, денег, желания возвышаться над другими, убивать морально и физически. Мы бы не стали тратить на вас даже крохи энергии, если бы ваша неприметная, но ядовитая планета не влияла плохо на идеальную вселенскую гармонию.

Давай сегодня поговорим о том, что вы ошибочно считаете истиной. О Боге вашем. Или о богах. У вас их почему-то много слишком. А Землю и всё живое, людей, естественно, разумных – создал как будто по образу и подобию своему один. Некто Саваоф. Так считаете вы, ваша религия, угнетающая волю и туманящая рассудок. Во вселенной никто, даже сам высший Разум, Саваофа этого не знает, поскольку всё создано Великой Энергией, а не духом, Не понятного вообще происхождения. Вот смотри. Главная книга христиан – Библия. Ветхий и Новый завет. Что такое библия? Богословы христианские дают ответ: это – священное писание, божественная книга, составленная Богом. Но, может, если и не лично им, то его доверенным лицом – Моисеем, которому он продиктовал эту книгу на горе Синайской. Она, Библия, самая первая священная книга о создании всего сущего, жизни, о распятии и воскрешении сына большого Бога Саваофа – Иисуса.

Но ты ищи и найдёшь, например, что еврейская библия «Тора» – вовсе не самая старинная, древняя книга, что у других народов сохранились письменные памятники и книги, гораздо более древние, чем она. А библия, ваша, кстати, составлена в разное время и очень явно представляет собою смесь различных сочинений, наспех и искусственно связанных между собою.

Больше всего проповедники религии стараются убедить вас, что Пятикнижие всё написано Моисеем со слов бога. А в самом-то Пятикнижии об этом, поищи внимательно, нет ни слова. Во Второзаконии описаны смерть и похороны Моисея. Конечно, Моисей, если бы он действительно жил и писал библию, никак не мог бы описать свою собственную смерть и свои похороны.

Это было бы равносильно тому, чтобы поверить, что Моисей шел за собственным гробом. Описание кончины писателя Библии заканчивается словами: «И никто не знает места его погребения даже до сего дня». Это мог написать только тот, кто писал о смерти не настоящего, а выдуманного, сказочного Моисея. Зачем? Чего ради скрывать могилу такого выдающегося божьего помощника? Ну, ладно. Давай вспомним, как Дух Землю и живое создавал. Там много смешного и несуразного.

«В начале сотворил бог небо и землю». Так начинается увлекательная книга Бытия, написанная никак не раньше 2500 лет тому назад. А когда же было это библейское «в начале»? Верующие верят в то, что написано в священной библии и исчисляют существование мира «от начала сотворения» до сегодняшнего дня в целых 7495 лет. Но если 7495 лет тому назад бог начал творить небо и землю со всем сущим, то что же было до этого времени? На это синодальное издание библии отвечает: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и дух божий носился над водою» Где же носился этот дух? А носился в той самой тьме, что висела над Землей и над бездной.

Значит, картина была такая, как говорят в шуточном рассказе о сотворении мира: и в середке была бездна, и по краям пусто. А над этой пустотой, над первобытным морем нашей планеты носился миллионами лет (и не надоедало же ему это пустое занятие!) дух божий. Если начало миротворения было 7495 лет тому назад, то что же делал этот самый дух Саваофа до начала? Сколько, действительно, миллионов лет носился он впустую и бездарно тратя огромные времена над бездной? И откуда он вообще взялся этот самый дух божий если нигде ничего не было? Ничего, оно и есть – «ничего».

Из дальнейшего рассказа о сотворении мира в книге Бытия мы увидим, что Бог Саваоф, который впоследствии сделался богом-отцом бога-сына Иисуса, предавался этому скучному занятию летания над бездной просто потому, что не знал, выйдет ли что хорошее, если он изменит этот порядок, или, вернее, беспорядок. Но все же, как рассказывает библия, около 7495 лет тому назад этот самый бог вдруг заговорил. Говорил ли он что-нибудь до этого? Ни из библии, ни из каких-либо других книг мы ничего не знаем. Откуда же стало известно, какой была земля до ее устройства? Кто видел, как дух божий носился над миром до сотворения самого мира? Кто слышал эти первые слова бога? Никого ведь и ничего пока не было кроме пустоты бездонной. Не ясно ли, что и первые слова бога и вся эта история сочинены, придуманы?

Мы на этом еще остановимся и на гору Синайскую пойдем, посмотрим, чем там занимался Моисей, сколько у него было стенографисток, чтобы записать рассказы Бога-создателя.

«И сказал бог: да будет свет. И стал свет. И увидел бог свет, что он хорош, и отделил бог свет от тьмы. И назвал бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один».

Не приходило ли вам в голову, верующие, что этот самый вечный бог ровно ничего не знал? Он даже не знал, что свет хорош. Откуда ему было знать, когда он никогда не видел света? Не приходило ли вам в голову: как же это так – носился миллиарды, триллионы, квадрильоны лет, вечно носился во тьме этот бог, которому стоило только сказать слово, чтобы стало светло, а он за столько времени просто не додумался сказать его?

Можно себе представить, какая это была несносная жизнь: терпеть вечно хаос и тьму, как пуста и бессодержательна была жизнь этого бога, который тыкался во все стороны в темноте, как слепой котенок, покуда он не пролепетал три только слова: да будет свет!

И напоследок дам тебе раздумье. Как поверить библии в то, что человек создан был 7495 лет тому назад, как и весь остальной мир? Есть ведь памятники старины и о них весь ваш мир знает, созданные людьми, которые старше этого возраста. В пластах земли, которые хранят в себе кости давно погибших животных, находят кости человека, пролежавшие там во много раз дольше, а именно много десятков тысяч лет. Уже одно только это убеждает, что библия рассказывает неправду о сотворении «первого» человека. Но послушай ещё раз библейскую историю о его сотворении. Ты её знаешь. Прежде всего, в библии имеется не один рассказ о сотворении мира, а несколько, разбросанных по всей библии. Два из них находятся в книге Бытия: один – в первой, другой – во второй главе. В первой главе бог творит человека по своему слову на шестой день мироздания.

«И сказал бог: сотворим человека по образу нашему и по подобию нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными (и над зверями), и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.

И сотворил бог человека по образу своему, по образу божию сотворил его: мужчину и женщину сотворил их. И благословил их бог, и сказал им бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над зверями, и над птицами небесными, и над всяким скотом, и над всею землею, и над всякими животными, пресмыкающимися по земле…»

«И увидел бог все, что он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестый».

Некоторым людям особенно приятно думать и верить, что они сотворены по образу и подобию бога. Что же делает сам человек, как он понимает своего бога? Он обыкновенно рисует своего бога в образе человека: у бога борода, усы, два глаза, двое ушей, нос, две руки, две ноги – все, как у человека. Правда, некоторые изображают бога с большим количеством конечностей. Есть изображения богов со многими головами, с сотнями рук, ног и глаз, повернутых во все стороны. Как же иначе изобразить, что бог вездесущий, всевидящий, всеслышащий, всемогущий и прочее?

Чтобы показать, насколько велик их бог, еврейские богословы так изображают его: это старец, который имеет один миллиард и семь тысяч кудрей, рост его – ровно полмиллиарда миль, пальцы – длиною в миллион двести тысяч миль, а кисть руки – в 240 002 мили; вот до чего точно измерили еврейские раввины кудри на голове своего бога и длину его пальцев! Как сделали они такие измерения, это их тайна, тем более, что никто из смертных, по словам библии, не видал этого бога иначе, как сзади, то есть видели только спину и задницу богову.

Но все же почти все христиане, как и большинство других религиозных людей – евреев, магометан, буддистов, верят, что они созданы по образу и подобию бога, которого они представляют себе в образе человека; и выходит, что человек сам создает себе своего бога по образу и подобию своему. Но так как бог, по учению библии, создал сразу мужчину и женщину по образу и подобию своему, то на кого же он похож? На мужчину или женщину? Ведь мужчина и женщина устроены неодинаково; какого же пола бог – мужского или женского? Этот вопрос чаще задают неверующие. А Церкви и ответить нечего. Странно, да? Ну и вот на чём хочу закончить. А ты подумай. Священник Илия, ты сам никогда не протестовал против того, что бог Саваоф или сын его Иисус изображались с человеческим лицом? И почему сами церковники способствовали распространению сотен миллионов икон и других изображений бога в виде человека. Но ведь пишут-то на иконах лик сына Иисуса. А Саваофа – создателя всего и родителя Иисуса лик ты сам видел? Отдельно портретом изображенного? Вы, священники, обязаны ответить: какого пола бог – мужского или женского, или он бесполый, или двуполый?

Но в той же книге – библии есть другой рассказ о сотворении человека, который совершенно по-другому всё подаёт В главе первой рассказывается, что человек явился на свет как венец творения мира, как завершение его, после растений и животных. А во второй главе рассказывается о том, что бог сначала создал человека, а потом уже все остальное. Читай, убедись сам. На сегодня хватит тебе, Илия- Виктор. Больше думай, анализируй. И помни, что даже веру не стоит принимать слепо на веру».

Плёнка свернулась, улетела вверх, голос исчез. Виктор открыл глаза.

– Ну, ни фига себе, – он потёр два дня не бритые щёки и сел, разыскивая за подушкой майку, которую на ночь снять не успел. – Что такое вообще? Кто это? Почему я? Как они меня выбрали? Хотя… Это же бред! Я читал в семинарии книжку Емельяна Ярославского « Библия для верующих и неверующих». Старая книга. Злая. Так этот Разум то же самое почти мне толкал всю ночь. Видно, запомнил я много из книжки. Сейчас вылезло. Но голос! Тот же голос, который и про нравственность мне говорил, про зло и добро. Про то как и за что ценить правду и уметь отличать её от хитросплетённого вранья… Нет, что-то не так с мозгами. Не свихнуться бы пока доберусь до психиатра. А то уложат за решетку на год и по три кубика в задницу аминазина каждый день. Вроде так эта пакость называются, которой «дуриков» нашпиговывают для усыпления разума.

– Лара! – крикнул он в темноту. Не рассвело пока. Конец января

Лариса прибежала в ночнушке и бигудях. Заспанная. Испуганная: – Что? Не сердце, нет? Столько волнений сейчас. Назначение это не нравится мне. Жили бы спокойно. А теперь вся церковь на тебе повиснет и тихие скандалы с нашей властью прибавятся. С коммунистами по разным поводам.

Сухарев посадил её рядом и рассказал сон. После чего сам оторопел. Пересказал он текст слово в слово.

– Вот это со мной пару раз в месяц происходит. Причём только в Кызылдале. И все прошлые сны – не болтовня. Всё вроде бы я и так знал и знаю, а после голоса то, что услышал, становится убеждением. Но сегодня впервые растерялся. Голос про Создателя рассказал. И получается по его словам, что Библия- это сказка волшебная. Куча не состыкованных разумно и логично легенд. Примеры к этому факту очень убедительные. Я и сам замечал нестыкухи всякие. Но осмелиться подумать против Бога не в силах был.

– А ты действительно безоговорочно веришь в Бога, в Христа-спасителя? – Лариса подала ему брюки, рубашку и толстый свитер из овечьей шерсти. – Я вот пробовала поверить. В церковь сначала бегала только на тебя поглядеть. Потом иконы изучала и тексты про всех святых. И про троицу да Деву Марию. И многого недопоняла. Почему они все святые – мученики? Почему нет просто кристальных, истовых людей со святостью и нормальной жизнью? Не понятно мне…

Тайком из комитета комсомола раз двадцать бегала. Увидела тебя в первый раз с Жорой на руднике. Я рядом стояла, когда он экскаватор подогнал. Ты меня не заметил. Я ж без колец была, без браслетов и серёжек с агатами, да не в платье с блёстками. В робе рабочей. По карьерам бегала, ребят к вступлению в комсомол готовила. Жора мне и сказал потом, кто ты, где работаешь и как его из грязи в люди вернул.

Наверное, я тогда в тебя влюбилась. Не знаю. Но когда Жора сказал, что идёт к тебе на новоселье, я его чуть не удушила, так обнимала и просила, чтобы и меня взял. Он сказал, что одну не возьмет. Ищи, говорит, двух-трёх подружек. Там народ серьёзный будет, а вы, комсомолки, так – постельная принадлежность для больших людей. Есть про вас такое мнение. А они там будут. И у Вити, говорит, жена и сын в Челябинске. Запомни. Семью не разваливай.

– Да не разваливала ты семью, – Сухарев оделся и пошел пить кефир с булочками. – Мария со мной жить уже не будет. Она сюда не приедет. А я туда не вернусь. На всё воля Божья. Так почему не вышло у тебя с верой в Господа? И почему Жора сказал мне, что ты Латышева, если натурально ты Шереметьева. Замужем была?

– Не была. Латышева я по паспорту. Мамина фамилия. Отец сказал, что с графской фамилией и ему непросто живётся. Многие графьёв Шереметьевых почему-то не добром поминают, а мне папа никаких осложнений не хочет. У меня, Вить, жизнь и так была с большой проблемой.– Лариса села, сжала голову руками и наклонилась к коленям.

– Я музыкалку в Златоусте окончила с отличием. И поступила в Свердловскую консерваторию. На втором курсе стали меня брать на большие концерты. В Москву, Ленинград, в Вильнюс ездила. Три конкурса выиграла Всесоюзных. Репертуар – Гайдн, Верди, Рахманинов, Моцарт, Прокофьев, Стравинский, Бетховен, Штраус и другие такие же гении. Ну, кто-то из девах консерваторских помирал от зависти. Шестьдесят первый год. Мне двадцать лет и одухотворённое лицо да пальчики, которые по клавишам как мышки бегали. Нет, не бегали. Летали как бабочки над клавишами, а музыка сама лилась. Кто завидовал сильно – не узнала до сих пор. Говорили про одну. А я не поверила. Она мне лучшей подружкой была.

Ну так вот. Зимой вечером шла я с репетиции в общежитие. А по дороге стройка была. Магазин, что ли, делали. Вот возле неё прихватили меня трое парней. Темно. Лиц не видно. Да я их, точно, не знала. Голоса незнакомые. Один мне рот зажал, другой, очень сильный, взял обе руки мои и ладонями прижал к бетонному полу. А третий кирпичом минут пять бил меня по пальцам. Сколько я там валялась – не знаю. Отморозила нос, уши, руки и пальцы на ногах.

Нашел меня сторож. Удивился, что я живая. Он и «скорую» вызвал. Провалялась я в травматологии месяц. Кости мне наладили. Спицы и сейчас в трёх пальцах остались. Ступни и пальцы на ногах даже сегодня ничего не чувствуют. Хоть в кипяток опускай – им без разницы. Нос зимой белеет при минус десяти и тоже хоть откуси его – не почувствую. Вот… И всё. Пианистка скончалась. Я долго прощалась с музыкой. Плакала постоянно, вены, глянь, резала. Снотворное купила и выпила. Пачку за раз. Опять «скорая», неделя в больнице. После этого я уехала в Златоуст. Работала уборщицей в горкоме комсомола. Полы мыла шваброй.

А потом меня это хмырь прыщавый, начальник горкомовский, увидел. После него пришла какая-то девочка и сказала, что меня зовет секретарь на беседу. Я пошла и меня взяли инструктором. Дальше ты знаешь. Зарайск, а оттуда на рудник сюда приехала. К новоселью собрала у девчонок цацки всякие и платье то, серебристое. Своих украшений и хорошей одежды нет. Зарплата у инструктора – сто десять рублей. Накрасилась как дура, духами полилась Светкиными. К тебе шла. Хотела понравиться. Потому, что устала смотреть на тебя издали.

Виктор даже рот приоткрыл. Газа его стали влажными и злыми.

– Это когда случилось всё? С кирпичом по пальцам?

– В декабре шестьдесят первого. Двенадцатого числа в семь тридцать вечера.

– А лучшая подружка консерваторская где теперь?

– Преподаёт в Свердловске в шестой музыкальной. Оля Васильева.

– Я через неё найду тех ребят, – Виктор сжал губы. – Найду.

– Зачем? – грустно улыбнулась Лариса. – Прошлого нет больше. Есть Кызылдала, ты, рудник и хорошие люди на карьерах. Тоже, кстати, все в душу раненные. Ни одного не знаю с доброй судьбой.

– Потом договорим, – Виктор поднялся, взял свой баул и плечики с отглаженным ночью облачением иерея. – Торопиться надо. До рукоположения и посвящения в сан дел полно. Буду звонить вечерами.

Он поцеловал Ларису и быстро ушел. К церкви, к машине, шел так быстро, что маленьких капель слёз, сразу же замёрзших в уголках глаз, никто не увидел бы. И вот только это одно было для него в то утро очень хорошо.

11. глава одиннадцатая

«Волга» настоятеля Зарайской церкви протоиерея Димитрия ещё год назад возила драгоценное тело третьего секретаря обкома партии. Меняли ему машины каждую весну. Вот эту «волгу» по разнарядке отделённое от церкви государство передало бесплатно Никольскому храму. Оно, государство в лице КПСС, не смотря на узаконенный коммунистический атеизм, втихаря церкви помогало по мелочам. То денег даст на голубые ели, чтоб росли они вокруг храма так же, как и перед обкомом, то полный набор инструментов духового оркестра подарит для торжественных похорон значительных людей. А два года назад позвонил отцу Димитрию второй секретарь с предложением.

– Дмитрий Викторович! – Сказал он уважительным голосом.– У нас в большом музее заканчивают работу мастера по мозаичным панно. Они из московского Новодевичьего монастыря. Я их тебе пошлю. Пусть изнутри на стенах и под куполами выложат фрески. Во всех московских храмах сейчас так делают. А мы чем хуже? Ты не против?

– Спасибо на добром слове, Василий Никитич! – Откликнулся Дмитрий Лазарев.– Только не потянем мы. Дорогие они, умельцы московские.

– А городской фонд культуры оплатит. Им не в напряг. Я им скажу. – Улыбнулся секретарь. – Короче, сейчас пошлю к тебе главного художника. Бывай!

И за месяц выложили мозаичники такие потрясающие библейские картины слева от амвона и под куполами, что поначалу прихожане молились только на них. От Зарайска до Челябинска двести шестьдесят километров. Дорога хорошая, гладкая. Но два часа всё равно надо было дороге подарить. Первые быстрые пятнадцать минут Виктор болтал с шофёром Геной о всякой чепухе. Потом Гена стал тихо петь всякие молодежные песенки, а Сухарев вспомнил последний сон о Боге и создании Мира. В бауле между облачением иерея, электробритвой и сменной белой рубашкой лежали библия и молитвослов. Всегда с собой брал в поездки. Читал вечерами в гостиницах. А сейчас сон вспомнился последний. Где Голос объяснял непонимание вселенским Разумом земных религий и доверчивость землян к богам.

– Раздолбал он и создание мира земного, и Бога – отца. И сына, да и Святого Духа. – Виктор почесал затылок.– А смысл какой Вселенскому Разуму просто трепаться? Заняться ему больше нечем? Одних галактик – миллионы.

Он открыл библию и стал искать то, о чём говорил Голос – странности и нестыковки, которых простые верующие не ищут и не видят. А, вот! Нашел он в Новом завете странность. По ней выходит, что Христос учил ненавидеть ближних:

«Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» Это евангелие от Луки. Страница 14, строка 26.

«Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его.» А это евангелие от Матфея 10 страница,34—36 строки.

– Да… – Сухарев закрыл глаза. – Не вчитывался раньше. А сто раз читал. Надо же.

«Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится! Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение; ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трех: отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери; свекровь против невестки своей, и невестка против свекрови своей.» – Это опять от Луки, страница 12, строчки 49—53.Виктор ошалел

– А мы на проповедях наоборот изо всех сил убеждаем именем Господним, что христианам, добрым людям, надо стараться наладить самые прекрасные отношения между невесткой и свекровью, зятем и тещей, тем более между родителями и детьми. Семья- это святое. В ней должны быть мир и лад.

Он ещё раз перечитал написанное Лукой и Матфеем, которые как ученики верные и честные, не могли переделать слова Иисуса. На душе стало нехорошо. Затаилась душа, не хотела, видно, впитывать эти слова Господа. Всё же душой священника, служителя Господа она была. А в евангелие от Матфея и Луки – ересь явная проглядывает. Кто печатал книгу – не читал её что ли? Вырезать надо было глупость несуразную. Не мог Господь такое говорить! Он же любит нас!

Хотя, конечно, очень странной любовью. Вечно болеем, воруем, пьём, завидуем, …Да много чего ещё… Войны, голод в Африке. Да и у нас был. Люди друг друга недолюбливают. Видно же. А проблем у всех – хоть продавай на базаре избыток. Проблемы нам он тоже от любви подкидывает?

А не хотелось разочаровываться а Господе. Никак. Ну, про отца его, Саваофа, тоже много не очень приятного услышал он во сне. В сотворении Мироздания много было всяких благоглупостей со стороны Духа и бога – отца. По мнению неизвестного, хоть и очень великого Разума. Ну, да ладно. Давно слишком было это. А сейчас правит всем сын. Иисус. Ему поклоняемся, молимся, его учеников чтим и заповеди. Библию, Моисеем записанную с его слов, изучаем. Нет, боязно и грешно не верить в благость Христа и заботу о каждом живом существе.

Он снова раскрыл Библию и продолжил искать противоречия и неприятные сведения о Христе. Не хотелось. Но раз взялся – надо довести дело до конца. Было желание как- то возразить Голосу. Аргументировано. Да. Не иначе.

– Перед тем как засыпать скажу ему. А теперь послушай ты меня, голос Разума! Вот она, истина!

Открыл сначала Ветхий завет, нашел строки о прощении грехов. «Для прощения греха достаточно принести в жертву животное за свой счет писал Левит на странице четвёртой. И так очистит его священник от греха, которым он согрешил, и прощено будет ему». А В Новом Завете все оказалось еще проще и дешевле. Христос – сам агнец божий, уже взял на себя грех мира. Вместо коровы или барана в Ветхом Завете, в Новом Завете пролита кровь Христа – пишет Матфей на странице 26. То есть все грехи уже давно оплачены. Поэтому достаточно просто исповедаться у священника и он отпускает грех.

– Ну, так ведь эта лёгкость избавления от греха не так уж и хороша.– Подумал мрачно Сухарев.– Контроль над собой человек сбрасывает легко и просто. Как кепку. Снял этот грех, снимет и следующий, да и все будущие. Исповедуюсь и нет греха! Гуляй, наслаждайся чистотой души своей безгрешной, невинной. Да…

Многих знаю таких. Снял грех – опять напакостил, да обратно к священнику. И выходит от него снова невинный как невеста порядочная перед свадьбой.

Гена продолжал петь весёлые песенки, где слов не помнил- подсвистывал. Было у Гены замечательное настроение. Жена родила позавчера. Через пару дней заберёт их с дочкой Маринкой. Самому завтра исполняется двадцать три. Отец Димитрий, это ему проболтался подьячий Никита, часы ему золотые подарит от церкви. Хорошо.

Сухарев стал листать библию ещё внимательнее. В голове его ползала и скреблась как ящерица, мысль: – Ну, хоть бы больше ничего не нашлось плохого! Сколько же можно составителям ошибаться?! Священное писание всё же. Не сказка про колобка. И взгляд его всё равно застыл на фразе.

У Луки на странице 16 в притче о неверном управителе Христос хвалит жулика, учит лжи, взяточничеству, казнокрадству и поощряет это.

А дальше – больше. Сухарев ужаснулся и перечитал ещё раз. Нет. Так и было: Христос учил: «Ударившему тебя по щеке подставь и другую» – Евангелие от Луки, страница 6, строка 29. Но когда его самого ударили по щеке, он, вопреки собственному учению, возмущенно закричал: «Что ты бьешь меня?» – это в евангелие от Иоанна на странице 18 в 23 строке. И не подставил другую щеку

– Зачем учить тому, Чего ты не желаешь и не можешь сделать сам? – поразился Виктор. Этого быть не может. И это Христос?! Господь пред коим я сам благоговею и пастве речи его обосновываю как истину божественную, самую чистую? Кошмар. Кто из них врёт, лука или Иоанн? Да нет. Святые врать не могут. Выходит – Христос двуличен и лицемерен?

– Гена, вода есть у тебя? – Сухарев сказал это хрипло и сдавленно. В горле пересохло от волнения и неожиданности.

– Боржоми.– Шофёр протянул сначала бутылку, потом открывашку и в заключение стакан. – Пейте. У меня ящик минералки в багажнике.

Виктор глотнул из горлышка раз пять. Выпил половину. Стало легче. Он откинул голову на сиденье и вспомнил слова, залезшие в мозг, не те, что громкий голос Разума говорил, а что – то шуршащее как радиопомеха, которое в голове перевоплощалось как бы в мысль самого Виктора.

«На протяжении тысячелетий церковь оправдывала самые чудовищные преступления государственной власти в разных странах мира – рабство, крепостное право и прочее. Потому что в Библии утверждается, что всякая власть от бога: «нет власти не от бога; существующие же власти все от бога установлены» – Это из "послания к Римлянам", страница 13.

– Это не только бессовестно, но и нелогично- выкарабкалась из глубин подсознания в ум принадлежащая теперь Виктору мысль – ведь из этого учения Библии следует, что даже атеистическая советская власть тоже была от бога. Но это же очевидная чушь!

И языческая власть Римской империи тоже была от бога? И от какого же бога? Если от Саваофа, то получается, что ещё бог – Отец лично издевался над христианами «руками римлян»! А христиане радуются: " Создатель всего сущего и сына Христа, Господа нашего.

Больше Сухарев читать не стал. Он так расстроился, будто он не иерей Илия, а маленький пятилетний Витя. А отец не купил ему трехколесный велосипед «ЗиФ», хоть и обещал поставить его под ёлку 31 декабря 1935 года. Такого подвоха от Библии он не то, чтобы не ожидал. В самых дерзких мыслях не посмел бы он усомниться в честности этой божественной книги. Но ведь что получается! Если Библия честная, а иначе быть не может, то и бог- Отец, и Христос- это не совсем умные и довольно злые существа. Но как это может быть?! Тысячелетиями святость их и любовь ко всему, что есть на свете, не вызывали сомнений ни у православных, ни у католиков, протестантов и даже сектантов пятидесятников.

Расстроенный Сухарев уже собрался закрыть библию. До Челябинска остался последний десяток километров. Но он машинально перелистывал страницы и глаз замер на неожиданных строках «Второзакония», на словах Бога. То есть остановился на «Пятой книге Моисея», Пятикнижия Ветхого Завета и всей Библии.

«Убивайте всех, чья вера отличается от вашей.– Второзаконие, 17 страница.

«Если вы будете поклоняться другим богам, то Господь вас уничтожит.» -Второзаконие, 8 страница.

«Любой, кто не слушается священника, должен быть убит.» – Второзаконие, 17 страница.

И навалилась на Виктора такая усталость, будто он, а не бог – Отец создавал Землю и всё на ней. И не неделю пахал без передыха, а всю жизнь. И только закончил. Ему бы в тот момент и закрыть Библию, но пальцы сами вернулись в начало, к Ветхому завету.

В раю библейский бог Адаму завещал: «от дерева познания добра и зла не ешь, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» Это Бытие, страница 2.

– Блин. Он обманул Адама! – Ужаснулся Сухарев и захлопнул – таки Библию.-

Адам не только не умер в день когда он съел плод с этого дерева, а прожил после этого 930 лет, если верить Библии. Лгать – это очень плохо и недостойно, тем более для бога.

Если библейский бог лжет – то он не абсолютное добро, он просто лжец. А мы знаем, что только дьявол лжец и отец лжи. И вся ложь на земле от дьявола. Во-вторых, зачем бог что-то хотел скрывать от человека, тем более от образа, подобия своего? Нечестно, недостойно. Казалось бы, бог, если бы он желал людям добра, должен был делать прямо противоположное, не скрывать знания от людей, а учить им своё подобие.

Ну а скрывать, что есть добро и что есть зло, – это просто нелепо. Как же человек сможет себя хорошо вести, если он не будет знать, что есть добро, а что зло?

Ему зачем-то нужно было скрыть от человека знания о добре и зле? Ему нужен был повод, чтобы выгнать человека из рая, унизить его, внушить ему мысль о его якобы греховности, сделать его своим рабом и дальше издеваться над ним? Но это же подлость и садизм. Может ли добрый Бог это делать? Нет, конечно. Опять получается, что библейский бог – это дьявол, который всего лишь называет себя богом и, как волк, надевает на себя овечью шкуру.

–Библейский бог – это дьявол? Какая глупость и брехня про бога! Библию он прятал в баул как взведённую мину, аккуратно, но с внутренним холодным страхом. Потрясение было так огромно, что осознание его не вмещалось в сердце. Больше десяти лет он работал священником. И, получается, основываясь на обмане. И обманом этим как цепью сковал он своих прихожан. И блуждают они, скованные враньём по дорогам не праведным. Кошмар!

А тут и в Челябинск въехали. Радость должна была бы появиться. Но не получилось у Сухарева обрадоваться родине малой. Плохо ему стало и почему- то стыдно. До рукоположения оставался почти день. Ещё утром Сухарев хотел по приезду к жене пойти. Но передумал только что. Врать себе не мог. Нет, не скучал по ней. И встречи особо не желал. Почему? По сыну же скучал. Но тоже так. Как по обязанности. Не от души. Странно. И когда машина уже ехала по широкой улице Челябинска Виктор неожиданно для себя сказал водителю.

– Давай, Гена, на проспект Ленина. В гостиницу «Южный Урал». Дел у меня нет сегодня. Отдохну. Завтра с обеда мороки часа на три, не меньше.

– Начальником будете в Кызылдале? – Улыбнулся шофёр.– Начальников потом забирают туда, где благословляли. Отец Димитрий говорил. Самого не переводят потому, что он местный, Зарайский. В 17 лет уже подьячим работал. Да он и не поедет с родины.

В гостинице, огромной как корабль «Титаник», а то и все два корабля – мест не было.

– Там на Сухарева бронь должна быть от Храма Александра Невского. Вы гляньте получше. – Виктор уложил локти на стойку, а голову подпёр ладонями.

Администратор, дама в перстнях и с высокой, сложной как у продавщицы причёской, снова уткнулась в журнал.

– Ну, какой мне смысл выдумывать.– Она без выражения глядела на Сухарева. – Нет Вас в журнале на бронирование. Звоните им. Пусть снова закажут. Забыли, как обычно. Не Вы первый. Только, говорят, телефонные номера поменялись в этой именно церкви. Туда же много народа приезжает из других городов и деревень. Новую АТС поставили. Но у нас вообще ничьих телефонов нет.

Виктор пошел на междугородний переговорный. Заказал звонок в Зарайск.

– А нет отца Димитрия.– Ответил какой- то диакон.– В Алма – Ату улетел. На собор всех конфессий. Будет послезавтра. А телефоны храма Невского нам не нужны. У него есть, раз уж он туда звонил.

– Может освободится одно – то место? – Виктор вернулся к администратору.

– Может.– Сказала дама и качнула похожей на небольшой стог сена причёской. – Но точно как я могу сказать?

Посидел Сухарев на жестком кожаном диванчике в вестибюле, подумал и решил не бегать по другим гостиницам, где явно будет то же самое. Долго перебирал варианты, но их не было. Либо на вокзале ночуй, либо езжай к жене Машке. Выбрал жену. Дождался семи часов вечера, чтобы уж наверняка она пришла с работы и вышел на улицу. В вечерний уральский мороз ниже двадцати пяти градусов. Ветра не было и народ шел из своих организаций не спеша, ровной толпой, втиснутой в тротуар и потому похожей на очередь, на организованный плотный поток. Так ещё идут на водопой коровы в сёлах. Задевая друг друга боками, сплоченно и размеренно.

– Хоть и понятно, что она в Кызылдалу не поедет, но, может, узнаю – почему.– Так он подумал, поймал такси за углом и через полчаса звонил в дверь, за которой чуть больше года назад сам жил.

– О! Витя! – Удивилась супруга. – Каким ветром?

– Да вот завтра в храме Невского будет церемония назначения меня протоиереем, главой нашей церкви. В обед начнётся.

– Заходи.– Мария пошла в зал и села на диван. Сухарев снял ботинки и уже собрался топать в носках, но заметил большие домашние тапки с застёжками на пятке.

– Это у Мишки уже нога такая? – Засмеялся Виктор.– Ничего так! В четырнадцать лет сорок третий размер. А к двадцати, видать, сорок шестой будет носить!

– Это не его тапки.– Крикнула Маша.– Пусть стоят. Ты проходи. Тут ковёр на полу.

Сел Сухарев рядом на диван. Помолчали. Маша разглядывала маникюр на ногтях. Виктор гонял взгляд по комнате. Всё было не так как было. Исчезли портреты его родителей, появился другой телевизор. Цветной. Ковёр новый и маленькая фотография в рамке на телевизоре. На ней Маша, Миша и мужик в лётной форме пилота гражданской авиации.

– Вторая смена? – кивнул Сухарев на фотографию.

Мария поднялась, вздохнула и пошла на кухню. – Чай будешь?

– Да я только из кафе. Поел, попил какао.– Виктор тоже встал и ушел в прихожую. Обулся.

– Нет, ну а ты как себе представлял мою одинокую жизнь? – Маша подошла почти вплотную. – Сижу и плачу вечерами у окна? Жду, когда ты плюнешь на свою высылку и вернёшься домой? Слесарем пойдешь работать или тренером в боксёрскую секцию? Я, Витя, молодая и пока живая. Делать мне в вашей тмутаракани нечего.

Я привыкла жить в большом городе. Да и Мишке там тереться среди бывших уголовников – не лучший вариант. Я справки навела про вашу Кызыл.. Как она там… И кстати, нам уже можно развестись. Раньше сложно было. Почти невозможно. А Хрущёв много нового придумал. И, кстати, как раз по разводу церковников. Сейчас – если один супруг- атеист, а второй церковный служитель – разводят по обоюдному согласию. Или если один – псих. Ну, душевнобольной. Мне взять в Челябинске справку, что я параноик – раз плюнуть при моих связях.

– Ну, так и бери справку. А я на развод подам. Хмыкнул Сухарев. – Или ты подай потому, что как атеист не можешь и не желаешь жить с попом. Да. Ты подай. Ты же давно решила развестись.

– Подам. Хорошо. – Маша оперлась бедром о косяк двери прихожей.– Только на суд сюда приедешь.

– А Мишка – то где? – Сухарев открыл входную дверь.

– Тоже боксом занимается. На тренировке.

– Ну, ладно. Будьте здоровы. На алименты не подавай. Я больше присылать буду. Как обычно. И лётчику привет. Пусть там аккуратнее летает. Небо уже давно не твердь, к какой солнце прибито и звёзды. Да и бог к летуну ближе. А Бог не очень любит когда кроме него по небесам посторонние шлындят.

И он побежал по ступенькам вниз. На улице остановился и стал соображать – куда приткнуться. Получалось, что некуда, кроме вокзала. И окончательно в том убедился после того, как обошел ещё четыре гостиницы в центре и чуть в стороне от него. Потом вспомнил, что есть в Челябе круглосуточный ресторан. Назывался он не по- советски «24 часа». Закинул Виктор баул за спину и пошел на улицу Гоголя, 128. Там, рядом с цирком и цвело для загульных граждан относительно культурное питейное заведение.

– Всё не скамейка вокзальная.– С облегчением подумал он.– Заодно и бифштекс съем. Вина марочного стакан глотну. Целую ночь о дальнейшей жизни подумаю. Вот это очень во время и хорошо.

По пути зашел на межгород, позвонил Лариске.

– Всё нормально? – спросила она.– А я тебе для лета красивую рубашку шью. Там в шкафу отличный кусок поплина был. На новоселье кто- то принёс.

– Ух, ты! – Удивился Виктор.– А машинку где взяла? Никто вроде не дарил.

– Дома взяла.– Засмеялась Лариска.– Зачем она там? У меня дом теперь здесь. Да?

– Ну, конечно.– Виктор даже не удивился.– Только ночью не шей. Глаза свои прекрасные не порть. А я завтра в ночь выезжаю. После церемонии. К следующему вечеру дома буду. Жди. Целую.

И просидел он потом в ресторане до восьми утра. Много чего съел, ничего почти не пил кроме стакана «цоликаури», и очень много думал. И не просто думал а нашел единственный путь – как жить дальше. Вышел Виктор из ресторана и стал соображать – где бы ему переодеться в облачение священника. Не в туалете же ресторана или вокзала. Выбрал баню.

– Помоюсь, попарюсь и там уже, не вызывая ни у кого вопросов, облачусь в одеяния иерея.

Когда после парной и душа облачился он по форме, нацепил на грудь крест тяжелый и собрался уходить, глянул на часы. Был полдень. И от него время до трех часов дня поползло как раненое и в часы, и в минуты, в секунды тоже, и в их десятые доли.

– Архиерей Нифонт приедет к четырём. Значит мне надо в три появится. Пойти к настоятелю, отцу Исидору. Доложить ему всё за час до приезда архиерея. Чтобы тот не успел выехать и поездку в храм Невского отменил.

Виктор для улицы выглядел странно и нелепо. Драповое серое пальто с каракулевым воротником, какие носят люди с добротными зарплатами, шапка кроличья – атрибут народа небогатого, ботинки церковные, на тонкой подошве из мягкой кожи. Это были очень дорогие ботинки. Гражданским их не продавали ни в каких магазинах. А Сухареву выдали, как и всё прочее облачение служебное – бесплатно. Рабочая форма.

А вот из – под пальто до ботинок свисала ряса, издали похожая на длинное женское платье. Поэтому многие оборачивались или улыбались весело, идя навстречу. В общем, одет был он так нелепо, как если бы советский офицер вышел в люди при фуражке с кокардой, но в халате медсестры и куртке лыжника, ватных штанах каменщика со стройки и в хромовых сапогах, гармошкой приспущенных.

Пред храмом Сухарев снял с себя всё, кроме рясы, епитрахили и креста, перекрестился трижды с поклонами, открыл притвор и вошел в зал. Подбежавший подьячий забрал пальто, баул и шапку.

– Они будут в кабинете протодиакона Никифора на вешалке.

Виктор по узкой боковой лестнице поднялся к рабочей комнате настоятеля Исидора. Постучал.

– Милости просим. Входите. – Басом разрешил открыть дверь отец Исидор.

– Христос посреди нас, отец Исидор! – Перекрестился, потом поклонился иерей Илия и остался у порога.

– И есть, и будет! – Поздоровался и протоиерей.– Проходи, отец Илия, садись супротив меня. Что рано прибыл? К четырём архиерей Нифонт появится. Не ранее. Рукоположит тебя часа за два в сан высокий, да на Литургию пойдём. К вечеру уедешь. Автобус последний в десять часов до Зарайска. Диакон Савва узнал для тебя нарочно. Я просил.

– Мне в Зарайске отец Димитрий «волгу» свою дал.– Сухарев оглядел кабинет. Все стены в образах. Иконы старые, дорогие. На иконостас в зале их не выносят.

В углу на большой вешалке разместился парадный наряд настоятеля. Митра сверху лежала на подносе, золотом расшитая, вся в крестах по кругу, а в середине – тонко выписанный прямо на ленте лик Господа. Епитрахиль тоже с золотой оторочкой, вензелями, золотыми нитями вышитыми, Да с пуговицами из золота червонного.

– Я, отец Исидор, не приемлю нового сана. Отрекаюсь от него.– Сухарев почувствовал как похолодела спина.– Отмените рукоположение Христа ради. Пусть не едет Архиерей. Ещё не поздно отменить.

Протоиерей встал и, размахивая широкой рясой, стал ходить по комнате. Крест его наперсный, весь в драгоценных камнях и с золотым куполом сверху, болтался как маятник на часах с кукушкой.

– Причина? – Спросил он и остановился, глядя в окно, составленное из разноцветных прозрачных стёкол.

– Зело незрел я к рангу настоятеля и сану протоиерея.– Отец Илия поднялся.– Отринь от меня, батюшка, волей Божьей сей дар Господний и повеление Синода, ибо не достоин я и не состоятелен руководить храмом. Во имя отца, сына и святого духа!

– Второго раза не будет.– Не оборачиваясь произнёс протоиерей с сожалением явным.– Ну, да и Бог тебе судья. Ступай. Чего ехал тогда?

Иерей Илия поклонился.

– Да вот ехал! Не по телефону же сообщать. Подумали бы, что я пьяный или сдурел. А так – вот он я. Нормальный. Иереем простым был и буду. В общем возрастайте в благодати! Да пребудет с Вами милость господня! Ныне и присно, и вовеки веков! Аминь.

И он пошел к двери.

– Дурак ты, Сухарев. – Сказал в спину настоятель. – Я тебя планировал из Кызылдалы через год забрать. Зря обиду держишь. Не выгоняли мы тебя тогда. Просто выхода не было. А Левонтия того уж нет, блатного родича митрополита Володимира. Почил митрополит, царствие ему небесное и со святыми упокой! Перевели Левонтия сразу простым диаконом в Иркутск. Побил прихожанина, поскольку пьяный был. Останься, Витя.

– Извини, Пётр Васильевич, но не дорос я до настоятеля. Самого ещё надо повторно в семинарию отправить. Глубже смыслы познать. Не складывается у меня с Господом обоюдная любовь. Извини. И вышел

Возле гостиницы стояла «волга» отца Димитрия Зарайского. Гена, шофёр, разложил кресла, лежал и читал книгу Юрия Нагибина «Большое сердце».

– Ты что, и не выходил из машины? – Мрачно спросил Виктор и влез в салон, переоделся в брюки, рубашку и свитер. Пальто надел и шапку. Облачение священника свернул аккуратно и уложил в баул.

– В столовую хожу, в туалет при гостинице. А куда ещё? Читаю вот. Хорошая книжка. А Вы что- то быстро закончили. Я ждал часам к восьми. Не раньше. Едем? – Гена завёл машину.

– Ну, да.– Сухарев похлопал шофёра по плечу. – Погнали.

Трасса Челябинск – Омск выскочила из- за угла решетчатого забора лысого январского парка имени «Октябрьской революции». Асфальт отливал снежным серебром, машин было мало и Гена придавил спидометр к цифре 120. Спешить, правда, было некуда. Но какой русский не любит быстрой езды!?

12. глава двенадцатая

Ехать всем, наверное, куда интереснее, чем ходить. Вот выскочили Сухарев с Геной из Челябинска в быстрой «волге» на асфальт и сжалось время. Шлёпая ботинками по насту, за десять минут оставил бы Виктор за собой и сбоку штук пять – семь больших, голых, а потому сливающихся со снегом берёз придорожных. И следов своих, чуть заметных, штук двести. Это если бы спешил.

А при прогулочном шаге – в два раза меньше было бы позади и деревьев, и отпечатков ботинок. За одну шестую часть часа из кабины почти летящей над трассой машины увидел он в сто раз больше, не тратя сил. Но

ничего не разглядел толком и не запомнил ничего. Кроме неподвижного горизонта, мелькающего между далёкими, низкими и редкими горами.

Ни черта не запомнил, хотя здесь вырос и как раз в стороне от этого шоссе гонял на лыжах с ровесниками, десятилетними, смелыми как и он сам пацанами, которые ни снега не боялись, ветром гонимого, ни отцов, раздающих потом щелбаны с оттяжкой за то, что сухими оставались только трусы. И то, если удавалось хорошо заткнуть свитер под штаны с начёсом.

Сухарев вспомнил детство и оно мгновенно, почти целиком выпрыгнуло из памяти одной огромной красивой разноцветной картиной. И он уже начал её детально разглядывать, но вдруг вспомнил! Он, идиот, не сделал того, что обещал.

– Тормози спокойно, чтобы в кювет не свалились.– Ткнул он кулаком в плечо Гену. – И потом разворачивайся. На выезде заправка. Дольёшь бензина и в канистру запас набери. В Свердловск поедем. Потом домой.

– Двести километров.– Сказал Гена без эмоций. – Нам это как от кухни до сортира. Всё тут рядом. Я в Шишкино родился. Вырос там же. Двадцать километров от Свердловска. Потом батянька забрал нас и поехал в Зарайск учиться на преподавателя истории. В педагогический институт. В нашем Свердловске или в Челябинске не поступил бы. Так он говорил. Ничего. Диплом учителя истории получил, а уж десять лет вкалывает в Зарайске начальником цеха завода искусственного волокна. Нам куда надо в Свердловске. В церковь какую?

– В шестую музыкальную школу.– Сказал Сухарев. И быстрее. Пока рабочий день. Знаешь где эта школа?

– Возле гостиницы «Исеть». В центре. – Гена наморщил лоб.– Или вторая там? Нет, точно! Шестая.

Через два часа и тридцать минут Сухарев постучал в дверь учительской. Ему открыл элегантный молодой мужчина со скрипкой в руке. Поздоровались.

– Мне Васильева Ольга нужна. – Сказал Виктор голосом человека, чья жизнь сейчас закончится, если Васильевой вдруг нет.

– Она в классе фортепиано. Это по левой стороне седьмая комната.– Учитель игры на скрипке показал пальцем куда идти, воткнул инструмент под подбородок и постучал по струнам смычком.

Ольга Васильева, невысокая, полная, не тронутая косметикой блондинка крикнула в комнату: « шестой этюд пройди модерато без меня. Я скоро».

– Вы помните Ларису Латышеву? – Тихо спросил Сухарев.

– Её все тут помнят.– Ольга улыбнулась.– Талант сумасшедший. Но ей одна завистница организовала музыкальную кончину. Подговорила шпану со двора и парни ей изуродовали кирпичом обе руки. Пальцы в больнице по костяшкам собирали. Хорошо, что в Свердловске. В Челябинске таких мастеров – травматологов тогда не было. Вы кто ей?

– Муж.– Сухарев слегка поклонился. – Эту историю я знаю. Завистница, значит, не вы?

– Мы были лучшими подругами. И подумали все сначала на меня. Она уже уехала, а позже точно выяснилось, что это Ритка Козловская всё устроила. Ребятки были с её двора. Она им ящиком портвейна заплатила.

– Она где сейчас? – Виктор нахмурился.

– Мы перезваниваемся постоянно. Вот сейчас она в больнице. Но работает во второй музыкалке. У неё позвоночник больной. На костылях ходит. То ли простудилась, а может упала – точно не скажу. Но в год по три раза ложится. Пока ничего сделать врачи не могут.

– Ну, извините. – Сухарев взял её за руку.– У нас времени мало, да и ваше отнимаем. Больница- травматология?

– Да. На Дзержинского возле рынка.

Козловскую нашли легко. Медсестра показала. Маргарита сидела на голубой скамеечке в углу лестничной площадки и курила. Костыли прислонила к стенке за спиной.

– Рита, здравствуйте.– Вместо Сухарева сказал вежливо Гена.– Вам Лариса Латышева привет передаёт.

– А она где? Что делает? – Спросила Козловская равнодушно.

– Да она уборщица в далёком маленьком городке. В Казахстане. – Сухарев смотрел на неё в упор.– Те ребята, которых вы уговорили переломать ей пальцы, где живут? Адреса дайте.

.– Зачем? – Маргарита улыбнулась. – Дело давнее. Но мне лично моё скотство аукнулось. Видите сами. Да и парней тех нет. Честно! Меня совесть мучает. Я сама не отказываюсь. Да, я их науськала. Я вообще злая. И была, и осталась. Муж поэтому ушел. А из тех трёх ребят – живой один. Живёт, по моему, в Гомеле. Года три назад с семьёй уехал. Второй, Толик, спился и пьяный с моста в Исеть упал. Утонул. Четыре года уж как. И Костю на Уралмаше током убило.

Электриком работал. Вот он кирпичом бил. Простите. Я так поняла – Вы муж ей? Раз уж меня нашли. Простите. И нас живых, и померших. Все мы сами себя наказали. Тот, что в Гомель уехал – отсидел три года. Магазин обокрал. В тюрьме нашей туберкулёз заработал. Тоже, говорят, доживает своё. Плохой совсем. Писал месяца два назад соседу моему. Я там же и живу. На старом месте. Скажите Ларе, попросите слезами моими. Пусть простит нас. Молодые были. Мозгов мало, а совести вообще не было. Она отвернулась, заплакала, взяла костыли и, не прощаясь, с трудом, очень медленно, постанывая от боли, пошла в палату.

– Да, блин. Равновесие в природе восстанавливается всегда само. Голос во сне правильно говорил – Сухарев почему- то поднял воротник пальто, шапку натянул почти до глаз как при холодном ветре и через ступеньку доскакал до выхода из вестибюля. Ехали молча весь путь к Челябинску. И только перед концом города, почти на выезде, Виктор сказал.

– Тормозни, Гена, возле магазина. Водки куплю.

До Зарайска ехали два часа. За это время он бутылку опустошил и расслабился.

– Там, возле церкви, наша машина вроде должна меня ждать с Гришей. Пересяду и рвану в Кызылдалу.

– Так скоро восемь уже. По той дороге в Кызылдалу ночью лучше не мотаться.– Сказал Гена, шофёр, и закурил.– Это полигон для военных учений, а не трасса. Убьётесь нахрен. Переночуйте у меня. Моя жена всё равно до завтра в роддоме. Отметим пока без неё день рождения дочери. У меня всё есть. Ничего покупать не надо. А с утреца и двинетесь. Лады? А то одному пить – не в масть. Друзей всех только на воскресенье позвал. Два дня осталось. Ну, как?

– Тогда поехали за моим водилой. Нормально всё. Так лучше будет.– Согласился не очень почему – то пьяный от целой бутылки Сухарев.

Через час они пели песни, пили водку и по очереди играли на баяне. Причём играть умел только Гена, но и Виктор с Гришей извлекали звуки, которые точно соседям спать не давали. Только все соседи о рождении дочери знали, а потому никто и не возмущался. Событие стоило того, чтобы набраться терпения и не ругаться со счастливым отцом. До Кызылдалы добрались к обеду. Спокойно ехали. Шофёр толком не протрезвел и, хотя ГАИ в этих местах сроду не промышляла, ехал очень правильно. Берёг жизни и автомобиль.

Сухарев не переодеваясь зашел в церковь, нашел протодиакона Савелия и рассказал ему, что протоиереем и настоятелем его не утвердили. Архиерей решил, что патриарх поспешил подписать бумаги, не изучив послужное дело. Оказывается, надо было в одном храме отслужить не менее пяти лет. А Виктор всего год успел отработать.

– Да не расстраивайся.– Похлопал его по спине протодьякон Савелий.– Со мной так же было. Послали на рукоположение, а я тоже полтора года всего отработал. Как вроде и не знал никто ни у нас, ни наверху. Так повысили в сане только в прошлом году. И ты дождёшься. Куда денешься?

– Тут крещённый раб божий Николай по фамилии Шелест на исповедь просился. – Сухарев взял и стал разглядывать крест протодиакона, выточенный из твёрдого черного дерева и украшенный двумя изумрудами на концах крыльев креста.

– Это который икону удилищем снял со стены? – Удивился отец Савелий.– Да его посадить надо, богохульника! Украл почти самую старую и дорогую икону. Вот как он знал? Кто мог его навести? Может, из наших кто? Откуда в городе Кызылдале знатоки антиквариата? Нет тут таких.

– Пошли за ним, Савелий, дьяка Никиту. Он рядом с лесопилкой, почти напротив церкви. На кирпичном заводе в сушилке стоит. – Я его исповедую. У него грехов как у тебя золотых нитей в рясе парадной. Тысяч десять.– Виктор засмеялся.– Он мне сказал, что он вор по судьбе. Больной он. Клептомания – его душевная болячка. Психическое расстройство. Сам мучается.

– Ладно. Пошлю. – Отец Савелий нехорошо усмехнулся.– Но потом, Витя, я лично пойду в милицию и напишу заявление. Пусть ответит за осквернение церкви и святого Пантелеймона. Закон хамски преступил он не только советский но и Господний. Заповеди «не убий, не украдь.» Христос никому не отменял. Вот я сам если напьюсь и украду старинный лик Богородицы в золотом окладе, то утром протрезвею и сам пойду, сдамся властям. Пусть сажают хоть на три года. Потому, что у меня совесть есть.

– Так это тебе совесть подсказала назначить звонарю Андрею, музыканту гражданскому, который из Томска сбежал, где избил дирижера своего оркестра, так это совесть твоя посоветовала дать ему жалованье в триста рублей, из которых сто пятьдесят он тебе обратно отдаёт?

– Ты бес, Сухарев.– Показал зубы в кривой улыбке отец Савелий.– Сейчас найдём твоего грешника. Приведём. Ты языком – то не размахивай где попало. Я Андрюху нашел в пивной, звонарём устроил, к жизни вернул, спас его от срока. Он спивался уже. Но он не сволочь. Просто нервы сдали. Дал по морде дирижеру. А дирижер тот- козёл. Я узнавал через своих в Томске. Его все ненавидят там. Так сидел бы звонарь наш года три сейчас за нервишки некудышние если бы не смылся в Кызылдалу. Он меня и благодарит как может. Не болтай никому. Я же тебя никому не продал за прелюбодеяния твои многие. Грех смертный, верно?

– Успокойся, Серёжа.– Сухарев резко отпустил тяжелый крест и он ощутимо ткнул протодиакона в живот. – Дался ты мне. Твоя жизнь – перед богом. Не мне её судить. Да и тебе мою трогать не надо. Я за свои грехи кару Божию получу, если он мне их не отпустит. Короче, я переодеваться в облачение пошел. А ты посылай за воришкой. Пусть покается раз сам хочет.

Шелеста диакон привел не так уж и скоро. Тот сначала побежал домой, робу скинул, оделся в костюм дорогой, яловые сапоги тончайшей выделки и красивое бостоновое пальто шоколадного цвета. Вошел он в храм почти солдатским строевым шагом, на лице отпечатались надежда и уверенность, держался он прямо и оттого маленький свой рост на глаз увеличивал слегка.

– Бог с тобой, сын мой. Я иерей Илия, священник церкви. Готов ли ты, раб божий Николай, исповедоваться Господу Христу нашему – спасителю, во грехах своих? Согласен ли ты принять меня за доверенного Господнего и через меня да услышит Господь покаяние твоё и да простит тебе поступки твои греховные с надеждой, что более не совершишь ты, сын мой, деяний неправедных?

– Ну, да. – Поклонился Шелест и перекрестился. Готов. Пришла пора. Только никаких других смертных грехов кроме того, что ворую с детства, нет у меня. «Гордыня, жадность, гнев, зависть, похоть, обжорство и лень.» – я все грехи смертные знаю. Я вообще – то по происхождению и недавней ещё жизни – человек образованный и интеллигентный.

Это в Кызылдале распустился немного, поддавать стал, работу нашел только грубую. Сам чуток опустился. Это есть. Но касаемо смертных грехов – так ни одного не имею. Ворую не от алчности, то бишь не от жадности. На одежду, еду, содержание сегодняшней жены и алименты ребёнку от первого брака ни гроша ворованного не пользовал сроду. На кирпичном у меня зарплата высокая и шестой разряд мастера по обжигу. Ворую – будто сила какая – то меня заставляет. Не хочу, надоело, опасно, а зверь внутри меня рычит: « Не мелочись. Воруй самое дорогое и ценное. Позволю жить дальше тогда. А бросишь – умерщвлю. Сожру сердце и сдохнешь сразу, и забудут тебе все. И жена бывшая, и ребенок, А сущая супруга сразу за другого выскочит.» Вот прямо так и орёт где – то в мозгах. Сил терпеть нет уже.

– Понял.– Сказал отец Илия. – Идём к лику Христа. Но учти – соврешь или утаишь малость малую – не будет тебе прощения и грех Господь не снимет. Оставит тебя мучиться дальше. До смерти.

– Понимаю.– Николай перекрестился с глубокими поклонами на все четыре стороны. – Нет мне смысла скрывать. Как на духу скажу всё. Тем более врать Господу! Нет, извините. Начнём?

(исповедь раба Божьего, крещенного Николая, при посредстве иерея Илии в священном храме города Кызылдала двадцать шестого января 1966 года. )

– Я вообще – то артист. Актёр я. Из Прокопьевского драматического театра имени Ленинского комсомола. Это Кемеровская область. Рядом с известным Новокузнецком городок наш. Родился как раз в Новокузнецке. Юго – восток западной Сибири. Красота. Природа! В раю, наверное, такая же. Школу там окончил. И хотел стать артистом. Ещё в детском садике замыслил. Вся семья в Новокузнецк на работу ездила. Под боком же. Тогда он назывался Сталинск. В шестьдесят первом стал опять Кузнецком, как в семнадцатом веке. Только прибавили к названию это «ново». Батя в шахте уголь долбил. Мать на кране при металлургическом заводе вкалывала. Шахты и заводы были и у нас, но в Новокузнецке платили больше. Вот родители туда – обратно и мотались. А мы со старшим братаном Михой шарахались по Прокопьевску и вокруг него.

А там Салаирский кряж, река Аба, да много чего ещё, где погулять пацанам – радость. Аба, она почти как Томь, на которой Новокузнецк стоит. Ну, я так называю Прокопьевск – городок. Родной потому что. А Прокопьевск – третий по населению в области. И сейчас, и тогда был. Почти триста тысяч народу в одном месте для Сибири, это – ого – го! Наш город древний. В 1618 году был основан Кузнецкий острог, в 1648 – село Монастырское вблизи большого мужского Христорождественского монастыря. А в 1784 – м построили сперва село Усаты да вскоре рядом с ним село Прокопьевское. Так назвали в честь Прокопия Устюжского, основателя деревни и угольного прииска. Город тоже потом его имя взял. Ну, я отвлёкся. Хотя край родной вспомнил добром, но именно там я начал воровать.

Болтались мы с братцем на кольцевом трамвае всё свободное время. Я с тридцатого года, брат с двадцать седьмого. В сорок восьмом школу окончил – семнадцать лет было. Брат недоучился. Бросил в девятом классе. А в Прокопьевске учиться на артиста негде было. Ну, мы рабочими подсобными в магазин промтоваров устроились. С этого и пошло. Я спёр сначала здоровенный моток ткани со склада. «Коверкот» вроде. Продал дорого на базаре цыганам. Мне так понравилось, что можно стырить вещь, которая ничейная. Государственная. Ничья, короче. Людей мы не обворовывали. Из карманов и квартир ни одной копейки, ни одной вещицы не взяли.

Я тогда такую сладость испытал, что сразу же понял, что теперь только воровать! Риск, смелость нужна. Хитрость. Ум. Без них поймают сразу. А меня так и не вычислил никто. Мастером стал этого подлого дела. Брата поймали и посадили на семь лет. Он не такой башковитый как я. Вывез со стройки бетономешалку и на шахте продать собрался. Пошел к заместителю начальника. Тот понял – откуда ноги. Подожди, говорит, в коридоре. Я тебе тысячу рублей приготовлю. Бухгалтеру записку черкну. Отнесешь, получишь.

Ну, тут наряд и приехал из горотдела милиции. Семь лет потом влепили братану. А я до пятьдесят девятого года пахал как проклятый на воровском поле. Ни к кому не присоединялся. Тихо работал Местные жиганы и уркаганы, домушники да фармазонщики и знать обо мне не знали.

Долго искал что взять. Потом размышлял – как. Даже схемы писал. По минутам всё рассчитывал. Следил за обстановкой и выбирал точный, один единственный шанс. После продажи немного отмечал сам с собой в ресторане. Жил на деньги, которые магазин мне платил как грузчику, а ворованные разносил по домам инвалидам войны.

Говорил, что я из Фонда молодых защитников Отечества. В военкомат сначала ходил специально за списками. Говорил, что я от горкома комсомола. Создаём фонд помощи бывшим воинам – инвалидам. Никто меня даже не проверял. Давали фамилии и адреса. А деньги, объяснял я инвалидам, когда отдавал, собираем на богатых государственных предприятиях и поддерживаем инвалидов и награждённых медалями «за отвагу», орденами. Мне верили, обнимали, кормили и, видно было, уважали.

.А, главное, никто не искал этот фонд. Только в газете статья одного офицера – калеки вышла. Он хвалил горком комсомола за помощь бывшим воинам. Горком ничего не понимал, но статье радовался. Я долго помогал прокопьевским калекам. А пятьдесят седьмой и восьмой годы пришлись на Новокузнецк. В Прокопьевске уже воровать негде было. Всё обошел. Все предприятия, где тырил дорогие вещи. По – новой там лазить опасно было.

Два года отдал Новокузнецку. Угонял со строек бензовозы, бетономешалки, подъемные краны и пихал их местным уголовникам отсидевшим. На вокзале знакомился. Урки за машины мне платили половину цены и сами потом их подороже сбагривали.

Пришлось и тут устроиться в магазин грузчиком. В большой продовольственный. На зарплату и жил. Честное слово. Хватало мне за глаза. А от воровства получал всё больше и больше удовольствия. Так хитроумно научился тёмные делишки творить, аж сам удивлялся. Откуда во мне смекалистость такая и сплошное везение?

Кто надоумил меня пойти в городской комитет профсоюзов, который из бюджета помогал деньгами семьям погибших? Вроде никто. Значит умный я. Сказал там, что я руководитель молодежного комитета « Слава живым и погибшим победителям». Дайте мне, говорю, адреса и фамилии вдов убитых солдат и офицеров. А у них, надо же, и адреса были, и сами они помогали деньгами государства раз в полгода.

Сталинск, который теперь Новокузнецк, побольше моего Прокопьевска. Было где развернуться. Я тащил всё ценное, что плохо лежало. А при советском нашем раздолбайстве именно так и лежало всё. Руки чесались. Всё бы украл. Но тырил – то ровно столько, на сколько хватало сил и времени. Трактора, краны подъёмные, лебёдки, Оконные рамы и двери закидывал ночью в пустые машины, предварительно сторожей поил до отруба. Приходил к ним, просился переночевать в сторожке. Жена, мол, из дома турнула. Спать негде. И ночью угонял во двор какой – нибудь «хазы» воровской. Получал деньги и утром отправлял всем поровну на разные адреса вдов.

Перебивать кающегося вообще – то было не принято. Но отец Илия не выдержал – таки, спросил.

– Ты что, действительно на награбленные деньги ничего себе не купил ни разу? Не врёшь?

Шелест Николай замолчал. Посопел недолго. Обиделся.

– Я же говорил. Деньги получаю, иду в ресторан. Рублей на триста ем, пью, музыку заказываю. А на дом и на себя зарплаты хватало. Мы богато не жили никогда дома. Ну, и я не захотел. Морока одна с богатством. Стереги его всё время, чтобы не обчистили. Жил нормально. На еду, одежду и кровати со шкафами копил с зарплаты. И всё у меня было. И так же точно здесь живу. Можете прийти посмотреть. Мне много не надо.

– Продолжай, сын мой. – Снова внимательно поглядел на него Илия.– Извини, что отвлёк.

– Ну, так вот. В пятьдесят восьмом, в июне я угнал с другой стороны реки Томи из подсобного хозяйства Скорбященской церкви старообрядцев три лошади. На одну сел, а двух к ней за уздцы прицепил. И через мост поехал к своим придуркам- уркам. Лошади дорого тогда стоили. За полцены бы им отдал, так мне бы этих башлей хватило на десять адресов по тысяче рублей послать. А по Сталинску уже в пятьдесят восьмом ни один дурак на лошади бы не поехал. Ну, меня и заметил ночной постовой на въезде в первую часть города. Сразу за мостом. Выбежал из будки и в свисток начал дуть. Громко, блин!

Я с коня спрыгнул и под мост. На берегу чью- то лодку отвязал и переплыл обратно. Только днём вернулся домой. Я там комнату снимал у тётки одной, почти на окраине. Собрал шмотки в сумку и утром на первом автобусе – к вокзалу. Понял, что ошибся. Что с лошадей долго запах моего пота не выветрится. И любая милицейская собака по нему меня отловит. Уехал аж в Ростов. Там мой дядька родной.

Ну про Ростов я до исповеди рассказал уже. Воровал там долго. Но в шестидесятом году угнал машину с кирпичами и поставил её на другую стройку. Моих приблатнённых покупателей дома не оказалось. Ну, я решил, что утром заберу машину. А прораб увидел чужой грузовик с кирпичом и ключа от машины не нашел. Позвонил в УВД. Я туда сунулся – гляжу, трое милиционеров там. Один рабочий меня запомнил и в милиции помог фоторобот составить. Весь город моей рожей обклеили. Тогда я в Зарайск смылся. Но там воров много. Город ссыльных и беглых зеков. Я там шустрить не стал и позвонил по межгороду отцу на работу в наш Сталинск. И он мне сказал, что здесь в этом году, в шестидесятом, открыли театральный институт.

– Ты же мечтал артистом стать.– Засмеялся батя.– Так вот в июле начинаются вступительные экзамены. Приезжай.

И вы знаете, я поступил. До шестьдесят четвертого учился, а потом меня взяли в родной Прокопьевский театр. Год я две роли играл. Получалось! Так и думал, что всегда актёром буду. Но болезнь моя не пропала даже после такого счастья. В театре ведь работаю! Мечта всей жизни! Так нет же! Однажды украл в театре осветительные приборы и пульт к ним. Отвёз в Новокузнецк и продал блатным.

Деньги по известным адресам инвалидам отправил в Прокопьевске. Но наша уборщица как- то разглядела, что это я аппаратуру в ГаЗон закидывал и режиссёру доложила. Тот меня за воротник прихватил, позвал двоих артистов и сказал, чтобы держали меня до приезда милиции. Ну, я наклонился, будто мне плохо стало, вырвался и в окно выпрыгнул. По дворам через заборы убежал. И сразу решил ехать сюда, в Кызылдалу. Мне раньше ещё один артист сказал, что его приятель туда поехал на бокситовый рудник большие деньги зашибать.

Ну а здесь почти год живу уже. Женился на бывшей артистке из Ярославля. Она пила много в театре, роли стала забывать, спектакли пропускала. Отменять приходилось. Выгнали. Через Зарайск сюда попала. А тут устроилась на хлебозавод. Месит тесто. Ничего, живём. Пить она перестала. А вот воровать мне помогает. Икону вашу сняли, хотели в Зарайске сдать перекупщику на базаре. Я про неё у вашего дьяка выспросил. Узнал, что она старая и дорогая. Да мы тут много чего свистнули. Кинопроектор из Дома политического просвещения, автомат для газированной воды я вывез с одним знакомым шофером. В пивной подружились.

Продали в городе Курган. Тут не очень далеко. Три швейных машинки с фабрики «большевичка» в Зарайске взяли ночью. Их я здесь продал в швейный цех на углу старого посёлка. Рядом тут. Деньги перечислил инвалидам Зарайска. В военкомате по старой схеме адреса выпросил. Ну, вот. Я рассказал всё. Есть ещё несколько несущественных краж. Ничего они к моей поганой биографии не добавят. Но я хочу чтобы Бог, он же и так всё про меня знает, не просто грех этот мне отпустил. Чтобы помог вылечиться – хочу. Я понимаю, что психически болен. И пойду к Зарайским психиатрам с просьбой. Может вылечат. Вот вся моя честная исповедь. Но вы же за всё, что я рассказал, в милицию меня не сдадите?

Отец Илия набросил на его голову свою епитрахиль, сказал: «ясное дело, что нет. Не бойся.» и громко прочитал разрешительную молитву.

– «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит тебе, чадо Николай, вся согрешения твоя, и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от греха твоего. Аминь.»

– На Литургию Иоанна Златоуста придёшь к семи вечера. После неё вынесут хлеб – тело Господне и вино- кровь его. Съешь кусок и выпьешь глоток обязательно. После того можешь идти домой. Отпустил Господь твой грех. А через неделю, если воровать перестанешь, приходи ко мне. Вместе поедем в Зарайск к психиатрам. Вылечат. Не сомневайся.

Он отслужил вечерний молебен, переоделся и пошел домой. Холодный конец января ветром, острым как бритва, лез под пальто и брюки снизу. Но не мороз заставлял его почти бегом бежать. Дома его ждала Лариса. Не жена, не случайная любовница вроде бы уже. Просто – женщина, без которой, как ему казалось, жить он больше не сможет.

13. глава тринадцатая

Бежал Сухарев поперёк маленькой площади. По правой её стороне стояли три магазина и пятиэтажное бурое здание, где ютились разные второстепенные учреждения. Редакция областной газеты, например. Не причислили её, орган обкома, ни к самому обкому, ни даже к уровню горкома профсоюзов.

А левая сторона вмешала по порядку четыре общаги для условно – досрочно откинувшихся за примерное поведение зеков, которые все поголовно досрочно исправились и теперь вручную пахали на бокситовых карьерах. Возле предпоследнего общежития колыхался круг орущих, подпрыгивающих мужиков. Они свистели, кричали одно слово «давай!», влетали в центр круга, но их выбрасывали обратно. Сухарев подошел.

– Чего там? – спросил он у крайнего мужичка в старой черной телогрейке и в шапке – ушанке без одного уха.– «Бык» «шершавого» жизни учит.– Весело ответил мужичок.– Уронил его и кроет с правой да с левой. А мы стоим- радуемся. Правильно наказывает.

– И за что?

– «Шершавый» нашей «вохре» пацанов сдал. Бухают, мол, после отбоя. А нажрутся – шарахаются по общаге, орут, песни горланят, спать не дают. Короче – инструкцию нарушают.

– Ну, так он правду говорит или врёт «вохре»?

– Так и есть, в натуре.– Мужик посмотрел на красиво одетого Сухарева.– Ты коммунист что ли? Из горкома? Оно так есть. Буянят. Человек десять авторитетных. И Бык первый.

– Не, не из горкома я.– Улыбнулся Виктор.– Я поп. Священник. Переоделся после работы, домой иду. А что ж не спасёте вашего « шершавого»? Эти гаврики, а один из них его молотит, вам же и не дают спать. Как работать, если полудохлый с ночи?

– Так это ладно. Не доспим дома – наверстаем в теплой каптёрке у завхоза. Придавим часок – и хорош. А стучать ментам – это по- товарищески? Мы ж тут все – братва. Сидельцы, бляха.

Сосед мужичка, худой парень с лицом туберкулёзника, слышал разговор и добавил от себя.

– «Быка» трогать опасно даже толпой. Всех запомнит и порежет с корешами втихаря ночью. Не до смерти, но следы останутся. Да и больно.

– Ты, поп, иди.– Посоветовал третий, высокий крепкий парень в свитере и лёгких спортивных брюках.– Разберутся. Кирять по ночам запрещено. Это да. Но закладывать своих – тоже западло.

Сухарев вошел в круг, взял «Быка» за воротник и поднял. Тот и не понял ничего. Виктор незаметно прихватил его большой палец и легко подломил сустав. На лице «Быка» отразилось сразу три выражения. Первое говорило о том, что он до сих пор ничего не понял. Второе показывало жуткую боль, которая обездвиживала тело и третье выражало искреннее удивление. Тронуть «Быка» из общаг не решился бы никто. Ни группой, ни, тем более, в одиночку.

– Иди рядом со мной за угол.– Тихо сказал ему на ухо Сухарев. В круге сразу образовался проход и уже за углом общежития Виктор отпустил палец и коротким быстрым ударом снизу дал « Быку» под дых. Подождал пока парень начал дышать и сказал очень вежливо. – После отбоя не пейте и людей не беспокойте. Не балаганьте, короче. «Стукачу» я скажу, чтобы он больше так не делал. Но и ты своих прижучь. Если кто попросит не буянить когда пора спать, то вы и завязывайте. Ты понял? Зайду специально – узнаю. Если не послушаешь меня – искалечу. И будешь ты не «Бык», а падаль скрюченная. Тебя такого и повариха из столовой соплёй перешибёт напополам. Смотри. Я слово держу.

– Ты кто, мужик? – Вытаращил глаза «Бык». Я тут «пахан». А ты что за чмо?

– Сухарев прижал его к стене и со всей удалью повторно всадил железный кулак «пахану» по дых.– Это ты чмо. Пыль лагерная. А я «пахан»! Потому что моя сила – за то, что правильно. А ты сявка гнилая. Упырь зоновский. Босота. Пошел тихо и без оглядки в свою комнату. Ещё раз услышу про тебя нехорошее – станешь инвалидом первой группы. Запомни, падаль, я слово держу всегда. Пошел нахрен.

И он ощутимо подтолкнул «Быка» коленом. Толпа стояла, тупо глядела на то, как согнувшийся «пахан» торопливо бредёт к входу в общагу. Сухарев подошел к свернувшемуся в клубок « стукачу». Из носа у него сочилась кровь, рядом лежал выбитый зуб, на лице зрели быстро фингалы под обоими глазами.

– Ты это, слышь! – Если бычара ваш будет шарагатиться пьяным и людям мешать, не ходи к охране. Приди ко мне в церковь. Я поп. Зовут в церкви Илиёй. И мне скажи. Этого будет достаточно. «Вохра» ведь «Быку» и замечания не сделала, а, мужики?

Все отворачивались, сопели. Один только крикнул.

– Ясный пень – нет.

Виктор плюнул под ноги и пошел домой.

– Ни хрена себе попы пошли! «Быка» всей общагой нагнуть не смогли. А этот за три минуты ухайдакал. Вот таких бы на войну проклятую побольше кинули. Мы бы почти пять лет не чухались с фрицами.– Услышал он слова, звучавшие громче, чем снежный наст под ботинками.

Не люблю сволочей.– Думал Сухарев. – Вот «пахан» сволочь. Лично буду таких наказывать, раз уж и «вохре» побоку, да и Господь наш за слабого не заступается. Тьфу, блин! Конечно, не дело священника – кулаками своими справедливость поддерживать. Проповедь положено было этому козлу зачитать. Сто лет бы она ему далась! Ну, а я – то не на работе. Не священник сейчас.

Да и вообще – как мне теперь быть священником после того, что по подсказке сверху нашел в Библии. Заныкать совесть поглубже? Библия устами апостолов Христовых, бога отца и самого Иисуса, брехунами и злодеями выставила. Мне что – не верить им? Ну а сами – то Саваоф с Иисусом ни строчки не написали. Где их книги, лично написанные? Нет таких… И то, что говорили они, да делали – я знаю только со слов Петра, Матфея, Иоанна, Луки и других. А про создание мира и человека вообще никто не мог написать как очевидец. Не было никого и ничего. А Моисей путается. То так скажет, то эдак про одно и то же… Не Саваоф же нёс ему ахинею. Ну, ёлки, влип я. Это же Вера моя. Верить в ложь? Нет. Теперь буду разбираться. Господь – истина. Вот и попробую понять – истина ли?

Ларисе он позвонил на работу и она быстро прибежала. Поцеловались, пообнимались и Виктор ей прямо в прихожей рассказал всё как было. И про чтение Библии в машине, и про личное отречение от сана протоиерея. Огорчение на её лице не появилось.

– Так оно и к лучшему.– Лариса улыбнулась. – Я тогда побегу, доделаю дела на работе. Вечером поужинаем и поболтаем. Сделала тебе «пожарские» котлеты, гарнир сварила из гречневой крупы. Ах, и горчицу! Тоже сама сделала. Такую, что нюхать её без слёз было сложно. А насчёт отречения от сана – это ты верно сделал. Раздумаешь работать в церкви, то подашь заявление, да уволишься. А протоиерей уже не сможет сам уйти. Надо ехать и уже тягомотно отрекаться от руководящей должности в Челябинск, как – то начальству обосновывать, собранию и митрополиту в ноги падать. И то могут не принять отречение, а запулят тебя и меня с тобой в дальнюю деревеньку, где приход пятнадцать человек и телевизор сигнал не ловит.

–Лично я вряд ли поверю в Господа. Вот до того, как ты мне про Библию рассказал, я сама чувствовала: не то что – то в религии. И доброго влияния Божьего на жизнь людскую не вижу, не чувствую. Столько зла кругом, а ему это вроде даже нравится. Или управы на зло не имеет? Так какой он тогда всемогущий? Чего ради на колени перед ним падать? Ну, не понимаю я, Витя!

– Ладно. Разберусь.– Сухарев погладил её руку.– Так ты на работу пойдёшь?

– Ну.– Лариса поморщилась.– Отчёт пишу в горком о работе с молодыми, не вступившими пока в комсомол.– А они не хотят вступать. Говорят, что комсомол- профанация. Энтузиазма – то ленинского, революционного, нет ни у кого. Откуда его брать? Техника дрянная. Ломается постоянно. Жильё не дают отдельное. Все в общежитиях. Ни жениться, ни замуж выйти. Чтоб жить потом дружной семьёй со всей оравой? Зарплаты вроде ничего так, а купить нечего. В Зарайск надо ехать или куда подальше. Кино крутят одно и то же в единственном кинотеатре по два месяца. А больше и пойти некуда.

Терпят все потому, что попали в Кызылдалу как в тёмный чулан, где никого и ничего не найдёшь. Сбежали все подальше, чтоб спрятаться. Кто от кого. Или от чего. Но энтузиастов ни одного нет. Только беглые. Пересиживают опасное время и сваливают. Вот про это в отчёт писать? Так они в горкоме сами всё знают. Да то же и с ними. Из горкома пара человек найдется, которые сами приехали, чтобы сделать карьеру и переехать в край цивильный. Остальных тоже судьба пожевала и сюда выплюнула.

– Ну, иди тогда. Вечером поговорим серьёзно. Есть разговор важный.

– Про любовь? – Засмеялась Лариса.

– Да ну.– Виктор поморщился.– Что словами разбрасываться? Про любовь, если она есть – зачем как молитвы читать? Любовь по жизни видно. По отношениям. Слова – это шелуха от семечек. Много можно налузгать. Но ешь – таки семечки. Их и не видно, а вкус есть. Вот и в жизни нашей должен быть вкус, обоим одинаково прекрасный. Иди, Лара. Мне тут подумать надо о работе. Вечером поговорим.

Он остался один, глаза слипались. Устал за последние дни. Почти на ощупь добрёл до кровати в спальне, взял с пола газету «известия» и не донёс до глаз, заснул. Муторная была командировка. И тут вдруг снова раскрутилась кинолента с буквами и Голос Вселенского Разума сказал.

– С возвращением тебя, Виктор. Поговорим сегодня о смысле жизни?

– Поговорим – Ответил во сне Сухарев.

(сон Виктора Сухарева ранним вечером тридцатого января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года в Красном городе Кызылдала)

В чём смысл жизни? Интересуются сутью смысла жизни почти все, кто живёт у вас на Земле. А вы, служители церковные, тем более. Так?

Этим вопросом задавались все мировые религии и все они по-своему на него отвечали. Иисус говорил, что смысл жизни в вере в Бога. То есть в Отца его и в него самого. И в том он же, смысл, чтобы обрести царство Божие после смерти. А вот Будда верил, что смысл жизни состоит в том, чтобы прожить ее в гармонии, отринув все желания и ненависть.

Мухаммед думал, что жизнь доверена людям Богом с тем, чтобы посвятить ее пониманию Бога, и это ведет к вечной жизни.

Платон, ты, конечно, помнишь такого земного философа, уверен был, что «неисследованная жизнь не стоит того, чтобы ее жить». Стало быть, смысл жизни по разумению Платона, заключается в том, чтобы ее исследовать, чтобы ее постичь. Ницше, тоже знаешь его, связывал смысл жизни со смертью Бога. Проще говоря, с утратой веры в абсолютные моральные законы и наш идеальный космический порядок

Но никто не предложил определенного, четкого, если угодно, одного универсального ответа. Возможно, потому что для начала все же стоит ответить на другой вопрос, который стоит рядом: «Почему мы хотим это знать?» Что для вас, землян, изменится, если вы его узнаете, смысл? Это куда более уместный вопрос, хотя бы потому, что на него можно попытаться ответить. Итак, зачем же люди вот уже на протяжении многих веков заняты поисками жизненного смысла?

Да потому что никто из вас, людей, не хочет соглашаться с тем, что жизнь бессмысленна. Вместо того чтобы принять этот факт и двигаться дальше, многие люди тратят всю свою жизнь, чтобы смысл найти. Они ищут его в религии, философии, психологии, даже в любви. Кто к богу, кто ко всему миру, кто к себе дорогому.

Есть безумцы, которые полагают, что они смогут победить смерть, если придумают эликсир бессмертия. Отрицание смерти как и поиск смысла жизни – великая ложь, которая определяет жизнь множества людей на планете.

Отрицание, как и любой защитный механизм, имеет побочный эффект. Чем яростнее мы что-то отрицаем, тем сильнее оно наполняется смыслом. Чем больше мы отрицаем смерть, тем меньше мы замечаем, как уверенно к ней идем. Вот тебе яркий пример – сколько людей отрицают изменения в климате, несмотря на факты?! Сам таких встречал? Да, конечно. А изменения очевидны. И не Вселенский Разум вам вредит. Вы сами планету гробите и климат, естественно.

В восточной традиции практикуются методы глубокой медитации, где главная вещь, над которой размышляют – смерть. Люди проводят множество часов, медитируя о своей смерти. Они буквально представляют как лежат в могиле и гниют! Смысл этого действа в том, чтобы достичь состояния, в котором не будет привязанности к жизни, чтобы полностью осознать, что вы смертны.

Хотя смерть – это не цель, но она имеет содержание, значение, которое может освоить ваш скудный человечий разум. А цель и содержание- это уже смысл, да? Только приняв факт неотвратимости смерти, мы сможем освободиться от тяготеющей привязанности к жизни и от проблем, которые она несет.

Цепляясь за жизнь, во всем пытаясь нащупать смысл, мы приходим к ложным богам, ценностям, мифам, которые ранят не только нас, но и других. Если вы придумали, что смысл в молении Богу, то всякий, кто ему не молится, всегда будет ниже и хуже нас. Если вы решите, что какая-то группа людей, к которой именно вы, очевидно, принадлежите – группа «хороших людей», то другая, ясное дело, станет «группой плохих». И то и другое ведет к напряжению, разногласиям и в итоге к ненависти.

Будда и его последователи никогда не цеплялись за жизнь. Они медитировали о смерти, отказываясь от тщеславных представлений о жизни, жажды мести, власти или славы, от зависти и соперничества. Для тех, кто привык искать смысл с упорством маньяка, такая медитация безумна. Но для буддийских монахов безумство в том, чтобы так упорно цепляться за свою жизнь и думать, что смерть – это то, что бывает только с другими.

Одна из самых трезвых и мудрых теорий принадлежит вашему библейскому проповеднику Экклесиасту. Он был убеждён в суетности и ничтожности жизни человеческой. Жизнь, считал он – это случайность, нелепица, вздор, чепуха. Он понимал и людям втолковывал, что всё, к чему человека тянет в жизни – богатство, счастье, власть, труд, любовь – так же бессмысленны, как погоня за ветром.

Экклесиаст был убеждён в этом, потому, что всех в разное время ждёт один единственный, неотвратимый конец – могила. Одинакова участь праведника и грешника, богатого и бедного, злого и доброго, честного и обманщика. Поэтому и искать смысл бессмысленно. Можно только попытаться тот короткий отрезок времени, данный тебе природой, использовать без вреда для себя и близких, без зла к окружающим. Но смыслом бытия это стать не может.

Я сам, Виктор, так тебе скажу. От себя. Воображаемый образ смысла жизни – это не материя и не энергия, а всеобщая информация, содержащаяся в разуме всех миллиардов Вселенных.

Догадка о чьем- либо смысле жизни, о собственном или всеобщем – это просто попытка понять скрытую форму правления вашей душой вашим телом в течение кратчайшего срока пребывания в земной ссылке, куда все энергетические сущности направлены разумом Вселенных в виде белковой формы жизни для испытаний и очищения от своих отрицательных свойств, которые ко многим сущностям энергетическим, к душам, как вы говорите, липнут из отстойников Космоса.

– Повтори, я не понял: есть смысл в Вере во всё Божественное и в самого Бога? – Закричал Виктор вдогонку стихающему Голосу Вселенского разума.

– У вас на земле был давно философ Шопенгауэр. Он считал, что весь смысл жизни человека сводится к страданиям. Человеку приходится постоянно вести борьбу с природой, обществом, другими людьми и даже с Богом, который от большой к вам любви в виде испытаний вешает на шею каждому сотни килограммов всяких грузов- проблем, а их не всегда сразу и сбросишь. Да не всем и удаётся. Помни то, что говорит Высший разум. Не забывай.

Уже еле слышно закончил голос и пропал. Плёнка с текстом свернулась в рулон, стала прозрачной и растаяла на чёрном фоне бесконечности.

Сухарев проснулся в клейком поту, будто болел гриппом с высокой температурой.

– Я сумасшедший. – Он схватился за голову и, не опуская рук, не открывая глаз точно прибежал в ванную, облил голову холодной водой и только после этого слегка успокоился.

– Не может быть этого Вселенского Высшего Разума. Тем более – откуда ему взяться возле бокситового рудника в Кызылдале? Это я сам всё придумываю во сне и запоминаю. Но откуда, блин, мне знать Платона, Шопенгауэра?

Может я когда – то случайно слышал эти фамилии? Может. Но то, что они писали – откуда я знаю? Ужас.

Сухарев посмотрел на себя в зеркало. – Да нормальный взгляд. Нет в нём следов безумия. Но тогда что это? И до чего оно меня доведёт, пока я живу в Кызылдале? Нет, не через неделю, а завтра заберу этого воришку- клептомана Шелеста и поедем в Зарайск. Надо провериться, наконец, у психиатра. А то голос прикажет мне начать управлять всеми галактиками или делать из воды камень. Надо, блин, срочно ехать.

Тут и Лариса пришла с работы. Сухарев вышел из ванной.

– Замуж пойдешь за меня? – Спросил Виктор пока она возилась возле вешалки.

– Ты чего это, Витя? – Лариса замерла в одном сапоге и ондатровой шапке.– Не пил? Священников не разводят с женами. Сам говорил.

– А новое правило теперь КПСС установила. Если неверующий не хочет жить с верующим – подаёт на развод по идеологическим мотивам. И разводят. Жена сказала.

– Заходил к ним? Сына видел?

– Он на тренировке был. Тоже боксёр будущий. А говорил я с ней минут пятнадцать. Она ещё один способ развода знает. Думала, видно, об этом. Один из нас с ней психически нездоров должен быть. Я, говорит, любую справку себе достану. Что я параноик или шизофреник. Тогда я, Сухарев, сам на развод подаю. Не могу жить с психически больным человеком. Она хочет скорее развестись.

У неё на телевизоре фото в рамке. Там она, Мишка и симпатичный гражданский лётчик в форме. А, может, она подаст на развод. Повод – не могу жить со священником, который имеет чуждую атеистке религиозную идеологию. Тоже новшество. Раньше не было. Подаст в их суд, Челябинский. И нас без слов разводят. И мне туда надо будет ехать. Поеду. Пусть она замуж выходит. Чего мешать желанию?

– А ты, блин, мне не ответила…

– Витя, дорогой мой! Конечно, очень оригинально ты предложение мне сделал. Между туалетом и вешалкой. Но это был бы не ты, если бы купил на базаре розы и упал на колено со словами: «Будь моей женой. Жить без тебя не имеет смысла!»

– Да нет – Виктор снял с неё сапог, шапку, поднял на руки и унёс в тёмный зал. К большому окну, за которым только что зажглись фонари вдоль домов. Свет Лариса не включила. – Жить вообще смысла нет. Но ты всё равно выходи за меня. Или как?

– С радостью, дорогой.– Прошептала Лариса и уложила свою красивую голову, пахнущую тонким ароматом духов «Рижская сирень» латышской марки Dzintars на широкое плечо Виктора – Только за тебя.

Они долго стояли так возле окна. Она на руках у будущего мужа, который мог так же держать её сутки, а то и больше. За окном кончался январь. День ему осталось прожить. Было много искристого снега под лучами вечерних фонарей и одинокая ворона гуляла по снегу, ухитряясь выклёвывать снизу что – то, наверное, вкусное.

– Поужинаем и спать пораньше.– Сказал Виктор.– Мне завтра утром по делам в Зарайск надо. Хотя нет – идём спать без ужина. У меня нет желания. Ты есть хочешь?

– Нет. На руднике в столовой хорошо с девчонками пообедали. Про любовь не надумал поговорить? – Спросила она, спрыгнув на пол.

– Не, не надумал! – Захохотал Сухарев.– Любовь- тайна. Её надо один раз всего раскрыть. Чтобы обоим навсегда запомнить. Я скажу тайну эту. Скоро.

Вместо ужина они послушали в спальне на радиоле пластинку Вертинского с романсами, легли и последнее, о чём подумал Сухарев, было: « Дай бог, чтобы больше сегодня я не слышал голоса Разума. Хорошо и без него. Да так оно, кстати, и было.

Утром Сухарев поймал себя на том, что просыпается и говорит. Причём не «Доброе утро» или «Какой ядрёный денёк будет!». А повторяет один к одному фразу из последней лекции Голоса :

«– У вас на земле был давно философ Шопенгауэр. Он считал что весь смысл жизни человека сводится к страданиям. Человеку приходится постоянно вести борьбу с природой, обществом, другими людьми и даже с Богом.»

– Я ничего не поняла, Витя.– Сонно пролепетала Лариса, перелезла через Виктора и пошла готовить завтрак. – Смысл жизни в страданиях. Это из Библии?

Сухарев сел на кровать и не верил тому, что сам от себя услышал. Выходит он это выучил наизусть? Как? Его ещё в школе ругали за то, что маленькое стихотворение до конца запомнить не может. А тут – надо же! Если вспомнить все сны, которые ему показывал якобы Разум Вселенной, то… Он начал перебирать их в памяти и обалдел. Все тексты легко повторялись в том самом виде, в котором Голос их диктовал.

– Нет. Это что – то с мозгом моим. Аномалия. – Виктор поднялся, сделал зарядку минут за двадцать и в трусах вышел в зал. – Он сам всё придумывает, мозг ненормальный. Лекции вот эти на очень важные темы сам собирает в кучу. Всю, случайно услышанную моими ушами информацию, а потом выдаёт мне её во снах, чтобы я поумнел. Вроде института заочного. Я – то духовную семинарию окончил. Там близко ничего такого не слышал. О другом говорили, другому учили. Да… Надо ехать к психиатру.

Он огляделся. Пока его не было – квартира преобразилась до неузнаваемости, а вечером без света он и не пытался разглядывать жильё. С чего бы? А теперь глазам своим не верил. И обои стали бежевыми, под цвет портьер, на полу лежал ковёр одного цвета – светло коричневого. Как стол и вся мебель, и телевизор. Пустой книжный шкаф сам собой наполнился книгами. Стал смотреть книги.

Паустовский, Симонов, Толстой, Горький, Фолкнер, Диккенс, Флобер, Гоголь, Ильф и Петров, Пушкин, Чехов, Лермонтов, Блок, Тургенев, Достоевский, Пастернак, Булгаков, Бунин и незнакомые Сухареву Зощенко, Платонов, Липатов. Арбузов, Розов, тонкая книжица какого- то Шукшина.

Кто – то написал пять томов, четыре, семь, были и одинокие экземпляры. Столько книг вместе Сухарев видел только в Челябинской библиотеке. Там побольше книжек раз в сто, но у Виктора книжный шкаф был шириной метра в три. Тоже не дохленькая полочка с пятью книжками, как у многих. С четырьмя дверцами был шкаф. Снизу доверху забитый работами больших писателей. Да, это Лариска! Где взяла только? Деньги немалые хорошие книжки стоят. А тут только хорошие. Классики.

Люстра появилась. Красивая. С разноцветными свисающими сосульками, под которыми мелькали три лампочки. Четыре картины появились на стенах. Живопись маслом. Офигительно замечательные. Художников Сухарев, увы, естественно, не знал. Но зал приобрёл такой вид, будто жили в квартире ужасно утончённые интеллигентные люди с исключительным эстетическим вкусом. Из кухни убрался стол, взятый на время в церковной трапезной и белый навесной шкафчик. Скромный. Тоже в церкви дали. Вместо них Виктор увидел то, чего не заметил, когда приехал. Кухонный гарнитур. Два шкафчика на резных ножках со стёклами, за которыми громоздились тарелки, фарфоровые чашки, вазы для фруктов. Рюмки, стаканы и розетки для варенья из тонкого переливающегося стекла. Холодильник был другой. «Бирюса» Большой. На нём стояла деревянная хлебница с поднимающейся крышкой. Всё остальное Сухарев долго разглядывал и лицо его показывало как сильно нравится ему то, что стояло, висело и лежало.

– Это вообще как? – Спросил он Ларису и сел на край красивого стульчика, к ножке которого приклеили этикетку на непонятном языке исписанную. – Откуда всё? Деньги на это откуда?

– Витя, милый, всё из дома. В моей квартире стояло всё в упаковке. Я всё купила давно, книги привезла из Златоуста. Это мои книги. И картины мои.

Вот смотри – это пейзаж Пластова. Это – Левитана. Вон там, ближе к окну – «Демон» Врубеля. А это – «Венера» Боттичелли. Всё, конечно, копии. Но написанные тоже мастерами, неизвестными, правда. Не фоторепродукции. Настоящие картины великих живописцев в копиях. Я люблю читать хорошие книги, музыку, живопись, шить, вязать, готовить… Ну, и ещё много чего могу из полезных душе и голове занятий. И умных, добрых, сильных людей любила всегда чисто теоретически. До тебя почему- то они мне не попадались.

– А не распаковывала всё добро почему? – Удивился Виктор. Хорошая квартира у тебя.

– Я ведь собиралась уезжать. Папа нашел мне в Златоусте работу.– Преподавать пение в школе. Простые вещицы – то я могу сыграть. А потом случайно тебя увидела. Ты мимо нашего комитета комсомола шел утром. В церковь, наверное. Я догадалась, что ты из гостиницы. Пошла туда. Рядом же. Прошла все этажи и всем дежурным тебя описывала. Ну, на третьем этаже тётя Вера мне про тебя рассказала.

Хвалила очень. Говорила как ты первый кинулся пожар тушить и по карнизу прошел, стекло выбил, человека спас. И что вообще ты очень добрый и сильный. Ты же холодильник здоровенный один притащил на горбу из машины на третий этаж. Хотя тебя и не просили. Но не было никого. Шофёр на улице тебя увидел и сказал, что ему некогда. Иди, говорит, найди ещё пару мужиков. А ты взвалил его на плечо и принёс тёте Вере. Было?

Ну, блин… – Растерялся Сухарев.– Много чего было. Упомнишь что ли всё? Наверное, было, раз кто – то помнит. Так чего же ты в Златоуст не уехала? Отца подвела. Он тебя хорошо устроить смог.

– Я потом пошла в церковь и долго на тебя смотрела. Как работаешь, как с людьми говоришь. Ты даже рядом со мной стоял когда протодиакон Литургию вёл. От тебя так повеяло родным, своим, дорогим… Я потом три ночи спать не могла. Видела тебя часто, ходила за тобой следом до церкви много раз. Но подойти боялась. Несколько месяцев.

На руднике тебя видела и говорила с тобой. Не помнишь? Жора Цыбарев трактор получил. Тебе хвастался. Ты, я знаю, его от погибели спас. Ну и когда напросилась у Жоры, чтобы с подружками он взял меня на новоселье, то решила – или сегодня, или опять издали на тебя пялиться. Ну и поступила как профессиональная шалава. Отдалась сходу. Представляю, что ты обо мне тогда подумал. А я не то, чтобы влюбилась. Нет. Я в тебе увидела настоящего мужчину, мечту свою. Свою судьбу встретила, если уж совсем пафосно говорить. И как сдурела! Гляжу и нутром, сердцем чувствую: вот он – мой человек. Мне нужен только он. Такая награда за все мои беды! И она заплакала. Ушла в спальню.

– Ладно. В Зарайский психдиспансер я и после обеда приеду – не выгонят.– Вслух сказал Сухарев и позвонил своему приятелю, секретарю, в горком партии – Коле Гоголеву. Исповедь у него принимал. После этого подружились.

– Николай Викторович – Вежливо обратился к большому приятелю Сухарев. Мало ли кто там у него в кабинете. А телефон громкий. Всем слышно.

– Витёк, ты нормально говори.– Засмеялся Гоголев.– Я один тут пока.

– Коль, мне нужна помощь твоя.– Виктор помолчал. Думал, как начать.– Я в Челябе с Машкой развожусь и женюсь на хорошей женщине из Златоуста. Она после Свердловской консерватории. Пианистка, лауреат много чего. Ей одна завистница чужими руками пальцы переломала. Три парня её затащили на стройку зимой и кирпичом поломали пальцы. Сейчас она в комитете комсомола нашего рудоуправления. Уехала сюда с горя. Спряталась. Трагедия у человека. Я хочу её вылечить. Так вот. Мне нужен мастер- массажист – травматолог хороший и рояль. Инструмент – сегодня. Какой получше?

– «Petroff» – сразу сказал Николай.– А массажист по травмам есть в Зарайске. Дима Окунев. Хороший мой товарищ. Ну, нет проблем? Рояль тебе сейчас привезут. Деньги за него – две тысячи триста заплатишь в хозяйственном управлении обкома партии. Лады? А в Зарайск Диме я сейчас позвоню. Вызову его на месяц сюда. Вроде бы чтоб он потренировал наших лекарей. Через начальника «облздрава» договорюсь официально. Пойдёт?

– С меня ящик арманьяка многозвёздного. Спасибо, дорогой.

– Да приходи ещё! – Захохотал Николай, секретарь горкома, и повесил трубку.

Когда привезли рояль- Лариса одетой спала поверх декоративного пледа на кровати. Его довольно быстро собрали. Ножки прикрутили, крышку, педали.

– Настроен? – спросил Виктор.

– Обижаешь, святой отец.– Сказал пожилой мужчина с большой седой копной волос, похожей на гнездо аиста.– Сам под камертончик все звуки вывел как по хрестоматии положено. Я ваш прихожанин. С уважением к вам и Господу нашему. Слава Богу.

– Истинно слава! – Ответил Сухарев. Спасибо ребята. И он дал каждому по пятёрке. Они не хотели брать. Уговорил.

Проснулась Лариса через час, вышла в зал, увидела рояль, ноги её подкосились и она плавно опустилась на ковер, ничего не понимая.

– Начнём снова двигаться в лауреаты и вообще к вершинам музыкального искусства.– Обнял её Виктор.

– Так я же… – Голос Ларисы сорвался и она не заплакала, а так разрыдалась, что Сухарев понял, что перебрал с сюрпризом. Надо было её подготовить. Ну, да ладно. Купил уже.

– На днях к нам приедет лучший массажист травматолог. Через месяц твои пальцы будут снова летать над клавишами как бабочки.

– Правда? – Лариса ни с того, ни с сего трижды перекрестилась и всем телом хрупким прижалась к железному туловищу Виктора.

День катился к своей середине. Дворник во дворе сморкался и колол ломом лёд на тротуаре. Сигналили автобусы и грузовики. Мимо окон пролетали длинные, толстые сороки. С элеватора, видно, пролетали. Набрались там сил от зерна и просто прогуливались над городом. Хорошо в общем начался обычный для жителей Красного города Кызылдалы советский трудовой день. Как, впрочем, и всегда.

14. глава четырнадцатая

– Лара, я побежал.– Сухарев выглянул из прихожей и больше сказать ничего не смог. Лариса стояла у рояля, глядела в стену и гладила коричневую полировку как ребёнка родного. Нежно и осторожно, чтобы ребёнок чувствовал только тепло руки, а не её тяжесть. Со спины видел её Виктор, но понимал, что она тихо, грустно и незаметно для себя плачет.

Он взял ботинки в руку и обулся на площадке. Дверь за собой закрывал так медленно и аккуратно, что петли ничего не поняли и скрипнуть не успели.

– Это я, конечно, перебрал маленько. Надо было с Лариской поговорить вчера. Давай, мол, возьмём рояль. И будешь потихоньку тренировать пальцы. А я тебе найду хорошего терапевта- травматолога. – Сухарев от души постучал себя по темечку. Не было бы шапки, мог и проломить черепок. – Я ей рояль подкинул как старик Хоттабыч. Тут любого кондрашка прихватит. Это всё равно, что просыпаюсь я, а у меня на пузе лежат боевые перчатки Валерия Владимировича Попенченко. Легендарные как и он сам. А на них его роспись и пожелание белой краской – « Будешь ты, Витя, чемпионом мира и Олимпийских игр.» Меня бы инфаркт догнал мгновенно. Короче – болван я. Ну, сделал уже. Назад пешка ходить не может. Единственная. А я пока пешка, желающая стать ферзём. Но тут мне пахать, да пахать. И с собой разобраться, и с семьёй, и с Ларой да церковью. Точнее – с Верой. Во, как больно укусила меня священная Библия своими тупыми выдумками и нескладухами.

Добежал он во время до церкви, переоделся и тут как раз покойника привезли на отпевание. Сторож хлебного завода преставился. Старый был, маленький, толстенький. Имел шесть ранений. Как дотянул до шестидесяти двух – загадка. Дырья ему пробили на всём теле, считай. Только на спине и заднице ранений не было. Спиной к фашистам не поворачивался. Сухарев его знал неплохо. В пивной познакомились. Дед Мухин в Кызылдалу приехал от безысходности из Барнаула. Не сжился с невесткой и сын ему сам сказал:

– Ты, батя, езжай в деревню нашу, Квашнино, да живи с дочкой Веркой. Она одна. Лаяться тебе с ней не про что. А мою ты костеришь в хвост и гриву почём зря. За то, что она тебя папенькой не зовет.

Мухин к дочери не поехал. На шею садиться не хотел. Зарабатывала Верка мало учетчицей на зерноскладе. Муж её покинул без объяснений. Просто вышел утром и всё. Жили три года и всё не ладили. Но не погиб, не скончался от инсульта. Его знакомые видели потом в Барнауле весёлого.

Мухин почитал центральные газеты и выловил из них факт существования Кызылдалы, нового города добытчиков редкой алюминиевой руды. Там и устроился сторожем на хлебозавод. Но после смены ночной день торчал в пивной. Там все мешали пиво с водкой. И он научился. А помер на работе. Сел на пол в сторожке, к стене прислонился, когда кровь горлом пошла. Так и преставился. Родственники не приехали. Не знали. А хоронил его хлебозавод. Он же и отпевание организовал. Мухин, дед, крещён был малолеткой и верил в Бога.

– В морге сказали, что осколок от гранаты с места сдвинулся и пропорол артерию. – Объяснил иерею Илие директор завода. – А чего это он стронулся через двадцать три года – не уточнил.

– Отойдем.– Потянул Илию за рукав протодиакон Савелий. Они зашли в ризницу и сели на сундук. Было в запасе минут пять. Гроб устанавливали перед алтарём, а подьячие приносили и раскладывали на амвоне всё, нужное при отпевании. – Ты, отец Илия, когда уже исправно станешь на службу ходить? Безвластие сейчас. Я понимаю. Протоиерея назначат скоро, конечно. Но пока начальства нет – ты Бога – то не гневи. Хочешь – приходишь на службу, не хочешь – так гуляешь как мирской, невоцерковленный. А ты ж пресвитер. Хорошее жалование тебе дадено. Сан серьёзный. Выше моего. А я уж собрался усопшего отпевать. Хотя это твоя работа.

–Заутреннюю когда в последний раз вёл? А Литургию Златоуста? С клириками когда работал в этом году? Ни разу. Священник Илия, мне что, доложить о твоём осквернении сана иерея в епархию, отцу Димитрию?

Негоже, брат ты мой во Христе. Ой, глумишься ты над любовью Божьей. Прости меня, Господи.

Он, покашливая удрученно, поднялся и пошел к гробу.

– Белую рясу и епитрахиль белую не забудь надеть.– Обернулся он на пороге и вышел.

Иерей Илия переоделся и почти побежал. Отпевание уже должно было начаться. Родственники плакали, окружив гроб, жгли свечи, а дьякон Никифор махал кадилом. Пахло ладаном – фимиамом и оливковым елеем, которым другой дьяк окроплял края гроба и руки покойного, связанные ленточкой с крестами на груди. Священник подошел к гробу вовремя и сразу приступил к единой канонической процедуре отпевания или, по церковному, «погребения».

Перед отпеванием – погребением тело усопшего Илия покрыл особым белым покровом – саваном. В знак того, что почивший, принадлежавший к Православной Церкви и соединившийся с Христом в ее святых Таинствах, находится под покровом Христовым, под покровительством Церкви, которая до скончания века будет молиться о его душе.

Покров этот украшен надписями с текстами молитв и выдержками из Священного Писания, изображением крестного знамени и ангелов. Бумажный венчик с ликами Иисуса Христа, Богоматери и Предтечи Господня Иоанна, с надписанием «Трисвятого», аккуратно уложил он на лоб почившего, как символ венца победы.

Венчик напоминает всем, кто у гроба, о том, что подвиги христианина на земле в борьбе со всеми страданиями, искушениями, соблазнами и страстями кончились, и теперь он ожидает за них награду в Царствии Небесном. В руки Илия вложил погребальное Распятие и текст разрешительной молитвы. На руки покойного поместил небольшую икону Спасителя, Все молящиеся держали в руках горящие свечи. Свет – символ радости и жизни, победы над мраком. Это выражение светлой любви к усопшему и теплой молитвы за него. Свечи напоминают верующим о тех свечах, которые держат в пасхальную ночь, означая Воскресение Христово. На отдельно приготовленный столик возле гроба протодиакон поставил в большой чаше поминальную кутью. Со свечой посередине. Гроб до конца отпевания был открытым.

Служба погребения состоит из многих песнопений. Все их священник Илия давно знал наизусть. В них кратко изображается вся судьба человека. Основная мысль всех заупокойных молитв напоминает, что за нарушение первыми людьми, Адамом и Евой, заповеди Творца каждый человек снова обращается в землю, из которой был взят, но, несмотря на множество грехов, он не перестает быть образом славы Божией, а потому Святая Церковь молит Господа, по Его неизреченной милости, простить усопшему грехи и удостоить его Царства Небесного. В конце отпевания, прочитав Апостола и Евангелие, иерей Илия сказал разрешительную молитву. Этой молитвой усопший избавляется окончательно от мучивших его земных испытаний и грехов, в которых он покаялся или которые не мог вспомнить на исповеди, и усопший отпускается в загробную жизнь почти святым. Светлым и примиренным с Богом, и с живыми ещё ближними.

Час и двадцать минут длилось отпевание, в конце протодиакон подал Илие мешочек с землёй и священник посыпал её на саван, изобразив на нём большой крест. Землю сыпал он в храме, поскольку не планировал ехать на кладбище. Так всегда делают. Отпевали в храме – к могиле священник может не ходить. Покойника вынесли и все церковники пошли в трапезную, чтобы причаститься «кагором». Мероприятие затянулось, поскольку «кагором» церковь запаслась минимально на три жизни здесь и на одну вечную – там. Говорили, ясное дело, о Боге и о просветлении собственных душ от любви к нему и от любви его к ним. Отец Илия точно так же потянул за рукав белой рясы протодиакона Савелия.

– Отойдём?

Они вышли из трапезной, Илия привычно взял наперсный крест Савелия и потёр его ладонями. После чего сказал с хитрой рожей и интонацией, с которой Савелий до отпевания его отчитывал.

– Вы, батюшка, пошто ударили в челюсть дьяка Зосима запрошлым днём? Трудницы мне пожаловались. Младших саном так нельзя обижать. Он разве виновен в том, что должен подгибаться под ваше преосвященство? Нет! Просто годами не вышел. До сана Вашего не дорос по молодости. Мне как доложить об этом протоиерею Зарайскому Димитрию? Сказать, что Вы нечаянно зацепили скулу дьяка? Ну, шел мимо, размахивал руками и задел ненароком. Или отомстили за что, а?

– Так он меня в храме при пастве да под иконами святых сукой назвал, падалью продажной. Гадёныш! Я если и доложу куда надо правду, так не продажно. Бесплатно.

– Так он же про Вас тоже правду сказал. Сука Вы, батюшка, ещё та! А за правду разве достойно Вам, батюшка, рыло портить сослуживцу, служителю Христову? Сука Вы и есть. Стукач и дружок псов из КГБ. Я бы Вас, святой отец, не будь мы в облачении сановном, уронил бы в нокаут минут на пятнадцать. Челюсть бы пришлось вправлять у хирурга. У нас нет такого. В Зарайск надо ехать. Заодно и настучите на меня Димитрию после операции. Как Вам предложение? Идём, переоденемся в штаны и драповые пальто, да пошли на улицу. Там моё предложение и вступит в силу, если Вы, конечно, не баба трусливая.

– Идите, отец Илия, с миром.– Протодиакон побледнел, хотя «кагора» залил за ворот рясы полторы бутылки. – Я пошутил насчёт протоиерея Димитрия. Ничего я докладывать про Вас и не помышлял. И перед мальцом сейчас пойду извинюсь. Погорячился я. Лукавый натравил, кипеть ему в смоле! Дай бог Вам милости воистину!

– Ну, проехали.– Илия отпустил крест, который чувствительно ткнул Савелия в ребро. – Короче – мне сейчас в Зарайск надо срочно. Не к начальству нашему, не бойтесь. Вечернюю службу отработайте за меня, ладно? А я потом возмещу. Отслужу заутреннюю вместо Вас.

Он похлопал протодиакона по большому животу и пошел переодеваться. А через полчаса забрал с работы воришку Шелеста и они побежали на автовокзал. Надо было успеть в психдиспансер. Дежурный врач, конечно, и ночью будет. Но найти надо специалиста, который бы объяснил Виктору – что у него с мозгами творится.

Пока Сухарев торчал в очереди за билетами, Коля Шелест побежал в сортир на улице. Ехать – то далеко. А вернулся с такой довольной мордой, будто облегчился раз пять и в следующий раз сортир навестит через неделю, не меньше.

– Чего расцвёл как фиалка в горшке на окошке? Месяц не удавалось опростаться? – Подколол Сухарев.

– Я это, как его… – Шелест подтянулся на руках, прицепившись в прыжке к Сухаревскому плечу, и рот его прижался к уху Виктора. Радостным шепотом он доложил.

– Я снизу из-под автобуса «запаску» свинтил и укатил, закопал в сугроб за вокзалом. Вернёмся- заберём. Я его продам и инвалидам войны в пивной куплю ящик водки. Как раз хватит.

– Бегом, блин, сбегал и прикатил обратно. Болты не выкинул? – Виктор сделал страшное лицо. – Ты куда едешь? От воровства лечится или, наоборот, повышать воровскую квалификацию? А лопнет по дороге колесо на передке? Дорогу до Зарайска помнишь, насмерть убитую? И ты нас всех на себе понесёшь или толкать будешь «ПаЗик»?

Шелест схватился за голову, обматерил себя безжалостно и улетел. Минут через десять Сухарев услышал его звонкий голос от шоферского приоткрытого окна.

– Эй, дядя! Тебя кто учил запасные колёса прикручивать? Отвалилось. Ключ есть на двадцать два?

– А как он его без ключа сам отвинтил? – Задумался Виктор.– Ну, надо же! Уникум! В музее его показывать или в цирке ему выступать!

Повесили Шелест с шофёром колесо обратно. Водитель сел в кабину и долго бормотал одно и то же.

– Так и руль отвалится сам, и педаль тормоза. Мотор выпадет, Вот падла – механик. В рейс машину не готовит как надо. Вернусь- съем его вместе с отвёртками, ключами и насосом. Бестолочь.

Ну, а потом тронулись и до Зарайска доплелись без нежеланных неожиданностей.

–Ты нам в Затоболовке останови. – Попросил шофёра Сухарев.– Поближе к психдиспансеру. Как раз мимо поедем.

– Вот я тоже скоро сдурею в этой пропасти – Кызылдале. Чего пёрся сюда из Читы? – Водитель почесал затылок.– Хотя… Я, понимаешь, там на молоковозке рулил. Три года назад летом сто пятьдесят с корешами в гараже выпил и въехал прямо в киоск угловой. В «союзпечать» Он, слава богу, закрытый был. Но погубил я в крошки финскую конструкцию дохлую, газеты и журналы все порвал, папиросы с сигаретами подавил и детские игрушки. Их там попутно продавали. Ну, на пять тысяч рубликов точно наказал страну родную. А это года три общего режима под Воркутой. Я машину бросил, домой заскочил, собрал чемоданчик, деньги жена из мешочка достала, он у нас под новенькой половой доской, не прибитой, заныкан. И я к дядьке своему забежал домой посоветоваться – куда смыться пока не началось. Он сказал – в Казахскую ССР ехать. Там на севере – глухомань. Никто не найдет.

Я взял билет на самолёт до Челябинска. Оттуда в Зарайск. Из него – в Кызылдалу. Жена через месяц приехала с дочкой и сыном. В автобусном парке народу не хватало. Мне сразу квартиру дали. Не спрашивали – чего я припёрся. Живу. Привык. Жена привыкла. Детям только не больно нравится. Аттракционов нет. Кино крутят одно и то же по два месяца. Ну, ничего. Года три ещё, да в Чите забудут про моё приключение. Вернёмся.

– Не боишься рассказывать? – Засмеялся Виктор, стоя у передней дверцы.– А ну, как донесём властям?

– Я тебя знаю. – Тихо крикнул шофёр.– Ты священник. Мы с моей женой к вам всегда ходим молиться Христу Спасителю, чтоб простил грех. Священник коммунистам меня не сдаст.

–Крещёный? – Спросил его Коля Шелест.

–А то! – Удивился водила. – В наших краях нехристей нет. Не выгрызла компартия. Далеко, наверное. Поэтому. С детства я крещёный.

– Так и приходи ко мне дня через три. Исповедуйся лично мне, посреднику Господа. Он и отпустит тебе все грехи через священника доверенного. Зовут меня в храме иерей Илия. Не забудь. Найдешь. – Сказал Сухарев.

– А точно отпустит? А то совесть доедает меня уже. Я с тех пор капли в рот не взял.

– Отпустит. Обещаю. – Виктор улыбнулся.– Вот здесь тормозни.

Если на психдиспансер глядеть издали, не зная что это – можно было как угодно подумать. Ну, может быть, это крупный детский сад. Или музыкальная школа. Ну, в крайнем случае – областной Дом торжеств. Свадьбы тут гуляют, праздник Урожая отмечают, танцуют вечерами без причин для удовольствия под духовой оркестр. Лечебница для тронутых душевными болячками была двухэтажной. Покрашена радостной розовой краской и ярко- зелёной крышей жестяной покрыта. Вокруг – низенький забор из штакетника. Причём узкие доски раскрасили разными яркими цветами. От красного до небесно голубого. Ворот не было. Только широкая дыра между штакетником. Чтобы «скорая» могла проехать и любой грузовик с продуктами или лекарствами. Во дворе разбегались веером от входа и дороги асфальтовые тротуары, а между ним росли сосны, густые маленькие ели и голые зимой берёзы, яблони и клёны. Праздничный экстерьер слегка портили решетки на всех окнах, но и их покрасили в тон стёкла. Не будешь приглядываться – не заметишь решеток.

Вокруг больницы беспорядочно настроили от шоссе до берега реки много чего ещё. Голубая длинная баня имелась там с трубами из калёного кирпича. Вдоль неё стояли парковые гнутые скамейки для отдыха после парной и истязания мочалками из куги, которые запросто можно бы использовать как тонкие напильники в мастерских. Баню ни с чем перепутать нельзя никак. Вокруг неё на рыбацких стульчиках сидели мужички в фуфайках и тётки в разных шубах. Перед ними на клеёнках красовались берёзовые веники. Дубы в Зарайске не росли, пихта тоже, о можжевельнике местные и не слышали сроду, а больше и париться – то никто не знает чем. Но берёзовых на продаже было столько, что отлупить ими можно было бы половину населения, если суметь разом втиснуть его в парную.

А рядом с диспансером, расписанным под игрушку для развлечения грудных детишек, возвышалось трёхэтажное серое бетонное сооружение, которое прибрала к рукам районная милиция. Смотришь на него и уже боишься даже без билета в автобусе прокатиться. И если тебе хотелось подсознательно пошалить, сделать самый малюсенький противоправный поступок, ну, ветку сломать на клёне, то, глянув со стороны на милицию, ты, наоборот, пойдешь на центральную улицу и переведешь благородно пару- тройку бабушек через дорогу. Страшно смотрелась милиция и одним своим видом сильно снижала уровень преступности.

Виктор с Шелестом записались на приём к психиатру высшей категории, которого выгнали из московской больницы имени Кащенко за употребление спирта в рабочее время, от чего он почти ничем не отличался от параноиков и даже дебилов. В Зарайске спирт он пил только после трудового дня, смывая с души следы общения с пациентами. Душа у него была чувственной и жалостливой. Не пил бы спирт – мог сдуреть. Потому, что общался с контингентом ласково, а контингент чувствовал себя абсолютно здоровым и оскорблялся, что профессор Салов с ним сюсюкает как с детишками из младшей группы детсада. Коля Шелест повторил доктору всё, что доложил Господу на исповеди. Доктор Салов вызвал по внутреннему тётку с широкими как у Вити Сухарева плечами и сказал:

– Клептоман. И чтоб через пару месяцев он без спроса даже хлеб в столовой не мог взять. Понятно выразился?

– Через месяц, гарантирую, он собственную пижаму без спроса не сможет надеть.– Сказала томно тётка, взяла Колю под руку и увела в неизвестность с решетками и дверьми, которые открывались личным ключом врача или медсестры, похожим на рукоятку для запуска мотора старого грузовика.

– Ну, с… – Профессор внимательно и пугливо оглядел огромного Сухарева.– Вы – то, батенька, здоровы. Мне даже смотреть вас нет смысла. Так видно.

– Ошибаетесь, доктор.– Замялся Виктор.– Со мной вот какая хрень творится.

И за два часа он пересказал профессору и сны свои, и мысли о нездоровье головы.

Доктор Салов откинулся на спинку кресла и без эмоций глядел в потолок.

– А чего ему особо подпрыгивать – то? – Сухарев глядел на доктора Салова с закономерной жалостью. – Ему каждый день психи столько плавленого свинца в уши льют, что он уже и не помнит как менять выражение лица с никакого хотя бы в злое.

– Я вот что подумал.– Очнулся доктор так же быстро как и в себя провалился. – Вы, значит, голос Разума до Кызылдалы не слышали и про всякие премудрые вещи философские не размышляли? Они, Виктор, у вас не бредовые, размышления. Они научные. Я состою в Академии наук СССР член – корреспондентом. Оттуда не выгнали пока. С учёными много о чём говорил. Не только о психиатрии. Так вот – у Вас в мозге явно чувствуются следы постороннего вмешательства. Хорошего, причём. Он у вас совершенствуется. То есть не просто пополняется информацией, а вот именно получает откуда – то извне высокую способность всё верно анализировать и всё трактовать именно близко к истине, абсолюту, который неопровержим. И голос этот – не человеческий. Вот что я понял. Хотя в потустороннее не верю и в абсолютный космический разум верю осторожно очень. То есть допускаю, что Разум Всеобщий может быть. Но тут, в Вашем случае, вмешательство положительное прослеживается явно.

Придумать такое нельзя. Присниться оно тоже не может. Это что – то другое. Поэтому предлагаю поговорить с учёными нашими. В Зарайске преподают учителям будущим философию профессора, высланные из Москвы в войну. Они обратно решили не возвращаться. Это Дорохов и Маслов. Я сейчас им позвоню. Встретитесь и, возможно, они предположат нечто реальное. Но к психиатрии Ваш вопрос никакого отношения не имеет.

– Я на слово Вам верю.– Улыбнулся Сухарев. – Но у Вас же есть тесты специальные. Проверочные. Может, прогоним их через мою голову?

Профессор Салов, шестидесятилетний, не очень хорошо ухоженный мужчина с продольной лысиной от лба до шеи, покрасневшим с помощью длительного питья спирта носом, толстый в от груди до бёдер, но с худыми руками и ногами, коротким кривыми пальцами – сам был похож на больного. Не паранойей, конечно, Ну, может у него кишечник плохо работал или сердце сбивалось с ритма здорового. Дышал он глубоко и сипло. Говорил, с трудом выдувая внутренним воздухом слова.

– Вот Вам, Виктор, четыре основных теста. – Он достал из ящика стола скоросшиватель, из которого вынул несколько листов, отпечатанных в типографии. Там кроме букв были диаграммы и рисунки всякие. – Это для шизофреников тесты. Они голоса слышат, видят разные нелепые сущности и не сомневаются, что всё услышанное – правда и сущности, похожие на расплывшиеся привидения – настоящие.

Стал Сухарев отвечать на вопросы с листков и пересказывать смысл картинок. Полчаса на это ушло.

– Не… Ничего нет близко.– Выдохнул профессор. – Вы здоровее меня и наших психиатров. Полноценный развитый человек с прекрасным мозгом. А Бог, извините, с Вами не разговаривает? Вы его голос слышали?

– Никогда.– Виктор с удивлением глянул на психиатра.– А, действительно, почему? Я священник. От его имени грехи людям отпускаю. Но он сам мне ни одного слова не произнёс. Как, например, людей на праведный путь наставлять? Может я что- то не так делаю. Нет, со мной не говорит он. А тот, кто говорит – явно не Господь. Потому, что сам смеётся над Библией и находит в ней натуральные ляпы, ошибки да путаницу с враньём. И над Богом смеётся.

Над отцом Иисуса. Да и Христа ругает. Не стесняется. Примеры из библии приводит, где Иисус врёт, рассказывает, что он не с любовью к нам относится, а готов мечом покарать всех, кто его не любит и раздор между родными готов всегда провоцировать, чтобы отец был против сына, дочь против матери и свекрови. Специально мучения – испытания всем даёт с радостью и любовью. Не станет Христос опускать себя даже в моих глазах. И отца не сдаст. Чтоб боги себя ругали за злобу и враньё? Это ж абсурд. Как потом в их святость верить?

А самое главное – то в чём! Всё про него в Библии рассказывают апостолы. Один одно говорит, другой – противоположное. А сам он ни строчки почему- то не написал. Ни в библию, ни на заборе каком – нибудь. И отец Иисуса одному только Моисею про создание мира рассказывал. А народа тогда уже много было. Плодились, блин, и размножались. Хотя мог бы он и сам запросто книжку написать. Бог он или кто? Ему же это – раз плюнуть. Он целый мир за шесть дней слепил. А написать об этом – слабо ему было или как? Минуты две бы заняло всего – то. Вот Голос Разума насмехается над божественной троицей, а никто его не наказывает, не карает. Не могут? Или им по фигу? Христу конкретно? Да вряд ли! Он свою славу охраняет как золотой прииск. И верующие все его славят. Библию – то если и читают, то особо в путаницу, враньё и злость Христову не вникают. Не видят этого. Да и зачем?

– Верно говорите.– Кивнул профессор.– Ну, так я звоню философам?

– Конечно.– Сухарев поднялся, поправил на себе пальто и шапку надел.– Иначе – какого я сюда пёрся? Надо выяснить – что со мной. Ведь если что- то есть, то оно есть. Я же не выдумываю. Вот послушайте, что мне Голос Разума вселенского сказал однажды.

– Запомни, Виктор, мысли этого мудреца. – Сказал он – Они честнее и важнее библейских сказок. «Научитесь познавать людей: познание людей удобнее и нужнее, нежели познание богов.

Народы! Старайтесь прежде иметь добрые нравы, нежели законы: нравы суть самые первые законы.

Не будь членом ученого общества: самые мудрые, когда они составляют общество, становятся простолюдинами.

Не возвещай истину на местах общенародных: народ употребит ее во зло.

Не пекись о снискании великого знания: из всех знаний нравственная наука, может быть, есть самая нужнейшая, но ей не обучаются.

Не поднимайте пыли на жизненном пути.

Не почитай знания за одно с мудростью.

He просите у богов ни дождя, ни вёдра: боги не принимают во всем этом участия. В Природе все управляется неизменным законом.

Ничему не удивляйся: удивление произвело богов.

Одному только разуму, как мудрому попечителю, должно вверять всю жизнь. Порядок да будет твоим божеством! Непрестанно воздавай ему сердечное служение: порядок есть союз всех вещей. Сама природа через него существует».

– Это говорил Пифагор! – Сухарев снял шапку и приложил её к груди – Вы проверьте, если найдёте где. Я повторил слово в слово. И сам долго думал над простыми, как кажется, словами. Но ведь это мудрая истина! Только вот я не знаю никакого Пифагора! Потом, после сна и Голоса Разума Вселенной, в библиотеку пошел. Выяснил. Его уже тогда народ понимал как познавшего суть бытия философа, как полубога, совершенного мудреца, наследника всей античной и ближневосточной науки, чудотворца и мага. Пифагор после сорока лет покинул родной остров Самос. Он путешествовал, побывал в Египте и Вавилоне и был посвящен в различные древние тайны и мудрость, которые считались не земными, а имели происхождение от бесконечного разумного пространства

В южноиталийском городе Кротон он создал строго закрытое общество своих последователей, уже при жизни почитавших его как высшее существо. Это было этическое братство, большое, имевшее целью нравственное обновление и очищение воззрений на мир людей и жизнь как таковую с этических и совершенных нравственных позиций. Пифагорейцы принимали шарообразность земли в 400 году до нашей эры. Раньше Коперника, значит. И ее движение вокруг центрального огня – источника света и тепла – Солнца, тоже Пифагор и товарищи определили. «Вокруг него же движутся и другие светила, которые производят при этом музыкально-благозвучный шум, так называемую «гармонию сфер». Пифагорейцы признавали бессмертие души и ее постепенное очищение или «катарсис», ну, и постижение музыкально-числовой структуры космоса.

– Сухарев сел на стул и смотрел на профессора, Он ждал, что Салов засмеётся и отшутится.

– Я же ничего этого не знаю. – почти закричал Виктор. – Про Пифагора во сне услышал впервые. Но теперь, получается, что я это крепко знаю! Знаю, понимаете!? Проверил в энциклопедии библиотечной. Да! Всё так и есть! Я потому к Вам и приехал. Здоровый ум не может знать того, что не изучал! Это же козе понятно! И вот таких примеров – куча.

В меня зачем – то вкладывают лучшее, что уже постиг разум людей и готовят явно к тому, чтобы я передавал народу неизвестные миру исключительные истины космоса и вселенской Гармонии. Вы бы куда побежали от таких нападок со стороны на Вашу голову с мозгом? Правильно! В дурдом. Вот и я к вам поэтому же…

– Профессор покарябал концом ручки лоб и неожиданно выдавил из себя таившееся внутри откровение.

– Что Бога нет, извини, Виктор, я знаю не как психиатр, а как учёный. Что есть вселенский Высший разум – слышал от философов. Он правит гармонией и устраняет её нарушения, такие как у нас на Земле. Я им верю. Не пойму только – с чего такая уверенность. Его, Разум, надо через кого- то передавать здесь. Чтобы доносил суть, абсолютную, истину, земной человек. Такой, как все. Пифагоров сейчас нет. А заблуждений у народов Мира – тьма. Та же вера в богов, извини. Ни при священнике будь сказано.

Безнравственность, невежество, дефицит благоразумия и эстетическая да этическая скудость. Страшно. Мир тихо гниёт. Не там, у буржуев. Всюду! Если Космос выбрал хоть сотню человек на земле, через которых хочет внести исправления в разрушенную гармонию, то сотня эта справится. И Вы, Виктор, справитесь. А вот как – это вам объяснят Дорохов и Маслов, мудрые ребята. Философы, природой созданные. Я их хорошо знаю. И часто с ними разговариваю о неведомых людям вещах, делах и событиях. Звоню им! Всё!

Прошел час и Сухарев с Масловым и Дороховым уже пили чай в кабинете Маслова, увешанном копиями рисунков Леонардо да Винчи, Аристотеля и Теслы, который, оказывается, не только уникальным технарём был, но и философом не стандартным для тех времён. Сухарев поразился уже без выдающегося трепета, что знает и Леонардо, и Теслу, их рисунки и чертежи.

Профессорам он подробно рассказал о своей жизни, быстро и странно изменившейся именно в Кызылдале. Не меньше трёх часов говорил. После чего Дорохов написал на листке два телефона и отдал Сухареву.

– Вот наши номера. Я – Иван. Маслов – твой тёзка. Всё, что слышал раньше во снах – рассказывай всем. Всё, что ещё услышишь – говори нам сначала. По телефону. И потихоньку отходи от Бога. Это блажь и сумасшествие. Массовое помешательство. А вот почему ты видишь эти сны именно в Кызылдале – послушай Витю Маслова. Он это место ваше знает. Всё там объездил с приборами, измерителями всяких полей, волн и излучений. Работай с нами. Помогай. Мы сами занимаемся установлением контакта с Космосом и Высшим Разумом. И такой как ты, избранный Вселенским управлением, нам нужен позарез. Я пошел к себе, а вы тут болтайте.

– Смотри, тёзка.– Маслов достал из шкафа тонкую книжку и аккуратно уложил её перед глазами Сухарева.

Книжка называлась «Тургайский прогиб» Авторы – Виктор Маслов и Иван Дорохов. Издательство «Мир» Москва.

– Кызылдала – это Тургай. – Маслов поднял вверх указательный палец. – А тургайский прогиб идет от южного Урала дальше вашего городка и вбок почти до Аральского моря и пустыни «кызыл -кумы». Это, Витя, крайне аномальная зона. Не нормальная, как вокруг, а таинственная. Здесь есть много того, чего, казалось бы, не может быть. Всё в тайнах и необъяснимых пока странностях. Готов начать читать? Книжка тонкая, но читать её надо долго. И карты внутри изучать. И меня слушать. Я десять лет тургайский прогиб исследую. В этой земле и в воздухе есть кусок Бесконечности. Точнее – её отражение. Зачем? Для кого и почему – хочешь знать?

– Очень – Выдохнул Сухарев.

– Ну, тогда слушай.

И началось то, что ни в сказке сказать, так как нет таких сказок, ни пером описать, поскольку пока не ясно – что именно надо добавить к уже написанной, крайне редкой и подозрительно загадочной книге «Тургайский прогиб».

15. глава пятнадцатая

– Надо сперва выпить по стаканчику.– Профессор Маслов вынул из стола бутылку столичной и пару стаканов.– Хотя я сам лично это писал, но на трезвую голову читать не могу. Потому, что сразу кажется, будто сочинил это всё круглый идиот и профан в физике, археологии, истории, не знающий законов сохранения энергии и основ биологии. Не учёный, а графоман – сказочник. В книжке на девяносто процентов – сплошная небывальщина, нездоровое преклонение перед неземными цивилизациями. Так может показаться.

– А что, ты писал это и из кабинета не выходил? – Засмеялся Витя Сухарев. – На «ты» будем общаться?

– Ну, мы же почти ровесники. Мне сорок, тебе скоро сорок. Конечно, на «ты» – А насчёт кабинета – ни хрена. Я здесь только оформлял текст под книжные правила. А вообще – то брал на год отпуск без содержания на полевые научные исследования. Для диссертации вроде как. И Ваня Дорохов тоже. Мы жили год и два месяца на тургайском плато или «прогибе» в тринадцати местах. И обалдели. Не как учёные, а как простые человеки. Как учёные – мы не верили после экспедиции ещё столько же времени в то, что видели глазами, слышали ушами, трогали и приборами измеряли. Перечитывали записи, снимки пересматривали и, честно, поначалу растерялись. Ну, не могло всего того быть по всем законам физики, биологии, истории и здравого смысла. Не могло.

Они выпили по стакану водки без закуски. В институте топили крепко. Жалели студентов. В кабинете надо было бы раздеться прямо-таки догола чтобы не заливать майки, трусы и носки в зимних ботинках горячим потом. Февраль в Зарайске всегда грубо относился к населению. Пытал его на улицах тридцатиградусным холодком с ветром из горных Уральских ущелий, бил наотмашь плотными как вата большими снежными кусками бурана, мучил частыми короткими оттепелями, которые переделывали снежные тропки в длинные узкие ледяные катки. Народ дружно падал и частично нарушал целостность организма. Кто руки вывихивал, кто ноги ломал и приобретал сотрясение мозга, нужного для любой, пусть даже самой тупой работы.

Сухарев глядел в окно и жалел ворону, которая никак не могла прикрепиться когтями к обледеневшей ветке. Она валилась почти до земли, но успевала взлететь и настырно пыталась сесть на облюбованное место.

– В общем, тёзка, то место, где ты живешь – это практически не наша планета. С виду всё вроде похоже на земное, а в пространстве и недрах много чего- то, не один миллион лет назад занесённого чёрт знает из каких галактик, и чёрт знает зачем. – Маслов вместо закуски втянул из открытой форточки около кубометра вкусного холодного воздуха с ветром. – Но об этом все почему- то боятся говорить. Придумывают что – нибудь вроде последствий жизни пропавших цивилизаций. Шумерской, например. Хотя, чего бы тут жили шумеры? Все чешут во лбу, но не отвечают. А Шумеры, тёзка, это древнее население Южной Месопотамии. С ними традиционно связывается возникновение цивилизации, появление письменности, первых городов и государств Древней Месопотамии. А это, Витя, было в 22 и 21 веках до нашей эры.

И Месопотамия в нынешнее время – Ирак. Страна так называется. Это вон аж где!!! Чего бы им было делать в Тургае и какой бурей их сюда могло притащить? Ну ладно. Допустим, что Шумеры жили. Или эти, как их… Нубийцы, Хараппы, Эгейцы, Ольмеки, Норте – Чико… Навалом было цивилизаций и народов в древности. Но они тоже появились не в Тургае. Это всё Восток и Африка. Ну, давай всё равно плюнем и допустим, что в Тургай их задуло!

Так почему через сотни тысяч лет после того, как они вымерли – на тургайском прогибе все приборы несут чушь несусветную, из строя выходят, аккумуляторы садятся у приборов за сорок минут вместо четырёх часов? Чего такого эти древние после себя оставили, что в Тургае днём и даже ночью видно миражи? Или шары огненные выходят из земли и потом туда же тихо просачиваются? Привидения не одна сотня шоферов видела всякие. И людей, и похожих, но не людей.

А огромных полупрозрачных чудищ на двух ногах. С руками и почти в половину их роста головой. Странные предметы, похожие на огромные светящиеся папиросы видели, которые летали низко над землёй, плавно, как гуси, только со скоростью самолётов – истребителей. И голоса добрые, говорящие о жизни в космосе, слышали по ночам те же шоферюги. Здоровые мужики, не психи. Они это всё рассказывали в милиции, да в горкомах партии. А куда ещё пойдешь? Учёных – человек десять в городе. И то – половине из них этот бред слушать скучно было. Милиция смеялась, а ученые, кроме нас с Ваней – лингвисты. Им на кой чёрт врубаться – есть привидения? Чего приборы ломаются в Тургае?

Археологи копаются по всей земле, где были древние поселения. Ничего до сих пор сверхъестественного не нашли. Бронзовые поделки, фарфоровые да глиняные. Никаких намёков на что – то не понятное, загадочное. И на тургайском прогибе они же всё перелопатили. Подтвердили, что вот по этим степям люди только кочевали. На одном месте не жили. Так то народы были даже без письменности, не говоря уже о техническом могуществе. А в первом тысячелетии до нашей эры некоторые иранские племена по нашей земле путешествовали. Звали их «скифы» и «саки». Но и после них что осталось? Остатки стойбищ, железо ржавое, бронза, медные вещи, ткани иранские шелковые. Всё! Ни одного жалкого электроприбора, не говоря уже о предметах высших технологий.

– Я читал, что с реактивных военных самолётов лётчики видели на нашей тургайской земле фигуры всякие, свастики, круги аккуратные, абсолютно верной окружности.– Вспомнил Сухарев.– И в газетах объясняли, что это кочевники себе часы такие придумывали, календари, могильники располагали в виде пирамид правильными квадратами триста на триста или пятьсот на пятьсот метров.

– Да всё можно как- то назвать и как бы этим самым объяснить.– Маслов налил ещё по сто. – Но на кой хрен кочевнику часы? Для нас с Ваней Дороховым Московская Академия наук арендовала в Зарайске Ил -14. Он высоко поднимается. Мы видели и круги, и свастики, и рисунки странные размером километр на километр. Это и не птицы, и не звери, а что – то вроде созвездий. Вроде Орла, Кассиопеи, Ориона, Большого Пса или Центавра.

Кочевникам на кой пёс выкладывать в степи созвездия? Баранов легче пасти? А календари зачем? В Англии, латинской Америке делали на земле календари из камня. И часы солнечные. Английский «Стоунхендж». Но так то ж были оседлые жители городов. У них всё это выкладывать время было и надобность. А у кочевых народов – постоянное движение. Кончился корм вокруг, съели траву бараны, лошади и коровы. Дальше надо двигаться. Когда календари и часы лепить из земли? Гор – то нет в Тургае. Мелкие сопки. Но они от природы на местах своих миллионы лет. И никто их не двигал.

Виктор Сухарев тоже проглотил сто граммов. Он не пьянел, но думать о странном и плохо на сегодняшний день объяснённом стало легче. Свободнее как- то.

– Ну, и что ты обо всём думаешь, Виктор? – Озабоченно спросил он Маслова. Профессора. – Я вот слышу не просто голос. Я слушаю лекции о том, что было, есть и будет на Земле. Узнаю имена, не известные мне сроду. Узнаю правила чести, достоинства, нравственности и морали. Абсолютно идеальные правила и законы. Какими они должны быть у нас, но которые все искажены и подогнаны в разных обществах под их желания. Узнал уже очень много. И о богах много нелицеприятного, о религии вообще.

О том, что вера в любое божество – это как успокоительные таблетки при неврозе. Съешь их и всё по фигу. И Вера в бога – тоже такая таблетка. Всё до фени глубоко верующему. Бог всё простит и именно тебя за всё любит. Хоть ты и сволочь последняя. Ну, удобно же? Есть кто- то великий, который всё сделает так, чтобы ты помер и попал в райское Царство небесное. Красота!

Голос мне о жизни как явлении говорит. О том, что нет в ней смысла и что наши энергетические души втолкнули в белковые тела и спустили за провинности на Землю, в исправительное вселенское заведение. Тут мы мучаемся, боремся с преградами, исправляемся в разные сроки и нас вынимают из тел да забирают назад в вечность. Но голос Разума не врёт и меня не дразнит. Он просто объясняет. А я потом ищу тому подтверждения в библиотеках и среди людей. Так ведь нахожу их, подтверждения. Вот что это? Бред?

Маслов ходил по кабинету и трепал причёску. Нервно и безжалостно. Чудом ухитрялся не выдрать волос. Он покраснел от жары, водки и тяжелых, необычных для большинства мыслей.

– Мы в Космосе – крошка, мельче пылинки. – Он наклонился над Сухаревым и шептал. Тайной великой делился. О тайне громко не кричат. – Тургайский прогиб как и зона в государстве Перу, как большие территории в Бразилии и центре Африки, как в Египте, Индии, в Антарктике и на жутких Бермудских островах возле США да и в Англии на севере – это всего лишь дежурные посты межгалактических пунктов управления всем Космосом. Их много в разных созвездиях, на планетах всяких, каких мы не знаем, в туманностях, которые от нас на миллиарды световых лет удалены. У Космоса нет начала и конца. Это и есть вечность. Это та самая абсолютная гармония сущего. Без богов и прочих глупостей. Только Разум и его гармония, которая содержит Космос в равновесии и абсолютном порядке. Ты понял, Витя?

– Мне – то что делать? – Сухарев подошел к окну. На гололёде падали тётки и крепенькие мужички, дети катались на коньках и санках, а с деревьев на всё это зимнее движение равнодушно смотрели уверенно балансирующие на ветру сороки, вороны и воробьи. – Неужели Космос попытается втиснуть в голову мою большой вселенский Разум?

– А чего ему пытаться? Он уже втискивает. – Маслов снова зашептал.– Ты только всё мне и Ивану говори по телефону. Или приезжай да рассказывай. Второй такой избранный Космосом человек может жить в Африке или на тех же Бермудах. А ты – свой. Рядом. Мы с Дороховым будем о тебе и твоём контакте с вселенским Разумом книгу писать. Мы перевернём все представления человечества о Космосе и расскажем об абсолютной его гармонии, чтобы убогое человечество попыталось к ней хотя бы шагнуть навстречу. Вот как, Витя!

В Кызылдалу Сухарев ехал последним автобусом часов в одиннадцать ночи. По дороге он не отводил взгляда от степи. Надеялся увидеть или мираж, или огни, выплывающие шарами из снега степного. Но было вокруг серо, темно от облаков, загородивших от глаз луну и звезды. Всё проплывало за окно автобуса обычно и тоскливо, благодаря не видному горизонту и отсутствию хотя бы одной электрической лампочки возле придорожного аульного коровника.

– Ну, вроде что- то прояснилось.– Думал он, тихо ударяясь козырькам шапки о стекло.– Во-первых – я не сдурел. Во-вторых – фантастика оказалась не фантастикой. То есть Голос реально существует. Теперь мне надо самому увидеть всё необычное. Миражи, огненные шары, привидения. А с этими профессорами дружить и работать не буду. Мне же Голос говорил, что в феврале мне предложат новое дело, а я откажусь. Хотя…

Виктор развалился на сиденье, ноги вытянул под переднее кресло и снял шапку. Пассажиров было пятеро всего. Просторно всем.

– А вот надо как – то с Разумом утрясти этот вопрос. С одной стороны он меня выбрал для распространения правильных пониманий о гармонии, а с другой – запретил принять предложение о новом деле. А дело – то как раз и касается распространения. Профессора же книгу писать будут. Издадут снова в Москве. А это ж какой тираж! Сколько людей прочтут и вникнут. Если смогут и захотят. Да. Надо с Разумом посоветоваться. Может я не так его понял.

Въехали в город заполночь. Чтобы не будить Ларису Сухарев пошел в церковь, постелил себе своё пальто в ризнице, под голову бросил тряпку, которой трудницы пыль с икон стирают, а на неё – шапку. Лёг. Хотел о чём – то вспомнить, но не успел. Сон проглотил его как очень голодный бродяга забрасывает в себя, не жуя, очищенное яйцо, сваренное вкрутую и забытое кем – то на тарелке в столовой. Спал Сухарев до рассвета, не слыша ни гласа Божьего, ни голоса Разума и не видя снов.

Часов в семь утра он вскочил от шума громких голосов. Это пятеро дьяконов, протодиакон Савелий и иерей Никифор пришли переодеваться к заутренней службе. На верхнем клиросе распевались певчие. Разминали связки. Священники болтали всякую ерунду. Дьяк Фома хвастался прибывшей от Бога силой. Он его почти год молил даровать ему за прилежное служение не только силу духа, которая у него была, но и телесную крепость. Господь долго размышлял – дать силушку дьяку или обойдётся, но смиловался – таки. Сегодня поутру дьяк Фома, он же Андрюша Лизунов, отжался от пола пятьдесят раз.

А ещё вчера выходило только двадцать пять. Вдвое мощней сделал его Господь за ночь и Андрей радовался этому так, будто его нежданно рукоположили в сан митрополита, правителя и наставника большой епархии с кучей подчинённых и преклонённых пред ним согласно должностной догме. Иерей Никифор пересказывал Савелию вчерашний фильм «Ваш сын и брат» режиссёра и писателя Шукшина. Выпустили фильм в прошлом, шестьдесят пятом, но до Кызылдалинского кинотеатра «Ковыль» он доплелся только вчера.

– Ну, это ж такое жизненное кино. В нём божественная мудрость, вложенная в уста крестьян простых. Сто лет таких нам не привозили. – Дергал он Савелия за рукав рясы. – Вот ты сходи, тоже посмотри. Проникнись правдой жизни. Там дело такое, если коротенько: – Живет в сибирском селе старый Ермолай Воеводин. Четыре сына у него да дочь. Но как по-разному сложились их судьбы! Подался в Москву старший – Игнат, стал выступать в цирке, демонстрируя недюжинную силу.

Он доволен своей жизнью и своими рассказами сманивает в город брата Максима. Тот устраивается на стройку чернорабочим, но постоянно чувствует свое одиночество. В думах своих он не порывает с деревней, а возвратиться мешает гордость. Средний сын, Степан, – человек неуемного характера, подрался «за правду» и влетел в тюрьму. За три месяца до освобождения он совершает побег и возвращается в деревню, чтобы повидать родных, походить по земле и, как он говорит, «набрать сил отбыть наказание.»

В деревне с отцом остаются только его любимец Василий да немая Верка. Тяжело переживает Ермолай распад семьи, страстно мечтает собрать всех сыновей под крышей своего дома, да только сбудется ли его мечта? Не понятно. Кино кончилось, а главный вопрос нам на раздумья режиссёр оставил. Сходи, отец Савелий. Не пожалеешь!

Савелий кивал головой, попутно надевая тяжелый свой крест наперсный.

– Я обещал, что за тебя отслужу заутреннюю. – Поднялся с пола Сухарев. – Ты же вечернюю вчера отслужил вместо меня. Сейчас я облачусь быстро. Ты, отец Савелий, отдохни сегодня. Я отработаю.

Протодиакон хмыкнул, улыбнулся как-то очень криво и пошел в трапезную чай пить. Виктор хорошо провёл службу, потом помог трудницам протереть иконы и пол на амвоне, да целый день беседовал о разных тонких библейских толкованиях с прихожанами, разъяснял им очень важные постулаты мудрых церковных канонов, тщательно проверял – правильно ли произносят певчие сложные псалмы и литургические молитвы. Так день и прошел. Гражданские шмотки свои Виктор надевал почему- то с облегчением.

И ведь не тяготила его тяжелая и широкая ряса с подрясниками, крест и епитрахиль не мешали, не раздражали рукава верхнего одеяния, полностью прикрывающие ладони, и всегда почему- то прохладная серебряная цепь нательного креста не мешала. Но с некоторых пор брюки, свитер, ботинки из промторга и драповое пальто с кроличьей шапкой давали пока ещё ничем не объяснимое успокоение нервов и чувство свободы. Не от Бога и церковных трудов. В гражданской одежде ему было легче говорить хоть о чём, вести себя не как важное, приближенное к великой Божьей воле священное существо, а как сильный, молодой, умный и довольно красивый вольный мужчина.

Отучившись по воле отцовской в духовной семинарии он не мог поначалу привыкнуть к ко всему показному, что производила догматическая и пафосная церковная жизнь. Почти раболепское преклонение нижних чинов перед протоиереями и протодьяконами смотрелось поначалу комично и унизительно, но через год Сухарев понял, что это броское чинопочитание – незыблемый веками канон. Высший сан ближе к Господу и милости его получает больше. Преклоняй пред ним голову и колени, да и тебя, малозначительного слугу, Господь заметит и воздаст благодать да чин. Домой он бежал на хорошей скорости. Позволяли так нестись по скользкому снегу рифлёные глубокими канавками подошвы из нового материала – полиуретана.

За два дня соскучился он за Ларисой так, будто только что дембельнулся с трёхлетней службы в армии. Он открыл дверь своим ключом и замер в прихожей. Не просто остановился, а присел, снял шапку, чтобы лучше слышать. Она играла на рояле. Красиво, мягко, аккуратно и очень профессионально. Так Виктор слышал исполнение на фортепиано по радио и с Ларискиных пластинок. Он поднялся, бросил на вешалку пальто, быстро отстегнул кнопки на ботинках, подбежал сзади и обнял её так крепко, что Лариса от неожиданности вскрикнула.

– Ты играешь! – Сухарев поднял Ларису и закружил по комнате.– Господи, ты играешь! Да как красиво! Обалдеть! – Он целовал её и кружил, ставил на ковер, ласково гладил, снова подхватывали бегал с ней по комнатам. Лицо его отражало такое счастье, будто наконец – то в свои тридцать шесть лет он наконец дождался чуда и оно пришло само к нему в дом.

– Это лёгкая вещь, Витя.– Смутилась Лариса, но смущение не скрывало её счастья. – Это Шопен. «Вальс Си минор». Четвертый класс музыкалки. Но я – то не думала, что смогу сыграть даже «два весёлых гуся», которые хорошо жили у бабуси. И это, Витя, милый мой, всего после двух сеансов за вчерашний день с твоим терапевтом остеопатом Дмитрием Ильичом. Он вчера приехал и как- то необычно вытягивал мне суставы. У него есть такая штуковина – наподобие маленького ручного пылесоса на батарейках. Вставляешь в дырки пальцы и «пылесос» их в себя втягивает. Потом массировал обе кисти и мазал какой- то вонючей мазью. Ещё тринадцать сеансов. Может я, действительно, смогу играть всё, что захочу, а? Как думаешь? Он и сегодня придёт попозже.

– Да ты, блин, у меня на международных конкурсах гран – при будешь брать!

– Сухарев смотрел в счастливые глаза не любовницы, не жены пока, а просто своей обожаемой женщины, видел в них одновременно удивление, неверие, радость и счастье, смотрел и глаз не мог отвести. Лариса за день стала красивее, мягче и нежнее.

Любви к себе он в её глазах не разглядел, да и ни к чёрту было бы изображение любви, которая и так никуда не сбежала. А вот радости от того, что ты больше не калека, что ты снова музыкант, у которого есть навык, надежда и уверенность на возвращение в искусство – раньше не было. И она, радость нечаянная, сделала из красивой женщины прекрасную. Виктор с этой минуты уже точно знал, что создано это замечательное существо для него, для любви, семьи, музыки и обязательного чистого и достойного материнства.

Наверное, устали бы они через часок даже от очень положительных эмоций, избыток которых обычно плавно перетекает в апатию и душевную слабость. Но затарахтел звонок над дверью и Лариса побежала открывать. Пришел доктор Дмитрий Ильич, крупный мужик явно крестьянского происхождения, не большой, белобрысый без проседи, с крупной округлой бородой и усами, которые почти полностью перекрывали лицо, чему помогали затемненные очки. Он пожал Виктору руку как старому другу – крепко и с потряхиванием. Ларисе слегка поклонился. В левой руке толстыми пальцами Дмитрий держал медицинский кожаный саквояж на пружинных застёжках, из которого отвратительно пахло то ли растоптанным куриным помётом, то ли замученными до смерти жуками- вонючками, которых в степи никто из местных не трогал. Ловили их только по надобности. Раздавленные и плотно приложенные к нарыву, фурункулу или ожогу жуки за пару приёмов любые похожие неприятности ликвидировали.

– Как пальчики? – Спросил доктор, улыбаясь. – Ну- ка потрясите кистями и на скорость посжимайте пальцы в кулачки на обеих руках.

Они начали лечить суставы, а Виктор медленно обошел всю квартиру. Удивительной мастерицей – рукодельницей оказалась его любимая женщина. Два дня его дома не было, а на окнах спальни Лариса расшила портьеры незнакомой техникой вышивки. Не гладью, не крестиком или петлями, а как то иначе. Издали вышитое напоминало рисунок. Аккуратные лимонного цвета звёзды на тёмно синей ткани она не просто раскидала по площади штор. На полотне светилась Большая медведица, Северная звезда, созвездия Лебедя, Большого Пса, Кассиопея, Орион, Лиры и Центавра.

– Откуда она их знает, пианистка и лидер комсомольцев? – подумал Сухарев.– А вышивку эту? Лично я даже на картинках её не встречал.

Пошел на кухню и спросил мимоходом.

– Лара, а что за чудесная роспись по ткани в спальне? Нигде не встречал.

– Это «ажур», старое изобретение французского мастера вышивки и педагога Мари-Элен Жанно. Она почти всю жизнь посвятила изучению счетной вышивки, так называется техника. Одна из разновидностей – её любимые «ажуры». А я в библиотеке книжку её нашла случайно. « Виртуозные игры с нитками» – называется. Почитала и научилась. А что, мне очень было интересно.

Сухарев промычал что – то вроде « кладовка талантов в малогабаритной квартире» и сел к кухонному столу напротив чешского шкафчика для посуды со стеклянными дверцами. И снова его прихватила лёгкая оторопь. Прежние стёкла размером метр на сорок сантиметров были заменены на мозаичный витраж, точно совпадающий с общим тоном шкафа, посуды, хрусталя, но собранный из разноцветных стёкол. Виктор помолчал, почесал затылок, открыл дверцы и понял, что это одно стекло, раскрашенное под прозрачную мозаику.

– Во, блин! – поразился Сухарев. – Так Боттичелли окна храмов расписывал. Ну, похоже очень.

– Лариска, а где такие стёкла продают? Прямо- таки не наш шкаф. Вроде как с выставки антиквариата. – Виктор засмеялся, разглядывая сквозь розовые, лиловые и бежевые фрагменты посуду, которая выглядела старинной и жутко дорогой.

– Это краски такие. Художественный акрил.– Крикнула Лара.– В сорок девятом году американцы из одной типографии её придумали под торговой маркой «Magma». Разбавляется скипидаром. Она ярче масляных. Да ей писали раньше художники-абстракционисты Кунинг, Ньюман, Кеннет и Морис Луис из Соединенных штатов. Слышал про таких? За необычность цветов картины бешеных денег стоили. А сейчас такие вот дурочки как я балуются ими. Витражи делают, тарелки разрисовывают. В шкафу есть одна. Глянь. Виктор взял стоящую на ребре тарелку. Это была картина. С невысоких гор, Уральских, конечно, Златоустовских, усыпанных елями и цветами, с разных сторон, переливаясь оттенками облачного неба, сползали извивающимися змеями с верхушек склонов ручьи, раскидывая радужные брызги. И стекались они на дно тарелки, и превращались они там в озеро, где серым клином плавали дикие утки и умывался на цветочном берегу бурый медведь.

– Это ты рисовала? – Виктор вышел с тарелкой к роялю, где Дмитрий аккуратно продавливал Ларисе каждый сустав и слегка вращал пальцы против часовой стрелки.

– Дайте гляну. – Доктор долго разглядывал пейзаж. – Это, понимаете ли, очень высокий уровень. Тонко, изящно, похоже на финифть Ростовскую. Только они писали по эмали полупрозрачными огнеупорными красками. Ценность мирового уровня. А эта тарелочка – не самодеятельность далеко. Я похожее по технике видел в музее фарфора. В селе Гжель под Москвой. Только там вся роспись голубая. Фирменная традиция. А по технике искусства ваша тарелка, Лариса, гжельским росписям не очень и уступает.

Сухарев разглядывал Лару так, будто познакомился минуту назад. Взгляд его был острым, удивление этого взгляда отскакивало от женщины и металось осколками по комнате. Казалось, что сейчас затрещат стены и от него, сверлящего, раскрошатся.

– Ты… Как ты это делаешь? Как ты можешь одинаково прекрасно готовить, шить, вышивать, писать стихи, рисовать, играть на рояле, до блеска натирать мебель и разбираться в астрономии? – Сухарев присел перед ней на корточки и держал тарелку перед глазами. – Ты гладишь одежду как в ателье высшего разряда, моешь полы не хуже техничек обкома партии, к тебе подбегают на улице и трутся об ноги огромные уличные собаки, твои выступления в зале горкома комсомола можно одновременно транслировать по Всесоюзному радио. Ты ножичком и наждачной бумагой сделала мне крест наперстный, на котором барельеф Христа и вставленные как будто рукой ювелира изумруды по всем углам его и над головой Господа. А я и внимания- то особо не обратил. Ну, сделала. Спасибо. Откуда в тебе столько талантов, если считать талантом и доброту души, чувство правды и справедливости? Ты кто, Лара?!

Лариса поднялась, извинилась и пошла в ванную.

– Не думала об этом – Тихо ответила она на ходу.– Да и ничего особенного не делаю я. Нравится просто и черная работа, и искусство. Одинаково. Не знаю почему.

– Вы, Виктор, просто имейте в виду.– Доктор взял его за плечо.– Она делает всё не для того, чтобы Вам ещё сильнее полюбиться. Я по глазам её вижу. Она просто добрый, умный, сильный и разносторонне талантливый человек. Поверьте. Я много людей видел.

– Ну, вы с ней сеанс завершайте. Вам час ещё работать. А я пройдусь по улицам. Подумать надо одному.

Он вышел на площадь обкомовскую, где Владимир Ильич пятиметровый, заломив за спиной бронзовую кепку вглядывался в бесконечную степную даль, откуда, возможно, ждал прихода коммунизма.

– Виктор! – Сказал в его голове тот голос, из снов. – Ты извини, что я правило нарушил, не во сне объявился. Я на минуту отвлеку тебя. Помнишь, я говорил в последнем сне, что тебе в феврале предложат работу новую. Научную. С волнами звуковыми и полями магнитными работать. И просил тебя отказаться. Но я слышал ваш разговор с профессорами в Зарайске о Тургайской впадине. И передумал. Занимайся этим серьёзно. Ты много узнаешь о вселенской гармонии и сможешь разгадать разные тайны, чтобы помочь людям и нам установить гармонию на вашей несчастной Земле.

Ваш Тургай – это один из наших полигонов. Мы внесли в вашу зону тьму роботов и различных генераторов. Невидимых вам машин и видимых объектов, которые вы называете привидениями. Познакомься с ними, зови сюда тех профессоров, своих, местных, не профессоров тоже выбери пару- тройку и позови. Знакомьтесь с нашими учеными и роботами, которые трудятся на Тургайском плато. Я буду контролировать и помогать. Шестнадцатого февраля в час ночи тебе надо быть на северной окраине посёлка Кийма. Там наш штаб. И я вас всех перезнакомлю. Всё. Удач. Это был я, твой друг, голос Вселенского Высшего Разума.

Стало тихо. Казалось – ветер треплет остатки волос на бронзовой голове Вождя, мнёт с шумом его коротенькое пальто и без того мятую кепочку.

– Вы священник Илия? – Оказывается всё это время за Сухаревым шел высокий молодой интеллигентный парень лет тридцати пяти.

– С кем имею честь? – Повернулся и остановился Виктор.

Парень подал руку.

– Я Сергей Баландин, корреспондент областной газеты « Тургайская новь.«К вам в церковь по понятным Вам причинам прийти не могу. Домой – как-то неловко с моим вопросом. Вот пытался несколько раз на улице Вас найти и остановить. Наконец получилось.

– Уж не писать ли собрались о церкви? – Улыбнулся Сухарев.– Так грех это для корреспондента газеты, органа ЦК компартии Казахстана.

– Нет, не собираюсь. Мне ваша помощь нужна. Мне сказали, что Вы честный и порядочный человек. Я сам из Москвы. Сбежал сюда два года назад. Именно сбежал. Напакостил, струсил и спрятался от тех, кому нагадил. В глуши этой исчез для всех.

– Душой грех чувствуете свой? Ну, неправоту, по – вашему говоря.– Виктор держал Баландина за руку.

– Да. Да! – Сергей отвёл взгляд.– Мучаюсь. Но рассказать, душу облегчить и понять с чьего – то умного совета – что дальше делать, не могу, некому рассказать и совет получить не в обкоме же…

– Крещёный?

– Нет. Не сподобился. – Баландин выжидающе смотрел на священника.

Сухарев внимательно изучил глаза корреспондента. Взгляд был глубокий, ровный, открытый и честный. – Вот что, Сергей. В церковь Вам прийти всё же придется. Был у меня один. Из партийных руководителей человек. Не крещенный. Пришел в храм в полночь. Ко мне конкретно. Больше в церкви не было ни души. Он пришел для покаяния.

– А исповедь можете принять у меня? – Смотрел на снег Баландин.

– Исповедь – это таинство для крещёных только. Это полное освобождение человеческой души от греха Господом через доверенного священника, а вот покаяние – это процесс, который совершается в душе грешной в течение длительного времени. Он, процесс этот, у Вас идёт бурно. Я вижу. Покаяние перед священником, а значит и перед Богом – это лишь часть исповеди. Прелюдия, по времени очень краткосрочная, но по значимости очень важная.

И если об исповеди можно говорить как о таинстве, то о покаянии надо говорить как о духовном, психологическом процессе, душевном великом событии. Покаяние нацелено на то, чтобы выявить в себе грех, распознать его, понять его корни, раскаяться в нём и освободиться от него с помощью Божией через Таинство Покаяния и советы священника, который получает их у Господа нашего. А уныние, тоска от поступков своих плохих – это грех смертный вообще и носить его в себе опасно для главного. Для своей совести. Лучше искренне, без малейшей утайки покаяться, очистить совесть и узнать – как быть дальше. Вы согласны?

– Однозначно.– Ответил корреспондент.

– Тогда завтра в полночь жду в церкви. Всё будет хорошо. Не волнуйтесь.

Они расстались, Сухарев, сел на скамейку парковую, легкомысленную для солидной обкомовской площади, расстегнул пальто, растянул в стороны шарф и задумался. Было о чём. Столько всего сплелось в один клубок, скрученный из разных материалов: из мягкой шерсти пуховой, сухожилий крепких телесных, из грубого шпагата и даже колючей проволоки. И катала для Виктора этот разномастный клубок куча народа. Плохого и прекрасного. Но вот помочь распутывать его никто не прибежит. Зови – не зови. Значит надо начинать самому.

16. глава шестнадцатая

– Батюшке можно помимо очереди. Ему и без того времени не хватает.– Вежливо крикнула продавщице тётка в белой шали, цигейковой шубе дешевой и в подшитых дратвой валенках.– Священники днём и ночью Божьими мыслями о нас заботятся беспрерывно. То – то мы и живём как у Христа за пазухой. Хлеб есть всегда, сахар, соль, спички и мыло. Апельсины привозят вон!

– Отец Илия, идите к весам. Верно Ломакина говорит: через Вас Боженька всегда к нам с милостью.– Подтвердил усатый дед, крановщик из карьера. Он когда не работал – всегда торчал в храме. Молился, трудницам помогал, не пропускал Литургий и будничных служб. Жора Цыбарев про него всё знал и Сухареву рассказал. Выгнали его из дома дети. Дочь с зятем. Жили они в Ростове на Дону в его квартире.

После войны дед получил её, большую, как трижды орденоносец и награжденный двумя медалями « за отвагу». А три года назад не спросил никого и пошел в горисполком требовать, чтобы ему здоровенную четырёхкомнатную квартиру поменяли на двухкомнатную. Потому как много народа стоит в очереди, а среди них и фронтовики. Снимают углы на окраине города в частных домах. А из четырёхкомнатной можно сделать коммуналку. Считай – четыре семьи уже не бездомными будут. Потом пришла комиссия из горисполкома и документы на квартиру изучила, состояние жилья проверила. А когда ушла она – зять деда побил крепко, да и дочь сковородой пару раз задела отцу хребет. Ночевать он ушел к товарищу. На одном фронте воевали. Утром вернулся домой, взял из тайничка свои деньги, в чемоданчик бельё скинул и две книжки, да пошел в горисполком, забрал заявление. Сказал, что передумал. И уехал поездом в Воронеж к младшему брату. Жена брата скандал подняла и лично вытолкала деда из квартиры.

– Мы в одной комнате сами не помещаемся. Вишь, какие толстые. Болеем диабетом. Тебя тут только не хватало.

Пошел он на вокзал и там ему милиционер намекнул, что появился в Казахстане новый областной центр Кызылдала. Туда все едут – кому на прежнем месте плохо. Там рудник. Платят замечательно и сразу квартиры дают. Через Зарайск дед добрался в Красный город. Устроился крановщиком. Взяли с радостью, хоть и стукнуло деду шестьдесят три. С того дня он и стал ходить в церковь. Потому, что кто его выручил да так правильно жизнь поправил? Только Господь. Слава, стало быть, Богу, честь и душа дедовская в его распоряжение!

– Да у меня есть время, не волнуйтесь.– Сказал Сухарев.– После работы я обычный человек. Как вы все. Но, тем не менее, всегда вместе с Господом думаю и молюсь за каждого из вас. Спасибо за доброе отношение.

Он так и остался стоять в конце очереди, но апельсинов, редких в Кызылдале, ему хватило. Он купил пять килограммов и в «авоське», которая всегда в кармане лежала, понёс их Лариске. Любила она апельсины. Доктор уже ушел, а Лара готовила ужин. Воздух комнатный носил в себе по дому разные ароматы и Сухарев определил, что есть он будет ромштекс в кляре, картошку «фри», салат из капусты с мочеными яблоками, купленными в магазине рудоуправления, где раз в неделю появлялись даже солёные грузди. Кроме магазина на руднике в город ничего такого не привозили. Зазвонил телефон, Лариса выключила газ и побежала к трубке.

– Ой, мамочка, привет! – Крикнула она. Плохая была связь междугородняя. – Да, да, всё хорошо у меня. И я точно передумала в Златоуст ехать. Нет, замуж не вышла. Просто мне тут зарплату добавили и должность дали хорошую. Председатель профсоюзного комитета. Семь тысяч человек – моё хозяйство! Поработаю, накоплю побольше и приеду. А? Что? Руки? Нормально руки. Я тут лечусь. Уже лучше стало. Скоро попробую играть. Клуб у нас в управлении хороший. Как вы там? Ну, замечательно. Всё, мам! На ужин пора. Позвоню дня через три. Пока! Целую!

– А что про меня молчишь? Сочиняешь ерунду зачем? – Спросил Виктор. – Замуж не вышла, но я – то у тебя появился. Неудобно рассказывать? Ну, да. Я – поп. Мама- атеистка. Прикажет меня покинуть. Я поп – толоконный лоб. Хм…

– Витя. Наша с тобой жизнь начинается только. А мамина за вторую половину перевалила. Она больше видела. Вот совру, что замуж вышла – так на кой чёрт врать? А скажу, что просто так приблудилась, за час сманила мужика в койку и прицепилась намертво? Живу как непонятно кто. Как шалава прожженная, хитренькая бабёнка, которая нагло с ногами влезла в чужую душу и кайфует с красивым мужиком пока или ему не надоест, или самой обрыднет. Маме это всё зачем? А про попа – это ты зря. Какой ты поп? Ты настоящий, уважаемый везде, не только в церкви, мужик, которого по наследству занесло в священники.

– Чего – то я не знаю? – Сухарев сел на кухонный стул. – Ты меня, стало быть, просто шустро склеила? Сняла за вечер пьяного фраера, махнув бедром и мотнув грудью? Отловила дурачка шикарными формами туловища? А дурачок, хоть и церковная крыса, но при деньгах, с квартирой, уважают его… Всем так говоришь?

– Я никому вообще ничего не рассказываю. Девки, подружки, не знают, что я тут живу. Приходят ко мне на квартиру, а меня просто нет. Спрашивают потом – где была. Говорю – в кино, в Доме культуры. Там кружок вышивки. Или, может, в драмкружке при дворце профсоюзов. А телефона нет у меня. И да чего одной сидеть? Вот гуляю с пользой. Шью, вышиваю, роли исполняю, фильмы смотрю все подряд. – Лариса села напротив.

– А почему? – Виктор искренне удивился.– Ну, живёшь со мной. И кого это треплет? Скоро поженимся. Преступление – жить со мной? Или шибко безнравственно? В койку прыгать через пару часов как познакомились – нравственно, а жить со мной без регистрации брака в обоюдной любви – аморалка?

– Вот когда поженимся – всем и доложу. А пока живу как шалава, которая тебя за вечер в койку замела.

Лариса встала, вышла в прихожую, быстро оделась и входная дверь щелкнула английским замком. Ушла. И ночевать не вернулась. А в квартире у неё телефона не было. Виктор часов в одиннадцать хотел сбегать на квартиру, забрать почему – то психанувшую на ровном месте любимую женщину. Но потом передумал. Потому, что всё, что ни делается – оно только к лучшему. Он не стал ужинать. Посмотрел телевизор, не вникая ни в текст ни в изображение, а в половине первого лёг спать. И мгновенно уснул. Видимо, вселенский Разум усыпил, чтобы показать очередной сон.

(сон Виктора Сухарева с 14 на 15 февраля шестьдесят шестого года в Красном городе Кызылдале)

Воображаемая кинолента, на которой Виктор раньше видел только слова, шедшие на секунду раньше голоса, сейчас выскочила и стала раскручиваться с изображениями очень странных предметов и существ, похожих на нечто, напоминающее людей.

"– Я – Голос Вселенского Разума, – напомнил голос, хотя этого уже и не требовалось.

– Шестнадцатого, через день, ты в посёлке Кийма встречаешься с нашими. Для этого и сон не по графику. Хочу, чтобы ты кое- что лучше понял. Вы правильно жителей всех Вселенных называете инопланетянами, а то, что движется и летает – неопознанными объектами, вам, людям Земли, незнакомыми и абсолютно непонятными. Я тебе сейчас кое – что расскажу о космической жизни, наших технологиях и возможностях. Чтобы хоть ты один для начала перестал удивляться и не верить. В вашей, Виктор, галактике «Млечный Путь» находится как минимум 300 миллионов пригодных для жизни планет. И жизнь там есть. Но не такая примитивная как у вас. Со временем любая цивилизация способна достичь технологий, необходимых для межзвездных полетов. Цивилизация Земли находится пока на уровне детского сада, как вы сами определяете значимость не только техники но всего, что человек делает.

В детском садике машинки и самолётики дети создают из кубиков и пластилина. Ядерное оружие вы изобрели, но это в целом никак не определяет степень совершенства цивилизации. Радио, телевизоры, реактивные самолёты и орбитальные ракеты, да даже те, что долетают до Луны – это тоже детский сад. Такой уровень миллионы планет прошли миллионы лет назад. Ваша планета и родилась позже намного, и развивается ползком. При этом человечество ваше много раз сталкивалось с инопланетными существами, но либо врало всем, что это глупости и никаких инопланетян на Земле нет, либо военные, совершенно не знакомые с астрономией, нагло брали руль в свои руки и крутили его куда хотели. То пугали, что всякие наши инопланетные силы сожрут всех или возьмут землян в вечное унизительное рабство.

То придумывали, что наши нелюди затолкают всех землян в свои летающие тарелки и утащат чёрт знает куда, чтобы там людей оперировать и делать из них послушных работяг, которым положено копать, носить тяжелое и пасти неизвестных на Земле животных. Ну или военные, чтобы не вызывать у вас истерик, просто засекречивали, прятали от вас и от себя самих реальную информацию. В Млечном Пути миллиарды звезд, аналогичных Солнцу. Вокруг многих из них циркулируют планеты с условиями, похожими на земные. Многие из этих звезд и, соответственно, планеты, вращающиеся вокруг них, в разы старше Солнца. Если Земля не уникальна, а она в масштабах всех вселенных – далеко не уникальна, то на них тоже обязательно должна развиться жизнь. И начаться намного раньше, чем на Земле. Так оно и есть, естественно. Причём жизнь там на тысячи ступеней выше вашего статуса.

Некоторые из этих цивилизаций уже давно продвинулись в технологиях межзвездных путешествий и бывают их жители не только на Земле. Много где. Один Млечный путь ваш надо исследовать не миллион лет и не два. Даже при относительно медленной скорости развития межзвездных путешествий весь Млечный Путь можно исследовать за несколько миллионов лет.

Так как множество других «Солнц» и планет вокруг них на миллиарды лет старше Солнечной системы, Землю уже тысячи раз должны, даже обязаны посетить инопланетяне или хотя бы их исследовательские аппараты для совершенствования знаний обо всём Космосе. Так они были у вас, есть и будут всегда, инопланетяне по- вашему. Однако никаких контактов с внеземными цивилизациями или следов их деятельности Вы почему- то упорно не видите. Или делаете вид. Потому, что боитесь неизвестного. Вы морально и технологически не готовы встречаться с превосходящими вас существами или техникой. Вам страшно и потому вы нервничаете и прячете, как страусы, головы в песок. Нет, мол, ничего на Земле неземного кроме метеоритов. Камней безмозглых. А зачем наши к вам вообще летают?

Вселенский разум, например, с тревогой наблюдает за ростом вашей агрессии. Ядерное оружие – козырь ваш. И вообще вы обожаете воевать и убивать себе подобных. А для жителей бесконечного космоса, достигших совершенства и гармонии – это первобытная дикость и позор. Вас никто не боится. Вы не дотянетесь даже до Беты Центавра. Но цель Космоса и Разума – сделать Землю мирной и цивилизованной. Чтобы не нарушать общей гармонии. Мы до сих пор не обнаружили у вас хотя бы одной организации с разумными зачатками понимания для мирных встреч с неведомым и принятия от него уроков для построения гармоничной цивилизации. На Земле главное не разум, а деньги и власть. Оттого Земля и считается помойкой вселенской.

Пока голос начитывал речь- Сухарев смотрел кино. Инопланетяне всякие, в одежде и без неё, с кожей или прозрачные, похожие на людей и двуглавые, да некоторые ещё с четырьмя руками. Они бегали, ходили по чему- то, напоминающему почву, или летали над своими планетами, животные странные мелькали в кадрах, невиданной красоты города, большие и маленькие, удивительные незнакомые машины, которые делали всё, что мы исполняем руками или с помощью смешного оборудования, которое считаем верхом прогресса и нашего изобретательского достижения.

– Инопланетная жизнь может быть чересчур развитой – говорил Голос —

Люди пока просто не могут зафиксировать сигналы, исходящие от других цивилизаций. Всего 500 лет назад даже простое радиосообщение выглядело бы магией и никто, даже самые продвинутые ученые, не смогли бы его получить. Что если инопланетяне ежедневно бомбардируют вас, Землян, информацией о своем существовании, но ваши технологии просто недостаточно развиты для того, чтобы ее распознать, даже просто уловить сигналы? Можешь такое представить?

Скажу по секрету, что в основной массе своей инопланетяне изолировались от окружающего мира. Развитые цивилизации с других дальних планет через технологию, аналогичную цифровизации мозга, «перешли» в свой аналог виртуального мира и не планируют из него выбираться. Землю намеренно избегают. Что, кроме дикости и страсти к войнам, к массовым убийствам можно тут найти? Технологии? Так они примитивны для высших цивилизаций, смешны и не интересны.

Инопланетные цивилизации давно знают о том, что Земля обитаема. Однако они предпочитают не вмешиваться, а просто наблюдать за людьми в ожидании того, что они достигнут хотя бы минимального уровня развития, необходимого для контакта. Эта идея получила название «гипотеза зоопарка». О ней писал еще ваш знаменитый Константин Циолковский в 1933 году:

«На чем основано отрицание разумных планетных существ Вселенной? Нам говорят: если бы они были, то посетили бы Землю. – Мой ответ такой, – говорил Циолковский – «может быть, и посетят, но не настало еще для того время. Должно прийти время, когда средняя степень развития человечества окажется достаточной для посещения нас небесными жителями. Не пойдем же мы в гости к волкам, ядовитым змеям или гориллам дружить и обмениваться опытом. Мы их только убиваем или держим в зоопарках. Совершенные же существа с небес, к нашему счастью, не хотят делать этого с нами».

Мелькнули последние фантастические кадры и Голос сказал:

– Наши исследователи ждут вас возле посёлка Кийма шестнадцатого в полночь. Найди ещё двух надёжных, не трусливых ребят. Стойте на северной окраине и ждите. К вам придут. Постарайтесь понять их и подружиться. До следующего сна, Виктор. На встрече я буду как бы рядом с вами. Если что – обращайся ко мне напрямую. Ну, пока!"

Плёнка скрутилась в рулон и исчезла. Голос тоже. Сухарев проснулся, пошел на кухню, выпил стакан лимонада и ополоснул лицо.

– Да, блин! – сказал он вслух.– Господа я не видел. Но увижу людей или похожих на людей, но тоже с «того» света. Господь ведь где – то там, рядом с ними. В мире вечности, где все существуют в виде энергетических сгустков. И завтра я с ними встречусь. Вот ведь какой счастливый ужас!

Он собрался и пошел к заутренней. Служить пошел Всевышнему. Во славу его. Лариса не вернулась. Было это неожиданно, странно и даже такой крепкий духом мужик как Сухарев, растерялся и по дороге в церковь думал только о ней, и о том, что вынудило её уйти из дома. И надолго ли? Главное, чтобы не навсегда. В церкви рабочее время прошло незаметно. Много прихожан стало каждый день, чего священники поначалу не ожидали. Кызылдала – хоть и центр области, но городок маленький. Тысяч тридцать человек, а точнее не знал никто. Переписи тут не было никогда. Но дьяки специально посчитали, что через год после открытия церкви сюда каждый день не меньше ста верующих приходят. Бывает и больше. А в церковные праздники в храме вообще тесно. Отец Илия до самого вечера ходил по залу, говорил с людьми, подводил новеньких к ликам святых и подробно да интересно рассказывал о них, о том, в чём причина их святости и как они с «того» света охотно помогают верующим. Часам к девяти после службы вечерней почти все прихожане ушли по домам, священники тоже спустились в трапезную выпить травяного чаю с мёдом, после чего переоделись и побежали к семьям. Иерей Илия набрал номер своего домашнего телефона, но Ларисы не было. Двадцать гудков послушал Илия и аккуратно поместил трубку на рычаги.

– Вот чего не понял, так того – чем её обидел.– Без особой грусти, но и без оптимизма подумал он.– Вернётся, наверное. А если нет, то я, стало быть, не особо – то ей и нужен.

В абсолютной тишине пустого храма визгливо скрипнули петли двери- притвора и в зал ввалился Жора Цыбарев. Вокруг его красного от мороза лица крепились шнурками уши от кроличьей шапки, обут он был в унты охотника и закутался в желтый толстый тулуп. Перекрестился он три раза и подошел к священнику.

– Ну, собираемся, отец Илия? До Киймы два часа ходу. Я у Мишки Никонова взял грузовик напрокат. Да с нами ещё Александра Степановна поедет, это главный бухгалтер наш. Женщина умная и смелая. К инопланетянам в гости поехать даже мужики отказались. Некогда, говорят. Дел дома невпроворот. Вот же пугливые мужички пошли. На войну, говорят, пожалуйста, если вдруг начнется с Америкой. А инопланетяне – это скучно. Да и языка ихнего мы не знаем. Просто приехать и помолчать – смысл какой?

–Жора, шестнадцатое число завтра. – Иерей постучал Цыбарева по лбу, прикрытому пушистым козырьком шапки.

– Ё! – огрел себя пятернёй по тому же месту Жора. – Ну, завтра я в это время и подрулю. Бухгалтерша не соскочит. Ей шибко интересно. Во же падла- жисть! Перепутал. Много мыслей в голове. На той неделе дом достраиваем. Вот башка и забита соображениями – где взять шифер хороший и штакетник для забора. А ты тогда чего тут торчишь? Лариска заждалась, небось. Плачет у окна.

– Человека жду на Покаяние.– Илия махнул рукой.– Иди, Жора. Завтра на этом же месте в это же время. Двигай. Мне тут подумать надо – какие советы от Божьего имени кающемуся дать.

Три часа до полуночи он думал о Ларисе. Только хорошее, конечно. И почему- то был уверен, даже знал, что она вернётся. Возможно, завтра. А в двенадцать вышел на улицу и закурил на паперти. Ждал корреспондента. Баландин вышел из-за угла, подпрыгивая. На ногах он имел тонкие туфли, хорошо отглаженные в острую стрелку брюки, а поверх костюма и рубахи с полосатым галстуком украшала корреспондента редкая импортная дублёнка. Плотная, но короткая как куртка.

– Здрассте! – Сказал он издали. – ничего, что я торжественно оделся? Покаяние для меня – как откровение перед партийной комиссией, когда в славную КПСС вступал. Ну, примерно. Покаяние, конечно – куда важнее для меня чем моя причастность к партии. Туда я обязан был вступить. Журнал считался органом ЦК КПСС.

Они вошли в зал и священник повел Сергея к иконе с распятым Христом.

– Всю жизнь и все проступки сообщать не надо. Кайся глубоко, откровенно и без утайки в главном своём проступке. Грех это или нет – Господь решит и через меня передаст. И посоветует моими устами как снять тяжесть с души и как жить после покаяния. Понял?

– Но я речь не готовил. Расскажу как смогу. По- простому. Хорошо?

Становись на колени перед ликом Господним, но рассказывай мне и на Христа не гляди. Ну, начали!

(таинство покаяния некрещеного Сергея Баландина в  храме города Кызылдала с пятнадцатого на шестнадцатое февраля 1966 года от Рождества Христова)

– Отец мой – актёр кино. На «Мосфильме» снимается, на студии Горького, в Ленинград иногда зовут на « Ленфильм». Знают его. На улицах здороваются.

Ну, взрослый дядька, да и мозги вполне развитые. Но вот клюнул его петух жареный – звездизм. Закрутило батю, завертело по кабакам с поклонниками да с киношными начальничками. Через три года он слинял как плохо покрашенная рубашка в стирке. Худой стал, почему – то злой, даже ростом уменьшился. И орал на всю семью, а нас кроме мамы ещё трое – я, брат младший и сестра. Так он на нас плюнул и растёр. Мать не выдержала одного скандала, когда он после обоюдных криков и слов обидных сзади крепко саданул её кулаком по спине. Она собралась и через полчаса уехала. Мне, как старшему, сказала, что в Сокольники. К сестре. Ну а когда мама освободила его от контроля строгого женского – батю понесло. Народ к нам стал пьяный ходить. Отец купил и сунул в кладовку три ящика коньяка и гудели мужики по – черному. Приходили актёры и торчали днями, ночевали у нас кто на кроватях, диванах, кто на ковре. Девки – шалавы отпетые откуда- то взялись сразу. Ну, из тех, кто липнет к артистам, поэтам, писателям, к богеме, короче.

Бухали они похлеще мужиков. Ну, они могли бы запросто и с «бичами» керосинить в подвалах и под заборами хлестать с ними хоть бормотуху дешевую, хоть жидкость тормозную. Короче – дом превратился в шалман, притон, блин, натуральный. Мы с отцом даже сцепились разок всерьёз. Я повыше, да покрепче, рубашку ему порвал, фингал поставил. Ну, мужики нас растащили, конечно. Только батя сказал, чтобы я валил из дома, коли на отца родного руку поднял. Собрал мне чемодан и к порогу поставил.

И никто, а их человек пятнадцать гуляло с коньячком да биксами подзаборными, никто за меня не заступился. Мне тогда было двадцать семь. Вышел я на улицу с чемоданом и сразу соседа встретил, Женьку. Учились на журфаке вместе. Он тогда работал в «Московских новостях», а я в журнале «Строительство и промышленность СССР». Рассказал ему про нашу байду домашнюю и он меня позвал к себе пожить. У нас дом на Таганском Валу был. Женька жил через подъезд совсем один. С женой развёлся. Гуляла она крепко. А мать с отцом окопались безвылазно на даче чуть дальше Быково в Раменском районе.

Через месяц Женька идею подкинул. Ты, говорит, позанимай у народа денег и купи однушку себе. В Черёмушках не так дорого можно в панельном взять. Тысяч за пять рублей с хвостиком. Я, конечно, думал неделю, но клюнул. Занять – то было у кого. Я составил список возможных кредиторов и стал брать у каждого понемногу. И отдавать легче и задерживать отдачу не так уж страшно. С большими суммами напряг будет. Должника гоняют и поедом едят. А за триста рублей кто станет за тобой носиться да в суд подавать?

Ну, и пошло дело. Начал с редакционных. Там мне десять человек три тысячи набрали сразу. Начал ходить по друзьям армейским. Ещё три взял. Получилось что однокомнатную уже могу прикупить, хоть и не новую. У жильцов. Ну, думаю, если так дальше пойдет, то лучше двушку возьму. Женюсь, будет где приличную семью слепить. И стал собирать на двушку. Месяц ушел всего, а у меня уже одиннадцать тысяч было. Ещё тысяч пять и реально можно в хорошем районе взять трёхкомнатную. Вот тут бы мне и остановиться. Но, понимаете, азарт прихватил меня.

Да ещё знакомый один, директор стройтреста, о котором я статью писал, предложил мне без очереди «москвич» купить. Был у него свой человек в торговле. А моя статья ему тогда понравилась. Решил мне доставить удовольствие. А я, блин, всю жизнь мечтал иметь машину. Но очередь наша была не в редакции, а одна на всю городскую организацию славного Союза Журналистов СССР. И я в ней телепался где – то на третьей тысяче. А тут – на! Хоть завтра бери! Так я и взял. Директор мне и гараж нашел. Его купил тоже. А без гаража как? На права по блату сдал. Заплатил пятьсот рублей кому директор треста сказал и мне их через два часа выдали без экзаменов и прочих излишеств. Хорошо же? Покатался я неделю с таким кайфом по Москве, что про квартиру бы сам и не вспомнил.

– Ну, так ты квартиру – то где приглядел? – спросил Женька вечером, когда чай пили с печеньем «курабье». – На новоселье подарю тебе люстру. Такую видел в ГУМе – сдуреть можно!

Чай допили, я пошел в комнату, где ночевал и посчитал деньги. В портфеле прятал под кроватью. Их, блин, не хватало уже и на однокомнатную. Я же к машине много чего набрал для понтов. Ковер на пол, меховые накидки на сиденья, руль поменял на серебристый и радиоприёмник вставил из ГДР. Там его делали. Колёса купил от «шкоды» чешской. Как раз подошли. Они с серебристыми дисками, а шины – на все сезоны. У нас таких не выпускают. А! Ещё портативный телевизор по блату взял. От прикуривателя работает. Тоже немецкий. «Грюндиг». Вообще все достал через директора треста. И ещё одну статью о тресте написал. Аж на четыре страницы. Поблагодарил.

Стал прикидывать – у кого ещё занять. Пятнадцать человек набралось. Ну, занял. Как раз на двухкомнатную, но на окраине. Нет, думаю, шесть тысяч ещё взять и куплю хату к маме поближе. В Сокольниках. И её заберу. С отцом она жить больше категорически не хотела. Искал эти шесть тысяч недели три. Нашел. В списке оказалось уже семьдесят шесть человек.

И вот дальше самое интересное. Нашел я квартиру. Сошлись по цене с хозяином. Угрюмый такой парень, здоровенный, лысый в тридцать лет. Договорились, что деньги я ему принесу завтра в десять утра и пойдём в домоуправление оформлять жильё на меня. Иду я утром к нему, вхожу в подъезд и меня кто- то сзади по темечку чем- то тяжелым – хрясь! Тут много народа набежало. Видно, закричать я успел. Милиция приехала на мотоцикле с коляской. И хозяин квартиры с третьего этажа пришел.

– А что стряслось? – Меня спрашивает.

– Портфель с деньгами забрали. – Сказал я всему народу да милиционерам и кровь с головы вытирал.– Я вот к нему шел, у него квартиру купить хотел.

–Да. – Подтвердил парень.– Я его ждал. Но тут у нас шпаны навалом. По подъездам шарятся. Грабят пьяных и хорошо одетых. А покупатель – видите как одет. Всё заграничное. Ну, его и грохнули. Спасибо, что не насмерть.

Пошли мы с милицией к нему в квартиру. Он документы на неё показал и свои личные.

– Сколько денег забрали? – Спросил лейтенант.

– Четырнадцать тысяч. Занял я их.– Мне было больно и обидно.

Написали милиционеры какие – то акты, мы расписались в них, а лейтенант пообещал, что грабителя найдут и сообщат мне по месту работы. И уехали.

Пришел я к Женьке, рассказал всё, а он сразу сообразил, что парень этот таким образом уже не раз квартиру «продал» и что «мусора» у него прикормленные. Но этого не докажешь никак и никогда.

– Вали отсюда подальше.– Сказал сосед.– Скоро тебя все, у кого занимал, искать начнут и по морде ещё не раз перехватишь. Езжай за Урал. В Азию. В северный Казахстан. Чуть дальше Зарайска какой – то новый город есть. В Зарайске узнаешь. Там тебя не найдут в жизни. Я сел в свой «москвич», пять канистр бензина кинул в багажник и рванул в Челябинск, а оттуда быстро докатился до Зарайска. Три дня заняло путешествие. И почти день в Кызылдалу ехал. Здесь в газету меня под крики «ура!» приняли. Москвич! Не из районной казахстанской «забубёновки». Ну, живу два года тут. Совесть почти всё нутро сожрала. Что делать, отец Илия? Я всё сказал как было.

Иерей Илия наложил ему на голову епитимью и прочел разрешительную молитву.

«Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит тебе, чадо Сергий вся согрешения твоя, и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от тяжести душевной и именем Господа наставляю тебя советом по снятию прегрешения твоего»

– Я до завтра подумаю Сергей – как тебе выйти из положения скорбного и для совести тяжкого. Приходи ко мне через день в полночь. Сегодня ночью я буду в Кийме по делам.

– Вас отвезти, батюшка? – Спросил Баландин.

– У нас в церкви три машины. Но я поеду с другом на его транспорте. Спасибо. В общем, я от Господа совет услышал, обдумаю его и через день в полночь всё решим.

Баландин ушел, Илия переоделся в Виктора Сухарева и через двадцать минут был возле дома. На кухне в его квартире светился красивый голубой плафон.

– Забыл выключить утром.– Успел подумать Сухарев, повернул ключ и вошел в прихожую. И сразу же оказался в объятиях. В прихожей было темно и он целовал Ларису в губы, шею и волосы. Тело, которое он держал на весу, пахло родным. Своим.

– Так не надо больше.– Прошептал он.\

– Да. Не надо. Дура я.– Прошептала она.

Шел второй час ночи. В кровати наконец было тепло и спать не хотелось обоим.

17. глава семнадцатая

Ночью в степи, да ещё зимой, кто угодно, даже чересчур смелый гражданин – обязательно тревожен. В лесу, конечно, тоже темнота никому не добавляет храбрости. Но лес, однако, имеет деревья. Реально в январе – феврале они не спасут ни от зверей свирепых, ни от придуманных страхов, которые всегда производят темнота и её непредсказуемость. Зимой от любой беды на дереве не спасёшься. Не залезешь на скользкое. Но присутствие опоры, на которую всё же можно от страха забраться хоть на пару метров от земли – слабо, но утешает.

А в степи темень – это вообще жуть. Пропадает ощущение воли и свободы, радующие днём, когда видишь горизонт и любой предмет издалека. Ночью огромное пустое пространство сжимается до расстояния вытянутой руки. Да и тогда – когда луны нет, то и ладонь свою чётко не видишь. С любой стороны нападёт кто – не успеешь даже увернуться. Травы зимой нет, а под волком, например, снег не хрустит. Не услышишь как он подлетит к тебе. Бежать некуда. Кругом всё ровно, гладко, снег под ногами видишь, а дальше трёх метров – темнота. Внизу и вверху. Зимой небо редко чистым бывает. Облака прячут и звезды, и луну. В общем – жутковато ночью в степи. Да и не только зимой.

Но когда, скажем, втроём стоишь заполночь в низком сугробе степном – уже легче. Хотя сожрут и троих быстро, если те же волки навалятся. Но когда сбоку кашляет один твой попутчик, а впереди поёт или сморкается другой, как – то спокойнее. Человек вообще смелее становится в толпе, хоть даже в такой маленькой. Из трёх человек. В толпе появляется чувство умноженной силы и надежда, что если всех начнут трепать, то до тебя могут и не добраться. А и доберутся, то уже довольные тем, что первых помяли, погрызли и наелись. В общем, больше оптимизма, если ты даже в жутком месте, но прикрыт коллективом, хоть и маленьким.

Сухарев, бухгалтерша рудоуправления Анна Степановна и Жора вышли из грузовика на трассе. Фары Цыбарев выключил и пошли они вправо от тускло мерцающей на повороте в посёлок Кийму лампочки, которую жители прикрутили к столбу электролинии, несущей электроэнергию в последний посёлок области – Жаксы. До лампочки было метров триста. Больше ни в одном доме Киймы свет не горел и потому посёлка видно не было.

– Заходим правильно. С севера. – Определил Сухарев. – К посёлку не приближаемся. Ещё метров двести пройдём и там ждать инопланетян будем. Они нормальные, добрые. Работают тут и живут. Что- то изучают. Недра, по- моему, ископаемые разные. Не помню. Голос Разума не уточнял. Сказал, что тут их база и всё. Ждём.

Ровно в полночь над снегом поднялся широкий пучок белого света и в нём стали появляться почти прозрачные фигуры. Они выплывали снизу, не тревожа снег, и выходили из луча в сторону Виктора, Жоры и Анны Степановны. Фигуры были странными, даже смешными. Пять маленьких, Сухареву до пупа. Они плыли над снегом, не касаясь его короткими ногами, и длинные руки свои расставили в стороны, будто уже решили крепко и сердечно обнять людей с Земли. Они светились изнутри фиолетовым матовым светом и кричали на чисто русском языке. Без акцента и ошибок.

– Привет, ребята! Мы – учёные с планеты "Глизе 581 Е" созвездия «Весы». Вселенский Разум попросил нас встретиться с вами и показать нашу жизнь на Земле. Кроме того мы обоснуем вам что нет ни в одной галактике всех вселенных ваших богов, которым вы ошибочно преклоняетесь и в которых верите. Ну, и договоримся о том, как вы сможете помогать Разуму и нам при утверждении на вашей планете порядка Великого Космоса и абсолютной гармонии.

– Привет! – Махнул рукой Сухарев.

– Доброй ночи! – крикнула бухгалтерша.

– Здрассте! – поклонился Жора Цыбарев.

Два огромных пятиметровых инопланетянина шли сзади, светились едва различимым бордовым светом, не плыли, а шли по сугробу как по твёрдому асфальту и молчали. У них были маленькие головы без глаз, рта и носа, но зато имелись огромные уши, расставленные горизонтально как небольшие радиолокаторы. Руки до колен с длинными толстыми пальцами висели плетьми, но не качались на ходу как у людей. Одежды на всех не было, только и голыми они не выглядели. Свет, исходящий изнутри фигур давал возможность увидеть, что ни рёбер у них нет, ни других костей, желудков нет, печени и кишечников. Вообще – ничего. Только на месте сердца светилось боле яркое пятно зелёного цвета. И никаких признаков мужского пола или женского.

– Сейчас мы опустимся на нашу базу. Она ниже уровня почвы на триста метров. – Сказал маленький, подошедший первым. Главный, наверное. – Там наши индивидуумы. Все при делах. Говорить, если вы их спросите, будут на русском. Так запрограммированы все, кого сюда послали. На казахском тоже говорим. Да, откровенно сказать, на любом можем общаться из всех земных языков. Сейчас возьмитесь за руки, а Вы, Виктор, протолкните свою руку внутрь меня.

Как только все прицепились друг к другу, раздался тихий шелест, будто лист бумаги переворачивают, и мгновенно темнота степная превратилась в огромный, без видимого начала и конца, потолка и пола яркий зал, который ничем видимым не освещался. Просто светло было и всё. Всюду над несуществующим полом висели какие – то огромные приборы разных цветов, всё вокруг стучало, пищало, гудело и щёлкало. Над приборами и вокруг них летали как во сне светящиеся фиолетовые экземпляры, зависая над разными кнопками и тумблерами, чтобы нажать или дёрнуть. Происходила какая- то важная деятельность, не известно на что направленная.

– Это мы регулируем взаимосвязь с космосом большого участка планеты. От Сибири и Уральских гор до Каспийского моря, Кызыл- кумов и Туркмении с Таджикистаном. А другие лаборатории обслуживают свои участки. И так по всей Земле.

– Вот вы регулируете, а на Земле бардак полный.– Высказался Жора. -Правительства везде дрянные, большинство народа живёт неважно, войны кругом, Урожаи то есть, то нет их. Технический уровень производства хилый кругом почти. Ну, Америка немного впереди, Англия, за ними СССР плетётся. А в целом – дохлое всё. А какой миллион лет Земле нашей!

– Тут вы правы, но только частично.– Огорчённо сказал главный.– Кстати, имён у нас нет. Меня зовите – Первый. Рядом со мной – второй и вот этот – третий. Остальных знать не обязательно. Их тут четыре тысячи. Большие, которые с локаторами на голове – это роботы. Охрана, связисты, мастера -наладчики и производители материи из воздуха. Это они всё оборудование сделали. Из степного ветра. Мы сюда без ничего прилетели.

– Вы правы частично, потому что если бы нас не было на Земле – она бы давно самоликвидировалась. Оружия ядерного столько ваши вояки наклепали, что Землю можно пятнадцать раз в пыль превратить. Мы хоть как – то поддерживаем относительное спокойствие. Обеспечиваем технический прогресс и через учителей ваших делаем человечество хотя бы просто слегка грамотным. Вот ещё пару тысяч лет назад к вам никто не летал с других планет. Ну, и жили при лучинах. Их вы сами придумали. А колесо вам мы дали. Но так, будто до землян мысль о колесе сама дошла. А вот с семнадцатого века народ здесь разумнее стал и мы начали на Землю спускать разные простенькие технологии. Ну, которые сами у себя списали в архив пару миллионов лет назад. За четыре столетия Земля ваша стала, наконец, иметь хоть самую примитивную, но всё же начальную стадию цивилизации.

Телефоны, радио, машины, телевидение, самолёты, ракеты и всё такое прочее – это пройденный много миллионов лет назад этап в весьма средних по развитию галактиках. Главное достижение Высшей цивилизации – это абсолютная гармония энергии и материи, среди живых существ типа ваших людей – телепортация, телекинез, виртуализация мозга, отсутствие секса, размножение способом вегетации новой энергетической сущности из собственного, заряженного новой, растущей энергией кванта. Высших существ сейчас триста девяносто шесть миллиардов. Остальные – пониже интеллектом и энергией, потом идут клеточные сущности, но с совершенным мозгом и делением клеток. А на последнем месте – вы. Люди. Вот мы вас и подтягиваем. Но процесс трудный. Долгий. Очень уж запущена Земля. Ну, Солнечная система. Задворки. Окраина даже вашего маленького Млечного пути. Всего в Космосе живых существ вмести с вами – тринадцать секстиллионов.

Второй фиолетовый, заместитель главного сказал.

– Сейчас мы сделаем энергетическую трансплантацию совершенного разума и абсолютных знаний в ваши мозги. Разум и знания вы должны распространять так же энергетически среди людей. Действие потенциала передачи всего этого достигает расстояния – три тысячи километров. Вот вам приборы карманные. Нажмёте на кнопку и все данные вашего разума особыми радиочастотами полетят в ту сторону, куда вы смотрите. Повернулись влево – туда и пошли волны. Ну, и так далее. Идем к той машине. Передача всех данных идёт из неё. Разум, знания в абсолюте. То, чем обделено ваше человечество.

– А не мало нас троих? – Спросил Сухарев.– Народу – то вон сколько на планете.

– Вы работаете на свою зону покрытия. А другие избранные из других мест планеты будут делать то же самое в своих зонах. – Главный полетел к огромной машине. В ней было три ниши.

– Заходите каждый в одну – Сказал Второй.

Зашли. Машина издала звук, похожий на пение соловья. Длился он минут пять и вырубился. Жора, Анна Степановна и Виктор вышли из своих ниш.

– Теперь вы – обладатели всего объёма вселенского разума и абсолютных знаний. Приборчики не потеряйте. Без них транслировать разум и знания вы не сможете. Заряжать приборы не надо. Они вечные. Не ломаются. Не тонут. Не горят.

– Ну – ка, Виктор, скажите мне – что говорил древнегреческий философ Софокл о власти.

«-Зачем стремиться к власти, с которой вечно связан страх, тому, кто властвует и так, тревог не зная?» – Без секунды раздумий скороговоркой высказался Сухарев.

Знал ты это раньше? – Спросил Первый.

– Да откуда бы? – Засмеялся Сухарев.

– А ты, Георгий, напиши пальцем в воздухе теорему Пифагора и её решение – Попросил Цыбарева Второй.

– В прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. С готовностью начал махать пальцем в воздухе Цыбарев. Сквозь цифры, которые он писал в пространстве, проплывали деловые фиолетовые инопланетяне, ходили крупные роботы, но цифры даже не колыхнулись.

– Дано: ∆ABC, в котором ∠C = 90º.

Доказать: a2 + b2 = c2.

Пошаговое доказательство:

Проведём высоту из вершины C на гипотенузу AB, основание обозначим буквой H.

Прямоугольная фигура ∆ACH подобна ∆ABC по двум углам:

∠ACB =∠CHA = 90º

∠A – общий

Также прямоугольная фигура ∆CBH подобна ∆ABC:

∠ACB =∠CHB = 90º

∠B – общий. Введем новые обозначения: BC = a, AC = b, AB = c.

Из подобия треугольников получим: a: c = HB: a, b: c = AH: b.

Значит a2 = c * HB, b2 = c * AH.

Сложим полученные равенства:

a2 + b2 = c * HB + c * AH

a2 + b2 = c * (HB + AH)

a2 + b2 = c * AB

a2 + b2 = c * c

a2 + b2 = c2

Теорема доказана.

– Глянь – ка! – Удивился Сухарев. – Точно всё. Ну, Жора!

– Ну, как?! – Воскликнул третий. Заместитель, наверное, заместителя.– Ведь мгновенно! Когда – нибудь это доказательство видел?

– Я и про этого… про Пифа… горба первый раз от вас услышал. В школе вроде говорили про него, но я плохо учился. Забыл совсем.– Покраснел Жора.

– Вам, Анна Степановна предлагаю объяснить устройство Вашей галактики.

Бухгалтерша вышла, повернулась лицом к людям и инопланетянам. Голос её звучал торжественно и уверенно.

"– Млечный Путь является галактикой спирального типа, в которую входит и наша Солнечная система. Часто Млечный Путь называют просто Галактикой.

В галактике Млечный Путь насчитывается более 200 миллиардов звезд. Это не самая крупная из галактик, но и не самая маленькая. Так как она относится к спиральному типу, у нее есть центральное ядро, балдж, окружающий его диск и расходящиеся от ядра светящиеся рукава. По форме Млечный Путь представляет собой сплюснутый эллипс. Солнечная система расположена таким образом, что мы можем наблюдать галактику с боковой стороны и как бы изнутри нее, хотя Солнечная система находится достаточно далеко от ядра – примерно в 25 тысячах световых лет.

Полоска Млечного Пути, которую люди наблюдали еще в древности, и есть наложенные один на другой спиральные рукава галактики. В спиральных рукавах, как известно, расположено много молодых и ярких звезд, накладываясь одна на другую, они образуют почти сплошную светящуюся полосу. Но если с Земли можно увидеть спиральные рукава, то логично было бы предположить, что можно увидеть центральное ядро галактики. Это было бы возможно, если бы его не закрывала темная прослойка, представляющая собой скопления межзвездного газа и пыли. Прослойка настолько плотная, что свет через неё не просачивается.

Если посмотреть на Млечный Путь, то примерно в середине можно заметить туманность, которая делит светящуюся полоску на две половины. Эта туманность закрывает от нас центральное ядро Галактики, но учёные предполагают, что в центре Галактики расположена огромная черная дыра, от которой исходят радиоволны и рентгеновские лучи. Черная дыра примерно в 3 миллиона раз тяжелее Солнца, ее гравитационное поле настолько сильно, что не пропускает даже свет. Еще в давние времена человек соединил различные звезды в созвездия и дал им различные имена: Большая и Малая Медведица, Южный крест, Стрелец, Скорпион, Весы, Лира, Андромеда, Голубь и т. д. Это было сделано для того, чтобы было проще запомнить расположение звезд и ориентироваться по ним ночью. На самом деле звезды, входящие в созвездие, никак не связаны друг с другом."

– Умница! – Сказал первый.– Я вас всех больше ни о чём спрашивать не буду. Потому, что нет смысла. Вы знаете всё абсолютно и сегодняшнего дня ваш разум совершенен! Поздравляю! Используйте всё, что мы дали так, как я вас проинструктировал.

– Вы обещали про богов сказать.– Поднял руку Сухарев.– Почему вы считаете, что мы заблуждаемся и богов нет? Ни наших, христианских, ни мусульманских, никаких? И во что верить людям?

– Давайте на примере христианства. Так вам понятнее будет.– Второй поднялся и завис над головой Сухарева. – Непригодность христианской морали для жизни. Учение Христа непригодно для жизни. Для счастливой и полноценной жизни и даже для собственного выживания нельзя выполнять заповеди Христа. В реальной жизни нельзя подставлять другую щеку, нельзя любить врагов, нельзя быть смиренным, а надо уметь защищаться – иначе Вас изобьют или убьют или сядут на шею. Надо любить своих родных и близких больше, чем какого бы то ни было «учителя», кем бы он ни был, иначе останетесь совсем одиноки. Нельзя продавать имение и раздавать нищим, иначе сами станете нищим – надо учиться зарабатывать самому. И надо смотреть на женщин с вожделением и учиться флиртовать и ухаживать за противоположным полом, чтобы создать счастливую семью и завести детей.

Заповеди Христа отрицают элементарнейшие азы нормальной жизни. Христос называл инстинкты человека грехами. А ведь инстинкты – это биологические программы правильного поведения, необходимого для выживания, сформированные за сотни миллионов лет эволюции. Они ведь идеально работают у всех животных. Которые ни в кого не верят. И живут в гармонии с природой. Поэтому жить против своих инстинктов – самоубийство.

– Ну и вот главное, почему нельзя верить ни богу, ни в него: Он сказал людям, что сексуальность людей – стыдна, греховна, позорна и её надо скрывать. Но ведь Адама с Евой такими создал не кто-нибудь, а сам бог. Зачем тогда бог создавал их сексуальными, разнополыми? Мог бы создать их однополыми, верно? Посмотрите на библейские картинки. У Адама и Евы есть пупки. Если это ошибка художников – теологи пошли бы в издательства и её давно бы поменяли. Но она осталась до сегодняшнего дня. Значит они были зачаты сексуально и рождены женщиной, как это происходит всегда уже много тысячелетий. Зачем Богу надо было это скрывать?

А уж если создал их такими, то почему это плохо, а если и плохо, то почему люди должны отвечать за эту плохую работу бога? Да и потом, ведь сексуальность существует не сама для себя. Её цель – размножение и создание новой жизни. Иудохристианский бог почему – то стремился скрыть от людей их естественную форму размножения, продолжения рода и развития жизни. Значит, иудохристианский бог- это бог смерти?

В четвертых, библейский бог всё время хитро уходит от своей личной ответственности за свою работу и хочет эту ответственность несправедливо переложить на кого – нибудь другого, найдя козла отпущения. Змея он проклял за то, что тот научил Еву сорвать плод с дерева познания добра и зла. А что плохого сделал змей? Всего лишь сказал правду, что от этого плода не умрешь, и разоблачил ложь этого бога.

Не любит библейский бог правды и наказывает того, кто её говорит. К тому же все поступки змея являются следствием того, каким змея создал этот бог. Ведь его, как и всё остальное, создал бог, а не кто-нибудь еще. Так что библейский бог или сам не понимает, что он создаёт и не управляет ситуацией, или не хочет нести ответственность за результаты своей работы. Змея бог проклял ни за что, землю проклял.

Выгнал Адама с Евой из рая. За что? Зачем? А вот зачем. Прочтите Бытие, третью страницу, строчку двадцать вторую:

«И сказал Господь Бог: Вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и

теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и

не вкусил, и не стал жить вечно». Вот чего бог боялся – как бы человек не

стал бессмертным как он. Вот за что он выгнал людей из Рая. Вот Вам и «по

образу и подобию своему». Ложь? Ещё какая бесстыдная! Даже если предположить, что человек сделал что-то не так. Так прости его, еще раз научи, помоги исправить его ошибку. Ты же милостивый и милосердный. Нет, сразу жестоко карать! Такие оставшиеся после бесконечных переписываний слова в Библии, как «один из Нас», четко доказывают, что Библию писал не бог, а люди, придумывая монотеистическую религию не на пустом месте, а из языческого многобожия.

В данном эпизоде библейский бог предстает лгуном, жестоким, несправедливым, не умеющим прощать, боящимся потерять свою власть и доминирование над человеком, уходящим от личной ответственности и перекладывающим ответственность за свои действия на других. Ищущим лишь повода унизить человека, сделать его своим рабом и далее издеваться над человеком. Иудохристианский бог – это никакой не бог, а настоящий дьявол, называющий себя богом.

Хотя и дьявол – тоже выдумка людей. Никто во всех вселенных не встречал никакого бога или его духа, или духов его детей. И дьявола никто не видел.

– Всё, вам пора домой! – Сказал Первый. – Вы много узнали. Мы дали вам всё, чтобы вы могли помогать нам сделать человечество разумнее, а цивилизацию – более высокой. До свиданья. Ещё встретимся.

Он взял руку Сухарева и воткнул её в себя. – Возьмите друг друга за руки.

Взялись. Ровно через секунду Виктор Жора и бухгалтерша стояли на том же месте по колено в снегу и переминались с ноги на ногу.

– Блин, я задубела как холодец на тридцатиградусном морозе у меня на балконе. Топором не разрубишь. – Анна Степановна побрела к машине.– Поехали домой. Не будет никаких инопланетян. Надул тебя, Сухарев, Разум Великий. Сорок минут тут торчали. Хорошо – волков нет пока.

– Я не замерз.– Хохотнул Цыбарев.– Но проголодался. У тебя, Витя есть что покушать дома? Лариска наготовила, небось? Ждёт ведь. Я – когда долго на морозе стою – так есть хочу, хоть руку себе откусывай.

– А вы что, со мной разве не спускались в лабораторию инопланетян из созвездия «Весы»? Мы же рядом стояли. Роботы, существа фиолетовые прозрачные летали. Аппаратуры до фига. Нам в головы абсолютные знания и

Вселенский идеальный Разум втюхали. Ты, Жора всем теорему Пифагора доказал за одну минуту. Не помнишь?

– Не… – Мы простояли сорок минут, пялились в темноту. У меня аж глаза вываливаются. Больше никаких мероприятий не было.

Они пошли к машине. Завёлся грузовик моментально. Развернулись. Поехали в Кызылдалу. А ехать два часа. Лариска, конечно, спит уже.

– Я в церкви буду ночевать.– Зевнул Сухарев. – Чего Ларису будить среди ночи?

– Я с тобой тогда.– Попросился Цыбарев.

– А меня муж до утра будет ждать. Я знаю.– Засмеялась бухгалтерша.

Странно и непонятно было Виктору.

– Как же они, компаньоны, ничего не помнят? Ни фиолетовых существ полупрозрачных, ни машины, втолкнувшей в мозги самый грандиозный разум и все мировые знания. Как стёр кто- то в их мозгах визит к инопланетянам. Наверное, так надо. Спрошу потом у Голоса Вселенского разума.

Они довезли Анну Степановну до дома и двинулись к церкви. Спать. Шел второй час ночи. И вот как раз в это время Виктор ощутил нутром, что внезапно после визита к жителям созвездия «Весы» стал совсем другим человеком. Мудрым и познавшим истину.

– Жора – Сухарев спросил чуть ли не с дрожью в голосе.– У тебя что в карманах лишнее есть?

Жора вывернул карманы. Об пол звякнула двадцатикопеечная монета. Как ни странно, но коробочки с кнопкой не нашел у себя и Виктор.

– Но я же сунул её и крепко держал ладонью – Удивился Сухарев. – Странно.

Успокаивало одно. Инопланетяне есть, он был у них и получил Идеальный разум и Абсолютные знания. Да и подружился с ними, фиолетовыми. А вот хорошо это или плохо – не понятно. И спросить не у кого.

Оставалось ждать следующего сна. Голос вселенского Разума всё объяснит. Кинули они на пол свои пальто в ризнице, шапки под голову подложили. И уснули. И не видели снов.

18. глава восемнадцатая

Отслужил иерей Илия заутреннюю, а Жора Цыбарев всё продолжал спать в ризнице на полу. Он во сне сполз с постеленного полушубка и скатился на коврик возле сундуков. Выходной у него сегодня. Спешить некуда. Священник укрыл его своим пальто и шапку подоткнул под голову. Вышел в зал и половину дня разговаривал с прихожанами о проблемах их и подсказывал как с Божьей помощью от них избавиться. Потом верующие разбредались к иконам и молились, свечи ставили Христу, богородице и многим святым. Потом он позвонил на работу Ларисе.

– Был ночью у инопланетян. Они возле посёлка Кийма. Я тебе говорил. Ну, не без пользы съездил. Дома расскажу. Я часов в восемь уже приду. А до вечера – дел полно. Ты как себя чувствуешь?

– Доктор вчера вечером и сегодня с утра правил пальцы. – Лариса радовалась. – С каждым днём всё лучше становится. Ночью сегодня Рахманинова тихо играла. Соседи не слышали. Представляешь, концерт номер три сыграла. Ну, не так быстро как сам композитор. Но уверенно, без ошибок. И, главное, клавиши чувствую, арпеджио легко получается и руки потом не болят. С ума сойти! Ты рад?

– Спрашиваешь! – Воскликнул иерей.– Я же тебе сказал – через год будешь лауреатствовать на международных конкурсах.

– Ну, я жду тебя, Витя.– Лара засмеялась.– Будут тебе на ужин любимые твои беляши и томатный сок к ним. Ладно, мне отчёт надо дописать к концу дня и сдать секретарю нашему. Пока!

– Надо как – то корреспонденту помочь. – Задумался Илия. – Занял кучу денег и сбежал – это мошенничество. И, хотя он покаялся, найдут его здесь рано или поздно. И сядет он лет на пять минимум. Денег – то тиснул не так, чтобы десятку дали, но и пять лет на зоне испортят парня. Так – то он нормальный. Сглупил просто. Москвич. Они там все самоуверенные от природы. Вот и он думал, что вернёт всем деньги – то. А возвращать трудно. Брать легко когда дают. Тоже аномальная зона – Москва… Правильно, сам видел. Думал – коренные Москвичи наглые.

Да нет. Вот такие самонадеянные. Тоже плохо. Ну, как помочь? Пообещал ведь, что именем господа выручу его из беды его. А это как раз беда. Он сдуру нахватал денег, хоть и не украл. А даже один кредитор не выдержит, в милицию заявит, кинут его личность во Всесоюзный розыск и отловят. Не сейчас, так через год – два. Какая разница? Работы в церкви для него на сегодня больше не было, он сказал протодиакону Савелию, что уходит, а завтра проведет и заутренюю, и Литургию Иоанна Златоуста вечером.

– А днём будем новопреставленного раба божьего Семёна, главного энергетика рудоуправления отпевать. Вчера помогал мастерам на высоковольтной линии, да промашку допустил, дыру в перчатках не заметил. Ну, и убило его. ЛЭП – 330 киловольт, это триста тридцать тысяч вольт как- никак. Отпевать в закрытом гробу будем. В пепел сгорел. Вот так, Илия. Родственники из Иркутска уже вылетели в Зарайск. Ночью будут у нас в гостинице. Страшная смерть. Господи, помилуй душу усопшего раба твоего Симеона! Иди, отец Илия. Сами тут управимся сегодня. Да, кстати. Протоиереем и настоятелем нашей церкви назначили отца Димитрия. И в Зарайске будет протоиереем, и у нас. Жить там остаётся. Но приезжать будет раз в неделю. И по телефону командовать у него сил хватит. А мужик хороший. Пусть будет.

– Конечно.– Улыбнулся Илия.– Мужик – что надо! На всё воля Божья. Пусть командует.

Он пошел в пустой кабинет протоиерея и позвонил в редакцию, позвал Баландина.

– Привет, Сергей, – Сказал священник спокойно.– Давай встретимся через десять минут возле кинотеатра «Ковыль». И тебе недалеко, и мне. На пять минут серьёзного разговора.

– Привет, Виктор. Давай. Договорились.

– Ты сколько сейчас должен? – Спросил Сухарев, когда они пожали руки и сели на скамейку возле большой афиши какого- то нового фильма.

– Так… – Баландин достал маленький блокнот в кожаном переплёте.– Девять тысяч я уже Женьке переслал. Он разнёс некоторым заёмщикам и расписки взял, что я долг вернул и претензий ко мне нет. Я ему список полный и адреса дал все. И он не говорит – откуда я их прислал. Вернул и ладно. Хорошо. А должен я остался двадцать одну тысячу шестьсот рублей.

– Будем считать, что Господь научил меня – где взять деньги, чтобы ты избавился от долга и совесть очистил. У меня самого нет ничего. Но где взять – я знаю. Только, Серёжа, ему надо через полгода всё отдать. Беру я у него для себя. То – есть и отдавать я буду. А человек очень хороший и полезный для многих дел твоих и моих. Не подведёшь? Где двадцать одну тысячу найдёшь здесь к августу?

– Москвич и цацки к нему все продам в Зарайске – это пять тысяч. – Баландин задумался. – Ну, к скорби нашей семейной, отец мой умер второго января этого года. Встречали толпой богемной. Он выпил больше, чем сердце смогло вытерпеть. Умер после опохмелки утром второго.

– Мать продаст квартиру. У нас тоже кооперативная. Это будет в июле. Она вступит в права наследства по закону. Квартиру отец на себя оформлял. Продаст она её минимально за тридцать пять тысяч. Пять комнат в ней. Больших. Для писателей, актёров и композиторов строили. Центр города. Новая модель архитектурная. Денег она мне даст сколько скажу. Она одна кроме друга Женьки знает про долг и куда я уехал. Короче – в июле слетаю в Москву, маму заберу с деньгами от проданной квартиры и вернусь в Кызылдалу. Здесь будем жить. Она согласна. Вы помогите если есть возможность. Я отдам в июле точно. Сейчас – то бывшее раздолбайство моё прошло.

– Хорошо. Договорились.– Сказал Сухарев. – Завтра позвоню – куда прийти за деньгами. Только уж расплатись со всеми. Совесть не терзай больше.

– Я все расписки привезу. На всю сумму.– Баландин прижал руку к сердцу.

Попрощались они и пошел Виктор к бывшему зав. отделом пропаганды, а теперь уже секретарю горкома партии Николаю Викторовичу Гоголеву. Пропуск для Сухарева отменил Николай Викторович. Когда хотел Сухарев, тогда и приходил к нему. На вахте его знали все и даже паспорт он не показывал. Выпили они с Гоголевым по пятьдесят граммов коньяка за встречу и Николай сказал весело.

– Вот раньше, Витя, я карьеристом был, людей «топил», чтобы повыше залезть на властную лестницу. Ты меня спас, от этого греха избавил. И теперь, блин, не хочу расти дальше вверх, даже от этой должности отказывался. Нет же: назначили. А осенью, говорят, заведующим орготделом в обком заберут. А я не хочу. Мне тут нормально. Нет, говорит первый секретарь обкома. Пойдёшь. Год там поработаешь, а потом – вторым секретарём обкома назначу. Поближе к себе. Ты, говорит, специалист уровня ЦК. Во как! Когда карабкался и давил всех, кто путь заслонял – о совести не думал. Но потом – то из – за меня, можно сказать, по моей наводке человека убили. Я и убил чужими руками, если уж честно каяться. Вот после исповеди, как на духу говорю, Витя, отшибло тягу к карьере и власти ещё большей. Так нет же! Парадокс! Я не хочу, а меня за уши тянут вверх. Пока, блин, не сопротивляюсь. Но за убитого товарища душа болит и ноет постоянно. Хоть и снял с меня Господь грех…

Он налил ещё по пятьдесят.

– Ты отслужил сегодня в храме? А у меня тоже ни заседаний, ни встреч с народом. Давай ещё по маленькой.

– Коля, займи до июля двадцать две тысячи. Не говорю зачем. Но очень надо. В середине июля верну. – Сухарев закусил коньяк грильяжем в шоколаде.

– Да не вопрос. – Гоголев вышел в соседнюю комнату кабинета, где сейф стоял кроме дивана и телевизора. Вернулся минут через пять.– Вот. Двадцать две тут. Точно хватит? Может докинуть?

– Не. Нормально. Спасибо, Коля. – Сухарев взял деньги так, будто двадцать две тысячи это так, почти мелочь. Ну, в кино сходить, мороженое съесть, лимонаду хлебнуть.– Спасибо, дорогой. Отомщу. Не деньгами, правда. Найду чем.

И они оба расхохотались. Через полчаса возле того же кинотеатра Виктор передал деньги Баландину.

– И когда планируешь их раздавать, долги свои?

– Да завтра и начну. Сейчас в Зарайск двину. Самолёт ночью в Москву. Корреспонденту билет всегда найдут. Спасибо, Витя, прямо не знаю какое огромное! В бога я так и не верю, а вот в то, что надёжные люди, готовые помочь избавится от мучений стыда – есть, теперь верю точно. Таких как ты не встречал ещё.

Он резко повернулся и, нагнув голову, побежал в редакцию. Потом, наверное, домой за вещами и в аэропорт. Сухарев вспомнил, что забыл взять в церкви бумаги о пожертвованиях храму от прихожан за январь и о расходах церкви на мелкий ремонт да на зарплаты служителям и непредвиденные траты. Надо было теперь составить отчёт и отправить его по факсу в Зарайск новому настоятелю Димитрию. На паперти его ждал водитель автобуса, который возил их с Колей Шелестом в Зарайск. Он раньше жил в Чите и там по пьянке на своей молоковозке в щепки разнёс киоск союзпечати. Требовалось срочно смыться из города. Порядки в Чите были строгие и года три он запросто мог провести за колючей проволокой на зоне. В Воркутинском исправительно – трудовом учреждении.

– Добрый день – Сказал Виктор. – Решили исповедоваться?

– Да, решил.– Водитель пожал Сухареву руку.– Примите исповедь? Грехов много у меня. Не только потому, что киоск раскрошил в пьяном виде я исповедоваться хочу. Киоск – это просто случай. Я и сам не понял как в него врезался. Ехал, правда, быстро. Но не в этом суть. Главная гадость во мне – то, что по – церковному называется прелюбодеяние и считается смертным грехом.

– Как Вас зовут? Мы за длинную поездку так и не познакомились.– Виктор обнял шофера за плечо и повёл его в церковь.

– Василий Садовский я.– Он достал паспорт и показал Сухареву.

– Господу не нужна фамилия. Имя после крещения то же самое – Василий?

– Ну да…. Хорошее имя, чего менять – то?

– Вы блуд от прелюбодеяния отличаете? – Усмехнулся Сухарев.– А то ведь блуд – тоже смертный грех, хотя неверующие сейчас считают разврат нормальным развлечением. Вообще это разные немного вещи. Блуд – это просто половая распущенность. Можешь холостым быть и гулять без удержу с незамужними, замужними, с мужиками даже спариваться. И таких полно. Или, положим, онанизмом можно увлекаться. Всё – блуд. Грех смертный. А прелюбодеяние – это если ты жене изменяешь. Тут всё конкретно. Женился – соблюдай себя, не имей побочных связей, любовниц. Верность соблюдай…

– Мой грех – именно и только прелюбодеяние. А грех Господь снимет? Снимет, конечно. Если честно исповедуюсь. И что? Больше нельзя от жены бегать налево? А если снова потянет?

– Ну, тогда не исповедуйтесь. Идите домой. И грешите дальше пока дух Ваш в прах не истлеет и не превратитесь Вы в животное! В кролика, которому только дай… Хоть сто крольчих. Пока не упадёт полумёртвым – будет блудить – Обозлился Сухарев. Но тут же успокоился. Сколько такого народа он видел. Раздражали такие граждане Виктора. И грехи людям отпускались, но человек не менялся. И всегда жизнь их наказывала. Или Бог. Какая разница?

– А церковь сама что о блуде и прелюбодеянии думает? Это хуже гордыни или чревоугодия? Или всё одинаково?

– Святые отцы любой смертный грех, гордыню, зависть, жадность, а в том числе и блуд или прелюбодеяние называют тяжелой болезнью.– Виктор остановился и внимательно стал разглядывать Василия. Придуривается что ли? – Любой, знаете ли, Василий, смертный грех- смертный. То есть самый мерзкий. Он медленно умерщвляет сначала душу, потом и плоть. Как смертельно опасная телесная болезнь, перенесенная человеком, ослабляет физическое здоровье человека, так и смертный грех серьезно подрывает его духовное здоровье.

Смертный грех неизбежно травмирует душу и оставляет шрамы. Такому человеку даже после принесенного Богу покаяния и помилования очень трудно бывает строить новую духовную жизнь. Он мучительно чувствует внутреннюю немощь. По словам святителя Иоанна Златоуста: «В Новом Завете грех блуда получил новую тяжесть, потому что человеческие тела получили новое достоинство. Они сделались членами тела Христова и нарушитель чистоты наносит уже бесчестие Христу, расторгает единение с Ним. Любодей казнится смертью душевной, от него отступает Святой Дух». А душевная смерть страшнее. Потому, что тело ещё живёт, а душа скончалась. И жить просто куском мяса со ртом и ушами – позор. Это уже не Иоанн. Это я Вам говорю.

Идите к иконе Христа распятого. Я переоденусь, облачусь в платье иерея и приду. Десять минут.– Сухарев цокнул языком и пошел в ризницу. Цыбарев ушел уже. Было пусто, сумрачно. Через одно небольшое окно ризницы серый свет вползал мутными грязноватыми февральскими струйками, похожими на папиросный дымок, медленно вплывающий в форточку, а не наоборот.

Облачился отец Илия, почистил крест наперсный, пригладил епитрахиль и пришел к Садовскому.

– Готовы? Ни слова вранья. Только правду. Причём всю без утайки. Господь ведь и так всё про Вас знает. Соврёте, не доскажете и грех Вам он не отпустит. Не облегчит душу и совесть. А вам именно это надо.

– Хорошо.– Перекрестился Василий.– Я начинаю. Всё – как на духу.

(исповедь крещенного раба Божьего Василия семнадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года от рождества Христова в церкви города Кызылдалы.)

– Жениться меня заставили. Мне было восемнадцать, ей тоже. Ну, мы оба были заводными и шустрыми. Я на баяне в Доме культуры играл нашему танцевальному составу всякие плясовые, а девки кружились, прыгали и высоко задирали ноги. Положено было по ходу танца. С ними пацаны плясали. Шесть дохлых придурков, которых затянуло не в секцию борьбы, а в танцевальную студию.

Один я там был парнем мужского типа. На борьбу как раз и ходил помимо кружка баянистов. Фигура была – во! Бицепсы – я те дам! Ну, короче там у меня конкурентов не намечалось даже. И я всех почти девок из восьми возможных, в течение пары месяцев и перепортил. Ну, они, короче, и не против были. За кулисами задними, за занавесом, диван старый стоял. Там руководители студии сидели во время концертов. Ткань была такая, короче, интересная. С дивана они зал видели, а из зала никто не просматривался. Ну, да ладно.

Короче – потом я одну я охмурил за неделю и отметелил на том диване. Юлю такую. Ну, а она сдуру и забеременела. Её родители пришли к нам с двумя её братанами. Одному двадцать, другому – двадцать три. Оба не танцевали, а ходили в общество «труд» на штангу. Для начала, короче, они меня отделали по полной порции. Нос разбили, зуб выбили, ребро ещё после них месяц болело. Отец её, Юли, короче, предложил моему бате.

– Нехай, – говорит, – он или женится на Юльке, или Юлька пишет мусорам заяву на изнасилование.

– Женится, женится – Закричала мама моя. А батя развернулся, дал мне по шее крепко и тоже сказал – женится, ясное дело. Девушка, видим, хорошая, добрая. Красивая. Наш, говорит, тоже не пентюх. Сейчас курсы шоферов заканчивает. На работу я его устрою. На хорошую. Шофера очень прилично получают. А Юля кем хочет быть?

– Она буфетчицей уже работает в обкоме профсоюзов. В целом её получка больше моей. – Сказал её отец. – Живут пусть у вас. Верно говорю?

Короче, сыграли свадьбу. А кто она мне, Юля? Как была никто, так и осталась. Короче – я от неё гулять начал почти сразу после свадьбы. Она соображала хорошо и быстро допёрла, что изменяю я. Но оказалась, короче, порядочной. Не вложила меня ни братьям, ни родителям. А сама, короче, тоже активно взялась мне рога лепить на все места тела. В обкоме мужичков – толпа. Все поголовно в буфет бегают. Скоро был я весь в рогах как дикобраз в иголках. И подумал так, что хрен с ней, короче. Зато ни у кого претензий нет, никто не ревнует, а молодая семья живёт в ладу и согласии. Ну, вот, короче. Так прошло три года.

У нас с ней двое детишек. Олег и Катя. Всё путём. Родители наши дружат, подарки нам с обеих сторон и уважение. А я, короче, нечаянно словил от одной дурёхи, от кассирши вокзальной, научно говоря – гонорею. И ей, Юльке, короче, перекинул. Вот тут она братовьям доложила. В том смысле, короче, что я не просто от неё гуляю, а ещё здоровье ей порчу венерическими болячками. Стыдоба, мол, и непорядочно. Братовья меня отделали пошибче, чем в первый раз. Попал я, короче, в травматологию. Челюсть вывихнули, рёбра сломали три штуки и колено правое раскрошили, когда на асфальт сверху кинули. Штангисты, мать ихнюю! Лечился я месяц, но хромаю до сих пор. Коленку до конца наладить не получилось у врачей. Ну, да ладно. Родители наши все померли. Они на вредных производствах вкалывали. Мои на химическом заводе. Соляную кислоту делали.

А ейные папаша с маманей на электролизе в медеплавильном цехе комбината «цветмет». У всех при смерти признали рак лёгких. Ну, короче, живём двадцать седьмой год. Наши дети выучились в институтах на ветеринаров и уехали в Баргузинский заповедник на работу. Так там и прижились на славном озере «Байкал». А у нас с женой раздолье началось. Братья её в Иркутске тренерами по штанге стали. Успехи у них. Чемпионов стали плодить. Деньги хорошие получать. А мы тут гуляем друг от друга от всей души! Короче, нам с ней по сорок четыре годочка, а прыти – как у молодых. У неё любовники – директор кирпичного завода и замполит местной части воинской. Противовоздушной обороны полк стоял в городе.

Она вся в цацках блестящих. Подарки от мужичков. Ну, там ещё перстни с камнями ценными, шмотки импортные. Молодец. А я на гормолзаводе вкалываю. Вожу молоко по желтым бочкам на все улицы. Молоковозка новая, «Зил». Хорошая машина. Ну, я после работы деваху беру, которая из продавщиц молока, и еду с ней на Байкал в Гремячинск. На самый берег. Там дом отдыха, санаторий и база для туристов. Вот я на базе домик снимаю на сутки и, короче… Ой, сколько я туда бабья перевозил. И замужних, и вдов, и разведёнок. Мужья некоторые меня выслеживали да с корешами мутузили до красных соплей. Ну, короче, всё как положено.

Жаль – молодухи незамужние кончились. Чего им вязаться с дядей, которому под пятьдесят? Ну, собственно, я до пятидесяти и шустрил. Переимел их столько, что будь моя жена мужиком – места бы живого на теле не было. Только рога. Как у меня, короче. А пятьдесят лет мы дома отметили. Юбилей. Дети приезжали. Подарили мне мотоцикл «ява». Очень престижный. Достали же где – то. Жена, короче, тоже не сплоховала. Купила мне в подарок ружьё охотничье. Тульскую двустволку семизарядную. Два патрона в стволах, пять в отдельной коробочке – магазине. Отпраздновали.

Потом стали на работе отмечать. И затянули пьянку на пять дней. Вот пятым днём я и поехал отвозить молоко. Завгар хотел меня удержать, но пьянее был, не вышло у него. Вот тогда я в киоск газетный и влетел на скорости. Всё там порушил. Выскочил из машины и ходу на трассу. Бегом. И смылся сперва на попутке в Гремячинск. Потом через Байкал переправили меня и уже из Иркутска улетел я в Челябинск. Денег- то на юбилей надарили на работе килограмма два. Все карманы забиты были четвертаками да десятками. Купил в Челябе портфель, деньги туда перекинул, приоделся как приличный человек и поехал в Зарайск. Там работу хорошую не нашел и предложили мне сюда ехать, в Кызылдалу. Шофера, мол, там во как нужны! И, короче, я туточки три года уже. И никто про меня из прошлой жизни не знает. Ни жена, ни дети. Вот. А совесть о грешной жизни стала меня глодать с год назад. Задумался как – то на озере, на рыбалке. Жизнь прожил просто как кобель безмозглый. Батя покойный мне, молодому, про мою страсть к бабам так говорил: « Хреновое дерево, Васёк, в сучок растёт». Вот точнее про меня и не скажешь."

– Я всё выложил. Исповедовался. Другого нет за мной позора. Не украл ничего, не завидовал, не гордился и нее жадничал, короче, никогда. Всё.

– Нагнитесь. Господь услышал Вас и решает. Через минуту будет ясно – отпустил он Ваш грех или нет. – Сказал священник Илия и набросил ему на голову епитрахиль голубую с шестью крестами вышитыми. И быстро разрешительную молитву прочитал.

– «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит тебе, чадо Василий, вся согрешения твоя, и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от грехов твоих…»

– Грех Господь отпустил Вам. Но теперь и Вы не опозорьте и не унизьте Бога нашего повторением греха. Ибо наказание последует незамедлительно. И будет суровым за обман Господа. – Илия снял епитрахиль с грешника и пригладил её у себя на груди. – Идите, и впредь не грешите.

Садовский Василий перекрестился трижды и ушел. Сухарев переоделся в гражданское и пошел домой. На душе было муторно. Не нравился ему Василий и не верил он ему. Знал, что такие грешить не перестают почти до смерти. То есть – пока могут. Лара ждала его и напекла, как обещала, беляшей. А к ним поставила графин с любимым Витиным томатным соком.

– Ну, что инопланетяне вчера ночью сказали? – Серьёзно поинтересовалась она.

– Сказали, что мне надо заняться исследованием нашей аномальной зоны – Тургайского прогиба. И ещё сказали. Сухарев помрачнел и прямо поглядел в глаза Ларисы.

– Сказали, чтобы я ушел из церкви.

– Как это? Церковь- вся твоя жизнь. Вся биография. – Грустно сказала она и вздохнула.

– Да я не решил ещё. – Обнял её Виктор.– Правда, после общения с Голосом вселенского Разума пять раз перечитал медленно и вдумчиво Библию. Получается что и Бог отец, и сын его врут нам – это раз. И сами они людей ненавидят, хотя апостолы Христовы говорят обратное. Но по жизни и я, священник, не замечаю его доброго отношения к людям, тем более – любви.

Да, блин… Надо поговорить с профессорами из Зарайска, которые изучают наши аномалии. Как Господь смог позволить кому- то сделать из нашей земли ненормальную зону? Как он пустил сюда призраков из созвездия Весов? Странно это всё и болезненно. Не прав Господь. Ох, не прав. Наверное, я уйду из церкви. У меня сейчас абсолютные знания и совершенный разум. Буду работать с учёными. Что есть правда? Инопланетяне или Бог? А?

Лара уткнулась лицом ему в плечо и молчала. Они сидели так долго. Почти до утра. А над их домом с севера на юг летал ветер, зацепляя с рудных отвалов красный снег с бокситовой пылью. Эта смесь металась по городу, перекрашивала в свежую краску дома и жизнь в целом. Наверное, не у всех.

19. глава девятнадцатая

Часов в пять утра у соседей слева загрохотал огромный дверной звонок. Стены дома пропускали все звуки кроме тихого шепота или шороха страниц книжки, которую аккуратно перелистывали. Ну, ещё не слышно было когда соседи справа босиком шли через комнату по ковру. Он в культурной семье обязан лежать на полу. Звонок слева обозначал, что муж Валентины Терентьевой пришел домой. Он регулярно, крепко и неизвестно с кем пил, причём именно до раннего утра.

Валентина громко сказала, что припёрся чёрт гулявый от корешей – козлов и шалав подзаборных, затем шумно, не имея ковра на полу, протопала в прихожую, открыла дверь, после чего орать начали оба. Изо всех сил и нечленораздельно. Попутно с треском падали стулья, муж Вова бился с помощью трезвой жены о разные стены, бегал по смежным комнатам, но в итоге, наконец, споткнулся и как гранитный памятник целиннику с красивой центральной площади рухнул на пол, от чего у всех трёх соседей на площадке в шкафах зазвенел хрусталь и обычные рюмки.

Валентина ещё раз заслуженно назвала его хмырём, алкашом и скотиной вонючей, да пошла досыпать, поскольку орать было уже не на кого. Вова, похоже, уснул прямо в процессе падения и правильных слов в свой адрес уже не слышал.

– Нам бы тоже надо прикорнуть хотя бы на пару часов.– Предложила Лариса.– А то у меня в двенадцать доклад перед комитетом комсомола и потом в больницу надо съездить с Веркой Шустовой, помощницей, к молотобойцу Никонову. На него кусок породы в шахте упал, сломал ногу. Мы с Веркой ему апельсины отнесём и от секретаря привет передадим.

– Ну, точно.– Виктор зевнул и потянулся. – А я в Зарайск поеду. Вечером вернусь. Да хочу с профессорами Дороховым и Масловым поговорить. Думаю профессионально заняться исследованием нашей аномальной тургайской зоны. Но официально работу мою чтобы оформили. Ну, там, младшим научным сотрудником пусть примут, удостоверение исследователя от института дадут и приборы всякие.

– А церковь? – Лара постучала его кулачком по непробиваемой спине. – Не ломай себе жизнь, Витя. Чистая благородная работа. Людям помогаешь. Добро несёшь верующим проповедями правильными. Не спеши.

– Нет, я из церкви уйду. – Сухарев разделся, лег и повернулся лицом к стене. – Вера безграничная в Господа непогрешимого и всемогущего – это раболепие всё равно. А Абсолютные знания и высший Разум – это свобода и твоя собственная мощь. Вот мне её дали. Что, отказаться? Так и продолжать быть священником, коленопреклонённым перед мифом? Он ведь миф – Бог. Никто не видел, ни с кем лично он не говорил. Одна книжка про отца, сына и святого Духа. Тоже неведомого. Десять лет я думал, что так и надо. А сейчас вот интересуюсь – почему? Он же любит нас всех. Представляешь – вот я тебя люблю, но видеть и говорить с тобой не желаю. Нормально? Инопланетяне и Высший разум от меня не прячутся, а Бог и мной брезгует, не показывается, да и прихожанам не шибко жизнь улучшает. А они просят его, на коленях ползают. Ладно, Лара, вечером договорим.

Лариса легла рядом, уткнулась головой ему в спину и молчала. Думала, наверное. А, может, засыпала.

Только Виктор зажмурился – сразу же издалека, из ниоткуда вылетела кинолента, медленно разматываясь на отдельные кадрики. И знакомый Голос Высшего Вселенского разума бархатно произнёс.

– Какой день хороший был вчера на Земле у вас. Приветствую. Как тебе наша лаборатория, ребята наши? Ну, инопланетяне, вы их так зовёте. Понравились?

– Конечно.– Сухарев улыбнулся.– Здорово всё! Только дали вот они нам пульты управления, чтобы знания транслировать из наших голов в массы, а когда мы на Землю вышли – нет никаких пультов. Хотя выронить мы их не могли.

– Ну, это они в лаборатории выглядели как отдельные коробочки с кнопкой. А по пути на землю они стали виртуальными, то есть воображаемыми и переместились в виде молекулы прямо в мозг. В Ваш, Виктор, и Ваших друзей. Теперь вы только подумаете о чём – то из области абсолютных знаний, так сразу же определенные фрагменты рассеются волнами в округе на три – пять тысяч километров.

– Тысяч? – Удивился Виктор? – А они сказали – на три километра всего.

– Язык знают ваш не в совершенстве. Упустили одно слово. – Засмеялся Голос. – Ну, вам завтра удач желаю на встрече с профессорами. И поскорее начинайте работать по тайнам Тургайского прогиба. Нам очень нужны новые данные. Причём, исходящие от жителя Земли.

– А почему двое моих компаньонов утверждают, что они не видели инопланетян и лаборатории, с ними под землю не спускались, а простояли час на морозе вместе со мной и уехали?

– Мы всё стёрли у них в памяти. Их разрешающая способность мозга нас не устроила и от работы дальнейшей мы их отстранили. Не обижайтесь. – Сухо доложил Голос.

– Да, ерунда. Один управлюсь.– Уверенно сказал Виктор.

– Посмотри и послушай сегодня последний сон о Христе. И на этом мы тему религии закончим. Будем в дальнейшем говорить о жизни, науках всяких, нравственных и моральных ценностях, о норме и аномалиях.

(сон Виктора Сухарева утром восемнадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года от Рождества Христова в Красном городе Кызылдале.)

«– Я не буду перечислять всю родословную Иисуса, которую в Библии описал Матфей. Она очень длинная, запутанная. Тем более, что другие апостолы всё равно изложили её иначе. По – своему. Остановимся на главном. Самом странном.– Начал вещать Голос.

– Итак, первая строка первой главы первого евангелия Нового завета, начинается с ужасающего ляпа. Обрати внимание, что, по мнению Матфея, Иисус не сын бога, а сын Давида и Авраама. Вот тебе и раз! Но наличие подробной родословной говорит вам о том, что Иисус сын людей. Человек, значит, не бог он. В тоже время, в этой же главе, дальше пишется, что Мария родила от святого Духа. Но нельзя же сидеть на двух стульях сразу, нельзя женщине родить один раз от двоих мужчин одновременно, а сыну невозможно иметь двух отцов. Так чей же сын Иисус? Мужа Марии Иосифа, Давида и Авраама или божий он сын?

– Главная несуразица – при чем здесь вообще Бог? И вы знаете – это объясняется очень просто. Матфей, судя по главным греческим источникам, никогда не писал, что Мария родила от святого Духа. Это написал не он, это вставили в его текст после. Кто? Когда? Ни один церковник или учёный – теолог не знает. И это сразу ставит все на свои места. Потому что Матфей, каким бы он не был льстивым, просто не мог быть настолько глупым, что бы не понять, что если Иисус сын божий – то никакая родословная от Давида и Авраама ему не нужна. Потому что иначе получается, что бог произошел от потомков своего же собственного творенья – конкретно от Адама. Вы знаете, для бога такая родословная – оскорбление. А Матфей был страшный льстец, думающий только об одном – угодить Иисусу, как только это возможно. И такой странный текст. Нет, он так написать не мог.

Единственный, приемлемый вариант такой родословной был бы в том случае, если бы Мария была дочерью Иакова. Тогда бы Христос был потомок Авраама по женской линии. И это бы возвеличило его еще больше. Но проблема в том, что у евреев род передавался только по отцу, а женская линия не считалась. Поэтому, Мария не могла фигурировать в этой родословной. А писалось всё это евреем для евреев, но за пределами Иудеи. Со всеми соответствующими правилами.

Еще одна строка, шестнадцатая, у Матфея не известно кем и когда была переписана, исправлена, так как первоначально в греческом оригинальном источнике было указано, что Иосиф родил Иисуса. И тут сразу же все цифры в родословной становятся ровными, верными, включая число рождений мужчин от мужчин. И все встает на свои места. И это именно то, к чему стремился Матфей, и поэтому можно с уверенностью сказать – таким был первоначальный текст евангелия от Матфея, в котором Христос не был богом, а был сыном Иосифа. И для того времени, когда льстец Матфей писал свое евангелие по слухам, утверждение что Иисус сын Иосифа было совершенно нормально. Потому что первоначально Христос считался человеком, посредником между богом и людьми. А богом он был объявлен только в IV веке нашей эры, на первом вселенском соборе. И это тоже достоверно, судя по оригинальным греческим источникам.

А вот потом, когда его объявили богом, вот тогда и начали переправлять евангелия. Причем сделали все это топорно. И в евангелие от Матфея добавили вставку о святом духе, и непорочном зачатье. Исправили строку, где было написано, что Иосиф родил Иисуса. Но остальную родословную оставили. И такой правке подверглись все другие главы, к тому же не один раз. Отсюда и такие ужасающие ляпы. В итоге, все каноническая литература писалась понаслышке, кому как нравиться, потом многократно грубо переправлялась, и в результате появилось «боговдохновенное» писание. С кошмарным количеством противоречий, и ошибок. И это то, чему верят два миллиарда человек.

Чуть раньше я говорил, что Христос воистину принес грех на землю. И в первой же главе первого евангелия, начинает превозноситься культ греха. Чего только стоит заявленье о беспорочном зачатье. Получается, что из всего человечества, избежали зачатия греховного только три человека – Адам, Ева, Иисус. А все остальные люди грешны, хотя бы потому, что они были порочно зачаты. Дальше, в строке двадцать первой говориться, что Иисус спасет своих людей от грехов их. Заметьте, согласно этому, так называемому пророчеству, люди Иисуса будут грешными. «Грешные» можно перефразировать как «плохие». Не сказано, что Иисус поможет плохим людям стать лучше. Нет, все они будут грешные, а он их просто простит. Вот так, с самой первой страницы христианам начинают внушать, что все они якобы страшные грешники.

Ну и в заключенье – подумай сам. Если Иисус был богом, то какая ему была надобность рождаться в облике человека? Неужели он не мог просто сойти с неба, и возвестить людям свою волю. Зачем ему надо было проходить такой необычайно странный путь? Зачем ему нужно было умереть и воскреснуть? Это очень похоже на желанье доказать, что он не человек а бог. К тому же, из-за этого, у людей прибавился еще один грех – богоубийство. А иначе, по словам христианских теологов и быть не могло. Потому, что настоящему богу, коли он есть, нет надобности доказывать, что он не человек, а бог.

Иисус не смог сделать даже одной важной мелочи. Он даже не побеспокоился, чтобы было записано евангелие, которое должно быть одно единственное – евангелие от Иисуса, и не от кого другого. Но он об этом как-то не подумал, так же как и его последователь, пророк Мухаммед, которого так же ничему не научила ошибка Иисуса. Вот и получилось, что основатели мировых религий, не оставили нам ничего, кроме слухов, по которым впоследствии писались писания.»

Сухарев проснулся с холодным потом на лбу. Лента свернулась и исчезла. Не попрощавшись ушел и Голос вселенского Разума.

– Ни хрена себе – открытие! А предыдущие? То, что Голос мне раньше рассказывал – я нашел в Библии. Ошибки, несуразности, слова, чётко подтверждающие, что Бог- зло и желает нам зла, и учит этому в Библии той же. – Он побежал умываться и долго поливал себя из душа холодной водой. После душа пришел в себя. – Надо найти времени побольше. И перечитать Библию ещё раз с карандашом и отдельной тетрадкой. Неужели я все десять лет был охмурён легендами и придумками? Кошмар.

Лариса спала, укрывшись одеялом с головой. Виктор оделся и тихо вышел из квартиры. До автовокзала добежал за десять минут. Точно к отправке первого автобуса в Зарайск. Утро в тёплом автобусе не могло показаться холодным. Ни ветра, ни позёмки. Только одинаковые серые кустики жесткой степной травы проскакивали мимо окна и одинокие вороны клевали что- то с наклонённых ветром стеблей, а одна упитанная сорока летела вровень с крышей автобуса тоже в сторону Зарайска. С таким сильным попутчиком ей было веселее добираться до неотложных дел в городе.

Дорохова и Маслова Виктор нашел в институтском буфете. Они пили кефир и закусывали его бутербродами с сыром.

– Что, Витя, надумал работать с нами? – Угадал Маслов.

– Мы уже говорили с ректором про тебя. Он издаст приказ и примет тебя в институт лаборантом на нормальную зарплату, выпишет удостоверение лаборанта кафедры нашей и разрешение вести исследовательскую деятельность в области физики неизученных процессов в земной коре и на её поверхности. Это очень толковая бумага. С ней тебе будут помогать геологи, археологи, астрономы из других стран и исследователи аномалий Академии наук СССР, которых сейчас в степи десятка полтора, а потеплеет, так от них на просторах тесно станет. Сейчас аномальное в моду входит. Скоро каждый долболом будет инопланетян тут отлавливать.– Добавил Дорохов, доел бутерброд и они пошли к ректору.

– Здравствуйте, товарищ Сухарев – протянул руку ректор Звягинцев Пётр Иванович. – А церковь не будет против того, что вы во владения Бога лезете без его ведома? Мы ведь вам такие полномочия даём. Опровергать устоявшиеся традиционные представления о ненормальном, как считают многие, в том числе и церковь. Это раз! А два – это, напротив, убеждать мир научно, что всё вот это аномальное обосновано и естественно для Земли, как части необъятного Космоса.

– Да пусть говорят что хотят.– Ответил Сухарев строго.– Я после института иду к настоятелю Никольского и Новотроицкого храмов отцу Димитрию. Там я напишу заявление о том, что увольняюсь из церкви по собственному желанию и священником служить с сегодняшнего дня прекращаю. Он сообщит об этом в Епархию, а для того, чтобы уволить простого иерея – решения священного Синода не требуется. Настоятель сам может решить этот простой вопрос.

– Скажете, что по состоянию здоровья? – засмеялся ректор.– Так кто ж вам поверит? Вы внешне – почти Илья Муромец.

– Я сейчас зайду к знакомому психиатру и уговорю его выписать справку, что я болею паранойей и не имею права работать в духовной сфере.

– Дадут справку? – Не поверил Маслов.

– Я уже был у него после того как начал слышать Голос Разума. Он сказал, что мне повезло. Космос меня выбрал для проведения экспериментов в аномальной зоне. И что это прекрасно, а я здоров. Тесты проходил. Здоров психически лучше, чем их врачи. Так он пошутил.

– Ну, тогда подождите с полчасика. Сейчас мои референты всё, что требуется Вам выпишут, я печать поставлю, а задание получите уже у Ваших знакомых профессоров. – Ректор пожал Сухареву руку и пошел к себе за стол, а трое исследователей инопланетных влияний на Землю двинули в кабинет Дорохова.

Через час принесла секретарша ректора папку, в которой лежали все нужные документы.

– Фотографию свою потом сами приклейте. Уголок, где печать кончается подрежьте аккуратно и фото под него вставьте. Потом приклейте так, чтобы печать прикрывала низ фотографии. – Сказала он и ушла.

Дорохов, Маслов и Сухарев выпили за общее дело по сто граммов водки и Виктор пошел в диспансер. Нашел врача. У которого проходил обследование и попросил справку.

– Только нигде, кроме церкви, не показывайте.– Шепотом и скороговоркой проговорил доктор. – Уволят Вас из церкви и Вы её порвите к чёртовой матери. Или лучше сожгите. Узнает кто – мне башку начальство открутит.

– Да я её съем сразу.– Засмеялся Виктор.– Зачем она мне потом? Уволят и всё – не нужна бумажка.

– Но такая справка стоит двадцать пять рублей.– Доктор посмотрел в окно и пожевал губами.

– Так это, считай, даром! – Обрадовался Сухарев и достал четвертак.

Доктор сунул деньги между страницами книжки «психические расстройства у подростков» и за пять минут изготовил нужный документ, поставив на него сверху штамп, а снизу – большую печать.

– Всё, Спасибо! Здоровья Вам.– Попрощался Виктор и побежал в церковь. В Зарайске чувствовался скорый приход весны. Не дуло. Градусы не упали ниже пяти, что было видно на огромном термометре, стоявшим как скульптура на невысоком постаменте возле парка. Гололёд расползался на серые осколки и между ними хлюпала под ботинками небольшая вода, которая через десять дней станет огромными ручьями и побежит со скоростью мотоцикла по склону вниз, к реке Тобол.

Отец Димитрий долго читал заявление Виктора, а ещё внимательнее справку.

– На кого обиделся, Витя? – Спросил он мрачно. – Протоиереем сам отказался стать. А так у тебя везде лады. В епархии начальство тоже тобой довольно. Как и я. А ты мне эту хрень показываешь, что ты псих. За дурака меня держишь?

– Ну, для Вас основание какое- то надо же? – Спросил Виктор.– То, что я не хочу больше быть священником – не основание. Верно?

– А чего расхотел – то? – Протоиерей Димитрий открыл окно и закурил трубку. – Платим мало? Добавлю. Будешь как я получать. А?

– Я в Господе разуверился.– Честно сказал Сухарев.– И прихожан обманывать не смею.

– Да я сам Библию раз тридцать перечитал.– Димитрий выпустил в окно большие как обручи от кадушки кольца сиреневого дыма. – Много там брехни и недоделок. Путаницы навалом. Но я служу Господу, а не книжке, которую пёс знает кто писал- переписывал, и в которой кто как мог, тот так и наврал. Господь тебя чем оскорбил, Витя?

– Дмитрий Ильич.– Сухарев сложил ладони на груди.– В книжке как раз про божеские недостатки. А у Бога не может быть недостатков в принципе. Отпусти меня Христа ради. Пусть он меня сам покарает за неверность ему. Но не могу больше. Честно. Иссяк и более не верую искренне. Зачем обманывать Всевышнего? Отпусти.

Отец Димитрий молча покурил ещё минут десять. Сел за стол. Подпёр кулаками подбородок.

– Если такие умницы бросают нас как ты, то с кем служить Всевышнему верой и, главное, правдой? Нет ведь толковых пастырей. По пальцам считаю их. Вот ты, один из самых крепких пальцев – отваливаешься. Неволить тебя – грех. На душу не возьму. Но если одумаешься – приму обратно в любое время. Приказ я издам. Отошлю в Епархию и в Кызылдалу. В общем кабинете дьяконов пусть повесят, чтобы все видели. Ну, всё. Не рви мне нервы. Ступай с Богом. Справку, что ты псих, забери. Не срамись. Десять лет работал параноик иереем! Меня за это расстрелять мало. Хватит твоего собственного желания.

– А позвонить можно? – Сухарев глянул на телефон.

– Да ради Бога.

– Виктор позвонил Маслову и спросил – как приборы для исследований забрать.

– Тебе всё привезут послезавтра. Мы соберём комплект. Адрес свой и телефон ты нам дал. Жди. – Торжественно пообещал Маслов.

И пошел Виктор на автовокзал. До разговора с отцом Димитрием думал- что полегчает, если уволят его. Но вышло наоборот. Тоска навалилась, залезла во все щели души и стала мять её, душу, как вроде тесто месила. Нудно, долго и больно. Столько лет! Купола, кресты, колокола и смиренные верующие, искренне принявшие Христа сердцем. Плёлся Сухарев медленно, головы не поднимал, глядел в ржавый снег и на рвущийся частями лёд.

– Ладно.– Думал он.– Ничего. Не так уж много плохих перемен было в жизни. Точнее – вообще не было. Всё делалось к лучшему. И сейчас хоть и оторвал мой уход кусок от целой души, да зарастёт ведь. Зарастёт рана – то. Знаю. Не в «бичи» же ушел. В науку. И тут, верю, будет ей от меня польза. Эта мысль его хоть слегка успокоила и до Кызылдалы он добрался вечером в совершенно нормальном настроении. Лариса его ждала. Наварила вкусного, нажарила, соку томатного три литра в банке выставила.

– Всё.– Обнял её Виктор.– Я теперь лицо гражданское. Уволился из церкви. Буду исследователем аномальных явлений. Пока не сказали кокретно – какая будет зарплата, но, думаю, не маленькая. Должность- то младшего научного сотрудника.

– Дело не в зарплате, Витя.– Лара села за кухонный стол. Вид у неё был печальный и растерянный.– В сорок лет жизнь сначала настраивать – тяжкая работа. А надо будет. Ты от природы – духовник. Целитель болезных душ человеческих. Бог при этом просто инструмент. Ты от его имени лечишь. А что теперь будет?

– Да с моей духовностью и моралью, с принципами моими ничего не станет. Они не изменятся.– Сухарев так и не начал ужинать.– Но врать себе я тоже не хочу. Я понял, что Бога придумали. Сам сначала в транс впал. Но потом понял, что и в старину без религии в народе порядок не создали бы, да и сейчас религия- это дисциплинарная мера. Держит народ в рамках за счёт боязни грехов, самого Господа и кары небесной за провинности. Да и в Царствие небесное попасть только безгрешным можно. Вот Вера и держит прихожан в любви к Господу и в страхе перед ним. И все мечтают о райской вечной загробной жизни. Хотя, честно скажу. Давно я в церкви и понял не сегодня, что нет никакого рая. Ад есть. Это наша жизнь на земле. А вот кто нас сюда направил отбывать наказание за грехи душ наших в вечном мире – это пока вопрос для меня. Может, через связь с Высшим Разумом и инопланетянами я это узнаю и пойму.

– Ты философ, Сухарев.– Обняла его Лариса.– Пиши книгу философскую. Но потом. Сейчас ужинать! Зря что ли старалась?!

Они просидели на кухне до полуночи, не вспоминая больше о Боге и неземных цивилизациях. Говорили о своём будущем. И виделось оно обоим добрым и долгим.

20. глава двадцатая

– Ты не поняла – кричал в трубку Виктор. Было девять утра и орать в голос дозволялось безнаказанно, не нарушая норм социалистического общежития. А кричал, поскольку у Кызылдалы со всеми, кроме Зарайска, связь была отвратительная. Оборудование на АТС поставили, списанное в каком- то районе Алма- Аты три года назад. – Ты ничего не поняла. Мария. Я уже обычное гражданское лицо. Из церкви уволился. Маша, никаких проблем! По собственному желанию. Уволился из церкви. Можно разводиться как все люди. Я теперь старший лаборант института.

Адрес запиши. Кызылдала. Улица Октябрьская, сорок семь, квартира шесть. Квартира, говорю, шесть! И подавай заявление. Позвонишь – я на развод прилечу. Прилечу, говорю! Скажешь – когда в ЗАГС надо будет. В ЗАГС, говорю, на развод подавай. Я работаю лаборантом старшим в институте. Разведут – как всех разводят. Из церкви я совсем уволился. Документы гражданские с собой привезу. Копия моего паспорта и моё согласие на развод на бумаге есть у тебя. Я посылал месяц назад. Там не написано, что я священник. Ты бумаги в книжный шкаф сверху положила. Сама же сказала недавно, когда я звонил. Давай. У тебя же там все знакомые. Договоришься – через неделю разведут. Жду!

Лариса, заспанная, подошла сзади и села рядом на подлокотник кресла.

– И что, довольна жена твоя?

– Что развестись можно? – Обнял её Виктор.– Ну, без проблем – то легче. С церковнослужителем – там посложнее. Бумаги лишние нужны. Враньё в них будет. Что она психически больна и я не могу с ней жить поэтому. Или она, атеистка, не разделяет моих религиозных убеждений и чувства неверующей это оскорбляет. Я должен справку из церкви везти, что живу без неё уже почти три года. А сейчас просто так разведут. Без лишних дурацких придумок. Не сошлись характерами и всё! Стандарт.

– Ну, всё, что ни делается, делается к лучшему.– Процитировала Лара философскую фразу, популярную среди русского народа, да пошла под душ.

А через пару недель Сухарев полетел в Челябинск и вернулся с красивым свидетельством о разводе. Всё в гербах СССР, РСФСР, печатях и росписях по золотистому фону. О заключении брака свидетельство выглядело поскромнее и проще. Никакой радости и ликования со стороны Ларисы он не заметил. Она почитала свидетельство и молча отнесла его в отдельный нижний ящик письменного стола, где все документы лежали.

– Замуж за меня идёшь официально? – Спросил тихо Сухарев, заметив её нейтральную реакцию. – Или уже не хочешь?

– Иду. Официально. – Кивнула Лариса. – Но через год. Мы живём с тобой пару месяцев и всё у нас прекрасно. Вот через год останется всё так же и тогда распишемся. Верно?

– Мысль разумная.– Улыбнулся Виктор. – Вдруг я через полгода бить тебя начну, по бабам бегать и водку хлестать. Всё может быть. А через год если не начну, то тогда уже – никогда. Это ты правильно соображаешь.

И побежало время. Лара прошла полный курс лечения, пальцы её восстановились, она часа по четыре в день играла довольно сложные композиции и ждала дня, чтобы стать директором и педагогом музыкальной школы, которую секретарь горкома Гоголев обещал Виктору открыть в августе. Сам Сухарев с весны пропадал на неделю в степи. То есть одну неделю он жил дома, что – то писал, проявлял плёнки и печатал снимки, на которых Лариса видела заросшие невысокие холмики, какие – то широкие полосы на земле, как будто нарисованные метлой, намоченной известью и не очень глубокие ямы, земля в которых была белой как молоко. Потом он снова уезжал на несколько дней с огромной сумкой, набитой приборами на батарейках, двумя фотоаппаратами, какими- то длинными серыми металлическими приборами с маленькими экранами. И ещё у него имелись странные, согнутые под девяносто градусов в конце, длинные вязальные спицы. Эти короткие концы были вставлены в пустые катушки от ниток и снизу поддерживались накрученной вокруг спиц проволокой.

– Это называется « лоза», по – другому – биолокационные рамки. Определяют аномальные зоны, ищут воду под землёй и полезные ископаемые – Объяснил Сухарев.– Короткие концы с катушками берешь в руки и идёшь медленно. Если спицы не расходятся в разные стороны – нормальная зона, если сходятся – аномальная, а в стороны расходятся – значит в этом месте может даже золото быть. Или уголь, Может – ценные минералы.

– И ты золото ищешь? – Засмеялась Лариса.– Или инопланетян, которые спрятались под землёй?

– А что, тебе действительно смешно? – Обиделся однажды Сухарев.– Это наука. С древнейшими корнями способ этот. Лозоходство. И сейчас эти биорамки иногда точнее некоторых электронных приборов.

– Да что ты, Витя! Ничего смешного. Я радуюсь, что ты так увлёкся наукой, новым делом. – Смущалась Лариса.– Это, мне кажется, поинтереснее, чем одно и то же годами рассказывать о Славе Божьей. И полезней. Может, открытие сделаешь. Ты же у меня умница.

В июле Серёга Баландин, корреспондент, привёз из Москвы маму и деньги. Он с такой радостью передавал двадцать две тысячи Виктору, будто раздавать долги было после журналистики самым любимым его занятием.

– Всё.– Смеялся он.– Совесть чиста. Теперь даже рубля на обед ни у кого не займу. Какое жуткое состояние – невыполненный долг. Стыдное, блин. Будто я у человека того нагадил посреди комнаты и сбежал.

Сухарев отнёс деньги Николаю Викторовичу, секретарю горкома, выпил с ним стандартные пятьдесят граммов коньяка и поехал с Жорой Цыбаревым на машине рудоуправления за сто тридцать километров от города. Там, как он рассчитал дома по карте и книжке Маслова, должна быть потрясающая аномальная зона с инопланетянами и странными, необъяснимыми природными эффектами. Их надо было описать для доклада и, желательно, сфотографировать. Приехали к вечеру. Жора в инопланетянах разочаровался ещё с прошлого раза, когда Сухарев с ним и бухгалтершей вроде как под землю спускался в сопровождении фиолетовых карликов, А Жора вообще ничего не видел, на одном месте час простоял. Замёрз вместе с Анной из кассы рудника. Которая, кстати, тоже ничем, кроме холодрыги и ветра не была обласкана тогда.

– Я тут останусь.– Сказал Цыбарев.– В шахматы походные сам с собой поиграю. Да вздремну, если получится. А ты долго в поле будешь?

– Да часа – три точно. Работы навалом.– Виктор затолкал под майку свёрток с бутербродами и поллитровую фляжку с холодным чаем. В сумку всё это просто не влезало. Он ушел метров за пятьсот от машины и стал ждать полной темноты, которая летом в степи приходила после десяти вечера. Проверил биорамками местность вокруг. Да, здесь была ярчайшая зона всяких аномалий. Достал фотоаппарат «Зенит -2Т» с объективом «гелиос». Это была лучшая съёмочная техника в СССР. Темнело медленно, но темнело. И вот часов в одиннадцать из земли, совсем неподалеку, метрах в двухстах от него, начали выползать большие огненные шары. Похожие на уменьшенные копии Солнца. Они минут по пять висели над травой, не обжигая её, хотя касались верхушек. Виктор их сфотографировал. Потом шары, как пружиной подброшенные, пулей выстреливались вверх, а уже там, в высоте, замедляли движение и тихо расплывались в разные стороны, совершая круги над степью.

Удивительно, что сами они по яркости не уступали Солнцу, но ничего не освещали. Сами пылали, а вокруг висела темень полная и виделись все доступные звёзды. Снял Сухарев и полет шаров. Во время съёмки обратил внимание на то, что ему становится не по себе. Не страшно, а именно так, будто ему вырезают аппендицит под наркозом, но дают самому разглядывать и наблюдать всю операцию. Разрезают, лезут в кишки, раздвигают, вытирают кровь, достают аппендикс и на глазах у Виктора отрезают тупиковый хвост, потом быстро зашивают остаток синими нитками.

Минут двадцать огни круглые плавали над степью, после чего улетели километра за три и выстроились в длинную линию прямо над тёмной чертой горизонта. И вот здесь произошло то, чего Сухарев не мог предположить даже в принципе. Не было написано ни о чём подобном и у Маслова в книге. От шаров к Виктору шла минимально тысяча тех самых фиолетовых маленьких инопланетян из созвездия «Весов», а за ними брели пятиметровые бордовые роботы с большими ушами- локаторами. Виктор поднялся и ждал.

Через пять секунд к нему подошел фиолетовый полупрозрачный «человечек» Без рёбер, других костей, печени, почек и половых признаков.

– Узнал меня, Виктор? – Спросил он.– Я тот самый Первый, который водил тебя в нашу лабораторию зимой.

– Конечно, узнал.– Улыбнулся Виктор. – А вы куда в таком количестве?

– Мы на работе. Меняем напряженность магнитного поля в радиусе пятисот километров. «Кассиопея» позавчера повлияла, усилила параметры поля. Они и людям великоваты, и нам мешают кое – что делать. Ладно, мы дальше двинемся, а ты смотри вперёд. Сейчас будет очень интересно. Тебе. Мы – то сами это делаем. Нам уже не так забавно. Работа такая. Так у вас на Земле говорят, когда оправдываются?

Сухарев хотел что- то ответить, даже рот успел открыть, но в этот момент почти вся толпа фиолетовых и бордовых инопланетян прошла сквозь него как по чистому полю Он наблюдал как что – то маленькое фиолетовое входит в него, не исчезает из вида и появляется сзади, не меняя темпа движения, как ходят по ровному гладкому асфальту. Потом точно так же, не касаясь брюк и майки Сухарева, прошли сквозь тело огромные роботы. Он оглянулся. Сзади уже не было никого. Шары продолжали висеть над горизонтом. И вдруг на их фоне прямо перед Виктором поехал длиннющий пассажирский поезд. Он разглядел табличку на вагонах – « Москва- Владивосток». Светились окна, в них торчали головы мужчин, пьющих из стаканов прозрачную жидкость. Водку, конечно. И женские головки, которые открывали рты, разговаривали, и попутно очень увлеченно что – то жевали. Поезд шел с грохотом. Паровоз впереди свистел и шумно выбрасывал пар. Виктор щелкнул камерой раз пять.

– Откуда паровоз? – Подумал он.– Везде тепловозы давно.

Только проехал поезд, а вместо него на том же месте появился город Кызылдала. Площадь была видна, фонари на ней светились, вдали сбоку бросала блики электролампочек от стёкол гостиница «Целинная». И свой дом Сухарев сразу нашел. По улицам ездили машины, бродили люди, а возле Дворца шахтёров играл духовой оркестр и танцевал пёстро одетый народ. Виктор снял и Кызылдалу.

– Первый, а, Первый, Вы меня слышите? – Крикнул Сухарев.

– Конечно, Виктор. Что ты хочешь?

– Помогите, чтобы мои фотографии получились. А то я снимал мираж недавно. А он не вышел. Светлое пятно и всё.

– Хорошо. Всё будет видно. Я уже задал программу. Давай, работай.

Виктор снял город, После щелчка затвора Кызылдала исчезла и на её месте появилось море. На фоне горящих шаров Сухарев видел огромные теплоходы на рейде и маленькие моторные лодки, которые носились вдоль берега. Из лодок весело кричали тонкие девичьи голоса, уверенно перебивая тарахтенье моторов. Снял он и эту картину.

А потом перед ним вырос лес. Сосны, высотой под тридцать метров, перед ними луг с цветами, а на лугу десяток раскидистых берёз, под которыми на одеялах лежали люди в плавках и купальниках. Дети ловили бабочек, а ребята повзрослее играли в волейбол, встав в круг. Сухарев снял картинку и пошел на луг. Дотронулся до берёзы, понюхал цветы и нарвал букетик Лариске. Вернулся на место, оглянулся. Над горизонтом висели огненные шары. Не было ни леса, ни поезда, ни моря, а Кызылдалы ещё раньше испарился. Потом и шары резко взмыли вверх и через минуту опустились, проваливаясь под землю там же, откуда вылетели.

– Вот будут кадры. Первый обещал, что всё получится. – Виктор шел к машине довольный. Удачный был вечер. Смущало только то, что он чувствовал как дотронулся до берёзы, а цветы Ларискины крепко держал в руке и нюхал иногда. Но ведь если это мираж, то цветов в руке быть не должно.

– И берёзу я бы не смог тронуть.– Сухарев понюхал правую ладонь. Она пахла берёзовой корой. – Это ж, блин, настоящий запах. Не кажется, а настоящий. И я ведь чувствовал шершавую кору и запах берёзовых листьев, который ни с чем не спутаешь. Тогда что это было? Поезд настоящий? Море тоже? Город наш… Все пишут и очень красочно рассказывают о миражах. Это известно давно. Но если удачно получатся фотографии, значит всё было настоящее!?

В машину он сел молча и цветы дал понюхать Цыбареву.

– Откуда здесь колокольчики и ромашки? – Вытаращил глаза Жора. – Сроду не было.

– Да ты многого тут не видел. Потому, что этого многого, всякого загадочного вроде как никогда не существовало. А вот видишь – есть, блин! Вот тебе натуральная аномалия. Подарок научному миру. Ты хоть шары огненные видел слева от себя? – Засмеялся Сухарев и они поехали назад в город.

– Не видел я ни черта.– Зевнул Жора.– Я в шахматы играл.

– Домой давай бегом.– Сказал Сухарев.– Я сегодня программу недели выполнил за четыре часа. Повезло просто.

Лариса спала. Виктор поставил цветы в вазу с водой. Установил её на стул, а стул принёс к кровати. Прямо к подушке, на которой крепким сном спала Лара. Разделся, аккуратно перелез через неё и уткнулся носом в стену.

– Надо же. – Подумал он, пытаясь задремать.– Возможно, сегодняшние дела потянут на скромное, но всё же открытие. И вскоре уснул без снов. Жаркие ночи в июле хранит степь. Вроде бы всегда к утру становится прохладнее. Везде так. Но не в Тургайской зоне. Здесь в шесть часов утра так, будто солнце и не пряталось на западе. А укрылось на ночь за тучей и дышит на Землю двадцатью градусами выше ноля. Спать тяжело. Вентилятор гоняет по комнате те же двадцать градусов, и только если вставать ночью раз пять и мочить простынь, которой укрываешься – тогда можно и уснуть крепко до высыхания простыни.

Сухарев почему- то устал и спал, ничем не укрываясь, как и Лариса. В семь часов он пошел на кухню, выпил бутылку кефира из холодильника. Потом пошел в ванную. Там было всё приспособлено для проявки плёнки и печати. Увеличитель стоял на широкой трёхслойной фанере, уложенной на края ванны. Красный фонарь висел на гвоздике сзади увеличителя. Ну и ванночки для проявителя, воды и фиксажа на фанере разместились уютно и удобно. Сухарев погасил свет, плёнку вкрутил в бачок и залил проявителем. Промыл через пятнадцать минут и закрепитель залил. После промывки внимательно посмотрел каждый кадрик. Только один снимок не получился. Когда он сфотографировал Жору, расставляющего шахматы. Остальное вышло отлично. Идущая на него тысяча инопланетян, поезд, теплоход, море с лодками и девушками, лес, волейболисты, Кызылдала и огненные шары над землёй.

– Ой, цветы! Какие замечательные! – Это проснулась Лара. – У нас в степи не растут такие. Не видела. Ты где их сорвал, Витя? На клумбе возле обкома? Ну, они тебе врежут если сторож тебя засёк.

Она принесла вазу на кухню, поцеловала Виктора и с наслаждением стала вдыхать аромат оранжевых цветов, названия которых они оба не знали и никогда таких не видели.

– Это цветы из миража.– Почему – то сдавленным голосом доложил Сухарев. Как огромную сокровенную тайну. – Ночью приходили инопланетяне. Те же, у которых я был. Работали на поверхности. Они сначала огненные шары запустили для своих дел, а потом показали мне несколько миражей. Которые, как ты догадываешься, наверное, и не миражи вовсе. Цветы, луг, лес, наш город, поезд, море с теплоходом. Ну, посмотришь на снимках. Буду печатать сегодня. И цветы я отдельно снял. А послезавтра поеду в Зарайск. Покажу снимки профессорам и расскажу как всё было. Цветы вот как бы сохранить? Завянут же, блин.

– Я тогда гербарий тебе сделаю. Между страничками книги разложу и проглажу утюгом. Будут как живые. – Лара ещё раз понюхала букет и даже глаза закрыла от удовольствия. – Я когда в Златоусте жила, то ходила из школы в четыре кружка Дома пионеров. Вышивки, ботаники, рисования и домоводства. Да плюс в две библиотеки и музыкальную школу. Потом в Свердловскую консерваторию поступила. Но чему в кружках учили – не забыла. Так что – не переживай. Цветы будут как свежие.

Вечером Виктор напечатал фотографии. Всё на них было чётко видно, но вокруг каждой картинки ясно проглядывался мягкий, туманный, почти прозрачный ореол из десятков разнообразных созвездий. И Весы там были, и Большая Медведица, Лебедь, Орион. Лира, Проксима Центавра и какие – то ещё.

– Это тут рядом с городом всё? – Почти испуганно спросила Лариса.– Витя, мне кажется, ты влез в какое – то очень опасное для тебя дело. В тайну Чужих Галактик и Вселенных. Миражи тут видят многие. Но цветы твои – не мираж. И всё, что на снимках- реальность. А созвездия в ореолах только подтверждают, что кто- то из других миров позволил тебе дотронуться до возможностей высших цивилизаций.

– Вот какая мне досталась умная женщина! Засмеялся Сухарев. – Ведь как правильно мыслишь. А!?

– Мне почему – то за тебя страшно. Чувствую то ли беду, то ли большую неприятность.– Лариса ушла в спальню и долго стояла у окна, с тревогой в глазах глядя внутрь глубины далёкого неба.

Сухарев позвонил в институт и договорился с Дороховым о встрече. Да вот послезавтра у профессоров не получалось. Экзамены принимали. Только через неделю. И прошла она быстро за суетой домашней и приёмом гостей, священнослужителей церковных, которые три дня по очереди группками приходили к Виктору прощаться и выпить отвальную. Пили они крепко, и уже хорошо поддав, тоже ругали Библию, но Господа самого не трогали. Перед отъездом, после буйной пьянки с бывшими коллегами, Сухарев день откисал в горячей ванной и большими дозами глушил капустный рассол. За ним Лара специально бегала в столовую рудоуправления.

Через неделю, часа за три до отправки автобуса, Виктор и Лариса вспомнили о цветах, из которых надо было срочно сделать утюгом гербарий. Цветы оказались на высоком кухонном шкафу. Вода в вазе была прозрачной, а цветы – свежими, будто пять минут назад сорванными.

– Ни фига себе! – Как это? Жара ведь в комнате.– Удивился Сухарев.

– А я что говорила! – Лара вытаращила глаза, разглядывая каждый свеженький лепесток.– Так не бывает! Боюсь я, Витя. Такие чудеса – не к добру. Точно.

Решили гербарий не делать, а завернуть концы цветов в мокрую тряпку, потом сделать из двух газет кулёк побольше и туда поместить букет, а сверху кулёк свернуть.

– Сделаем гербарий в институте. Утюг они там найдут.– Виктор уложил фотографии, плёнки и тетрадь с записями в портфель, газетный саркофаг для цветов прихватил за конец левой рукой. Правой сначала прижал к себе Ларису, поцеловал, взял портфель и пошел к двери.

– Витя, честно, страшно мне.– Догнала его Лариса.– Может не поедешь? Чувствую – будет что- то плохое. Позвони им, просто расскажи словами, да и достаточно.

– Лара, это феномен. Это открытие. Переворот в области академических знаний. – Сухарев помолчал. – Не бойся. Ничего не случится. Мой эксперимент точно двинет науку о неземном дальше и выше. Всё. Поехал. Опаздываю.

Из института он позвонил ей на работу и сказал, что доклад прошел четко на «ура!», а цветы как и были – свежие. Сейчас ректор в Москву звонит, в Академию Наук. Надо собрать экстренную конференцию физиков, химиков, биологов и астрономов на пятницу. Это через три дня. Полечу я, если решат там, а Маслов и Дорохов не летят. Ректор сказал, что я сам управлюсь. В пятницу он позвонил ей из Москвы и снова доложил, что букет такой же. Как новенький, а мокрую тряпку он убрал ещё в Зарайске. И, сказал ещё, что конференция через час начинается. Лариса почему- то молча всё выслушала. Долго не отвечала ничего и потом произнесла сквозь слёзы.

– Отмени конференцию

– Да собрались все доктора наук, профессора, лауреаты всяких премий.– Сухарев говорил шепотом.– Как я теперь отменю? Меня же за идиота примут. Так в науке не делается.

– Витя, милый!..– Лариса зарыдала и Виктор аккуратно уложил трубку на телефон.

Три часа он рассказывал, показывал снимки. Было сто человек, примерно, и каждый фотографии недоверчиво, но внимательно разглядывал.

– А цветы из миража вот они. Свежие. Сорваны две недели назад. Цветы пустили по рядам. Было удивительно тихо. Никто даже не кашлянул.

– Да, там часто миражи.– Сказал солидный мужчина лет шестидесяти в роговых очках и красивом синем костюме. – А Вы, говорите, были в бункере у инопланетян, познакомились, говорили с ними? И потом в степи ночью их встречали?

– Ну, да – Улыбнулся Сухарев. – Их главный и сказал мне, что специально для меня миражи запустил натуральные. То есть не воображаемое отражение в воздухе, не голограммы, а всё настоящее. И сказал, что поможет, чтобы все фотографии получились. Вот они. Перед вами. Чистейшие кадры.

– Хм.– С первого ряда поднялся седой дед с белым лохматым волосом и в белом мятом свитере.– Я доктор философии Вахрушев. – Позвольте спросить. Голос Высшего Вселенского Разума что Вам говорил? И вы имели возможность его переспросить, вопрос задать?

– Говорил он о многом. Я переспрашивал иногда. Он отвечал. Да. О морали говорили, о нравственности, о боге. Критиковал Голос и Бога, и Библию. Я потом проверял Библию. Он точно все несоответствия называл. Давал он мне знания из области всех наук, знакомил с культурой вселенской, наукой, историей. Чтобы я потом людям знания передавал. Он сказал недавно, что у меня уже абсолютные знания и разум на уровне среднего вселенского.

– А цветы эти, значит, к Голосу Разума не имеют отношения? – Спросила полная женщина в меховой накидке из черно – бурой лисы. Сохранилась засушенная голова, лапы, хвост. Накинута чернобурка была на красивое черное платье с блёстками.

– Нет.– Виктор поднял руку.– Все цветы я сорвал в мираже леса, луга и играющих на лугу детей. Перед этим сквозь меня прошла тысяча фиолетовых инопланетян, у которых я был раньше в лаборатории. И старший инопланетянин сказал, что снимки получатся. И что все миражи, которые я увижу – это реальность. Ну, он правду говорил. Смотрите – цветы третью неделю без воды, а как только сейчас сорванные. Я ещё с Высшим Разумом, с его Голосом об этом феномене не говорил.

Один из работников Академии Наук ещё раз внимательно поглядел на Виктора, тяжело поднялся и медленно вышел из зала. Еще примерно час все спрашивали Сухарева. Разные вопросы задавали о встречах его с фиолетовыми жителями созвездия Весов, да ещё о темах лекций Голоса Вселенского Разума. И, наконец, заместитель председателя Академии, сидевший за столом рядом с Виктором, объявил, что конференция окончена и пожал Сухареву руку.

Ученые молча и медленно вышли из зала, а заместитель и Виктор собрали все снимки, бумаги, цветы взяли и двинулись к нему в кабинет. Там кроме двух сотрудников сидели трое мужиков в белых халатах. Двое крупных, с ладонями, побольше, чем у Сухарева. А один худенький, лет пятидесяти с острым взглядом и доброй улыбкой.

– Нам надо проверить состояние Вашего разума на приборах. Я слушал весь Ваш доклад вот по этому ретранслятору. От микрофона голоса идут на этот вот приёмник. Ну, поедем?

– Поедем, конечно.– Улыбнулся Виктор.– В Зарайске проверяли. Сказали – нормально всё. Разум развитый.

– Значит и у нас будет так же.– Тоже улыбнулся худенький доктор.

Они вышли на улицу, сели в машину скорой помощи и приехали в больницу. На входе перед воротами Виктор увидел щит с крупной надписью.

«Психиатрическая клиническая больница №1 имени П.П.Кащенко.»

– Что за больница? – Поинтересовался Сухарев у худенького доктора.

– Канатчикова дача. – Сказал доктор – Слышали про такую?

– Никогда.– Виктор насторожился.– А меня зачем на дачу – то?

– А поговорить с хорошими людьми. – Ответил доктор и умолк.

Потом Сухарева водили по разным кабинетам, а часа через полтора он попал к светилу психиатрии, профессору Циммерману.

– У вас, товарищ Сухарев, тяжелая форма шизофрении параноидного характера, в частности с симптомом особого Вашего предназначения на Земле, высокого происхождения, синдромом слышимого Вами голоса, приказывающего или инструктирующего характера, зрительные галлюцинации, обманы восприятия – необычные душевные ощущения различного рода, не имеющие под собой реальной, соматической причины. – Сказал профессор, держа в руке кучу всяких справок.– Поживите недолго у нас. Мы всё поставим на свои места.

И прошло потом уже два года. Лариса прилетает раз в месяц, говорит с докторами и верит, что Витю скоро выпишут. Где – то в январе – феврале шестьдесят девятого. Она привозит ему апельсины, виноград, любимые им домашние беляши и шоколадки. И ждёт этих января или февраля. Хотя напрасно она всё это возит. В Кащенко очень хорошее питание. Вот, разве что, домашних беляшей здесь не пекут.

А шоколадку дают только на каждый очередной Новый год.

Content

Станислав Малозёмов
Откуда я иду, или Сны в Красном городе

1. глава первая

2. глава вторая

3. глава третья

4. глава четвертая

5. глава пятая

6. глава шестая

7. глава седьмая

8. глава восьмая

9. глава девятая

10. глава десятая

11. глава одиннадцатая

12. глава двенадцатая

13. глава тринадцатая

14. глава четырнадцатая

15. глава пятнадцатая

16. глава шестнадцатая

17. глава семнадцатая

18. глава восемнадцатая

19. глава девятнадцатая

20. глава двадцатая