Станислав Малозёмов

Всю жизнь я верил только в электричество

Пролог

Это воспоминание об эпохе пятидесятых послевоенных и хрущевских шестидесятых лет. Мне сейчас 71 и многого я не запомнил, конечно. Но после двадцати, уже работая журналистом, я просто достал всех моих живых тогда родственников вопросами о моём детстве и о прошлой жизни вообще. Они, к моему удивлению, очень охотно рассказывали мне всё, что помнили обо мне маленьком и о нашей жизни в СССР.  Я до 70 лет и не думал ничего писать. Так, из любопытства, спрашивал своих и сам вспоминал. А недавно вдруг из всех этих воспоминаний, частично мной записанных, а в большинстве  запомненных,

решил написать что-то вроде документального романа. Это не мемуары автобиографические. Это просто портрет той, советской, самой счастливой для меня эпохи.

Глава первая

В начале марта пятьдесят третьего года в Кустанае было серо и холодно. Огромные сугробы заслоняли вид на жизнь. Из моего окна на втором этаже я мог видеть только эти сугробы, кусок пробитой грейдером дороги и два заваленных снегом почти до подоконников дома. Рано утром я надышал теплом на стекло и растопил красивые снежные узоры. Жалко их было, но без этой жертвы  улицу не разглядишь. Мама собиралась к восьми в школу работать учительницей. Отец брился. Ему в редакцию – к девяти.  А бабушка Настя ставила для нас на стол вареную картошку в чугунке, помидоры соленые, хлеб и двухлитровую банку компота из сушеной деревенской вишни.

– Мам, времени там сколько уже? – торопливо спросила моя мама свою.– Не опоздаю?

-Без двадцати восемь. Не опоздаешь, – бабушка уже раскладывала вилки, топленое масло в блюдце – картошку макать, и стаканы для компота.

– А ты чего прилип к стеклу? Давай за стол, – отец  подхватил меня на руки и понес на свободную табуретку.

– А чего по улице столько людей идет в магазин наш?

Я съел помидор и взял маленькую горячую картошку.

Отец подошел к прогалине на стекле и долго стоял. Вглядывался. Потом он подошел к маме, отвел её в угол комнаты и они стали о чем-то спорить.

-Ну, тогда и я не пойду, – мрачно сказал отец, сел на свой самый большой табурет и, улыбаясь, начал есть всё подряд. – Там нас пересчитывать никто не будет.

Я побежал к окну и ещё шире продышал круглое прозрачное пространство на стекле.

Было  почти темно и медленно идущие мимо окна черные силуэты слились в массу пришибленных холодом и ссутулившихся то ли от мороза, то ли от страха непонятного теней. Их было так много, что я испугался.

– Пап, а это что, опять война началась? Куда утром со всего города они собираются?

– Это, сын,  они к репродуктору идут, который между магазином и школой на столбе висит. В восемь часов невеселое сообщение будут передавать из Москвы.

Отец машинально поднял с пола свой любимый баян, накинул ремни на плечи и сел на кровать. Но не играл.

– Тут такое дело, сын… Сталин помер. Знаешь кто это?

– Ты же сам говорил, что он самый главный среди людей, но большая сволочь.

– Никому нигде так не скажи! – Мама ахнула и испуганно подошла к окну, отодвинула меня и тихо вздохнула.– Боря, ты глянь. Это только с нашей стороны сколько народа целыми семьями прёт. Да и со стороны Тобола, видать, столько же. А от городской бани, наверное, ещё побольше. Может, ты и прав. Может, лучше постоим со всеми? Отдадим дань. Вождь всё-таки.

– Кабы не этот вождь, жили бы себе в Польше. На родине, zy;y by spokojnie na ojczy;nie, w ulubionej Polsce jak wysokogatunkowe pаnоwе. – Бабушка перекрестилась и утерла чистым передником губы. – Тьфу на тебя, родимец стогнидный ты, а не вождь. Туда и дорога тебе, к своим бесам – родичам.

-Ну, мама!– прикрикнула моя на свою.– Не стыдно? Человек же помер, земля ему пухом. Пойдем, Боря, хоть десять минут постоим со всеми. Отдадим последнюю дань, сообщение правительства послушаем.

– Иди слушай, – отец обрызгал  себя из пульверизатора «Шипром». – Сегодня сообщение это целый день будут талдычить. Вон, радиоприёмник дома на стенке. Мало тебе?

У отца был шикарный волнистый волос, он никогда не ходил в парикмахерскую и с помощью двух зеркал сам себе делал модную тогда прическу. Вот после нервного, видимо, разговора с мамой он взял второе, маленькое, зеркало и пошел к умывальнику, где висело большое. Стрижка самого себя, похоже, была для него успокоительным средством.

Есть больше никто не стал. Мама пошла в школу на работу. Бабушка спустилась на первый этаж к своей подруге тёте Оле. Помидоры ей понесла. Отец подровнял волос сзади, потом снова взял баян и стал играть «Амурские волны». А я одел шубку-овчинный тулупчик, из деревни отцовской привезенный мне навырост, шапку с ушами, рукавицы, валенки, закрутил вокруг шеи шарф из собачьей шерсти и пошел на другую сторону улицы. На горку нашу детскую. Огромный сугроб мы, малолетки, сами залили водой ведрами из единственного на два квартала колодца. Собирались на ней все, пятнадцать, примерно, дошколят, делились на две команды и играли утром, днём и вечером в «толкучку». Сначала одна команда защищала верх горки, а вторая пыталась её с горки скатить по скользкому склону. Потом менялись. И было нам интересно, весело и жарко.

Мне было четыре с половиной года всего. Поэтому весь только что рассказанный эпизод я никак не запомнил бы в деталях. О дне смерти Сталина и о том, что мы говорили и делали в этот день, мне мама рассказала потом, лет через пять, совершенно случайно. И сейчас память выхватывает из того времени, из улетевшего как быстрая ласточка прошлого, какие-то отдельные обрывки, фрагменты, огрызки и ошметки той жизни.

Но что я помню сам, я расскажу. А с шестидесятых начиная, я помню почти всё. Но вот самое странное как раз в том, что очень многое ввинтилось в память и осталось в ней до старости именно из самых ранних моих лет, вопреки всеобщему убеждению, что малыши, вырастая, забывают  начало жизни почти полностью.

Так вот я помню весь день, когда Левитан до вечера с перерывами, заполненными траурной музыкой, зачитывал народу советскому скорбный текст, который я тогда , ясное дело, не запомнил, а посмотрел его перед тем как печатать эти строки:

Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров СССР и Президиум Верховного Совета СССР с чувством великой скорби извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 час. 50 минут вечера после тяжелой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и. Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин.

Перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя дела Ленина, мудрого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа – Иосифа Виссарионовича Сталина.

Мы стояли на горке, когда Левитан прочел  печальное это сообщение в первый раз. Но когда заиграл духовой оркестр и воздух на километр вокруг сжался от горестных траурных стенаний медных инструментов и оглушительных как выстрел звонов серебряных тарелок, нас всех неизвестная сила смела с горки и как магнит притянула к толпе. Я стоял сначала с краю возле ноги в черных брюках, опускавшихся волной на ботинки с толстой подошвой и свисающими до снега шнурками. Видно, мужик был высокий, потому, что голова моя в большой шапке с ушами все равно  торчала ниже его стёганой фуфайки. Потом сверху на воротник моего тулупчика легла огромная пятерня хозяина брюк и ботинок с болтающимися шнурками, и грубый голос сказал мне с высоты, чтобы я не торчал там, откуда ничего не видно и не слышно, а ломился чтобы вперед, поближе к репродуктору.

-Вождь помер. Не хухры-мухры. Такого нового хрен где найдешь на замену. Ты, пацан, запомни: Сталин – он как господь Бог был. Силу имел, власть имел и разум не человеческий, а божественный, высший. Потому и в войну мы не пропали, а победили, и живем теперь счастливо тоже по его воле. А что теперь стрясётся, не угадаешь ни умом, ни разумом.

И рука подтолкнула меня вперед. Я всю его фразу запомнил, но ничего из неё не понял. От Бога меня родители с бабушкой с малолетства  легко  отогнали, а слово «вождь» мне  напоминало  «вожжи». И связи я не уловил. И несся  вперед со скоростью, заданной мне дядькиной ладонью.  Двигался  сквозь частокол ног как через кустарник лесной вишни. Почти все меня замечали и тихо толкали дальше. В перерывах между голосом Левитана и духовым оркестром было минуты три  тишины. Вот она, тишина эта, и была  голосом народа. Со всех сторон надо мной летали разные звуки. Кто-то рыдал из последних сил, некоторые всхлипывали и причитали жалостливо что-то вроде «Как же мы теперь жить без тебя будем!», многие с горьким смыслом покашливали и сопели, остальные стояли молча, сняв шапки и глядя в вниз, в снег. Я пробился в первый ряд и посмотрел по сторонам. Людей было очень много. Считать до стольки я ещё не умел. Народ стоял на почтительном расстоянии от столба с серебристым вытянутым громкоговорителем, все лица  до третьего ряда были хорошо видны и, что меня очень удивило, не выражали ничего даже у тех, кто безудержно плакал. Людей накрыло всеобщее оцепенение. Дядька, возле которого я примостился, посмотрел на меня с ухмылкой и спросил хитро:

– Чего не плачешь? Все вон стонут, а ты, значит, Сталина не любишь?

– Так и вы не плачете, –  я застеснялся и двинулся от дядьки в сторону. Но он успел прихватить меня за воротник, присел и подтянул  к своему лицу. Оно у него было в рытвинах от оспы и морщин. Глаза блестели как у пьяного, хотя от дядьки водкой не пахло.

– Ты, окурок, запомни на всю жизнь этот день. Пятое марта пятьдесят третьего. Вчера вечером сыграл в ящик самый плохой человек на свете.  Из-за него я в лучшие свои молодые годочки десять лет лес валил. Ну, ты понял чего-нибудь?

– Как не понял? Понял, конечно, – ответил я. Обманул дядьку. Обманул и пошел назад, натыкаясь то на дамские полусапожки, то на валенки или на белые фетровые бурки с коричневыми полосками. Выбрался, пошел на горку. На ней уже боролись, скатывались вниз, визжали и отряхивали снег с одёжки все наши.

– А айда теперь к базару, – сказал я так убедительно, что все насторожились – Там тоже радиоприёмник висит. Поглядим, кто там собрался и сколько.

И мы пошли. Возле базарного репродуктора людей было намного больше. Столько народа в одном месте я никогда не видел. Мы остановились метрах в двадцати от толпы на пригорке снежном около продуктового магазина. Было уже около девяти утра. Стало почти светло. Но масса людей все равно была тёмной и хмурой. Издали видно было как она колышется. Это народ переминался с ноги на ногу от холода. Но никто не уходил. Оттуда, изнутри месива человеческого происходили те же звуки, когда заканчивал Левитан и оркестр. Всхлипывания, плач и покашливание сотен людей, которых непонятно кто и как смог заставить стоять на морозе и слушать одно и то же по сто раз.

Самое странное, что лет в пятнадцать, внезапно и легко, однажды я вспомнил и как на киноленте увидел и услышал очень точно и отчетливо всё то, о чем только что рассказал. Но в 1953 году, 6 марта, я и не пытался что-нибудь понять или запомнить. Просто тогда это было, наверное, самым первым моим большим удивлением и потрясением в начинающейся жизни, которое уединилось в уголке души навсегда. До старости.

В детстве у меня было детство. Счастливое. Радостное. Причем радовался я всему и всё воспринимал так, будто по-другому и быть не могло. В этой повести я расскажу обо всём детстве своём. О тех событиях и людях, которые прилипли к памяти моей. Но не потому расскажу, что так хочется себя показать. Просто моё детство совпало с довольно короткой, но неповторимой эпохой, уникальной по простоте своей, доброте и чистоте. Совместилось детство с эпохой слегка странной, наивной и во многом просто несуразной и смешной, но честной, в основном справедливой и надёжной как солнце наше и родная земля. Хронологию в рассказе я соблюдать не буду. Дело не в последовательности жизни детской. Жизнь эта длилась с пелёнок до конца подросткового возраста. Лет до пятнадцати. Хотя мне, пятнадцатилетнему, было ясно, как ярким днём, что я полноценно взрослый. Потому как именно в это время я ушел из дома в самостоятельную взрослую мужскую жизнь. Дома начались конфликты отца с мамой из-за его любвеобильности  и дерзких походов «налево». Мама вела интенсивные допросы, отец врал, как мог, хорошо врал. Достоверно. Но слушать каждый день это было грустно и я пошел к приятелю, который  жил один. Родители его погибли в аварии на трассе. На дачу ехали в автобусе, который перевернулся на повороте. Приятель Костя ничего не спросил, а показал пальцем на раскладушку в углу и пошел на кухню,

– Живи хоть до пенсии.

Он разбил сырое яйцо и вылил внутренности прямо в глотку. Костя пел в самодеятельности, в самопальном ансамбле, и обязан был содержать горло в тонусе.

На следующий день я пошел в строительный техникум, за который два раза выступал в соревнованиях на первенство области среди техникумов, попросил директора взять меня работать хоть дворником. Директор позвал физрука и они вдвоем решили поставить меня на выдачу инвентаря студентам на уроки физкультуры. И я начал зарабатывать здесь аж сорок рублей в месяц как несовершеннолетний. Взрослому платили бы восемьдесят.

Жить я стал как король. Ел в хорошей  столовой напротив работы. В новый свой дом у Кости возвращался автобусом. Экономил. Но зато тратился беспощадно на книжки, французские одеколоны, которых в Кустанай засылали столько всяких разных, как будто перепутали наш славный городок с Берлином или Римом. К одеколонам слабость генетически переползла в меня от отца. Покупал пластинки с хорошей музыкой, спортивные товары – от трико и кед до всяких эспандеров, гантелей и даже шиповки купил собственные, хотя казенных, выданных в спортобществе, имел три пары. В общем, на широкую ногу, размашисто проживал. Тренировался, учил школьные уроки в паузах между выдачей лыж или мячей. К восьми утра бежал в школу, а в час дня уже сидел в техникуме, выдавал и принимал инвентарь. И радовался, что теперь я взрослый и хозяин себе сам.

Ну, это  эпизод из детства, пограничного с юностью. Поэтому о нем сказал всё. Пойдем назад. К детству детскому. Имена и фамилии людей, с которыми сталкивали меня всякие события, я изменил. Потому, что не знаю – где они сейчас и хотят ли быть соучастниками  моей блажи: написать повесть о далеких прошлых событиях и людях, упомянутых настоящими именами.

Я понимаю, что ни детство моё, ни жизнь сама в принципе никому из читателей совершенно не интересны. Каждому вполне хватает воспоминаний о себе маленьком, юном, взрослом и старом.

Но повесть эта и существование моё в самом нежном отрезке своего бытия как Земля на трех китах  держится на  пятидесятых годах, шестидесятых и семидесятых. Я хочу, чтобы вы притронулись к тем временам через мои ощущения собственного появления на земле, удивительной жизни моего крохотного тогда города Кустаная и разгона вверх и вперед невероятно замечательной огромной страны СССР.

Из  них неуклюже складывается мозаика маленькой моей жизни, переполненная цветами яркими, радостными и праздничными.

В семь лет я уже почти утонул и умер, втянутый вихревой воронкой в нашей любимой речке Тоболе. Крохотным и ещё не тренированным умом своим я, припечатанный водоворотом ко дну, как-то догадался, что умираю. Но тогда я ещё не видел чужих смертей вообще, о возможности своей не думал никогда и потому страх близкой гибели опутал мой разум и тело как толстая веревка. Кто-то очень сильный громко крикнул мне из ниоткуда: «Не сопротивляйся, прикинься мёртвым и лежи на дне». Воздух из легких выскакивал изо рта мелкими пузырьками, но всё-таки ещё оставался. Каким-то образом удалось расслабиться, обмякнуть и начать вращаться в песке и гальке. Сначала меня крутило быстро, через несколько секунд вращение резко прекратилось и меня швырнуло в сторону так сильно, будто, действительно, кто-то выдернул меня этой веревкой. Я всплыл на поверхность метрах в двадцати от воронки и стал заглатывать воздух кубометрами. Когда надышался, поплыл к друзьям. Они по очереди ныряли вокруг водоворота. Меня искали. Я заорал как радиоприемник с утра кричит про доброе утро всем товарищам. Громко и радостно.

-Я тут. Я не утонул! Живой!

Это был мой первый настоящий, на всю жизнь въевшийся в сознание, счастливый праздник. Я уже почти исчез из жизни, но всё обошлось без печали и слёз родных с близкими.

Счастье и радость просто липли ко мне и раньше этого случая, и после него. как комары вечером возле воды.

Кустанай пятидесятых и шестидесятых сам по себе был тем местом, где счастье и радость вместе со всеми свободно гуляли по всему нашему  миниатюрному городку, и разминуться с ними было невозможно. Так я тогда чувствовал.

Тётки в белых фартуках, напяленных на фуфайки или домашние халаты носили на ремнях через плечо фанерные ящики, обитые сверкающей белой жестью. В ящиках лежали особенные, неповторимые как тульские пряники, кустанайские фирменные ливерные пирожки. Их вкус не могли удержать ни крышка ящика, ни сам ящик. Запах этого вкуса разлетался, проламываясь сквозь заточение на волю, и носился над улицей. Не купить пирожок-другой было невозможно. Человек взрослый или шмокодявка восьмилетняя, идущие вперед по своим делам с промасленными кульками, жирными руками и пирожками в зубах, были естественной и органичной частью городского пейзажа. Причем жевали их все слои населения. Коренные кустанайцы, ссыльные с 37 по 54 годы, несчастные, неудобные властям люди из разных краёв; бывшие зеки на вольном поселении, пацаны с девчонками, пролетариат и интеллигентная публика.  Ветры довоенных, военных и первых после победы разборок государства с народом, выделяющимся опасной интенсивностью ума, уносили умников и потенциальных критиков окрепшего строя за уральские горы, в азиатскую глухомань.

Весь этот многослойный и наспех перемешанный людской коктейль разливался почти на одном пятачке. А поэтому население проникалось несвойственными  для разных слоёв счастливого советского общества одинаковыми правилами, законами неписанными, традициями , перемешанными с местными и завезенными издалека, и одной культурой, сшитой из совершенно разных материалов.

В Кустанае тех лет почти святой обязанностью любого жителя было регулярное посещение областного драматического театра. Что крайне изумляло гостей  города и командированных. Артисты в нем были на редкость хорошие, яркие и талантливые. Какое-то время по таинственной причине жил  у нас и выходил на сцену в главных ролях потрясающий и переполненный шармом Василий Васильевич Меркурьев. Народный артист и любимец. И он, и все не народные играли с душой, увлеченно, самозабвенно. Наверное, потому, что в театр всегда ходили только благодарные, воспитанные на высокой литературе и обожающие местную режиссуру граждане. А уважали культ Мельпомены все жители поголовно. В городе не было, наверное, ни одного человека, кроме прикованных к постели тяжкой болезнью, кто не посмотрел хотя бы пары спектаклей. Дощатый пол зрительного зала был всегда так перегружен, что не проваливался только чудом. В зале одинаково вдохновленно сидели рядышком, отмахиваясь от духоты большими листками программок, учителя, врачи, пролетариат, откинувшиеся условно-досрочно уголовники, ссыльные и освободившиеся политические. Регулярно приходили служители культа из единственной церкви, студенты, пенсионеры и разночинные представители власти. Там народ исполнял сразу три желания: себя показывал, на других поглядывал и запоминался общему собранию зрителей как человек культурно развитый,  а не затюканный обыденностью бедолага. Одевались граждане, приходя в храм искусства, в лучшее своё. Как на праздник. Даже блатные надевали и не снимали свои лучшие клетчатые кепки и художественно  сплетенные вручную кожаные брючные ремни с разными узорами и бляхами, отлитыми в виде тюремного окошка с решеткой.  Гуляли по фойе до второго звонка степенно, красиво, достойно. Я тоже ходил в театр лет с восьми на детские спектакли и в юности – на взрослые. И все мои дружки и подружки  часто светились то в фойе у буфета, то на последних рядах и балконе.

Напрасно люди из больших городов часто держат провинцию за отхожее место. Точнее – за болото, в котором только пьют водку, играют на гармошках, в домино и в карты, ругаются матом и через силу ходят на нелюбимую работу.

Это, конечно, заблуждение и несусветная гордыня людей, завороженных непомерными масштабами своих раздувшихся городов. Местечки провинциальные выносят на самые вершины любого дела побольше талантов, чем столицы всякие и нашпигованные кем ни попадя «миллионники».

Вообще, сумбур послевоенный и пугливая несправедливость тех ещё чиновников послевоенных, подозревающих в ярких гражданах скрытых подрывников советской власти, неожиданно сделали доброе дело. Они  собрали в Кустанае такой  пестрый интернациональный и статусный калейдоскоп из граждан Союза, что в нем одновременно мирно жили отпетые отсидевшие бандиты, воры и разбойники, авторы учебников, по которым учились в школах и в институте нашем педагогическом. Всякие профессора, ученые, первоклассные врачи, актёры, удивительно талантливые инженеры, рабочие самых нужных отраслей с высшими разрядами, аристократы чуть ли не в пятом поколении и колхозники, изгнанные из родных краёв за несвоевременные свежие мысли об оживлении деревни. Отсюда и общая атмосфера городская вдыхалась всеми с учетом того, что дышали в  атмосферу эту очень контрастные по житейским понятиям  и правилам земляки.

Я, например, с семи лет    записался сразу в три библиотеки из девяти, а ещё кроме спортзала честно и не без пользы всегда ходил до 15 лет в кружок киномехаников, радиолюбителей,  мастерскую художественного выдува из стекла,  в изостудию, в музыкальную школу по классу баяна и на курсы юных водителей грузового транспорта. Но время всё равно оставалось. На драки «улица на улицу и район на район», на первую любовь, на лыжи зимой. Мы с пацанами катались на них с горы, падающей к Тоболу, а ещё мотались на коротких лыжах, привязанных к валенкам сыромятными ремнями, за тридцать восемь километров в воинскую часть, где за белым бетонным забором возвышались холмы, а на них стояли военные «студебеккеры» с радарами и высотомерами. Нас пускали через проходной пост, кормили в белостенной солдатской столовой на длинных, метров по пять, столах. Потом водили по части, запускали на пять минут в огромные будки радарных машин, набитых от пола до потолка всякими приборами и экранами. Потом мы, радостные и сытые, пёрлись, уже помедленнее в город. Домой попадали уже в темноте.  Всё, о чем  я так долго рассказывал сейчас, всё, что  вспомнил, было и радостью постоянной, и счастьем. Которые, я повторю ещё раз, приходили каждый день как дорогие родственники в гости. Их не надо было искать и звать. Они сами хотели первыми найти  тебя и быть рядом всегда.

***

Осенью пятьдесят восьмого, в середине ноября моих родителей уголовники раздели на улице. Отец с мамой шли с последнего сеанса кино из клуба. До дома оставалось метров двести. Трое в кепках с козырьком, опущенным до глаз и в серых одинаковых полупальто с поднятыми воротниками достали из голенищ сапог ножи-финки и тихо сказали, что именно надо снять и положить рядом, перед ногами. У отца было серое красивое длинное демисезонное пальто, такая же шляпа из тонкого фетра и теплые ботинки на меху. твидовый темно серый костюм, шарф из плотного шелка, бежевый с тисненными на ткани лилиями. Китайский шарф. Добротный. Мама шла в вишнёвом пальто, сшитом собственными руками на бабушкиной машинке «Зингер». На голове держалась шпильками за волос кокетливая модная шляпка того же цвета. На ногах новые полусапожки. В Киеве купила. Когда ездили с отцом к её родственникам, в семью родной бабушкиной сестры тёти Кати. Польки, которая  чудом не залетела за Уральские горы, ухитрившись в Слониме выскочить замуж за ценного военного инженера, русского дядю Федю. Он её и спас от повального переселения, потому как был в большом авторитете и делал все, что хотел. Он и увез её в Киев. Вот эту шляпку уголовники попросили снять. Вместе с пальто, платьем, тоже самостоятельно сшитом из какой-то очень модной ткани. Мама была модницей без границ и обшивала своих подружек, тоже полячек, которых в городе было больше десятка. Полусапожки тоже легли рядом на землю.

– Что в ридикюле? – спросил один из грабителей, не приближаясь.

Мама высыпала на землю зеркальце, помаду,

семьдесят пять рублей и маленькие ножницы для подравнивания ногтей.

– Кидай всё обратно, – хмыкнул уголовник. Они воткнули ножи за голенища, бросили одежду и обувь в мещок, скомканный за пазухой у одного из них, и все трое махнули родителям руками в сторону.

– Идите. Не оглядывайтесь.

Такие ограбления в Кустанае были явлением обычным. Ну, вроде внезапно откуда набрасывающегося на город ветра из степи. Сопротивляться было бессмысленно, поэтому ограбления обходились без жертв. Родители, радуясь тому, что обошлось без поножовщины, тому, что было темно и вокруг никого, добежали до дома, не успев замерзнуть ноябрьским вечером с маленькой минусовой температурой. Они, собственно, даже испугаться не успели. Тем более, что похожим раздеваниям счет шел за пару сотен в год.

– Ого! – сказала бабушка. – На лихих напоролись. Ладно, поесть я вам на печке оставила. Не остыло ещё. Ешьте, да спать ложитесь. На работу не опоздайте. И она ушла в полуподвал к тёте Оле. Ночевала у неё. А утром пошла к двум Иванам, в угловой дом нашего же квартала. Два Ивана были в Кустанае главными среди бандитов, воров, грабителей и и прочих блатных. Бабушку мою Настю знали и уважали все в нашем крае, который звался «Красный пахарь». Потому как она работала почтальоном и всем делала доброе дело: газеты носила, письма, долгожданные всегда, телеграммы и почтовые денежные переводы. Про двух Иванов я потом расскажу побольше. Они в моей жизни поучаствовали основательно, причем с заметной для меня пользой, которая не стёрлась вплоть до моих старых лет.

Она рассказала Иванам про случай с моими родителями. Длинный Иван погладил её по плечу и успокоил:

– Ты иди, баба Стюра. Всё будет обгимахт.

– Своим передай, пусть не переживают, – добавил Иван маленький и крепкий как молодой бычок.

На следующий день рано утром, часов в семь, в дверь, которая стояла на лестничной площадке и закрывала сенцы, отгораживая проходную летнюю комнатку от жилой, постучали. Бабушка пошла открывать. На площадке стояли два мужика с мешком.

– Вот, – сказал тот, который держал мешок так, будто нёс в нём большой букет нежных цветов.– Извиняйте, ежели не так чего. Ощибочка случилась.

– Не со зла мы, – вставил второй – И ты, Стюра, зла на нас не имей. Тут, правда, не всё. Кореш наш успел вчера смахнуть кое-что. Но основное тут. В целости. Как было.

– Ото ж и лиходеи вы! – бабушка легонько толкнула одного в лоб. – А тебе Володя, там письмо пришло. Не оформили ещё. От матери. Вот возьму, да не отдам. Поплачешь у меня, родимец стогнидный!

– Баба Настя, да ни в жисть больше. Зуб даю! – зашептал Володя,– запомнил я твоих. Глухо теперь. Не держи зла. Не повторится больше. Век воли не видать!

Я слушал этот разговор. Двери были приоткрыты и в узкую щель холодной и скользкой змеёй вползала в комнату осенняя изморозь. Бабушка внесла мешок в комнату и крикнула родителям, которых не было видно из-под толстого пухового одеяла:

– Эй, лодыри, айда вставать. Тут два деда Мороза вам мешок принесли с подарками. Разбирайте.

Отец, заправляя майку в сатиновые длинные трусы, слез с высокой панцирной кровать и высыпал всё из мешка на пол.

– Аня, ты глянь. Люди то вчерашние совесть нашли в закоулках души. Вещи наши принесли. А как догадались где мы живем – не понятно. Ну, да и не важно.

Мама тоже, поправляя мятую комбинашку, спустилась с кровати и стала перебирать вещи. Не было только шляпки и отцовского щарфика с лилиями. Да, платья маминого тоже не было. Остальное выглядело выглаженным и почищенным щеткой.

Все обрадовались очень. Смеялись и хлопали в ладоши. А мама сказала, что платье такое точно на этой неделе сошьет. И шарфик отцу принесет такой же. У подружки Риты возьмет. Она тогда мужу два купила, а мама своему – один.

И я радовался вместе со всеми. Хотя чему радовался – не знал. Мне тогда ещё ничего никто не рассказывал. Просто хорошо было от того, что все смеялись и обнимали бабушку.

Приятно в тот момент было понимать – как хорошо жить на свете. Что осень еще не все листья съела на деревьях. Что мне уже девять лет и я учусь на пятерки. Что сейчас сяду уроки делать, а потом останется немного времени и я порисую цветными карандашами, которые родители подарили мне месяц назад в день рождения. Моё маленькое, но яркое счастье сидело рядом со мной и тоже радовалось всему, что было так хорошо устроено в нашей жизни. Родители пошли собираться на работу. Бабушка  начала лепить пельмени на ужин. А мы с моим счастьем сели на подоконник и с радостью глядели на восток, который медленно выталкивал из-под земли в темное пока небо золотистый шар солнца. Вот выплывет оно целиком, выплеснет на землю свои сверкающие лучи  и разбудит всё в городе. И придет новое доброе утро, а за ним добрый день и всё та же радостная добрая жизнь.

Глава  вторая

Я  сам от себя не ожидал такой шустрой скорости старения. Вот ещё вроде позавчера мне, семилетнему шкету, в нашем магазине без очереди давали любимые брикетики – маленькие бежевые кубики сухого, как катком утрамбованного, какао и кофе с сахаром. Очередь каким-нибудь ласковым тёткиным голосом пищала:

– Оце ж парубку треба швидко! Воны ж, малые людыны,  зробливые,  дома працюют , батькам помогают. Ім треба солодкого більше кушать. Сілі набирати!

– Хлебом клянусь, да! – обязательно подпевал достойный грузин или чеченец из конца очереди. – Этот джигит работа боисся не успеть. Гляди туда-суда: рука грязный по колено, да. Он же слесарь на заводе, вай! Пропускай давай, а!

Я набирал шесть кубиков на рубль и десять копеек, а ещё на рубль покупал два брикета полусухого фруктового чая. Этот набор заменял мне на весь день и кино, и пять стаканов семечек, и два больших брикета эскимо на палочке, да ещё четыре стакана газировки с сиропом по тридцать копеек. Потому, что сравнится с прессованным какао и черничным или грушевым чаем не могло ничто.

Ела всё это без передышки одна мелюзга чепухового возраста от пяти до восьми лет. Стоил кубик удовольствия  восемь копеек. С родителей сдирали по два двадцать на эскимо, а покупали на все кофе и какао.

Так вот в пятьдесят девятом году я постарел до десяти лет и уже не будил у очереди сюсюкающих возгласов и нежных чувств, которые любая мелочь пузатая эксплуатирует нагло и бессовестно. В десять лет я, похоже, оценивался очередью как  отец трёх детей и минимум начальник строительно-монтажного управления.

– За мной будешь, – говорила румяная, насквозь пропитанная удушливой «Красной Москвой» созревшая для замужества деваха.

И уже тогда я понял, что у старости преимуществ меньше, чем у сопливого малолетства. А сейчас, прожив семьдесят, просто удивляюсь – как же тогда мне удалось сформулировать диалектически верное философское резюме.

То есть, если ты с пеленок и примерно до конца школьных мучений нужен сначала родителям, родственникам, куче друзей, девчонкам, одуревшим от вскипевших ранних гормонов, а в итоге к восемнадцати в тебя намертво влюбляется военкомат, а за ним и стройные ряды советской армии, то в реальной старости…  Ну, чтобы не отвлекаться на печальное, я расскажу ещё и про веселый культ семечек в Кустанае. Не знаю, все ли города Казахской ССР были насквозь поражены тогда могучей притягательной страстью разгрызания  семян подсолнуха, но Кустанай и область наша развалились бы через неделю и народ убежал в подсолнуховую Сибирь, если семечки фантастическим образом злая сила изъяла бы из рациона наших граждан. Их грызли везде. Интеллигенция ходила по городу с кульками из почти негнущейся магазинной бумаги или газет, лузгала их культурно, на землю  лузгу не сплёвывала, а рассовывала по карманам и высыпала в попутную урну, которых было почти столько  же, сколько населения в городе. Народ, не испуганный  избыточным образованием и утонченным воспитанием,  комплексов имел поменьше. Грыз семечки на ходу, сидя, лежа, когда работал и когда отдыхал. Плевали лузгу перед собой, вбок  и назад, не стесняясь ни редких милиционеров, ни интеллигентов с кульками.  Не грызли только во сне, в кабинете у начальства и когда плавали в Тоболе. Ну, в единственной церкви сдерживались лузгать, да в гробу ещё, само-собой. После сеанса в кинотеатре или клубе на работу выходила целая бригада с вениками, совками, вёдрами и до начала следующего сеанса в поту освобождала пол от плотного серого и черного сантиметрового налёта кожурок под креслами, между ними, в проходах и за дверьми выхода из зала.

В моей  родимой деревне Владимировке, заселенной наполовину бывшими уральскими казаками, (которые почти все были друг дружке хоть дальними, но родственниками), а наполовину немцами с Поволжья, можно было завязать за околицей любому глаза, раскрутить его и пустить в вольную: иди, мол, домой. Если это был казак, то он безошибочно, ориентируясь исключительно по хрусту под ногами, пришел бы на свою половину деревни, а там уже уменьшение треска лузги  или, наоборот, усиление, привело бы его и на свою улицу, и к дому родному. Когда в казацкой семье объявлялись частые гости, то за столом в горнице самогон все заедали солеными огурцами, салом и загрызали семечками. После трудного расползания гостей по домам, а хозяев по лавкам и печкам, молодое поколение семьи без напоминаний мётлами сносило лузгу к порогу в кучу, а потом в ведро её и на улицу. Курам или свиньям в корыто с их неопределенной по составу густой едой.

Тогда у Кустаная герба вроде бы не было. Но если б его сделали, то он мог выглядеть как гора белых, серых и маленьких черных семечек на фоне лучезарных подсолнухов.

Дома мы каждый вечер садились все вместе после ужина разговаривать. Бабушка делилась экономическими достатками и убытками, мама рассказывала о чудесах в своей щколе и допрашивала меня о чудесах в моей.

Отец вспоминал тяжелый творческий день, заостряя общее внимание на своём безвылазном сидении на стуле весь день. Мама морщилась, но терпела и тему не меняла. Пол перед посиделками плотно застилали  газетами, отбракованными в типографии, когда отец дежурил выпускающим. Он привозил их из типографии пачками, перевязанными шпагатом. Газеты подсовывались под три кровати, стол и, свернутые трубочкой, затыкали  пространство под  шкафом для одежды. И все начинали с треском и звуками сухих плевков погружаться в почти шаманский ритуал лузгания семечек. Сам процесс каждый раз смотрелся по-разному в зависимости от темы беседы, накала страстей и дневной усталости. Семечки наша семья употребляла только большие серые,  но они  почти всегда готовились разнообразно. Бабушка либо вначале держала их минут десять в нерафинированном подсолнечном масле, после чего обжаривала на противне в печке, либо посыпала противень солью и по ходу обжарки перемешивала  семечки большой деревянной лопаточкой. Семечек у нас было много, как и у всех, кто имел своих в деревне. Из Владимировки отец с братом привозили на бензовозе дяди Василия, мужа их сестры, сразу несколько мешков. Дед Павел, для своих – Панька, на время останавливал свой маленький пимокатный подпольный цех и заготавливал запасы семечек и со своего необъятного огорода, и с поля бахчевого, который сторожил в сезон созревания арбузов. Бахчи были вокруг в пять рядов зажаты кольцами из подсолнухов. В общем, хватало всем.

Обычно мы заплёвывали пол кожурой часов до десяти вечера. К этому времени уже исчерпывались актуальные темы дня и подбивались семейные финансовые сальдо и бульдо. Потом все газеты аккуратно стягивались со всех сторон к центру, концы  крайних газет поднимались и лузга ссыпалась в большую кучку. Её укрывали  с боков и закатывали в толстый рулон. Боковые дырки рулона загибались вовнутрь и бабушка выносила его во двор и придавливала сверху кирпичом. Утром кирпич снимали и поджигали газету. Через полчаса на земле оставался серый пепел, который бабушка хоть зимой, хоть летом  ссыпала лопатой в ведро и разбрасывала удобрение в палисаднике, где росли деревья зимой, а летом вместе с ними много разных цветов.

Семечки все от первоклашек до выпускников носили в школу, грызли бесшумно на уроках и громко на переменах. Учителя грызли их в учительской, а как вытерпливали сорок пять минут преподавания без лузганья, сказать трудно. Наверное, у всех учителей в  институтах был предмет по укреплению  силы воли и психологического самоконтроля.

На центральном базаре было пять длинных рядов, покрытых сверху досками  и толью, чтобы уберечь продавцов от солнца, дождя и снега. За ними стояло единственное монументальное здание с четырьмя входами и огромными окнами. Это был самый главный павильон – мясной. А из пяти крытых рядов один полностью оккупировали продавцы семечек. Ряд был длиной метров в сто, но торговцы стояли друг к другу так плотно и сплоченно, что издали напоминали заградительный отряд, сквозь который без повреждений мог прорваться только военный танк или трактор С-80.

Базарные семечки существовали для иногородних, местных бедолаг без родственников в деревнях, для школьников, студентов учительского института и медицинского техникума. Сюда же бежали служащие из разнообразных контор, которым никак нельзя было появляться на работе с мешочками или кульками.  Они покупали по паре стаканов, засыпали семечки в карманы и потому делали на базар по три-пять рейсов за день.

Все остальные горожане считали унижением покупать на базаре любимый продукт питания, что могло истолковываться случайно встреченными знакомыми как отсутствие надежных, бесперебойных источников поставки семечек прямо с плантаций. Кстати, если сгрызть сразу пару стаканов семян подсолнуха, поджаренных на масле, да подсоленных, то с виду пустячное мероприятие вполне могло заменить обед из трёх блюд. Настолько калорийны эти маленькие волшебные зёрна.

Фирменный кустанайский обряд обожествления подсолнечника и его семян, он же – народная традиция и почти священная  часть культуры местного бытия сейчас потеряли знаковость свою и колоритный шарм. Недавно летал я на могилу отца, а потом на машине брата долго ездил по родным памятным местам. Мало чего узнавал, путался в новостройках и просто выл в безжалостно обновленном центре города. Но понимал, что инициаторов прогресса провинции и доведения её внешне до подобия мегаполисов можно только отравить всех разом и оставить город в его старом уюте и первозданности. Но тут же догадывался, что инициаторов-активистов пришлют новых, а город всё равно додолбят-таки до красивой безликости.

Но меня потрясло не столько издевательство архитектурное, сколько исчезновение той греющей душу прелести, которую являли собой семечки на улицах, тетки с ящиками, полными неповторимых  ливерных пирожков, веселые  продавцы, залётные дети гор,  делающие пушистую сахарную вату и старьевщики на лошадях с телегами, которые объезжали окраины и собирали тряпьё.

На нашу Ташкентскую улицу со свистом, улюлюканьем и прибаутками в пятидесятых годах раз в неделю врывался седой цыган Харман на гнедой кобыле и увешанной воздушными шарами телеге. Он всегда останавливал кобылу на углу возле маленького сквера, давал ей из телеги хороший комок какой-то травы, а потом садился на свои мешки и орал со всей дури:

– Я лихой цыган Харман. У меня большой карман. В том кармане все твоё! Приноси сюда старьё!

Пацаны малые и девчонки из трёх ближних кварталов его давно ждали и когда кобыла, фыркая, вылетала из-за угла, начинали хлопать в ладоши и выстраиваться в очередь. Все были с мешками и хозяйственными сумками, набитыми выпрошенным у родителей рваным и мятым тряпичным барахлом.

Цыган, продолжая говорить стихами и прибаутками, взвешивал каждый комок тряпок на безмене, после чего выдавал сдатчику расчет. Это была либо глиняная разукрашенная свистулька с дырочкой, которая, если правильно дуть и зажимать дырку, издавала пронзительные звуки, напоминавшие стон умирающего или жалобный вой шакалов, которые часто забегали зимой из степи на окраину города. Либо он давал из ящика перетянутую резинкой тонкую пачку воздушных шариков. Но больше всего везло тем, кому Харман торжественно двумя руками подавал сразу три красных сахарных леденца на палочке. Это всегда были петух, не входивший целиком в рот, заяц с высокими ушами и пятиконечная пурпурная звезда.

– Только вчера с Кремля снял для тебя, дорогой!  Те аве;н бахтале;, зурале;! Значит – будь здоров, дорогой!

Он стоял на углу примерно час. Приходили и взрослые с большими мешками, скидывали мешки старьёвщику, но ничего не брали. Покурят с цыганом, поболтают и уходят. А дети их ещё раньше все скинули в телегу и дули в свистки, накачивали ртом шарики и обсасывали петухов с зайцами. Это были дни счастья. Лошадь. Красивая телега. Пестрый маленький островок цветастой радости. От него, островка этого, пахло сеном, теплом старых тряпок, одеколоном «Русский лес» с курчавых волос Хармана и вкусным сахаром от петухов и зайцев из ящика. От него не хотелось уходить и не думалось о том, что скоро он уедет сам, оставляя меня в ожидании и замечательных надеждах на то, что в следующий раз Витька выиграет не свисток, а шарики, а свисток достанется мне.

Я рос. В четырнадцать почему-то потерял интерес к ожиданию старьёвщика и больше никогда не дул в  однажды всё-таки полученный и лежащий дома в жестяной банке глиняный свисток, похожий на несчастную птицу, которой зря пробили дыру в боку. Только вкус петушков на палочке не стерся в памяти. Он остался как самый замечательный аромат отставшего от скорости моей жизни детства.

В десять лет благополучно завершился второй акт пьесы «моя детская жизнь», которую мы дружно писали и исполняли вместе с этой самой замечательной и непредсказуемой жизнью. Первый акт проскочил, когда стукнуло пять, но цветов на сцену после него никто не кидал, не кричали «браво» и бурные аплодисменты гремели только от ладоней папы с мамой. Они через силу, но вынуждены были высоко ценить сам факт моего наличия у них и на белом свете в частности. Потому как эгоистичной и почти безмозглой была эта начальная часть существования. Вот в десять лет у тебя  уже есть солидный, весомый и частично уважаемый взрослыми  житейский багаж. Его я нёс уже не так легонько, как в первую свою пятилетку. Потому как оброс увлечениями, какими-то умениями, черпнул маленько ума из книжек всяких, школьных и библиотечных, да от поживших и  натренированных житьём мужиков и мужчин. Делил я свой пол на две части так: мужики – это народ свойский, близкий по развитию к нам, взрослевшим детям. Книжек они к своим сорока годам осилили не больше меня, кино смотрели тоже про любовь и шпионов, с удовольствием ходили даже на мультфильмы про белочек с зайчиками. Занимались мужики в основном делами, которые и нам, пацанам, были под силу. Копали чего-то где-то, пилили, носили и возили, разгружали вагоны на станции и перебуртовывали деревянными лопатами на элеваторе зерно. Они же любили играть в разные игры, как и мы. Только игры немного отличались. Они резались в «дурака» и стучали об столик возле чьих-то ворот  костями домино, изредка дулись в шашки и еще реже в шахматы.

А  мы играли в «чику», например. Разбивали большой гайкой-битой столбик из монет с расстояния, а потом разлетевшиеся в стороны монеты ударом биты старались перевернуть с «орла» на «решку» или наоборот. Выигрывал тот, кто разбивал удачно и переворачивал умело.

Ещё играли мы в «люру». Или  в «лянгу». Одна игра по-разному звалась в разных частях города. О! Это была даже не игра, а один из видов искусства циркового. Каждый из нас делал себе «люру» сам. Под себя. И никогда не давал её никому. Сам чужую тоже не брал. Играть не своей «люрой» было неудобно и всё получалось хуже.

Я сейчас подробно опишу скучный для женщин процесс изготовления «люры». Женщины запросто могут его перескочить и продолжать чтение со следующей темы, читать это скучно. Да и вспоминать нечего. Но описание это я делаю и не для мужчин. Хотя старики, конечно, вспомнят и саму игру, и годы молодые. В общем, то же самое вспомнят, что и я. А вот для малолеток и подростков очень полезным может стать этот эпизод. Если, конечно, их деды  прочтут и попытаются переключить своих пацанов с калечащих позвоночник компьютерных стрелялок на живую дворовую игру, которая развивает физически получше фитнеса и  не хуже футбола с хоккеем.

Значит так. Мы собирались у кого-нибудь из наших во дворе. Витька Жалмай приносил банку из-под краски и маленькие крышки от вазелина, Вовка Жук щепки, бумагу и спички, Толик Лось воровал из дома большую суповую ложку, нож и ножницы, Саня Немец доставал в отцовском гараже для мотоцикла  самое дорогое – большой кусок, отрезанный от старого тулупа. Снизу у куска была прочнейшая сыромятная кожа, а сверху высокий курчавый мех. Я имел кликуху Чарли, родившуюся от моей самозабвенной любви к фильмам с Чарли Чаплином. Моя задача была стащить у дяди Миши из нашего дома старый аккумулятор, который он зачем-то привез на своей инвалидной тележке аж от базара. Он поставил его сбоку от своего крыльца и больше к нему не притрагивался. Я с трудом приволакивал его на рабочее наше место, откручивал крышку с одного отделения и мы с кем-нибудь длинными гвоздями медленно выковыривали из него две свинцовых пластины. Потом пластины сгибали почти в комок и кидали в банку. Ставили её на два раздвинутых кирпича, под банку кидали газету со щепками и поджигали. Через пять минут свинец расплавлялся. Лось помешивал его ложкой, а уж тогда  разливали вонючую жаркую жидкость из горячей банки, обмотав её мягкой Витькиной кепкой, по крышечкам от вазелина. Свинец застывал так же быстро, как и плавился. Его сразу выбивали из крышек и повторяли процедуру столько, сколько надо было свинцовых бляшек для  двух «люр» каждому. Я втихаря оттаскивал аккумулятор дяде Мише под порог, Жук доставал из кармана катушку шелковых ниток и воткнутую в них толстую иглу. Ждали пока свинец слегка остынет, потом гвоздем протыкали в кружочках четыре дырки и каждый вырезал себе из куска меха верх «люры», парашют, благодаря которому она удерживалась в воздухе ровно и так же ровно опускалась вниз, на ногу. После всего этого начиналась художественная резьба по свинцу. Каждый сам себе остругивал ножом кружок свинца подходящей толщины и диаметра, подравнивал его до правильной круглости, а потом все по очереди пришивали плотно свинец к коже. Занятие было долгое и мучительное. Шкура прокалывалась строптиво. Но в итоге получались отличные люры которых заботливому игроку хватало на год минимум.

Ну, сама игра была почти цирковым номером, это я уже сказал. Надо было, постепенно наращивая количество подбивов люры сначала одной, а потом другой ногой, как можно дольше не давать ей упасть. Потом то же самое проделывалось одной ногой, но не касаясь земли. И самая серьёзная часть игры оставлялась на конец. Надо было, прыгая «козликом», удерживать свинцовую штуковину в воздухе, подбивая её правой ногой в прыжке, но с левой стороны тела. Сам я играл неплохо, но в чемпионы не выбился ни разу. Лучше всех и дольше держали в воздухе меховой паращютик Лось и  Немец. Они выигрывали и у пацанов из других районов города, с которыми по графику мы жестко дрались за звание самого «пацанского» района и так же, по расписанию, абсолютно мирно и дружески рубились в люру. Такова была наша хоть и не спортивная, но подвижная подростковая жизнь.

Отвлекся. Про мужиков и мужчин начал рассказывать. Так вот мужчинами мы считали тех, кто закончил минимум семь классов, тем более, если десять. Они работали на заводах и фабриках, в проектном институте или в Доме культуры, читали книжки, не бегали на прожженую всякой шушерой танцплощадку в парке, имели мотоциклы или «Москвичи-408», не играли в карты и не жрали литрами плодово-ягодную  бормотуху, как мужики. У них были крепкие семьи, красивые жены и розовощекие дети.

И с теми, и с другими мы часто общались и набирались от них, кто чего хотел и кому что нравилось.

Настоящими первосортными мужчинами весь Кустанай подростковый считал наших двух Иванов. Ивана большого и Ивана маленького. Оба они были «ворами в законе» из Ленинграда, но после  отсидки в нашей кустанайской «четверке», зоне строгого режима, их оставили здесь же на поселении и в Ленинград не пустили. О чем, по моему, никто из них и не страдал. Они жили в угловом выбеленном доме на углу нашего квартала, спиртное не пили, курили папиросы «Казбек» и «Байкал» занимались штангой во дворе у себя и боролись каким-то странным и хитрым способом. Мы смотрели внимательно через щели в воротах, но не понимали, как они ухитряются незаметными движениями валить друг друга на землю. Два Ивана пару раз в неделю выходили вечером из ворот и кричали налево и направо:

– Эй, шпана, подтягивайся сюда бегом!

И мы бежали радостно, будто нас звали в кино бесплатно или так же бесплатно прокатиться в автобусе по шестому круговому маршруту через все городские окраины. Нас звали настоящие мужчины, у которых вся комната была заставлена книгами как в библиотеке, стояла радиола, на которой под салфеткой лежали долгоиграющие и простые пластинки с разной музыкой. На одной из верхних пластинок Ташкентского завода я даже успел прочесть однажды  «Иоганн Штраус. Вальсы». Два Ивана пропускали нас пятерых во двор, заставляли снять кеды или ботинки и мы шли в дом разговаривать о взрослой жизни. То есть о тайне, которую нам рано или поздно предстояло разгадать.

В этот раз они позвали нас, а мы  побежали  наперегонки с насиженной Витькиной скамейки, тёплой осенью, вечером в сентябре, когда степной ветер уже сшибал с наших уличных клёнов, берез и огромных тополей разноцветные листья.

Сегодня маленький Иван налил нам по стакану горячего чая красноватого цвета. Я такого нигде не видел и не пил. Был он немного горький и вяжущий. Глоток выпьешь и сразу после глотка сказать ничего не можешь. Рот как будто склеивался на какие-то мгновенья. Большой Иван клал возле каждого стакана по куску колотого сахара. Тогда, посасывая сахар после глотка, можно было говорить сразу. Губы не стягивало.

– Это чай? – осторожно и недоверчиво поинтересовался Вовка Жук.

– Не похож на чай-то, – добавил Немец, воткнувшись носом в стакан.

Иван большой пошел к буфету и вернулся с красивой, расписанной странными буквами и замысловатыми узорами  желто-коричневой жестяной банкой размером с литровый бидончик для молока. Он отвинтил крышку и дал каждому посмотреть внутрь и понюхать. Листочки чая свернулись в  толстенькие коричневатые трубки и на всю комнату выбросили  из банки запах коры то ли вишни нашей лесной, то ли молодой яблони «лимонки» из Чураковского сада, подкравшегося издали к берегу Тобола.

– Это чай с острова Цейлон, – Маленький Иван поднял вверх большой палец.– Сорт экстра-люкс. По-другому, самый лучший, значит. Кто знает про остров Цейлон? Ну, шпана!

– Я знаю! – неожиданно даже для себя вскрикнул я и поднял руку как на уроке. – Он в этом находится, в океане Индийском. Читал в детской энциклопедии. Там ещё залив большой есть с другой стороны острова. Бенгальский.

Лось и Жук оторвались от стаканов и посмотрели на меня с отчаянным удивлением. Никогда мы не умничали друг перед другом, а говорили  на темы, близкие каждому, причем суровым, «пацанским» языком. На лицах у них было отпечатано, что они не только про Цейлон не слышали, но и про детскую энциклопедию тоже.

– Не, ну так нечестно будет, – мрачно сказал Жук, – У него маманя училка, а батя писатель, корреспондент в  «Ленинском пути». Ну, газета, которая недавно была «Сталинский путь». Они ему по вечерам в башку вот это всё заколачивают. Чтобы он кобенился перед нормальными  людями и все думали, что он лучше нас.

Иваны оба засмеялись. Потом большой сказал, что чай им привезли друзья из Ленинграда, подошел к книжной полке и снял с неё книжку.

-Вот здесь – продолжал улыбаться Иван, – уложены мысли умных. В этой конкретно остался ум Чехова Антона Павловича. Сам он помер давно, а ум свой сюда заложил. Сохранил. Книжки, если их не рвать и не жечь на самокрутки, долго живут. Сотнями лет. А ум, он никогда не стареет. Всегда пригоден. Читаешь книгу и вылавливаешь из неё всё, что тебе обязательно знать надо. Про то, как выглядят правда и добро, глупость, брехня всякая и зло. Что такое совесть и справедливость. Как распознать дурака и каких фокусов ждать от него, что такое честь, достоинство и цена слова мужского.

А вон сколько у нас умных людей после смерти своей живет на полках! Если по-простому рассуждать, то это кладбище понявших жизнь и поделившихся с нами понятием своим умных людей. Все они давно сгнили в могилах своих. А ум и мысли их, полезные и ценные для правильной жизни, вот тут, между двумя переплётами уместились.

Маленький Иван незаметно оказался возле книжной полки.

– Сюда гляди, шпанята! – он за верх книжек выдвигал их наполовину и с улыбкой показывал на каждую пальцем. – Вот Гоголь, Горький, это Тургенев, вот граф Толстой, а тут кто у нас? Дюма старший. Умного тут мало, но про то, как наглая жизнь людей в скотов превращает, четко расписано.

Я тут же вспомнил наши «мушкетерские  битвы» край на край и согласился, что самые наглые из противников наших именно по-скотски себя и вели. С Иваном согласился.

А он погладил переплеты, потом сбоку от полок, с табуретки, поднял  высокую стопку тонких и толстых книг.

– А это мои личные. Учебники и справочники. По электротехнике. Я до войны учился в техникуме электротехническом. Может всё ещё обернётся путём, да я опять заочно поступлю. Электричество – это моя страсть. Да…

Он присел с этой стопкой в руках на корточки и задумался.

А я вспомнил сразу же брата отцовского, Шурика. Он был всего на десять лет старше меня, но успел на каких-то курсах в городе выучиться на электрика. И уже лет пять, когда ему и шестнадцати не исполнилось, стал обслуживать всю родную Владимировку. Ремонтировал проводку в старых домах, менял розетки, выключатели, счетчики древние на новые, тянул провода туда, где сроду не было света, через столбы, которые вкапывал вместе с деревенскими парнями. Сельсовет его на работу по закону принял и зарплату платил. Он умел делать всё, что относилось к электротехнике. И это именно он сказал мне, когда я подрос до десяти, слова, которые были его девизом и его главным откровением, а потом стали и моим до самой старости.

– Электричество – это то, на чем теперь всегда будет держаться вся жизнь на Земле. Это энергия, которая родила новый, электрический мир. И он будет сильнее всех эпох, которые были до него. Электричество никогда не обманет,  не предаст, если ты его правильно подключил. И не кончится никогда, покуда есть вода, ветер и Солнце. И я давно не верю ни во что. Только в электричество. И всю жизнь буду только в него и верить. И ему одному.

Александр Павлович умер уже давно. Этот девиз храню теперь я один. Это моя вера и глубокое почитание Энергии. Единственного явления на свете, что можно считать истиной.

– А вы точно в тюрьме сидели? – неуверенно спросил Лось. – А то вон возле базара Тимка Хлыщ живет. Семь лет сидел. Магазин обчистил промтоварный в Затоболовке. Так он с ножом ходит, водку пьёт до полусмерти, по фене разговаривает, дерется с кем ни попадя и всех перерезать обещает когда нажрется. Так у него дома даже кровати нет .На матраце спит. Кинет на пол и одетый падает. Книжек никаких. Он их вообще вряд ли в руках держал. «Я вор, – говорит – и жисть моя идет покуда фарт катит».

– Дурак  ваш Хлыщ, – Иван большой сел на стул прямо напротив меня и я впервые рассмотрел его как на увеличенной фотокарточке. Красивое лицо, точеное как у артиста Петра Глебова из кино «Тихий Дон». Его в прошлом году показывать стали. Суровое лицо у Ивана большого. Глаза умные, хитрые и улыбающиеся одновременно. Надеть на него китель офицерский, фуражку с гнутой кокардой  – типичный получился бы военный командир.

-Я таких в документальных киножурналах в нашем клубе видел. Часто перед фильмом военную хронику показывали, хоть войне уже почти пятнадцать лет как хана. Глядел он прямо и глубоко внутрь того, с кем говорил, глаза не гуляли влево-вправо как у мелких воришек, которых я видеть уже устал. А в этом человеке, в лице его, прямой гордой осанке, в движениях рук и пальцев, в неторопливом повороте головы, выдающем спокойное превосходство над суетливой обыденностью, виделось его благородное прошлое, а, может, даже само происхождение. Дома в разных книгах я видел иллюстрации и фотографии проклятых офицеров-белогвардейцев голубых кровей, а ещё с позором изгнанных из нашего светлого настоящего бывших аристократов, которым не было места в рядах трудящихся. Осанка, взгляд и поворот головы, прогиб спины, показывающий высокое достоинство – всё это было явно видно у Ивана большого. Маленький Иван, атлет, сделанный целиком из пружинистой мускулатуры, мало чем отличался от большого такими же признаками принадлежности к офицерскому чину и  благородному происхождению. У него были такие же четко сформированные черты лица, тонкие губы, прикрытые сверху аккуратными, опущенными до уровня нижней губы черными усами, короткий уверенный шаг и прямая под линейку спина. Мягкий, но пронзительный взгляд, уверенный и спокойный как гладь озера в полный штиль.

Почему они были ворами, причем «в законе», то есть высшей кастой в том мире, почему их не только как огня боялись, но искренне уважали и кустанайская гопота, и блатняк , почему их, приседая, слушались даже самые отпетые наши урки и кто доверил им держать порядок в нашем городе не запугиванием, как  делала милиция, а только одним своим авторитетным присутствием. Я уже догадался тогда, что никто Иванам обратную дорогу в Ленинград не перекрывал, а, наоборот, посадили их старшие по воровской иерархии смотрящими за городом. Однажды летом, когда мне было лет четырнадцать уже, мы с пацанами во дворе у Иванов отливали из свинца в земле кастеты. Уговорили их показать, как правильно это делается. Драк было так много, что иногда приходилось что-нибудь брать в руки, чтобы отбиться. Ножами никто не пользовался. Крови не хотел никто, да и на зону не спешили даже самые кондовые блатные романтики. А сесть можно было даже просто за то, что наряд милиции на улице мимоходом пошарил у тебя за поясом или под брюками возле ботинок и находил финку. Иваны сами носили только кастеты самодельные и ничего больше. Их не проверял никто, но если бы и нашли кастет, то всё обошлось бы пятнадцатью сутками. А ,может, и без них вообще. Кастет и палка, прут железный тогда почему-то оружием не считались.

Так вот. Отливаем мы как-то раз кастеты, ждем когда свинец в земле остынет, чтобы его выкопать. А тут к приоткрытым воротам  дома Иванов подъезжает черная «Победа». Из неё выходят двое плотных мужчин в серых двубортных костюмах. В руках у каждого по дорожному чемодану. Оба Ивана тихо приказали нам сесть на землю и не вставать пока они не скажут, а сами ровным коротким уверенным шагом пошли к машине. Минуты три они о чем-то неслышно перекинулись парой слов с гостями. Потом подняли с земли чемоданы, синхронно, по-военному, повернулись на каблуках и так же четко и ровно пошли в дом. Машина сдала назад и уехала, а Иваны вышли и присоединились к нам с теми же прибаутками и выражением лиц, как и до приезда явно непростых гостей. Хотя даже самому известному нашему тугодуму Жалмаю понятно было сразу, что в чемоданах деньги. Много денег.

Очередная доза в общак, который хранить доверили Иванам, смотрящим по воровскому рангу.

Потом много лет прошло. Я отслужил. Вернулся. Иванов в угловом доме уже не было. Там жил тихий старик, который развел во дворе кур и пил сырые яйца из лукошка, поставленного  рядом с ним на скамеечке перед воротами.

Старичок этот, как потом выяснилось, отсидел в общей сложности тридцать лет, был тоже вором в законе и теперь смотрящим вместо Иванов. Он и рассказал о том, кем на самом деле были наши друзья – два Ивана.

Их призвали в армию, но полк  № 2416 Р  в  сорок втором году месяц стоял в резерве в Белоруссии.  И однажды Иваны дезертировали, растворились в пространстве, хотя батальоны их окопались на голой равнине, где виден был каждый суслик, выскочивший из норы. В батальонах решили, что они пошли в деревню к девкам, а по дороге их взяли как «языков» разведчики с той стороны. Потому искать и не стали. А Иваны нашли не очень честный способ переодеться в гражданские шмотки и стали искать выходы на блатных. Они ещё до войны имели грандиозный план масштабных экономических краж, тянущих на миллионы рублей. В сумятице, которая легко покорила себе гражданскую жизнь, планы были вполне  выполнимыми. Долго искали, но всё – таки познакомились с одним из авторитетов уголовного мира. Тот свел их с паханами,  После месячных разговоров с ними и всяких проверок блатные их приняли. Поверили. Они выправили им новые паспорта . По документам  оба стали Иванами с разными фамилиями и  уехали в Челябинск. Там и началась их воровская карьера. Они кроме официальной работы заведующими складами организовывали вывоз тракторов ЧТЗ по левым бумагам сотнями и раскидывали их через устойчивые старые воровские каналы по всей стране. Деньги им доставались такие, что старик просто постеснялся называть суммы. Потом они перебрались в Свердловск, на Уралмаш и три года тем же методом опустошали государственную казну на много миллионов рублей. Вычислили их перед самой победой. К этому времени, год назад, за особые заслуги их короновали в Казани, где на воровской сходке общим согласием дали им высший  неприкасаемый статус «воров в законе». Так что на зоне свои семь лет они отсидели в покое, относительном уюте, с хорошей едой, поездками по субботам в кустанайскую баню. А по воскресеньям  сам кум отпускал их в город отдохнуть, пообедать в ресторане и погулять с девчонками до вечерней поверки перед отбоем. Освободили их через пять лет за примерное поведение и ударную работу, к которой они никогда не прикасались. За колючкой их встретили на трёх «победах» свободные пока «орлы» из Свердловска и сказали, что старшие велели им поработать смотрящими в Кустанае лет пять, не больше. Так Иваны попали в угловой дом на улице Ташкентской и Октябрьской. Стали нашими соседями, друзьями и карающим мечом для наших безмозглых уголовников.

Шестьдесят лет пролетели от нашего знакомства с этими загадочными людьми. Адская смесь их аристократизма врожденного, ума и разума, опыта и глубокого понимания сути существования человека на земле грешной нашей, доброта, редкое умение без труда жить свободно, просто, без зависти, жадности и зла в душе, с работающей совестью и верным словом, переплетенные  с уголовщиной и  угнетающим яркость личности каждого Ивана пышным и пугающим титулом «воров в законе» – это даже не парадокс. Это удар судьбы ниже пояса. Запрещенный и наказуемый.

Но никому ещё и никогда не удавалось даже замечание сделать своей судьбе без ненужных последствий, а чтобы наказать её за злые и губительные подарки – об этом и подумать-то жутко.

Их, конечно, уж нет здесь, на белом свете. И, возможно у кого-то от них не осталось и следа в душе.

Кроме меня. И, возможно, ещё  нескольких внимательных ребят, вникших в простую, доступную и спасительную их житейскую философию.

Это только кажется, что в четырнадцать-пятнадцать лет ты уже переплыл реку детства и выпрыгнул на берег взрослой жизни. Это чушь несусветная. Ты  можешь до пятидесяти лет быть дитем неразумным, если не найдешь до этого времени ни книг, ни людей, которые сумеют без пафоса нравоучений рассказать тебе тяжкую правду о жизни, Которые понятно разъяснят – какие нужно обязательно понять правила, принять их и с ними метаться по судьбе своей. Которые подскажут, как научиться соблюдать неписаные законы,  созданные бегущим из вечности в вечность временем отдельно для мужчин и женщин.

Я в малолетстве, само-собой, не читал Конституции СССР, морального кодекса строителей коммунизма, Библии, не знал десяти заповедей и семи смертных грехов. Я читал разные книги, умнел, но не одна книга не объяснила мне, каким должен быть внутренний кодекс каждого мужчины,  который желает прожить истинно по-мужски свой маленький кусочек срока на этом свете. Но, к счастью, мне случайно повезло, что в конце пятидесятых в Кустанае на углу Ташкентской и Октябрьской  жили странные уголовники  белой кости, голубой крови и светлого, верного разума – Иваны, чьих фамилий я так и нее узнал. Ни родители, чьи наставления инстинктивно отторгались, ни школа, внушавшая вместе с приблизительными знаниями расплывчатые прописные истины, ни друзья, почти все избитые в итоге судьбой: кто до полусмерти, а кто и насовсем. Только эти два Ивана и брат отца Шурик. Александр Павлович. Благодаря ему я с детских лет и до сих пор  верю только в себя и в электричество. В безграничное могущество великой Энергии,  правящей миром.

А от Иванов впитались в суть мою понятия, почитаемые в уголовном мире по строгому указу этого мира. А в обычную мужскую вольную жизнь не попадают эти понятия по торопливой брезгливости нашей. Не из неволи же  этим бедолагам нас жизни учить.

Но я не побрезговал. И понял, что человек мужского пола может без стыда и самообмана называть себя мужчиной, если готов нести ответственность за каждый свой шаг и слово, за всех, кто ему близок по крови и духу.  Если он свободен от зависти, жадности, упоения самим собой, если он добр и его душа сама желает помогать всем, кому нужны помощь, сочувствие, его сила и уверенность в победе хорошего над плохим. Это всё непросто, но научиться всему правильному можно, если начать ещё в сопливом возрасте.

Мне было десять. Мы стояли посреди двора двух Иванов. Большой Иван уложил мне на плечи гриф от штанги и сказал:

– Иди.

Пока я шел они с двух сторон навесили по десятикилограммовому блину.

– Иди!

Я шел по кругу и через каждые десять шагов на гриф навешивались два десятикилограммовых железных кольца

– Иди!– тихо, спокойно говорил большой Иван.

Подкашивались ноги, грохотало сердце, стучало в висках и я медленно опустился на колени.

Иваны вместо того, чтобы снять штангу, повесили на неё ещё по блину.

-Теперь вставай.

Я поднимался с колен с дрожью ног, кровью из носа и посиневшим лицом. Но поднялся.

– Иди! – прошептал Иван маленький.

И я пошел по кругу. После десятого шага вдруг стало легче. Деревянные ноги стали  слушаться и двигаться свободнее. Перестало ломить плечи и утих сердечный, рвущийся наружу барабанный бой.

И я почувствовал, что на гриф накинули ещё по блину.

– Вот так оно и будет всю жизнь, парень, – Большой Иван улыбнулся и сел на траву. – Больше, чем ты сможешь унести, жизнь тебя никогда не нагрузит.

– Давай, иди дальше!

И я пошел.

И иду так уже долго. Из детства в старость. Не опускаясь больше на колени.

Глава третья

Три дня я не ел. Пил только молоко. Кринками. Примерно три литровых глиняных кринки вливала в меня моя вторая, деревенская, бабушка Фрося. Мама отца моего. Столько в меня вливалось со скрипом, но как-то там размещалось и делало своё спасительное дело. Меня три дня носило легким ветром до дворового «скворечника». На нём с левой стороны дощатой двери со щелями в палец толщиной  коричневым суриком дед написал букву «М», а с другой стороны букву «Ж». А выше них кисточкой потоньше предупредил, что нужник перекрывается на обед с часу до двух и совсем не работает по воскресеньям. Шутка нравилась всем, кроме самого деда Паши. Или Паньки, как звала его вся большая семья. Дед собирался написать ещё буквы «С» для собак и  «К» – для кошек и куриц. И перерыв в работе «ветерклозета» планировал укрупнить. Сделать с часу до четырёх.

Но задумывал он весь текст с утра в трезвом виде, а писал после полутора литров на нос бражки, заглоченных совместно с дядей Костей, братом двоюродным, в обед. И после начала разрушительной работы бражки в голове он заученный текст забыл, но всё равно изобразил неверной рукой и мутным мозгом останки замышленного. Дед был вторым по рангу шутником во Владимировке. Первым – дядя Гриша Гулько, которому на войне оторвало ногу выше колена. Он ходил на «культяпке», сложно притягивающей деревянную ходулю с толстым кожаным кожухом к остатку ноги. Кожу он обматывал широким сыромятным ремнем, одним концом прибитым к верху ходули, а потом перебрасывал длинный кусок ремня через плечо, натягивал ремень вниз и цеплял дыркой за крюк на деревяшке. От протеза, похожего на ногу, который предложил кустанайский облвоенкомат, отказался. Все в деревне считали, что он прогадал. На него даже штаны можно было надевать и ботинок. Нет же он ходил на «культяпке», конец которой был похож на чертово копыто.

Вспоминая детство сумбурно, я иногда отвлекаюсь на внезапные проблески нюансов, не очень близких к теме, но выбросить их из текста не хватает сил. Так что, строго не судите.

Так в чем дело-то было? Чего, собственно, я усиленно и неумеренно  навещал быстрым ходом это заведение с художественной росписью? Зачем изводил зверски в таком количестве три дня распрекрасное парное молоко? А вот, представьте себе, прогресс технический стал причиной тому и страсть моя к механизмам всяким, особенно к автомобилям. У младшей сестры отца Валентины (которая, к несчастью, в восемьдесят один год умерла в той же Владимировке как раз в тот день, когда я только начал писать эту главу) имелся очень замечательный муж Василий. По-пацански – дядя Вася. Замечателен он был светлой головой, неукротимой никем активностью бытия, которая швыряла его из одного увлечения в другое с такой силой и скоростью, что в целом деревня наша толком  и не понимала – кто он по профессии, что больше всего ему по душе и куда его чёрт занесёт завтра. Дядя Вася был не наш, не из Владимировки, и как нашел он себе здесь жену – тоже неведомо. Никто мне не говорил. А я даже его не спрашивал и до сих пор не знаю.

Он не делал ничего плохого и ничего не делал плохо. Руки у дяди Васи были даже не золотые, а бриллиантовые. Во дворе у него всё было автоматизировано. Ворота во двор открывались по сигналу машины. На звук срабатывало какое-то хитрое реле и включало моторчики. Они наматывали тросики на катушки. Свиньи и куры с гусями получали еду в нужное время. Руководило процессом устройство, похожее на гидравлику самосвала. Оно сгружало корм куда положено. Им управлял часовой механизм, который параллельно ухитрялся в нужное вечернее время закрывать ставни, а с рассветом – открывать. У всех в деревне, кроме дяди Васи, колодцы во дворах были традиционные – журавлики. Столб возле сруба над колодцем, к столбу вверху прикручен шест. На шесте сверху точно в середину сруба свисала тонкая жердь с прицепленным с ведром, а на другом конце крепился противовес. Что-нибудь железное. Какая-то, может, деталь от трактора. Тянешь  жердь вниз – ведро спускается к воде, наполняется, а потом вместе с противовесом тащишь его наверх. Не шибко трудное, но всё же физическое упражнение.

У дяди Васи отсутствовал журавлик, не было даже бревна с ручками по бокам и цепью на этом бревне. У него из глубины колодца выглядывала  дюймовая труба. Через шланг она соединялась с электрическим насосом.  В противоположное отверстие насоса навинчивалась труба, ведущая в дом. Там, в сенях, на неё ставился вентиль. Кран, проще говоря. Насос через трансформатор подключался к обычному автомобильному аккумулятору. Щелкаешь выключателем, насос подает в дом столько воды, сколько тебе надо. Выключаешь насос и заворачиваешь вентиль. Ручного труда – минимум. Зимой снег со двора убирался маленькой тележкой на гусеницах с мотором от мотоцикла. Спереди на тележку крепилось под углом самодельное стальное лезвие, которое сносило снег в сторону, а крутящаяся боковая щетка с проволочным «волосом» подметала двор почти до грунта. И вот таких  необычных для простой деревни устройств дядя Вася насочинял много. Всё не вспомню. А и вспомню – места нет уже рассказать.

Вот ему первому и пришло в голову сделать из меня мужчину и украсить жизнь мою невеликую настоящей мужской профессией. Он решил вылепить из меня шофера. Водителя, для начала – третьего класса.

В конце мая, когда школа  радостно сбагривала нас на каникулы,  он тут же приезжал за мной домой и забирал меня на всё лето в деревню. И до осени почти я вкалывал помощником шофера дяди Васи, который на хлеб с маслом

зарабатывал водителем большого бензовоза «УралЗиС-355В. Интересное было время – эти пятидесятые годы. После войны, через десяток лет, страна  из полуразрушенной стала богатой  и доброй к своему народу. Всё было, что людям надо и всё стоило гроши.  Бензин, например, государство хотело, может, разливать народу вообще даром. Но, видимо, постеснялось показывать дурной заразительный  пример. Народ мог запросто пожелать и бесплатной колбасы с бесплатной водкой. Потому цену бензину определили сугубо символическую. Как на электричество и оплату государственного жилья.

А у начальства МТС (машинно-тракторной станции), где дядя мой эксплуатировал здоровенный бензовоз, имелось суровое рабочее условие. Если с утра в машину заливали полный бак, то вернуться вечером он должен был с каплей на донышке. Ну, кружки две-три от силы имел шофер право оставить в баке, чтобы доковылять до МТС. Это обозначало, что он трудился в поту по путевому листу, сам на работе горел и бензин нещадно сжигал, нагоняя нужный километраж. Его тоже до метра начальство расписывало  в путевом листе. Строго было с трудовой дисциплиной. Но никто из водителей, включая и моего родственника, не мог спалить всё выданное на день горючее. Это оказалось  невозможно выполнить. Ну, разве что ездить первые полдня вокруг деревни безостановочно. А по пути пару раз заскакивать в город за сорок километров, а там разворачиваться и дуть обратно, чтобы после обеденного перерыва быстренько, по накатанным маршрутам  закинуть груз или, как мой дядя, бензин по шести бригадам, да на ток.

Но вынудить кататься впустую  матёрого щоферюгу, лет за пятнадцать притомившегося вертеть тугую баранку и  бороться с изготовленной для очень сильных мужиков коробкой передач, никто бы не смог. Все ездили знакомыми короткими путями в нужные места и выработать горючее, да накрутить заданные начальниками километры у них не получалось, хоть тресни. А на въезде в ворота МТС вечером стояла тётка-диспетчер. Она металлическим щупом лезла в бак и замеряла остаток бензина. Потом запрыгивала на подножку и в блокнот списывала со спидометра накатанные километры. Водила, который не выполнял дневную норму по километрам и истраченным литрам, попадал в лентяи и мог запросто помахать ручкой и месячным премиальным и заветной годовой премии в декабре. Но, к счастью, дураков среди шоферов почти не было.

Мы с дядей Васей половину дня крутились меж бригадами и везде успевали. Разливали там по маленьким бочкам бензин из нашей пятитонной, потом он усаживал меня за руль и дрессировал как правильно трогаться, когда и как менять передачи, учил рулить так, чтобы не отваливались руки, добивался, чтобы я по-умному перебирался через кочки и ямки с помощью перегазовки, переключения скоростей и управления тормозами.

Мне тогда грохнуло аж девять лет. Был я для этого возраста рослым пацаном, но всё равно в этом огромном «УралЗиС -355В» я тонул даже на твердом сиденье и глаза мои торчали между верхней дугой руля и приборным щитком. Как я видел и чувствовал дорогу да машину, видя перед носом почти весь капот и только удаленное метров на десять начало дороги, мне загадочно до сих пор. Но сносно ездить я научился месяца за два, причем всего однажды увлекся, выгоняя одной рукой больно кусающих оводов с переднего стекла, и съехал с грейдерной дороги в мелкий кювет. Дядя Вася матюгнул меня в полнакала  для справедливого порядка, а руль не забрал, дал выбраться из кювета самому. Потом мы ехали домой обедать, после чего управлять автомобилем уже никто физически не мог. Я от усталости, а он от непобедимой тяги к кровати, в которой отрубался мгновенно и спал часа три. Ну, а там и рабочему дню подоспевал час сворачиваться.

Пока дядя мой спал, я успевал протереть сухой тряпкой стекла кабины, зеркала, а мокрой – капот, крылья, колеса и боковые отсеки бочки, где прятались шланги и инструменты. Он  просыпался, выпивал две кружки воды, приглаживал мокрыми руками волос и мы ехали ставить машину до утра на прикол в МТС. Проезжали дальше ворот с километр, потом он сворачивал с дороги в степь и катился по ней ещё минут десять. Тормозил, доставал из-под сиденья короткий тонкий шланг, совал один конец его в бензобак, а другой прихватывал губами и втягивал в шланг горючее. После чего резко отводил руку в сторону и вниз. Бензин А-72, красно-фиолетовый от растворенного в нём свинца, плотной струёй и с хорошим напором стекал на траву. Шофером дядя мой был опытным, поэтому успевал выдернуть шланг, когда бензина в баке оставалось литра три. Засунув его обратно под сиденье, он ложился на пол кабины, лез рукой под щиток приборный и колесики на спидометре начинали тихо крутиться. Периодически дядя Вася выныривал, глядел на новую цифирь, ложился снова и наконец устанавливал спидометр так, будто машина прошла на пятьдесят километров больше. Что и требовалось для сохранения шанса иметь и обычные премии и подарочную дополнительную зарплату в конце года. За ударный труд.

Был день обычный. Хороший летний ранний вечер. Мы вернулись с развоза бензина по бригадам  и поехали в степь сливать из бака бензин. Вроде бы как очень много трудился шофер с раннего утра и спалил его до последнего литра. И тут, к моему несчастью и всеобщему впоследствии  волнению за жизнь мою, дядю Васю прихватил банальный понос. Его скрутило почти в узел и лицо перекрасило в синюшный цвет. В таком измененном виде он вывалился из кабины и, зигзагами, со страшной скоростью обогнув бензовоз,  удалился глубже в степь. Там были неглубокие ямки. Куда он и успел-таки добежать и присесть. Ну, сколько дядя мой мог потратить сил и времени в битве с расстроенным кишечником, никто не знал. Поэтому я решил сделать своему наставнику подарок – слить бензин лично. Даже представил картину душевную: вот приползает он, изможденный и ослабевший, чтобы завершить акт обмана родимых начальников, а уже и не надо ничего делать. Способный, даже в меру талантливый ученик уже обдурил руководство наполовину. Останется только цифры на спидометре подкрутить. Плёвое дело. И обнимет меня наставник, похлопает по плечу, как мужчина мужчину, да скажет, что завтра мне положена премия – порулить самому часа на три больше.

Достал я шланг, с трудом свинтил крышку, сунул его в бак, после чего взял  в рот  свободный конец и как дядя Вася сильно вдохнул, чтобы вызвать бензин  на волю. Он с радостью и вырвался из шланга. Я раньше-то и не думал, что сила моего вдоха такая разрушительная и беспощадная. За секунду минимум половина литра А-72 была уже у меня в желудке. В ту же секунду меня заколдовал такой страшный ужас, что я как в сказке окаменел, но по инерции ещё тянул эту вонючую и скользкую жидкость в себя. Только через полминуты, когда бензин невежливо попросился из желудка и рта на траву, я выронил шланг и мы с ним на пару стали поливать землю. Шланг –  легко и весело, извиваясь змеёй под напором. А из меня горючая адская смесь выпрыгивала фонтаном с пузырями, со всеми тремя блюдами обеда и убийственным запахом. Я стоял то на коленях, то на карачках, потом почему-то вскакивал и снова валился на землю. Тут, к счастью, застёгивая на бегу ремень и заправляя рубаху в брюки, с искаженным почти как у меня лицом вылетел из-за машины дорогой дядя Вася, мой наставник и скорая медицинская помощь в одном лице. Он мгновенно выдернул шланг из бака, а меня поставил на ноги, присел, выставил колено и бросил меня на него животом. Бензин хлынул из меня в таком количестве, что на нём запросто можно было бы доехать до города.

– Ни хрена себе! – культурно восклицал одну фразу без пауз мой дядя, попутно заталкивая шланг под своё сиденье, а меня – на пассажирское. Эта же мысль звучала вслух весь наш наземный полет на автомобиле со скоростью самолета до бабушкиного дома. В хате были все. Дед, отец мой, приехавший из города с новой майкой для меня, спортивным трико и кедами, которые я забыл взять. Бабушка и брат отца Шурик под дядино разъяснение события перенесли меня как бак с остатками бензина на кровать. После чего меня вдруг как бы не стало.

Очнулся я в положении  сидя. Сидел, подпертый подушками, на кровати и чувствовал, что в меня вливают что-то горячее с запахом разных трав.

– Глотай, милок, глотай, – гладила меня по спине бабушка Фрося. – Вот ковшик этот допьём, а потом молочка постараемся побольше наглотаться. Оно лучше любого врача, парное-то молочко. И всё опять будет хорошо.

– Не, ну, ни хрена себе! – слышал я дядин голос из угла, где стояла скамейка. – Так ведь думал я, что и не довезу его до дома-то. Это ж этилированная гадость. Мы этим бензином крыс в сарае травим. Нальем вечерком по стакану в углы, да по-над стенками. Они и дохнут к утру. Ну, ни хрена себе!

– Ты молоко всё пей, что бабушка будет давать. – Отец наклонился надо мной и посмотрел в глаза.– Скоро отойдёт. Глаза получше уже.

– Ты, Боря, ехай, а то опоздаещь. Я тут сама. И Аньке не говори ничего. Нервы у неё ни к чёрту из-за вас обоих.

Баба Фрося пошла к столу и вернулась с кринкой молока и кружкой. И пошло народное лечение. То травы, то молоко. И всё. Даже пирожка за три дня не дали.

Зато через неделю мы с моим двоюродным братом Сашкой уже грызли семечки на завалинке и ходили в ближайший березовый колок за вишней ранней. За лесной кустовой вишней. Нарвали ведро. И ещё полную Сашкину кепку сыроежек набрали, которые бабушка нам зажарила, а мы сметали грибочки за милую душу.

– Ну, ядрёна мать! – Поздоровался со мной дядя Вася. Прошла неделя. Он пришел вечером после работы – От же оно как обернулось! Ну живой-здоровый, и ладно! Молоток. Я тебя через две недели в дальний рейс беру. Совхоз коров повезет на семи грузовиках аж под Каспийское море. На луга. У нас тут нет корма коровам. Распахали всё. Так вот мы с Володькой Прибыловым на бензовозах за ними поедем. Заправлять будем по пути. Там через пустыню ехать. Заправок нет. Ни хрена там нет. А под морем зато травы высокой уйма. Поедешь?

– Правда, дядь Вась?!– я просто обалдел от новости. Он кивнул, надел кепку свою в клетку, помахал мне грязной от солидола рукой и вышел в сени.

– Конечно, правда! – баба Фрося подняла подол фартука и в него хихикнула пару раз – Он у нас не врет никогда. А как тебя теперь не взять! Ты ж теперь настоящий, крепкий шофер. Чуток подрастешь, получай права и работай во Владимировке. «Газон» тебе Сухинин, директор наш, всегда найдет.

Я вышел на улицу и три раза высоко подпрыгнул. И три раза прошептал – Ура!

Сколько в жизни бывает сразу радости. И живой остался, не отравился, и грибов наелся от пуза. Не тошнит больше совсем. В дальний рейс еду! И, главное, я прошел испытание. Бабушка много людей видела. Знает , что говорит. И получается, что я и вправду теперь шофёр!

Мне было всего девять лет. Это и много и мало. Мало настолько, что я без стыда мог позволить себе заплакать. Я сел под акацию возле ворот. И заплакал. От счастья, конечно…

Две недели до отбытия в кругосветное путешествие, каким представлялся мне дальний  рейс к Каспийскому морю, тащились как коровы с выгона домой. Вразвалку, вальяжно, дожевывая на ходу какую-то коровью вкуснятину. У коров, полоумных, безмозглых на первый взгляд животных в действительности ума было побольше, чем у некоторых моих городских дружков. Вот они шли ровно по середине дороги от околицы неразборчивой толпой, мыча и сшибая хвостами мух и оводов. Но никто из хозяев не вылетал со двора в волнении, не лез в эту толпу, похожую на медленно ползущую лаву из вулкана. Я киножурнал смотрел в клубе, как эта лава захватывает пространство и подминает под себя всё на пути. Никто не орал истошно и зазывно: – Манька – домой! Или:– Зорька, дура рогатая, а ну как сейчас хворостиной блысну! Бегом во двор!

Не было кроме коров никого на улице. Один пастух, плелся за стадом сзади.  Молодой паренек лет пятнадцати, сивый и обветренный, читал на ходу какую-то книжку и на коров не глядел вообще. Кнут он держал под мышкой и конец его змеёй полз за ним, тонко раздвигая серую пыль.

И вот, когда этот рогатый батальон  вплывал от околицы на улицу и пылил уже напротив первых домов, в недрах коровьей толпы начиналось продуманное движение. Из середины пробивались, толкая соседей полукруглыми боками, те, кому пора было из строя выбираться. Они медленно и плавно прорезали себе путь к выходу ровно напротив своих открытых ворот и исчезали во дворах, мыча «привет» хозяевам. Никто не метался, никто не спешил. Коровы  лениво отделялись от массы общей там, где надо было заходить домой. И я точно знаю. Что их никто не дрессировал, веревками за рога во двор не волок, и пинками не приучал сворачивать домой вовремя. Точно так же они удалялись самостоятельно с утра на выгон. Хозяин раненько отворял калитку, потом стойло и шел по своим делам. Но никто из коров не вылетал пулей из своего сарая на улицу и не носился по улице, не зная что делать и куда бежать. Стадо собиралось постепенно. Когда общий шум и разноголосое мычание приближалось к калитке, коровы неторопливо выплывали из стойла и через открытую калитку тихо присоединялись к идущим на пастбище. Пастух как обычно плелся позади и никогда не оглядывался. Незачем было. Ни одна корова никогда не опаздывала и её не заворачивало в другую сторону.

– Дед, а, дед! – как-то раз достал я Паньку своим неожиданным предположением – Может человек от коровы и произошел, не от обезьяны?

.Обезьяны все дурные. Как попало носятся без смысла, на деревьях часами болтаются, пользы никакой от них. К нам прошлый год в Кустанай зоосад приезжал. Вот они по клетке прыгают туда-сюда. Им спиливают деревья с ветками, забивают от пола до потолка и они на них висят по два часа. Какая от них польза. Шерсти нет, мясо их не едят, работать они не могут, читать-писать тоже. Как мы могли от таких идиотов произойти? Коровы вон какие умные.Только не разговаривают.

Дед Панька в это время стоял напротив зеркала и менял повязку на том месте, где у него давно, до войны, был правый глаз. Он аккуратно складывал кусок бинта квадратиком и укладывал его в пустую глазницу, потом отрезал нужный размер бинта, сгибал его вдвое по длине и помещал на белый квадратик. Сзади, ниже затылка, дед вязал бинт бантиком и так ходил день. На ночь он всё снимал и выбрасывал, а с утра опять сооружал повязку новую, белоснежную. Причем бинты покупал только накрахмаленные.

– Дурак ты, Славка, – откликался дед с большой задержкой. Пока бинт не устраивался удобно на том месте, где осколок разворотил ему часть скулы и вырвал глаз. – Я вот произошел от мамы с папой.  Папу звали Ваней. И бабушка твоя от папы Тимофея произошла. А ты от Бориса. Они  кто, шимпанзе? Или быки производители? Человек произошел от человека, внучок. Хороший от хорошего. Дурак и сволочь – от сволочи. Веришь мне?

Деду я во всем всегда верил и просто кивнул, но очень сильно. Чтобы дед не сомневался.

Он и не сомневался. Верили деду все без исключения. Маленькие потому, что у него было несколько прутиков гибких от какого-то непонятного куста. Назывались они вицами. Держал дед их только для детей. Взрослых пороли розгами. Они были потолще и брали их с каких-то других кустов. Розгами в деревне пользовались редко. Только если  виноват был казак серьезно. Ну, скажем, с чужой женой зачудил, замиловался, да сманил на совхозный сеновал за деревней. И то до самой порки собирались старики, обмозговывали степень тяжести преступления.  Если виноват был только он и взял женщину хитростью да обманом, то с ним сначала говорили, расспрашивали, уж когда подтверждалось худшее, то назначали количество «горячих», день и час экзекуции, на которую собирались только желающие удостовериться, что охальника приструнили. Это был обманутый муж, родственники его, старики из числа советников на круге. Опозоренную жену на порку не брали. Вспоминаю я это сейчас, в двадцать первом веке, да и то по рассказам отца, когда мне перевалило за двадцать. Никто из детей в том же 1958 году об этом не знал, не слышал и даже не догадывался. Хотя мне взрослому после рассказов отца было жутковато от того, что в конце пятидесятых, когда в глухие деревни уже ворвалось электричество, прекрасные фильмы возили из города в клуб, когда почти у всех стояли радиолы с пластинками, радио пело в домах и на столбах, когда всех обязывали подписываться на газету «Правда» и по желанию на всякие другие, вот в это цветущее и радостное время казаки жили прошлыми законами своими, диковатыми и непререкаемыми.

Зато нас, малолеток, вицами угощали часто, причем за пустяковые проступки  и ослушание взрослых. Вицу мочили, снимали с тебя штаны и отстёгивали с десяток простых стежков. Без оттяжки.  В нашей семье это делал дед Панька, в других либо тоже деды, либо отцы. Девчонок не пороли, и то хорошо. Они отбывали наказание в трудовых повинностях. На перегуртовке лежалого сена, на прополке самых сорных грядок, на бесконечной беготне в сельпо за всем, что желали старшие. Ну и, самое ужасное, девчонкам неделю, а то и две не разрешалось есть карамельки с леденцами и пить газводу, которую наливал возле клуба старый немец Григорий. Гюнтер по-ихнему. Я становился под дедовскую вицу раз пять-шесть. Точно и не вспомню. За ночёвки с двоюродным брательником Сашкой в лесу без спроса. Ну, еще за то, что тягал у дяди Васи втихаря из мягкой блестящей бежевой пачки с заграничным названием «Jebel» тонкие, пахнущие живой луговой травой сигаретки. Меня могли не поймать вообще. Дядя Вася курил Беломор, а сигареты эти  держал для форса. Вот приходят к нему, допустим, гости из местных механизаторов, деревенщина кондовая, садятся они треснуть по стакашку самогона, а он после второго розлива небрежно так кидает на стол не советское, запашистое курево и ещё небрежнее пробросом вставляет, откусывая соленый огурец: – Кури, мужики! Знакомый из Франции прислал.

Мужики шалели и осторожно курили одну на всех, задумчиво упираясь взглядами в потолок и причмокивая губами. Совесть была у каждого и она не позволяла изымать у доброго щедрого друга весь драгоценный импортный подарок.

В дни, когда самогон не употреблялся и хвастаться было не перед кем, «Джебел» лежал на крыше буфета. Я туда заглянул случайно. Искал по всей хате маленький перочинный ножик, который отобрала бабушка, чтобы я «с зелёных соплей» с ножами не привыкал ходить. И вполне могла отнести его для верности через дорогу, в дом дочери Вали и её мужа Василия. Подальше с глаз. Взял я тогда одну маленькую сигаретку, Зажал её верхушку резинкой трусов, майку выпустил поверх трико и осторожно, чтобы не поранить сигарету, взял в сенцах наших бабушкины спички возле керосинки и ушел в наш «скворечник «М-Ж», где с упоением  мелкими затяжками и высосал сигаретку. Покуривать я начал год назад на чердаке дома друга Витьки. Воровать папиросы было не у кого. Ни его, ни мой отец не курили. Мы набирали возле магазина по горсти «децелов», окурков, значит. Потом Витька приносил из дома газету, мы лезли на чердак, рвали там газету на прямоугольные кусочки, на большой остаток газеты потрошили « чинарики» и с помощью слюны скручивали длинные, туго набитые коктейлем из разных табаков трубки. Напоминали они всё, что угодно, но не папиросу и не сигарету. Вот их мы и поджигали, втягивая дым сначала без затяжек. Чтобы пообвыкнуться, а потом потихоньку начинали запускать дым в горло. Люди, которые проходили мимо Витькиного дома, вполне могли подумать, что в нём живут два ещё живых, но смертельно пораженных туберкулезом пацана. И, возможно, нас жалели. Кашляли мы страшно, до слёз. Но острое желание протиснуться в число взрослых мужиков побеждало и отвращение к едкому невкусному дыму и желание эти «не пойми что» затоптать. Наконец через неделю настал день, когда дым проскочил внутрь без осложнений. Мы высадили по целой длинной трубочке и с трудом спустились с чердака. Голова вращалась как карусель в парке, ноги были набиты ватой, а глаза различали только черный и белый цвета. Но зато с тех пор и я и друг мой прикоснулись к миру взрослых и стали покуривать не то, чтобы часто, но регулярно. Привыкли мгновенно, раза с пятого не курить уже и не могли. Я так и курю до сих пор. Правда, последние  шесть лет только электронные.

Ну, так вот. Отвлекся слегка снова.

Пошел как-то мой дед Панька к дяде Васе и поинтересовался, прервав прослушивание моим культурным дядей пластинки с комсомольскими песнями в исполнении хора с оркестром. Я сидел там же, рядом с радиолой, и пытался понять слова про героизм комсомольцев.

– А чего ты, Васька, в наш нужник шастаешь? – спросил  дед ласково, но строго.– Свой на переучет дерьма закрыл что ли, а?

– Не понял! – не понял дядя Вася и перешел из лежачего положения на диване в сидячее.– Ты чего, Панька? Какой переучет дерьма? Ты вроде трезвый, А?

– Ну, вот гляди, – дед достал свой кисет, развязал и сунул дяде моему в нос. Дядя Вася осторожно вдохнул запах из кисета.– Чуешь, что это?

– Чего тут чуять? Самосад, он и есть самосад. Но хороший. Запашистый.

– А у меня в нужнике пахнет вон теми твоими, не советскими. Как одеколоном тройным.

– Да ладно! – очень вежливо возразил Дядя Вася.– Вот когда у меня в нужнике  самосадом пахнет, который я не употребляю, я к тебе, Панька, имел претензию хоть один раз? Ходи к нам на здоровье. У нас нужник и побольше, поглубже, да и щелей нет, не продует.

– Поглубже у него…– хмыкнул дед и поправил повязку на бывшем глазу. -Мне в нём плавать что ли надо? Поглубже… Это вон ты сынку своему скажи, Ваську, чтоб после себя проветривал. Раз отец самосад не курит, а только папиросы благородные, да сигареты иностранные.

Ё!!! – заорал вдруг дядя Вася и спрыгнул с дивана. – Так чего ж получается-выходит? Васька мой дымит уже! Это в восемь лет! Ну, гаденыш!!!

И он стал расстегивать ремень. Но дед его вовремя остановил. Вот, мол, вернется сынок, тогда и снимешь. А сейчас просто зря штаны спадут. Без смысла.

– А ну, погодь. – дед  погладил волосы и на минуту ушел в себя. А когда оттуда вышел, задумчиво произнес. – То есть, самосадом в нужнике пахнет у тебя, значит Васёк твой гребет его у меня на сушилке в сарайке. А у меня в «скворечнике» прёт твоими чужеземными, значит, что?

И они оба повернулись ко мне. Возможно я в ту секунду разбудил в себе совесть и чувство заметной вины, да слегка смутился и покраснел. Только дядя Вася заржал как его молодой конь Булат. А дед одним глазом уперся в меня как вилами и тихо сказал:

– Ну, внучок, пошли. Вицу мочить сам будешь. В бочке возле баньки. Там и ответ станешь стойко держать.

После десяти виц примерно по всей территории задницы дед меня отпустил без слов. И рукой махнул. Иди, мол, не маячь. Свою порцию получил.

Я после этой порции садился как тяжело раненый дня три. Потом прошло. И воровать папиросы я перестал, ходил к сельпо и собирал незаметно бычки.

Ну а про остальные отношения мои с вицами рассказывать некогда уже, да и скучно.

В общем, две недели после моего злоупотребления бензином А-72 пролетели быстро. Мы с Сашкой бегали в ближайший березовый колок каждый день, рвали вишню и собирали грибы, а брательник мой ещё лазил попутно на деревья, где гнезда вороньи. Он совал в гнездо руку, доставал три-четыре яйца и прямо там их колол и выпивал. Предлагал и мне, но я никаких яиц, даже куриных, не любил и не ел. Потом мы с ним ходили раза три в страшный лес за восемь километров. Лес этот и назывался  Каракадик по- казахски. Чёрная, значит, опасность. Там, в глухом лесу, через который не шла ни одна дорога, откуда-то взялся искусственный котлован с берегами и дном из липкой серой, почти голубой глины. Туда непонятно как забредало с пастбища много коров. Мы купались в совершенно чистой и теплой воде, получая удовольствие, которое могло быть и более ярким, если бы не кусали оводы. Их там было десятки тысяч. Они садились и на коров. Но у них, в отличие от нас, имелись хвосты-хлопушки. А когда плывешь – руки в работе. Отмахиваться нечем. И жалеешь, что ты не корова. Но удовольствие от купания нельзя было сравнить даже с нападениями самых злых оводов. И домой мы прибегали слегка изъеденные этими зверскими мухами, но радостные и счастливые.

И вот утром в понедельник пришел к нам дядя Вася и сказал, что через час выезжаем в дальний рейс. Что надо взять мне одеяло и какую-нибудь старую подушку. И больше ничего. Остальное он уже всё взял.

Баба Фрося достала из сундука одеяло верблюжье десятилетнего примерно возраста, подушку маленькую из гусиного пера, затолкала их в холщовый мешок, после чего перекрестила нас обоих, повернулась лицом на «красный угол», где под красивой ажурной окантовкой из тонкой полупрозрачной ткани скопилось четыре разных иконы в медных окладах. Пока она шепталась с ликами Господа, его мамы и двух почитаемых святых, мы вышли, затолкали мешок за спинку сиденья и сели по местам.

– Ну, мать твою! Погнали! – сказал весело дядя Вася, завел движок, воткнул первую передачу. И мы погнали. Почти на другую сторону Земли. Туда, где росла высокая, истекающая соком трава, цвели невиданные цветы и плескалось огромное и таинственное Каспийское море, которое для завершения своей славной жизни выбрала сама великая река Волга.

Глава четвертая

Мы с дядей Васей ехали к морю. Каспийскому. До этого потрясающего события меня возили только через Москву в Киев. К родственникам мамы и бабушки. В Киеве жила бабушкина сестра полячка тётя Катя.

Но туда меня возили как чемодан с глазами. Только фотографии отца зафиксировали  моменты этого путешествия, по которым я пытался потом вспомнить и Москву и Киев. Маленький я был тогда. Шести лет не успело исполниться. Так ничего и не вспомнил толком.

А сейчас я, девятилетний орёл, наравне со взрослыми мужиками из каравана грузовиков, везущих коров на прикаспийские сочные травы, работал помощником шофера дяди Васи. И его ответственность за удачное завершение тысячекилометрового пробега по дорогам и без них сразу же частично перевалилась на меня. Я ехал справа от шофёра, у меня не было ни руля под руками, ни педалей внизу, но я сосредоточенно повторял внутренними, незаметными даже себе движениями всё, что делал на дороге он.

Путь наш  лежал из кустанайского июня 1958 года в другой совсем июнь, который гладили то ласково, то зло, совсем другие ветры, в котором иначе светило солнце и не такие как у нас росли деревья и травы, не те бегали суслики и летали незнакомые птицы. Так я думал. Мне казалось, что уезжаем мы не из Владимировки, а с любимой планеты на другую, неизвестную, где тайн и загадок больше, чем на нашей.

– А карта у тебя есть, а, дядь Вась? – забеспокоился я, когда мы только выезжали из Кустаная. До этого от Владимировки все сорок километров мы ехали молча. Я представлял себе всякие неожиданности на долгом пути, а дядя Вася, по выражению лица его, думал о чем-то весёлом. Наверное, о скорой свадьбе дочери нашего дяди Кости и сына тёти Марии, которая шесть лет назад после смерти от болезни её мужа переехала в деревню из города с подростком Серёгой. Он как-то быстро вырос в большого, похожего на какого-то видного артиста мужичка. Свадьба намечалась на июль и мы должны были успеть вернуться.

– Карты? – не расслышал, наверное, он. – Взял я карты. На передышках играть будем в «дурня». Денег у тебя  нет, потому будешь терпеть мои щелбаны.

Мне стали вспоминаться все проигрыши мои дяде Васе вечерами в деревне и сами щелбаны с оттяжкой, после которых, казалось, что на их месте волос больше расти не будет.

– Географическая карта! – заорал я пискляво, чтобы голос не совпадал с басовым хрипом движка. – Как ехать без карты? Вон в океанах даже корабли по картам плавают. А там где дороги? Плавай себе как вздумается. Нет же, они по картам плавают.

– Не плавают, а ходят. Утки плавают, – дядя глянул на меня с любопытством.

-А ты откуда знаешь? Книжку какую-нибудь читал? Ну, там пишут правильно всё. А я вот на пастбище за коровами мотаюсь туда-сюда уже шестой год. Можешь мне глаза завязать, я так доеду. Под сидушкой возьми полотенце, да глаза мне замотай. На затылке узелок оставь. Так и поедем. И ты думаешь – промахнусь? Ещё побыстрее самих грузовиков долетим. Давай, заматывай глаза мне. На спор! Спорить на что будем?

– У тебя шуточки, дядь Вась, как для пацанов из детсадика, – обиделся я. Повернулся к боковому окну и стал рассматривать начало степи. Ехали мы по грейдерной насыпной дороге. Её не асфальтировали, но так укатали, что она была ровной. Сбоку от дороги вровень со скоростью машины нашей высоко над травой летела ворона. Куда она так торопилась? Я оглянулся назад. Никто за вороной не гнался. Серые кустики, которые  росли  ближе к дороге, лепились друг к другу. Наверное, их посадили так  специально, чтобы корни укрепляли землю и вода от дождей и снега не размывала грейдерную насыпь. Дальше от дороги они торчали как попало вперемежку с желтоватой низкой травой. Она ближе к горизонту сливалась в широкую сплошную желтую полосу, по которой гулял ветер и солнечные лучи. Поэтому горизонт казался живым. Он шевелился и переливался всякими оттенками. Серым, желтым, голубым и красным. Между горизонтом и нашей машиной изредка попадались островки ковыля, несозревшего ещё и потому не очень пушистого. Но и они имели не один оттенок. Белые перья на секунды становились то розовыми, то стальными с голубым отсветом. А когда их крепко клонил ветер, то и стебли переливчато светились перламутром. Степь я видел часто рядом с владимировскими лесочками и далеко за Красным кордоном, развалившуюся вдаль от страшного леса Каракадик на десятки километров. Она даже с высоты нашего щенячьго роста видна была до края Земли. Степь лежала на ровной как бесконечный стол земле и от ковыля, цветов желтых, синих и бордовых шла вверх к небу её сила. Она чувствовалась физически потому, что даже воздух над ней дрожал от вздымающейся ввысь мощи земли степной.

Хорошая дорога закончилась как-то слишком уж быстро. После города Рудного мы резко свернули на юг и по самой отчетливой, накатанной  пыльной и вдавленной слегка в грунт дороге на хорошей скорости катились в пустоту.

– На Тургай пойдем. Так быстрее. Да и посмотреть есть на что возле озер и на озерах. – дядя Вася на  ходу снял легкий пиджак, рубашку и остался в голубой майке, пятьсот раз стираной и похожей на тряпьё, какое мы в городе сносили старьёвщику Харману. – Другая дорога тоже есть. Она через Россию идёт, через Орск, потом опять выбегает в Казахстан, в Актюбинск. Но это – поскучнее дорога. Да и длиннее.

– А порулить дашь? – Без особой надежды спросил я, снимая с себя лёгкую вискозную кофточку. Майка под ней была белая и такая новая, что мне стало неловко перед дядей.  Я её тоже скинул и бросил за сиденье.

-А! Ты же дублёр. Половина моей зарплаты – твоя!

Машина остановилась прямо в колее. Дядя Вася вышел на простор, потянулся, сорвал серую травинку и растер её пальцами.

– Вот это, я понимаю, натуральная горькая полынь! Вот и ста километров не прошли ещё, а к югу жизнь уже другая. Ишь, как пахнет. В дом повесь на занавеску – ни одного комара не будет, ни одной осы и моли. Ну, чего сидишь. Вот руль. Давай бегом!

Я выскочил из кабины с той же скоростью, с какой ехали, взлетел на щоферское сиденье и лихо стартанул без дяди Васи, который машину-то обошел, но снова прицепился к другому кустику полыни. Выдрал его и, вдыхая аромат, довольно резво побежал за бензовозом. Он вскочил в открытую дверь и без слов огрел меня не очень жестким кустиком по лицу. Полынная пыльца разлетелась по кабине, а тонкий её слой прилёг на всю мою маленькую рожицу. Так что ехал я в ароматизированном состоянии, чихая и вытирая слезы, разбуженные едким  желтым порошком. Он, кстати, создал в кабине почти лесную атмосферу. Когда цвела полынь на полянах в наших ближних деревенских лесочках, так легко дышалось тем острым и подстёгивающим запахом, что хотелось бегать без остановки и веселиться.

Наверное, есть в полыни  какие-то витамины, от которых добавляются силы и возникает радость.

Дядя Вася уложил локти на окно, кисти его с полынной веткой между пальцами висели над подножкой, а щеку он удобно пристроил на руку и задумчиво глядел вперед, по ходу машины. Так мы проехали километров сто, не меньше. Я даже подумал, что он уснул. Оторвал взгляд от колеи, повернулся и крикнул: – Эй, дядь Вась, ты тут?

– Эх, задумался маленько! – он выпрямился, вдавил спиной сиденье, а ногами  пол. Потянулся. –  Не  привыкну никак к этой земле. Сколько лет езжу сюда, а никак вот. Ровно на другую, хоть и похожую  планету меня заносит. Я и думаю, что на самом деле где-то ближе к краю неба должны быть ещё такие же. Ну, вот сам посмотри: сто километров назад всё было так же, как на Земле. Трава, деревья. А теперь что? И небо другое. Пониже как бы. И цвет земли под колесами не такой как везде. Видишь – бурый цвет. Трава в нашей степи всё равно зеленее, а тут рыжая, на траву-то не похожая. Это здесь специально прилепили здоровенный кусок от другой планеты. Чтобы мы знали. Вот знаем теперь, да? Ты в Бога не веришь?

– Не, не верю, – я прибавил газу и переключился на четвертую.– Отец говорит, что раньше, до всех религий, давно очень, у человека не было страха никакого. А раз его не было, то он не боялся убивать, воровать, обманывать и разбойничать. Ну, если он всех обманывал, то у него и совести не было. А потом умные старики собрались и придумали много разных богов. Ну, прямо на все случаи жизни. Бог огня был, ветра, солнца, ещё какие-то. Вот, отец рассказывал, прибьет кого-нибудь молния или солнце всю пшеницу сожжет, или вода поселок затопит и вся скотина потонет. Есть нечего. Старики тогда и говорят мужикам, что это боги их наказывают за плохое поведение. Что надо им молиться, бояться их и других людей не убивать, не разбойничать и не обманывать. Стал человек бояться богов и плохого меньше делал. А сделает сдуру чего плохого, то дрожит потом, ждет наказания.

– А он откуда узнал, батяня твой ?  – засмеялся дядя Вася. – Вон у нас в деревне все воруют, врут где надо и не надо, всё ещё как в тридцать седьмом брехливые доносы на соседей пишут в сельсовет. На тех, кто живет получше, у кого коров пять штук, да курей табун. И Боги где? Чего не заступятся? Кого молнией пришибло из этих гадов? Никого.

– Не знаю, – я заслушался и пропустил глубокую ямку,  а за ней сразу и кочку. Нас подкинуло, дядя Вася врубился в потолок затылком, а я не достал.

– Отец говорит, что разные народы своего Бога придумали потом в разных местах, но уже одного. У кого Христос, у кого Будда, у других Аллах. Что вроде бы как Боги смотрят за своими людьми и чуть что – наказывают. Потому каждый своего Бога боится, а в церквях и дома ему всегда говорят, как они его любят и уважают. В общем, Бога придумали для того, чтобы его боялись.Тогда меньше плохого люди творят. А я почему не верю? Потому, что всё равно он никому не помогает. Ни мне, ни родителям, да никого не видел я, кому бы он помог получше жить. А бояться мне неохота. Не люблю бояться.

– Ты, Славка, шкет, а говоришь – как вроде вырос уже, – дядя Вася  повернулся ко мне и нагнулся прямо к уху: – Запомни. Батя твой нарочно тебе про бога такое говорит. Чтобы ты коммунистом стал. А на самом деле – глянь хоть куда. Откуда всё взялось? С Луны свалилось? Волшебной палочкой Дед Мороз махнул и всё на земле сделал. Хрена там. Бог нас создал. И Землю. А её он приспособил для разной жизни. Вот здесь не живет и не растет то, что растет и бегает вон там. О! Так человек не придумает. И Дед Мороз. Только Господь! Глянь, красота какая! Само по себе такое не родится. Божья это воля.

И дядя Вася перекрестился три раза.

– Ну, ладно, – сказал я. – Мне всё нравится. Мне жить интересно. И радостно. А бояться мне бога пока нечего. Даже если он есть.

– А сигареты у меня таскал? – дядя Вася громко засмеялся.

– Так дед меня наказал уже. Вицей десять шпыней отвесил.

– Дед! – дядя хмыкнул и уставился в моё боковое окно. – Это господь тебя выпорол дедовской рукой.

– Не возражаю,– сказал я. Лишь бы он прекратил болтать про несуществующие чудеса и про Бога тоже.

– Гляди! Вон туда гляди! – закричал дядя Вася и перегнулся через мои руки, мешая рулить и видеть дорогу.– Сайга! Мать твою, сколько сайги! Какой табун. Гляди!

– Ты ж висишь на мне, я дорогу потерял, руль не могу повернуть! – так истошно завопил я, что дядю отбросило моим воплем к его двери. Он открыл её, руками  вцепился в крышу кабины сверху, а ноги приспособил на порог двери и разглядывал бегущий табун сверху. Я, как заводная игрущка, которую сзади ключиком закрутили до упора пружины, делал два движения головой,  Влево, чтобы наблюдать бег сайги и обратно прямо, глазами на дорогу. Раньше я не видел сайгу живьем. Только на рисунках и фотографиях в детской энциклопедии. Знал, что это один из подвидов антилопы, что в степях, полупустынях и в пустыне Кызыл-Кумы нашей республики её очень много. Что она грациозная, мощная и может бегать со скоростью восемьдесят километров в час, умеет плавать и ест любую траву, даже ядовитую для других животных. Я держал скорость в пределах шестидесяти из- за внезапных неожиданностей на дороге, но очень хотелось увидеть самому, что сайга может нестись быстрее.

-Дядь Вась! – закричал я неожиданно для себя громче, чем всегда.– Можно я дам восемьдесят?

– На кой чёрт? – он нырнул на пару секунд головой в кабину.

– А они тоже возьмут восемьдесят!

– Давай, только недолго. А то загонишь их насмерть! – дядя вынырнул на волю и засвистел сайге через два пальца. Держался за крышу он одной левой и это напомнило мне цирковой номер из брезентового «шапито», который заезжал в Кустанай. Там воздушный гимнаст летал над зрителями и держался за перекладину левой рукой, а правой рассылал всем воздушные поцелуи.

Я вдавил педаль акселератора в пол. Пришлось оторвать зад от сиденья и крепче вцепиться в баранку. Спидометр лениво передвинул стрелку на цифру 80. Табун бежал вровень с машиной, которую подбрасывало, сносило на мгновения с дороги, снова возвращало и подбрасывало на мелких ухабах.

Минуты три я держал скорость, потом появилась голова учителя и наставника, которая  скомандовала:

– Опускай на шестьдесят, через минуту на сорок и начинай тормозить. Потом остановись. И мотор заглуши!

Выполнил я всё на удивление правильно. Бензовоз, издавая замысловатые металлические хрипы и скрежет, довольно плавно остановился.

– Смотри! – дядь Вася спрыгнул с подножки, обошел машину с капота и открыл мою дверь. – Вылезай и смотри.

Потрясающе! Весь табун моментально остановился вместе с нами. До ближних сайгаков от дороги было метров сто пятьдесят, не больше. Своим отличным зрением я разглядел и табун целиком и некоторых антилоп, которые стали спокойно щипать траву. Бока их не раздувались как меха у гармошки, дышали они ровно и вели себя так, будто нас уже не было.

Красивые  они, эти сайгаки. Даже горбатый, крохотным хоботом свисавший над губами нос их не превращал в уродов. Тело ладное, сделанное из одних мышц, короткий хвост, забавная расцветка. Спина – темная широкая полоса, сужающаяся на шее и хвосте, плавно стекала на бока и на них была уже бежевой, а брюхо и короткие ноги выглядели серыми.

– Как они на таких ножках несутся под восемьдесят километров? – удивился я вслух.

– Дело не в длине ног,– дядь Вася потихоньку пошел к табуну. Я, естественно, ещё медленнее – за ним. – Дело в сухожилиях. В них сила. Не только у сайгаков. У всех. И у людей тоже. Видел же во Владимировке как худой и костлявый на вид Морозов Колька ГАЗ- 51 за передок от земли отрывает. А здоровенные бугаи вроде Шурки вашего и отца твоего – шиш. Не могут. Сила у всех в жилах, пацан. Тренируй сухожилия – будешь всех на землю валить.

– А научишь? – я обогнал наставника, не отрывая глаз от антилоп.

– Напомнишь – научу. А то у меня и без тебя делов не вздохнуть.

Сайгаки были разные ростом, между ног у родителей болтались сайгачата, ни один из которых на бегу не отстал от табуна. Одни взрослые были погрубее на вид и со странно выгнутыми рогами. Другие выглядели элегантнее и рогов не носили. У всех были смешные уши и носы.

– С рогами которые – это ихние мужики, – уловил мой взгляд дядя. – Зовется мужик сайгачий «маргач».

Сайгаков было очень много. От ближних к нам до самых удалённых было метров триста. И в длину табун растянулся на полкилометра.

– А польза от них есть?– спросил я.

– Нет от них ничего, кроме рогов. Мясо. Правда, вкусное, но не ест его никто. По деревням говядину, баранину и свинину девать некуда. А из рогов берут середину на какие-то лекарства. А сами рога идут на пуговицы и разные украшения.

Мы ещё постояли метрах в тридцати возле стада, полюбовались, да дальше поехали. Дядя Вася за руль сел. А я всё глядел на табун. Мы тронулись и табун зашевелился. Машина покатилась резвее, побежали и сайгаки.

Х-эх! – обозначил своё удивление дядя Вася.

Я тоже повторил с выражением – Х-эх!

И мы поехали дальше. Дело делать. И природу смотреть..

Только теперь дошло до меня, что я устал и руки мои как гипсовые застыли и не разгибались до конца. Ноги, наоборот, не сгибались.  Не уходило чувство, что руль ещё в руках, а ноги по очереди нажимают педали акселератора, сцепления и тормоза.

– Ты ногами чего сучишь? – засмеялся дядя мой, закуривая «Беломорину».– Судороги что ли начались? Тебе, видать, рано ещё рулить. Курить будешь?

– Сам кури! – разозлился я. – Вы теперь все подкалывать будете про курево? А мне десять лет, между прочим, через два с половиной месяца. Во Владимировке, если десять лет пацанам есть, их вон в одиночку в город отпускают в кино или за инструментами какими. Вовка Кнауф на той неделе за новым рубанком ездил. Взрослый потому что. Одиннадцатый год пошел. И тоже, между прочим, курит.

– Ну, ладно. Тоже курит. Ха-ха, – задумчиво сказал  дядь Вася. – С Вовкой не равняйся. Он, первое дело, немец. Значит, ничего не перепутает и везде всё сделает, как ему сказано. Второе дело – он у матери один и рубанок нужен ему. У них на полу три доски вздулись. С улицы весной вода в подпол протекла. Он и строгать будет, и доски менять. Как отец помер – он с восьми лет за него дома всё правит. А курит – так что теперь?! Раньше начал, раньше и помрет. А тебе куда спешить?

– А деду Антону Кузнецову сколько?

– Вроде семьдесят три. Хочешь сказать, что его ни махра не берет, ни бражка? – он на секунду уронил голову на руль, потом повернулся ко мне. Глаза его грустили. – У меня отец мог жить до ста. Как бык был. Не болел сроду. Но пил лет с тридцати, когда мама померла от воспаления лёгких. И помер в сорок семь. Сорок семь для взрослых – как для вас, пацанов, три годика. Рано, значит, помер батя. И курил по две пачки в день под водку-то.

Дед Антон проскочил смерть. Повезло. А везёт единицам. Но и он весь больной насквозь. Ты просто не знаешь. Дышит плохо. С сердцем раз пять лежал в больнице. Ноги у него еле ходят. Желудок больной. Печень тоже. Он из районной поликлиники не вылезает. Зачем такая жизнь, особенно в старости, когда и так уже радость ушла вся. Он бражкой каждый день болячки свои заливает и их не чувствует по пьянке.  Жить ему мало  осталось. Точно говорю. Так что, лучше не кури. Не пей.

Мы оба задумались и ехали  молча. Я разминал затёкшие руки и ноги, а он чуть слышно  свистел что-то незнакомое. Солнце незаметно проплыло над нами  ближе к  краю  неба и  уже  не было золотистым, а перекрасилось в тусклый оранжевый цвет. Я долго смотрел на него и думал о том, что раньше никогда не наблюдал за солнцем и вообще редко глядел на небо. Ночью  так вообще почти никогда. Заставляли  ложиться спать. Серый пейзаж степи под потускневшим солнцем неожиданно ожил. Вдали, если смотреть в сторону от солнца, мелькали и гасли белые и сиреневые блики. Их бросали в разные стороны  отполированные ветрами разные камешки, неизвестно  откуда взявшиеся в степной траве. Низко над землёй летали, пересекая друг другу воздушные дорожки, маленькие птицы с длинными клювами и коротенькими крыльями. Когда они делали виражи, от гладких клювов и глянцевых перьев тоже отскакивали частички ломающихся лучей солнца, которые рисовали на фоне пока голубого ещё неба смешные сверкающие абстрактные фигурки.

В своё окно я видел вдали неведомую мне раньше жизнь, спрятавшуюся меж пучков трав, невысоких кустиков и невысоких бугорков кем-то приподнятой снизу земли. Из ниоткуда вдруг появлялись желтые живые столбики. Одни поменьше, а другие, почти коричневые, ростом повыше.

– Суслики и сурки. – Поймал мой взгляд дядя Вася. – Они сейчас все нырнут обратно в норки. И мыши тоже. Ты их просто не видишь.

– А зачем? Стоят себе, греются да на машину любуются. Тут ведь мало кто ездит. – Мне было так интересно наблюдать за ними, что подмывало попросить дядю остановиться.

– Ты вверх посмотри,– сказал он и показал пальцем на небо.– Голову вытащи из кабины и гляди, что дальше будет.

Высоко над степью, как раз там, где внизу торчали суслики, не летел,  а висел на своих неподвижных огромных крыльях большой беркут. Казалось, что он встал длинными мохнатыми  ногами на затвердевший под ним воздух и чего-то ждал. Собрался я рот открыть, чтобы спросить, чего он затормозил. Но не успел. Беркут мгновенно сложил крылья и стал падать как мёртвый. Будто его насмерть подстрелили с земли. Тут же все суслики и сурки исчезли. Беркут падал не как мешок из перьев, а головой вниз. Прошло секунды три всего, а он уже почти плюхнулся на траву. Я даже глаза закрыл. Жалко его стало.

– Ты гляди, гляди! – Дядя Вася толкнул меня в спину.– Пропустишь главное!

Я открыл глаза ровно в тот момент когда беркут в двух метрах от твердой степи резко распахнул крылья, вытянул ноги и коснулся земли. И сразу же взлетел почти параллельно линии горизонта, медленно поворачиваясь вправо и набирая высоту. В его когтях извивалась и надеялась вырваться длинная серая змея.

– Всё, – подытожил дядя мой без выражения. – Гадюке хана, а орлу ужин хороший. Закон природы. Змея ест одних, а её едят другие.

Мне было жаль и змею. Я опустил голову и не стал наблюдать за беркутом.

– Дядь Вась, а мы сами когда есть будем? – ужинать мне совсем не хотелось, но что-нибудь сказать надо было обязательно. Чтобы словами перебить застывшую в мозге картинку, на которой в огромных как клещи когтях трепыхалась обреченная змея.

– Ночевать встанем, тогда и поедим. Это часа через три. Мы уже шестьдесят километров едем по тургайской степи. До Тургая самого два часа ходу. Но мы сейчас  вильнем  влево и я тебе покажу такое, что всё жизнь будешь помнить и друзьям рассказывать. – Дядя мой сунул руку за спинку сиденья, достал рубашку и на ходу, меняя руки на баранке, надел её аккуратно и ровненько. Пуговицы прямо к петлям. Я засмеялся. Ловко у него получилось.

– А куда вильнем-то? Далеко? – мне было все равно – далеко или близко, но после сцены с беркутом надо было говорить вслух, чтобы  забить голосом мысли об орлиной охоте.

Он не ответил сразу. Он вытянул шею и высматривал что-то в траве.

– Ага! Поймал,– шея приняла нормальное положение. Мотор хрюкнул, потом застонал и машина побежала шустрее. – Дорожку топтаную поймал. От ГАЗика шестьдесят девятого. Егерь тут местный мотается. Машина старая у него, с пятьдесят третьего года, но щины новые поставил. Протектор свежий.  По его следам мы как раз туда и попадем. Там несколько озёр. По научному – система озер. Штук пять. И все с одним названием – Сары-Копа.

Еле заметный в примятой траве след повел нас на пологий  бугор, поднимающийся над равниной степи с большой неохотой, будто что-то бережно охранял и не желал пускать наверх. Но перед нашим бензовозом и власть природы бессильна оказалась. Бугор сдался и мы с поднятым выше горизонта капотом перевалились через его острый хребет. И когда нос машины опустился, я даже не понял, в какую страну мы попали.

– Дядь Вась…– прошептал я, когда замолчал мотор. – Это и есть другая планета, про какую ты говорил на выезде из города? У нас же бензовоз обычный, а не машина времени. Мы ведь не могли на нём случайно заехать в Африку?

– Подарок тебе от дядьки твоего, которого ты, шкет, недооцениваешь. Да, Славка, машина у меня волшебная. Я тут шепнул заклинание, и вот тебе натуральная Африка! Страна Мозамбик!

Я протер глаза, отвернулся и снова посмотрел вперед. Хотел даже ущипнуть себя для верности. Надо было понять, что картина впереди мне не мерещится.

Передо мной лежало огромное озеро. Мелкое у берега но дальше глубокое, судя по полной волне, вздувавшей воду жидким бугорком метров через пятьдесят. Всё озеро от берега до берега было переполнено птицами. И я их узнал! Я видел их на картинках и в кино. Но сказать что-нибудь или издать ликующий возглас не получалось. Я открыл рот, приподнялся на носки и застыл в таком смешном и дурацком положении, лупая глазами и слегка задыхаясь от учащенного дыхания.

Прямо передо мной, слева, справа и немного дальше от берега ходили, аккуратно переставляя длинные, вывернутые коленками назад тонкие грациозные ноги, лениво, но деловито прохаживались настоящие розовые фламинго. Фламинго!!! Высокие, с удивительно изогнутой длинной шеей и красивым розовым телом и розовыми крыльями, обрамленными по краям черной каймой. Они сосредоточенно и неспешно опускали в воду почти всю голову с крючковатым клювом, у которого самый кончик был черным. Они ужинали.  Их гуляло так много, что озеро от них самих и от отражения в воде  выглядело розовым.  Для меня, маленького, много читающего и жутко любопытного, увидеть живого фламинго на воле, не в зоопарке, казалось таким же невозможным событием, как встретить здесь же Старика Хоттабыча, Жар-Птицу или настоящего Карлсона, который живёт на крыше, но летает где захочет. Эти потрясающие птицы гуляли в моей родимой Кустанайской области, в центре тургайской степи, а не в Африке, южной Америке. Я обалдел настолько, что ничего не мог произнести, но как заколдованный шел к воде.

-Эй! – закричал дядя Вася и ветерок донес до меня кроме его голоса  запах папиросного дыма.– Туда не ходи. Испугаешь – улетят. Стой там. И направо посмотри.

Я повернулся и рот мой открылся ещё шире. Проще говоря, отвисла челюсть. Там, между фламинго и за ними, плавали поодиночке, не приближаясь друг к другу, гордо подняв головы с огромными клювами, которые внизу украшались отвисшими бледно-желтыми кожаными мешками, большие, лоснящиеся пеликаны. Они тоже отсвечивали желто-розовым цветом. Более бледным, чем у фламинго. Крайние справа пеликаны плыли полукругом рядышком к берегу. Этим наполовину сложенным кольцом они гнали мелкую рыбу к мелководью. А там опускали открытые клювы в воду и мешками своими подхватывали рыбок. Потом подбрасывали их в воздух, ждали когда они развернутся головой к их голове и снова  подхватывали их мешком. Потом глотали.  Про них я читал, что птицы эти перелетные и на зиму улетают на юг Африки, а живут и на Черном море, и на Каспийском, да и в Европе на юге  их много. И ещё я читал, что многие народы считали пеликанов священными птицами. Это запомнилось мне хорошо и глядел я на них с придыханием, будто был как раз из того народа, который священность пеликанов уважал и почитал.

Дядя Вася на бугре докурил уже вторую папиросу. Он сел на капот и сверху наблюдал за необыкновенно красочной и бурной феерией птичьего будня, похожего всё-таки на праздник. Так казалось мне.

– Хочешь посмотреть как они полетят?– крикнул он сверху.

-Все полетят? –  я не поверил.

– Зачем все? Кого шугану сейчас, те и полетят. – Дядя спрыгнул с капота, подобрал с земли несколько мелких камешков и пошел к воде.

– А зачем? – засмеялся я радостно. Я только сейчас, через час ходьбы вдоль берега понял как мне повезло. С каким чудом я встретился нечаянно, никуда не уезжая с родной земли. – Слушай, дядь Вась, а слонов тут рядом нет нигде? Или Жирафов?

Он не ответил и стал кидать камни прямо под пеликанов. Некоторые просто отплыли подальше, а двое вдруг каким-то образом приподнялись над водой, бешено размахивая огромными крыльями и побежали по воде. Ногами! Они гребли перепонками от себя и бежали как по твердой земле. Взмахи крыльев становились реже и мягче с увеличением скорости разбега и наконец, пробежав так метров двести, они как бомбардировщики тяжело отделились от поверхности и взлетели. Сделали круг над озером и, выбросив ноги вперед, снизились, затормозили ногами о поверхность воды и сели  подальше от нас с широко расставленными крыльями. Вместе с ними улетели и несколько фламинго. Отрыв у них был почти без разбега, но такой же мощный и скоростной. Свесив длинные как веревки ноги. Они долетели до конца озера, развернулись и плавно спланировали в тесный розовый табун, никого не задев. И тут же продолжили ужинать, будто и не пугал их никто.

Я был заколдован всем, что видел и переполнен счастьем, которого запросто могло хватить на всех пятерых моих дружков из города. Им просто не повезло, что они не поехали со мной и дядей Васей. Но я уже придумал как обрадовать их рассказом в красках и эмоциях, чтобы они почувствовали хоть каплю той радости, какую испытывал сейчас я.

– Ну, нагляделся?– дядя Вася уже завел машину и стоял на подножке.– Ехать надо, шкет счастливый! А то засветло не успеем до места, где ночевать. Поехали. Я тебе по дороге ещё с верблюдами познакомлю. Пасутся недалеко от поселка. Слышал про аул Тургай? А может это село. Или даже махонький город. Вот мимо него поедем. Заходить  туда нет времени. Надо ночёвку готовить.

Я помотал головой влево – вправо.

– И верблюдов тоже не видел.

– Ну, прыгай тогда,– зевнул дядя и сел за руль.

Я помахал красивым птицам двумя руками сразу и пожелал им хорошей жизни и много вкусной еды. Они, конечно, мне ответили. Поблагодарили. Птицы-то серьёзные, культурные. Но я уже ничего не мог услышать. Гремел мотор, звенела цепь заземления позади бака. Её всегда вешают на бензовозы. Я высунул голову из окна, назад. Оглянулся. Но мы уже спускались с холма. Скрылось озеро. Кончилось чудо, которого, как считают многие, не бывает. А я его видел своими глазами. И после этого переубедить меня, что на свете нет сказочных мест и чудес в них, не смог бы ни один человек на Земле.

Такое твердое убеждение закрепилось в голове моей на первых же метрах нашего пути в аул Тургай, зачем-то существующий в самой середине безлюдного степного простора.

Глава пятая

– А то давай заедем в Тургай-то, – я неуверенно и наигранно заныл. Мне было просто жутко любопытно. Я  вспомнил Владимировку. Там пахали, косили, пшеница росла, ещё всякие зёрна, да те же подсолнухи. Кукуруза ещё. А, картошка! Целые поля картошки. Через картофельный совхозный огород замучаешься перейти. В ботве застреваешь как рыба в сетях. Пацану вроде меня – по грудь ботва. А картошки потом!.. Машинами в хранилище её неделю возят! Ещё коров много у нас, лошадей, свиней, овец. Народу не хватает, чтобы вовремя всё убрать и разложить по местам. Так у нас вокруг деревни поля сплошные да фермы. А тут на голой, вылизанной ветрами земле, что делать?

Одна серая трава редкими кустиками, кое-где арча, которую вряд ли есть кто будет. Коров не видно. Свиней тоже. Баранов нет нигде.  Не по домам  же люди их прячут.

– Ты, дядь Вась, знаешь, что в Тургае люди едят, где это берут? Вообще, зачем жить там, где не растет ничего?

– Я же тебе говорю – не заедем. Нам переночевать надо устроиться  правильно. А в Тургае оставаться на ночь негде. Пробовали мы года три назад. Это поселок большой. Законы тут как во всех больших сёлах или городах. Неизвестных и незнакомых в дом спать не возьмут. А тут тысяч десять народу. Если не больше. Казахи, русские, узбеки туркмены есть. Там речка течет, тоже Тургай. Нам отсюда не видно речку. Так вот, давно, при царе ещё, русские на берегу речки построили военное укрепление. Ну, вроде военного городка. Жили в нём казаки из Оренбурга. И охраняли Россию от восстания кочевников. Целое войско у них было. Да…. Ну, там всё обошлось как-то, не знаю. А укрепление переросло в поселок. Люди сюда поехали. Вода ведь рядом есть. И русские ехали, и казахи, уставшие кочевать по степям. Короче набился поселок тем народом, которому на своих местах по разным причинам нельзя было оставаться. И все сюда. Верблюдов разводят, овец, коров. Мясо и молочное всё в Россию продают. Так и живут.

– Тебе хорошо, дядь Вась, – тихо сказал я. – Ты умный и всё знаешь. Я вот уже три года отличник в школе, а знаю в тыщу раз меньше.

Я посмотрел на темные силуэты довольно больших домов, вокруг которых вообще не было никаких заборов. Очертания жилья крупного и мелкого сливались в густую массу одного коричневатого цвета и масса эта уползала вдаль и вглубь. Мы ехали по небольшой возвышенности. С неё виден был почти весь вечерний Тургай. Узкие улицы, прямые как линейки, какая-то пустота посреди строений проглядывала серым пятном. Наверное, центр города там. Площадь. Меня только смутило, что я не разглядел ни одного дерева и то, что ни в одном доме не  горел свет.

– У них деревья не растут, наверное? – я подергал дядю за локоть. Он вытянул шею и глядел на небольшой холм справа от дороги. Горка  была высотой метров в двадцать. На фоне темно синего неба выглядела она как нестриженная голова, которую никак не мог правильно причесать ветер. Холм весь  щетинился кустами с острыми ветками и под ним происходило шевеление чего-то непонятного, длинного, бурого, и неровного сверху.

– Карагач у них растет, – дядя мой плюнул в окно и резко крутнул баранку к холму. – Карагач один корявый. И всё. И тот маленький. Возле русских домов он есть, а туркмены, киргизы и казахи не садят почему-то. Тут у них латыш один живет, на аэродроме ихнем работает техником. Года два назад он ездил домой  и привез оттуда саженцы сосны, яблони и березы. И, бляха-муха, прижилось всё. Я в прошлом году сам видел. Маленькие деревца. Но живые.

Так он на них чуть не молится. И гладит стволики, и обнимает, веточки изо рта водой обрызгивает. Кусочек своей родины бережет. Молодец. Значит человек хороший. Плохой за слабым и хилым  душой не будет болеть. Да и родину свою плохие люди не помнят. Нет у них в недобром сердце места для тоски и грусти по прошлому. Во как! Точно говорю.

– Ночевать под холмом будем? – почему-то обрадовался я.

– Тут на земле спать нельзя, – дядь Вася приподнялся над сиденьем и водил глазами по сторонам. Искал что-то. – Тут ночью  к тебе и змеи в гости заглянут. И пауки всякие. Змеи в этих краях – не только гадюки, как наши деревенские .Пошибче твари тут. Гюрзы. Стрелки, да эфы. Щитомордников навалом. Слышал про таких?

– Читал.– Я тоже приподнялся, но куда надо глядеть так и не понял. – А пауки тоже разные?

– А то!  Ещё  какие разные! У нас во Владимировке какой паук самый нехороший?

– Ну, тарантул. Мы их с Шуркой водой из норки выливали. Вылезет мокрый, но не бежит. Стоит. Его палочкой подцепишь, так он палку кусает, яд спускает. Потом в руки брать можно.

– Можно, да не нужно. Он вообще не ядовитый, но кусает – не дай бог. А вам так и надо. Потому – дураки вы с Шуркой. От его кусачек лечиться долго, – дядя стал объезжать холм.

– Ну так какие тут пауки? – я ещё раз ткнул дядю в локоть. Холм стал поворачиваться к нам левым боком и мне показалось, что он длиннее с этой стороны, потому как километрах в трех от нас он ещё не сравнялся с землёй, а у подножья его ходило какое-то стадо, в сумерках не похожее ни на коров, ни на слонов, которых, как честно признался мой дядя, в округе не было.

– Каракурты есть. Самые злостные. Укусит, считай покойник. Яд раз в десять сильнее, чем у гадюки. Такой не очень большой, черный, но с красной в крапинку спиной. Это бабы ихние кусаются. Мужики никогда. Если увидишь – лезь куда повыше. Или факел зажигай. Они огня боятся. Фаланга есть. Злая тоже. Правда, не ядовитая. Но кусает когда, слюну свою пускает. А в ней дрянь всякая. Жрёт-то она всё, вплоть до падали. Потом опухает всё вокруг укуса. И если к врачу не успеешь, тоже можно вполне  в ящик сыграть. Главноет- пришлепнуть её непросто. Панцирь на ней толстый. Ну и прыгает как кузнечик. На метр вверх. Запрыгнуть тебе на руку ей как не фиг делать, во! Ну, про тарантулов ты всё знаешь. А что хорошо – нет здесь скорпионов. Вот гадость несусветная. Сколько людей от них померло, да в инвалидов превратилось, сказать страшно. Вот в Кызыл-Кумах на такырах они встречаются. Мы туда специально крюк дадим, в пустыню. Ты ж нет видел пустыню-то. Надо познакомиться.

Тут я разглядел стадо. Огромное. Странное. Даже уродливое. Видны стали длинные шеи, корявые ноги, нелепые губастые морды и неровные спины.

– Это верблюды!!! – заорал я почему-то испуганным визгом и высунулся в окно по пояс. – Ёлки-палки! Верблюды настоящие! Живые верблюды!

Я так кричал, что дядя Вася даже затормозил и посмотрел на меня подозрительно. Видно, подумал, что я сдурел и впал в бесконтрольную истерику.

– Ты б помолчал, – вежливо попросил он и улыбнулся весело. – Разгонишь стадо. Подумают верблюды, что ты их сейчас кусать начнешь. А они же твари мирные, добрые. Корабли пустыни. Хозяева степей.

Он остановился метрах в ста от стада и свистнул громко раза три. Через минуту из-за холма на коне вылетел человек в тюбетейке и сером халате- балахоне, который на скаку развевался как флаг. В руке у него была плеть. За спиной ружьё на ремне.  Я и спросить ничего не успел, а его рыжий жилистый конь уже гарцевал перед нами.

– Салам алейкум, Шынгыс! – протянул руку всаднику дядя.

– Аввалейкум-ассалам, Василий-джан! – протянул руку казах Шынгыс.– Кал калай? Опять коров на Каспий тащите?

– Рахмет, джан! Всё жаксы пока! – дядя махнул Шынгысу рукой. –  Тащим. Своей травы мало. Слезай. Покурим.

Шынгыс, красавец лет тридцати со взглядом доброго зверя и черными, образующими круг усами и бородкой, спрыгнул с коня как цирковой наездник. Легко и красиво.

– Племяш мой хочет верблюдов посмотреть. Не видал раньше.

– Пусть идет, смотрит!– Шынгыс взял меня подмышки и приподнял над  собой. Вон тех видищь? У них два шишка на спина. А рядом ходят, у них одна шишка. Туда иди. Не бойся, они маленьких не кушают.

Он поставил меня на место и громко захохотал. Засмеялся и дядя Вася.

– А чего ржать-то? – сказал я культурно. – Ну, не видал человек верблюдов. И что? Вы, допустим, БелАЗ-532 в Рудном на карьере видели? Друг на друга встаньте – вот такой высоты у него колесо. Так я ж над вами не ржу.

И я, довольный тем, что не проиграл дяде и пастуху-казаху в словесном соревновании, повернулся лицом к верблюдам, широко, чтобы не пропустить деталей, распахнул глаза и почти бегом, счастливый, заспешил познакомиться поскорее с очередным радостным, не похожим ни на что  чудом.

Стадо почти никак меня не восприняло, когда я стал подходить ближе. Зато с другого конца табуна выскочил огромный верблюдище с двумя горбами и удивительно быстро для такой нескладной туши, понесся в мою сторону. Горбы его на бегу качались в разные стороны, но не одинаково. Передний влево, задний вправо и наоборот. Сзади за ним возникала маленькая пыльная буря, а изо рта во все стороны разбрызгивалась желтыми пузырями слюна. Я испугался почти до полусмерти и сел на жесткую траву. Никаких предположений в моей окаменевшей голове не возникло, зато я, как иногда говорят, задницей почувствовал, что дело идет, нет – бежит к глупой и бесславной  моей гибели на прекрасном степном просторе.

Но неожиданно буквально на два шага вперед отошел от моего дяди Шынгыс и плёткой своей  сделал в воздухе три звенящих щелчка. Здоровенная туша сразу остановиться не смогла, но, подняв почти всю пыль в том месте, верблюд как-то смог выставить вперед ноги и  остановился.

– Оны ;стама;ыз! Арт;а бару! – крикнул верблюду пастух и ещё раз плетка со свистом крутнулась вокруг него и очередной щелчок , звеня, взлетел на вершину холма.

Верблюд с полуслова уловил мысль хозяина и медленно развернулся. Посмотрел, гордо подняв голову, на Шынгыса и вразвалку, не спеша пошел обратно.

– Это ихний баскарма! – крикнул мне Шынгыс и заткнул плетку за цветастый пояс халата. – Нашялник на этот табун. Подумал, что ты  ;ас;ыр. Волк – по-вашему. Иди, ;оры;па!  Это… как… А! Иди, не бойся  теперь! Я ему сказал, что ты джигит хороший!

И тогда я почти без страха, но с большим уважением стал бочком подбираться к этим необыкновенным созданиям. Они ходили, постоянно склоняясь к  кустикам травы, похожим на прозрачные мячи, и никакого внимания на меня не обращали. Подошел к крайним  верблюдам. Один из них, поменьше, имел на спине даже не горб, а что-то похожее на большую кочку. И волос на нем было поменьше, чем у соседа. Второй «корабль пустыни», коричневый, волосатый, с двумя свисающими в разные стороны горбами, которые заросли густой нечесаной шерстью, имел довольно толстые ноги и круглые бока, но морда его, раскачивающаяся вместе с жующими губами вверх-вниз-влево-вправо, не выражала ни радости от еды, ни усталости от однообразной жизни. Я подошел сначала к тому, что поменьше и аккуратно тронул его за шею. Верблюд повернул голову, внимательно посмотрел на меня и наклонился прямо к моему лицу. Он втянул носом воздух, фыркнул и уткнулся носом мне в лицо. Мягкий, но шершавый влажный нос прошелся сначала вверх, потом вниз по лицу моему нежно и миролюбиво. Но меня всё же качнуло два раза так, что устоял я на месте не без напряга. Он  оторвался от моего лица, но смотрел на меня в упор спокойно и с интересом. Глаза у него были тоже влажные и грустные. Я осторожно поднял руку и стал гладить его по морде сверху вниз. Погладил и нос, после чего он ещё раз фыркнул и поднял верхнюю губу. Наверное для того, чтобы я оценил его большие, крепкие желтые зубы. После этого смелость всколыхнулась во мне как камыш от сильного ветра и я прильнул щекой к его морде. Верблюд дышал легко и тихо. Он не отодвинулся от меня, а, показалось, наверное, тоже прижался к моей щеке. Я чувствовал всё его огромное тело, легкую дрожь его, тепло короткой шерсти на шее и даже то, что он медленно машет хвостом. Мы стояли так минут пять и мне было  хорошо и уютно, тепло и радостно. В меня перетекала, чувствовал я, нерастраченная сила его, уверенность и спокойствие, которые сам верблюд каждый день забирает себе понемногу из бесконечной могучей степи, из суховея-ветра и густого знойного воздуха. Потом я поцеловал его в шершавый нос, похлопал по жилистой шее, попрощался и пошел к двугорбому шерстяному гиганту. По пути сорвал тот самый шар из колючей травы, который им так нравился, протянул руку и поднес  кустик к его губам.

Эта громадина сделала маленький шаг назад и уставилась на меня, не моргая.

– Вот. Это тебе, – я сделал шаг и приставил траву прямо к его губам. Огромный, коричневый, свирепый на вид верблюд  выпятил трубочкой обе губы и верхней осторожно забрал из рук траву. Он жевал и глядел на меня, а я готов был скакать от счастья. Потому, что подружился с таким прекрасным, милым и сильным животным. Если взял из рук корм, значит, объяснил мне, что мы теперь друзья и бояться его – глупое занятие. Потом я обошел его вокруг, похлопывая по бокам, попробовал зацепиться двумя руками за шерсть выше живота и подтянуться, чтобы потом перехватить шерсть повыше и так забраться на спину, а там сесть между горбами. Но этот трюк верблюд не понял. Он шатнулся в сторону и стряхнул меня на землю. Упал я мягко, не больно, а потому сразу поднялся и стал гладить его по шее, потом по голове, когда он нагнулся и повернул морду ко мне. Я гладил его долго, обнимал и целовал в нос, щекотал его за ухом и говорил всякие приятные слова. Если бы их кто-то говорил мне, то я мог стать окончательно добрым, послушным и никогда не прекращал бы учиться в школе на одни пятерки.

– Эй, шкет!– угробил моё счастливое состояние души и тела громкий как гудок паровоза голос дяди Васи. – Или пасись со всеми тут до поздней осени,            или поехали на ночёвку. А то там, на месте, нас наши ребята ждут. Давай, бегом!

Я ещё раз погладил обоих моих друзей, оглядел, насколько смог увидеть, стадо и побежал обратно. Душа пела. Сердце радовалось. Я уже представлял на бегу, как расскажу про удовольствие от встречи с « кораблями пустыни» лучшим городским дружбанам Вовке и Витьке.

Шынгыс и дядя Вася сидели на траве и докуривали по последней. Они были веселыми. О чем-то смешном, видно, трепались. Может, и не обо мне.

– А как Вы, дядя Шынгыс, плеткой щелкаете, что аж воздух звенит? – я осторожно потрогал рукоятку у него за поясом. Потом спросил строго. По-моему. – И вообще, она Вам зачем нужна, чтобы верблюдов бить?

– Зачем бить, джигит?! – Шынгыс поднялся, достал плетку. Взмахнул, щелкнул. – Это сигналить чтобы. Верблюды, они же как балалар, ну, как дети, значит. Нехорошо бить. Вот она называется по-нашему «камча».

Коня ей потихоньку задену, чтоб пошел бегом быстро. И траву ей кошу.

Шынгыс и дядя Вася в голос захохотали.

– А как это? – я даже присел. Ничего себе – плеткой траву косить!

– Ну как, как… Вот так.

Шынгыс отошел, откинул плетеный конец  камчи за спину и сделал быстрое, неуловимое почти движение. Просвистело жало плетки в сантиметре над землей и вернулось под ноги хозяину.

– Алга! – крикнул Шынгыс и махнул мне рукой, – Бегом, кішкентай ат;ыш!

– Маленький джигит – Перевел дядя Вася.

Я побежал следом, догнал его и остановились мы там, куда он метал жало камчи. Твердая верблюжья трава площадью примерно три на три метра лежала на земле как бритвой срезанная.

– Косим так. Верблюд зима кушать будет на стойле.

– Ни фига себе! Это ж сколько надо нарезать камчами на такую ораву! – Я очень удивился, но поверил. Чего пастуху врать? – А можно попробовать?

– Держи. Хвост брось за спина. Потом кидай быстро.

Я сделал всё как видел в исполнении Шынгыса. Плеть камчи жалко промяукала что-то невнятное, долетела до травы и там застряла.

– На тот год приедем и Шынгыс тебя научит, – дядя Вася подбрасывал на ладони ключ от машины. – Пойдет?

– Айналайын, – ласково подтвердил Шынгыс.

– Пойдет! – я крепко пожал пастуху руку, он проводил нас до машины. И мы поехали. Я радостный и счастливый. А дядя мой уставший и полусонный. Поехали ночевать.

Темнеет в степи почти мгновенно. Отъезжали мы от пастбища ещё в начале сумерек, а как только выскочили на дорогу – хоть свет включай. Двигались мы медленно. Но не потому, что дорога не нравилась. Просто дядя Вася расслабился и  откинулся на спинку. Левую руку он небрежно бросил за окно и она болталась на кочках отдельно от дядиного тела, которое хоть и в размазанном по сиденью виде, но машиной управляло как положено. Дальний свет фар вынимал из длинного светлого куска дороги всё, что на дороге валялось, ползло по ней или бежало. Мы проехали старую, лохматую от пробега в спущенном виде шину, валявшуюся справа от колеи. Потом пошли вперемежку большие и маленькие болты, пружины, гайки и куски металлические неизвестно от чего. Днём, да ещё на скорости, ничего на пути в глаза не бросается. Разве что бревно поперек дороги или глубокая яма. Бревну в степи взяться неоткуда, а ямы большие автоматически огибались вокруг по чуть заметному следу на траве.

– Вон, гляди, ящерица большая от нас удирает, ищет место, чтобы из-под фар вильнуть в темень, – дядя показал пальцем метров на десять вперед.

Там по правой колее набирала скорость длинная, похожая на змею с ногами,  ящерица. Ноги она переставляла так быстро, что, казалось, будто и не ноги у неё, а маленькие колеса. Под лучом правой фары спина её переливалась зеленовато-голубыми  блёстками, а на голове виднелось темное коричневатое пятно.

– А ты знаешь, как её зовут? – Я выглянул из окна на дорогу. Ящерица пробежала ещё метров двадцать и, резко вильнув длинным в тёмных узорах хвостом, выпрыгнула из луча в мрачную траву.

– То ли Батон, – зевая вспоминал дядя Вася,–  то ли Гегемон… А, может, вообще Гематоген. Ну, не знаю точно. Помню, что с буквы «Г» начинается.

Под фарами мелькнула большая бежевая мышь. Просто перебежала дорогу. А ещё через полчаса мы поймали в луч гадюку, которая почему-то ползла в нашу сторону, на свет, но потом моментально соскользнула с дороги. И уже на подъезде к стоянке, где нас ждали две машины с коровами в кузове и дядей Лёней с дядей Валерой в кабинах, в свет фар ворвалась здоровенная птица. Она выпорхнула прямо из-за кабины вперед, туда, где было светло.

У неё был хвост веером из блестящих тёмных перьев и длинные широкие крылья посветлее хвоста, которыми она делала редкие и глубокие взмахи.

– Сова это?– спросил я.

– Филин. – Дядя Вася проводил птицу уважительным взглядом. Тут Кызыл-Кумы рядом. Пустыня. Слева от нас и ниже. Переночуем, я тебя на самый край её отвезу. Вглубь не поедем. Да и далеко ехать. Почти до Туркмении. А филин с этого края пустыни залетел на охоту. Потом обратно пойдет на своё гнездовье. Они на одном месте по пять-десять лет живут.

Впереди на обочине стояли две машины. Коровы в кузовах, высоко огороженных толстыми жердями, спали стоя. Шофера сидели на траве перед белыми, вдвое сложенными скатерками, пили что-то из кружек и ели яйца с зеленым луком. Посреди скатерти стояла большая алюминиевая тарелка с нарезанным сушеным и подкопченным  мясом. Так у нас во Владимировке хранили мясо долго, не имея редких по тем временам холодильников.

Мы прижались носом к последнему грузовику, выключили движок, свет,          и пошли  к белой скатерти. Навалившаяся прохладная ночь освещалась метров на пятнадцать в диаметре большой керосиновой лампой, очень похожей на старинный уличный керосиновый фонарь. Я такой видел в кино

про революционный Петроград.

– Поужинали, Валера?– дядя Вася сел возле фонаря и сказал мне:  – Там за моим сиденьем сумка и бидончик. На тебе Жучок и принеси. Я взял фонарик и, сжимая-отпуская нижнюю ручку на пружине, добывал из него довольно яркий свет. Нашел все, что надо было и с трудом приволок  сумку и бидон к скатерти.

Ели мы почти час. Лениво, неторопливо. Спешить было некуда, еды навалом, впереди ночь, вокруг фонаря колпак из черного неба, свисающего со всех сторон до земли. Звёзды и луна были отгорожены от нас яркостью керосинового чудо-фонаря, да и темень вокруг не пугала неизвестностью по той же причине. Свет этой чадящей вонючим дымком лампы и темноту делал мягкой, полупрозрачной.

– Вы уже сидели, когда темнеть начало? – спросил шоферов дядя Вася, протягивая мне кусок круглого домашнего хлеба, на котором лежал толстый  шмат мяса, луковое перо и огурец.

– Ну, – ответил дядя Лёня, запивая хлеб и лук квасом.

– Не было сегодня огней, Вась. – ответил за товарища дядя Валера. Специально лампаду не жгли. Головами вертели. Не было в этот раз.

– А помнишь, в прошлом году вон оттуда, где холмы и озера глубокие, на востоке получается, три шара поднялись? Два красных, а третий с голубым отливом. И пошли над землёй в сторону Арала. Колышатся, дрожат. А внутри у них что-то переливается и крутится. И, главное, непонятно – близко они к нам или далеко в стороне.

-Ага! – вставил дядя Лёня, с трудом перекусывая сушеное мясо. – А потом они – бац, и под землю провалились. Прямо посреди степи. Там ни ям нет, ни воды.

– А, точно! – дядя Вася посмотрел на меня. Я сидел с открытым ртом и вертел головой то на дядю Валеру, то на дядю Лёню. – И неожиданно вылетели вон там, правее километров на двадцать. Да вертикально вверх с бешеной скоростью. Там под звездами и пропали. Слились с ними как будто.

– Ну да, тут, в тургайских местах, чудес всяких не пересчитаешь. Вечный грузовик с мёртвым шофером так и мотается по пустыне, да по степи. Где его только ни встречали наши мужики. – Дядя Валера допил квас и вытер губы скатертью. – ЗиС-5. Военного выпуска ещё. И, главное, никто остановить его не может. Один наш его обогнал и поперек дороги встал. Перегородил путь. Выскакивает – и к этому ЗиСу бегом с монтировкой. А никакой машины нет. Пусто. А след есть. Свежий, как молоко парное. Ну, он там натурально в штаны наложил и заикался пару месяцев. Страшное дело!

Мне стало жутко. Я машинально прислонился к Дяде Васе, взял его за руку и посмотрел ему в глаза. Он тоже мельком глянул на меня. После чего вставил своё увесистое слово.

– Это ладно. Вот грузовик этот однажды, лет пять назад, за мной шел. След в след. Отставал метров на пятьдесят. Но я в боковое и заднее зеркала всё видел. Да, ЗиС-5. Краска облезла почти вся на железе и на дереве. Фары включены. И сигналит мне. Ну, вроде намекает – давай, тормози! Я гляжу, а за рулем скелет сидит. В фуражке военной. Китель на нем офицерский, но полностью расстегнутый. А под ним кости белые. И пальцы на руле – кости одни. И, главное, пыль за ним летает как и за моим бензовозом. А звука от мотора нет. А он сигналит и фарит – моргает, сигналит и фарит. Ну, я тогда выжал со своего коня скорость под сто километров. Нет, прилип ко мне и не отстаёт. ЗиС – 5, бляха! Он на скорости восемьдесят должен был на мелкие детали рассыпаться. А этот идет ровно, дистанцию одну держит. Причём скелет даже головой своей, с дырьями вместо глаз и носа, ни разу не пошевелил. А тут вдруг в стороне аул небольшой из-за бугра увиделся. Так я прямо через бугор, без дороги, прямиком в этот аул на всём газу. Только долетел до первой мазанки, смотрю, а сзади нет никого. Вышел, лопату отцепил позади кабины и бегом назад. Думаю, наверное, за мою машину спрятался. Нет. Пусто там было. Пошел я след смотреть. Так вот, мужики, подумайте, как  так: за мной он ехал, след оставил. Видно – не мой протектор. А обратного следа – нету! Вот как это?

Дядя Вася в паузе  закурил и отвернулся чуть в сторону от обалдевших дядей Валеры и Лёни. Они наклонились в сторону рассказчика напряженными лицами, с которых на скатерть лились ручьями любопытство и испуг.

Дядя Вася паузу продержал как артист. Столько, сколько надо. Потом воткнул папиросу в зубы и добавил жути, добил товарищей по профессии:

– Иду с лопатой обратно, удивляюсь на ходу, что привидения, выходит, есть натурально. И тут – бац, на окурок какой-то наступил, а из под сапога искры в разные стороны. Я не курил сам. Вокруг – ни души. Получается, после того скелета окурок остался. Я прыжком за руль и ходу в аул этот. Примостился к какому-то домику в середине улицы и никуда больше не поехал. Дождался когда хозяин выйдет. Попросился у него переночевать. Амантай, хозяин, постелил мне на полу в сенях. До ночи простоял я на улице возле машины, а поздно стало, пошел спать. У него дверь из толстых досок, а на ней засов здоровенный, литой, чугунный. Задвинул я его накрепко, лёг, а уснул где-то под утро уже. Не шел сон. Стоит этот ЗиС-5  перед глазами, и всё. Короче, той дорогой не езжу больше.

Мужики посопели, пожевали,  кто что подхватил со скатерти, по очереди сказали «Ну, ни хрена себе!» и тоже стали вспоминать. Кто-то из их товарищей в этой местности видел город большой. Дома по пятнадцать этажей, машин не пересчитать на улицах, фонтаны бьют, купола золотые видно, но без крестов. С месяцем на верхушке. А ещё месяц назад не было там ничего. Степь до края Земли. Решили заехать в город. Чудно ведь: за месяц такую красоту отгрохать! Подъезжают ближе, а город как мороженое на солнце, на глазах расплавился и пропал.

А ещё сам дядя Лёня в прошлом году ехал с коровами по нижней дороге от Тургая, которая потом в Кызыл-Кумы уходит. Случайно в левое окно глянул и остолбенел. Машину осадил как коня, она чуть в землю по самые диски не закопалась. Перед ним, метров за пятьсот, стоял поезд на станции. Люди ходили по перрону, носильщики тележки с чемоданами катали, поезд стоял  длинный с красным паровозом  в голове.  Пар из трубы, отблески солнца от окон, за перроном рельсы, стрелка полосатая, черно-белая и семафор с круглым красным стеклом, прикрученным к белой штанге, висел параллельно путям. Таких семафоров лет сорок уже как не выпускают. Сейчас везде электрические, в которых за красными и зелеными стеклами –  лампочки. Получается, поезд-то из прошлого века ещё! Ну, дядя Лёня посмотрел издали, ехать туда поостерегся. А рванул вперед, прямо по своей дороге. Через  пару километров  повернул голову в окно, а поезд  как стоял, так и стоит ровно напротив. И люди точно так же ходят, и носильщики  те же, семафор на месте, красный паровоз из трубы пар пускает. Солнце от окон разбрызгивается.

Дядя Лёня не останавливается, едет, газу прибавил, скорей побежал. Едет и в окно поглядывает. И ему становится не по себе. Поезд, перрон, семафор, стрелка, люди – всё на месте снова.  Но останавливаться не стал  больше. Какая-то сила заставила его поехать ещё быстрее. Думал, машину раскурочит на кочках при такой скорости и коровы все из кузова повылетают. А только через десять километров глянул – степь лежит пустая. Беркут парит. Назад оглянулся из кабины – степь ровная, голая, только редкие невысокие  деревца саксаула торчат. Он в Бога, как положено советскому человеку, не верил, но всё равно перекрестился для верности и больше не оглядывался. Доехал потом нормально. Ничего больше не попадалось на глаза кроме сусликов да шакалов.

Дядя Валера почесал затылок, пригладил сивый длинный волос назад и тоже, как-то нехотя, припомнил встречу на дороге с ротой солдат в форме, какую в войну носили. Рота шла по степи, впереди сержант с красным маленьким флажком. Метров тоже пятьсот до них было. Глаз у дяди Валеры острый, зрение отличное. Смотрит, у каждого солдата под мышками свертки белые. Кальсоны свежие нательные рубашки и чистые портянки. В баню, значит, рота шла. А до ближайшей бани, в Аральске которая, ещё километров двести.

Он поехал в степь, чтобы поближе к ним, и крикнул: – Мужики, там позади меня четыре машины идут. Если подождать их, то вся рота между коровами спокойно встанет и долетим в баньку за три часика. А так вам ещё пару дней телепаться. А они как шли, так и идут. Даже сержант не повернул головы.

Дядя Валера подумал. Что его не услышали. Ветер дул в обратную сторону. Ну, он тогда обогнал строй и остановился подождать. А их нет и нет. Вышел из кабины, смотрит – пропали солдаты. И пыли никакой, поднимавшейся под сапогами. Тоже нет. Сухо, тихо, гладко, кустики не примяты в степи. Только ветер низкий тоненько свистит и суслики бегают.

Рассказал это дядя Валера, налил из своего бидона кружку кваса и мне протянул. – Давай, пацан, на костянике настоянный квасок!

Пока я пил, все встали, потянулись, а дядя Вася сказал, зевая.

– Ну, хорошо посидели. Ложиться надо. Пошли стелить.

– А еду убрать?– оторвался я от кружки.

– Не, не надо, – дядя Лёня присел три раза и громко выдохнул.–  Фаланги, да гюрзы это не едят. А под утро пойдем с Валерой эфу искать. Поймаем для нашего живого уголка клубного.

У них эфы нет. Гадюки, ужи, полозы, гюрзы две, лягушки всякие. А мы им красавицу эфу подарим!

– Тут щитомордники одни. И гюрза. Полно вон там. – Дядя Вася показал пальцем.– Эфы, они в Кызыл-Кумах. И то – ближе к туркменам.

– Ну, попробуем все равно. Денег никто с нас за посмотреть не попросит. Пошли стелиться.

Дядя Валера побежал за грузовик, на ходу расстегивая ремень: – Давайте хором всё оправились за дорогой, да ложимся.

Мы тоже сбегали за дорогу и вернулись каждый к своей машине. Между кабиной и баком у нас брезентом было укрыто что-то высокое.

– Все, что надо в дальнем рейсе, – объяснил дядя.

Кое-как стянул толстый брезент, потом начал доставать сложенные сверху стопкой большие бараньи шкуры. Вытащил шесть штук и бросил мне под ноги. – Давай, стели их под машиной. Стели оттуда, где кабина кончается,  да под бак, в сторону раздатки.

Я тогда не знал, что такое «раздатка», но направление понял. Ползал быстро, шкуры разложил ровно и одна к одной.

Дядя Вася втиснулся под машину и раскинулся на шкурах, как на пляже загорают: руки – ноги в разные стороны, а голова у самого конца шкуры.

– А почему шкуры-то? – я нашел для себя довольно много места. Шерсть пахла пимокатной мастерской деда Паньки и потому лежалось мне в этом привычном аромате уютно и спокойно.

– Фаланги, тарантулы и змеи от этого запаха шарахаются, не лезут. Так, может, кузнечики какие запрыгнут или ящерка маленькая. Спи не обращай внимания.

– А волки, шакалы?– в полусне вяло спросил я.

– Волк близко к машинам не подойдет, хоть в них полно коров. И шакалы тоже. Бензином тут на километр вокруг прёт. Это для них страшный запах.

Дядя Вася зевнул так громко, что из-под соседней машины голос дяди Лёни тревожно прошептал:– Вася, нормально всё?

– Всё путём. Спим,– ответил мой дядя, тоже шепотом.

И минут через десять мы уже крепко спали. Может, даже храпели. Но я этого не слышал. Я спал крепко и набирался сил на завтрашний интересный, увлекательный и полезный день, наполненный запахом бензина, степных трав, дорожной пыли и предчувствием новых приключений.

Глава шестая

Под машину, где мы на овечьих шкурах бегло просматривали навязанные впечатлениями прошлого дня сны, рассвет заползал с трудом и долго. Наши шофера с грузовиков будили нас вместо рассветного солнца. Они тихонько пинали наши ноги по пяткам, посвистывали, покашливали. И мы проснулись. Я  догадался об этом по первым хриплым и сонным словам дяди Васи:

– Ну, кому там какого хрена надо?

-Пошли эфу ловить, – это произнес дядя Валера.

– Кончай ночевать! Рота, подъём! – так пошутил дядя Лёня.

Мы выползли на свет. Посидели на траве, отходя ото сна всё дальше и глубже в натуральную жизнь.

– Вода где? – почему-то именно меня спросил мой дядя.

– Вот бидон. Там вода, – дядя Лёня поставил нам под ноги пятилитровый бидон. Мы, сидя, умылись. То есть побрызгали на лица. Попили прохладной после ночи воды и поднялись. Было почти светло, но в одной руке дядя Валера зачем-то держал фонарь керосиновый, а в другой  длинную палку- рогатину. Рожки были маленькие, сантиметров по пять. Дядя Лёня сжимал в руках толстый джутовый мешок и, отдельно, веревку.

– Ты, шкет, иди позади нас. Вперед не лезь. А под ноги гляди всё равно. Понял? – дядя Вася погрозил мне толстым своим пальцем.

И бригада  охотников за страшными змеями медленно двинулась в просыпающуюся степь. Дядя Валера шел на пару шагов впереди и палкой постукивал по земле, разводя иногда по стебелькам густые серые пучки травы. Фонарь он держал на вытянутой руке над землёй непонятно зачем. Всё было видно и без него. В разные стороны убегали  маленькие мыши, шустрые тушканчики, жуки какие-то коричневого цвета, разлетались большие мухи, кузнечики, черные бабочки с бархатными крыльями и странные крохотные серые паучки, которые подпрыгивали, переворачивались на бегу, но снова вставали на шесть своих треугольных ножек и чесали от нас подальше так же быстро, как мыши.

Прошли метров двести. Внезапно дядя Валера рванулся как большой барбос с цепи и взлетел над степью аж на полметра, и оттуда, с высоты куриного полета, вонзил в землю рогатину, сопровождая действие воинственным возгласом немолодого охрипшего индейца. Он воскликнул: – «О-оп-она!» и приземлился на колени. Он перехватил палку внизу, а другой рукой вцепился во что-то длинными пальцами. Во что – издали не видно было. Но вдруг трава рядом с ним ожила и стала метаться по сторонам.

– Идите сюда! – позвал он на всю степь, хотя мы держались кучно метрах в трех за ним. Подошли. Дядя Валера  прижал к земле рогатиной змею, а пальцами крепко держал её за шею у самой головы. Мне змея показалась красавицей. Примерно метр в длину, с мягким коричневым узором от головы по всей спине. Узор был похож на орнамент, которым обрамлялись все рисунки в моей книжке «Волшебная лампа Аладдина». По бокам она была украшена пятнами посветлее, но не круглыми, а похожими на доминошное число «пять». В общем, пять расплывчатых бежевых точек, напоминающих круг. Всё портила голова. Она имела выдающиеся щеки, сужалась ближе ко рту и казалась почти треугольной. Над большими круглыми глазами с вертикальным зрачком торчали полукруглые некрасивые наросты.

– Молодая, – разочарованно сказал дядя Валера. Таких в клубе, в зоокружке ихнем, три штуки уже ползают.

– А звать её как? – я сел поближе к змее. Она уже не сопротивлялась и только часто выбрасывала быстрый трепещущий язык, раздвоенный на конце.

– Гюрза это. Самая большая из всех гадюк. Из этой поганой семейки, гадючьей, – объяснил дядя Лёня. – Ну, я мешок не разворачиваю, Валера?

– Да зачем? – дядя Валера рогатину приподнял и бросил рядом. – Пусть тут ползает. Растёт пусть. Отпускаю.

Мы отошли назад шага на три, не сговариваясь.

– Ну, давай, малышка, побежала дальше! – дядя Валера разжал пальцы и поднялся. Гюрза ещё малость полежала без движения, после чего без спешки, делая широкие зигзаги своим нарядным туловищем, уползла прямо, никуда не сворачивая.

– Я тебе говорю, нету здесь эфы, – дядя Вася высморкался, чихнул несколько раз и все пошли к машинам.– Будет время в другой раз – сгоняем в пески под Туркмению. Там возьмешь эфу. А сейчас некогда. Мне вон Славку ещё по разным экскурсиям таскать надо. Пусть в дикую жизнь вникает с любовью. Правильно, шкет, я рассуждаю?

– Ага, – подтвердил я радостно, от того, что впервые видел такую большую и страшную змею своими глазами.

А через полчаса мы всё собрали, разложили по местам и поехали к Аральску. Туда, где рядышком море. Первое море в моей жизни, которое я увижу не на карте.

Мимо города мы проскочили на скорости по верхней дороге, с которой Аральск смотрелся живописно, облагороженный поднимающимся солнцем. Золотились под радужным лучом глинобитные желтые и белёные дома, бликовала зелень деревьев городских и был он большим, красивым и шумным. Гудели какие-то моторы, слышались голоса, ехали грузовики и машины с будками к трём длинным белым зданиям с красной крышей. Во дворах этих зданий штабелями стояли решетчатые ящики, бочки, валялись трубы, висели на вбитых кольях серые многометровые сети бредешки с ручками из тонких брусьев.

– Рыбзаводы это, – сказал дядя Вася. – Ловят рыбаки в Арале, а здесь мастера разделывают, сушат, коптят, солят и консервы делают. Рыбы тут – девать некуда.

Сзади засигналили нам оба наших грузовика. Мы остановились на обочине.

– Вась, а ты ж мальцу хотел Кызыл-Кумов кусочек показать. Куда погнал-то!? – дядя Лёня поднялся на подножку и сунул лицо, облизанное ветром до шелушения, в кабину.

– Ё-о!– вспомнил мой дядя.– Я и забыл. Разворачиваемся.

– Вот. Правильно.Час вам даём на туда-сюда. А мы с Валерой забежим пока в город и возьмем шубата пару бидончиков для пользы организма. В Кульсарах на Каспии и выпьем. – Будешь верблюжье молоко пить?

Это он уже меня спрашивал. А я никогда шубат не пробовал. В Кустанае и Владимировке его не было. А больше я не ездил никуда, кроме Киева, где про него, наверное, и не слышали совсем.

– А то! – утвердительно закивал я в ответ. – Соскучился уже по верблюдам и по молоку ихнему. Мне показалось, что я хорошо пошутил.

Они стали, раскачивая коров в кузовах, спускаться на нижнюю дорогу в Аральск, а мы погнали обратно, потом свернули направо и тоже стали спускаться в сторону от моря и от города, понемногу уходя всё левее к почти черному, как свежая пахота, пространству, конца которому я не увидел.

– Направо глянь! – Дядя мой сбросил скорость и ткнул пальцем в промежуток между городом и тёмной землёй, к которой мы летели на всём газу.

В этом промежутке далеко от нас солнце поливало желтую землю. Она уходила к горизонту не ровной площадью, а волнами, буграми и даже одна красноватая гора выделялась острым своим верхом.

– Это пески пошли. Видишь, там и желтый песок есть, но основной цвет – красноватый. «Кызыл» по-казахски. Идет песчаная пустыня под Туркмению. Равниной да барханами и маленькими горами из красного песка. Туда нам не проехать. Закопаемся под самый капот. А тут в Казахстане только небольшой кусок её. Такыры.

– Кто? – переспросил я, не отрывая слезящихся под встречным ветром глаз от барханов и красных гор песка. – Картина меня заворожила и привязала к себе мой взгляд как канатом.

– Такыры. Земля пересохшая. Тут везде, почти начиная от самого Кустаная в древние времена море было сплошное. Потом тысячелетиями подсыхало. И вот что от него осталось, так это Аральское, Каспийское, да чуть дальше – Черное море. Земля стареет. Вода уходит – верный признак, что стареет земля и когда-то всё засохнет, и она остановится. Тогда всё исчезнет. Всё умрёт.

После этих слов мы стали думать об этом страшном времени, когда больше не будет ни фламинго с пеликанами, ни верблюдов, и змей не будет. Ну и нас, конечно, тоже.

С этими печальными мыслями мы незаметно ускорились и уже через час ворвались в инопланетное пространство. Я видел такое на картинках в фантастических книжках, которые лежали дома. Их любила читать мама.

Гладкая ровная  земля, иногда большими кусками вдавленная какой-то силой метра на два вглубь, состояла из отдельных пластин, похожих на коросту. Они не соединялись, из щелей между пластинами не росло ничто. Поэтому пространство, сложенное из отдельных, оторвавшихся друг от друга и неодинаковых по размеру кусков земной коры, было похоже на мозаику, выложенную откуда-то сверху огромной умелой рукой художника и скульптора, который успел всюду по-разному расписать и разукрасить Землю, вылепить на ней горы, собрать огромные мозаичные картины из высохшей и разорванной миллионами трещин почвы, раскрасить тёмной синевой моря и лазурью луга и лесные поляны.

– Выходим,– вернул меня из глубин воображения добрый голос моего обожаемого дяди. – Станция Марс. Стоянка десять минут.

Я спрыгнул на такыр и сразу же почувствовал, что земля дышит. Из  широких расщелин между пластами струилась нежная прохлада, которая, если приложить руку к щели, напоминала холодок осеннего воздуха, вливающегося в дом через приоткрытую форточку. Я сидел и всем телом, всеми нервами ощущал дыхание глубин нашей дорогой планеты.

Вокруг происходила разнообразная жизнь, чего я совсем не ожидал. Ползали разные жуки, большие и маленькие. На хорошей скорости носились мелкие пауки, бегали крохотные серые ящерицы, летали тонкие красноватые мухи и маленькие пестрые птицы, которые часто садились на такыр, что-то склевывали и взвивались вертикально вверх, делая новые виражи с заходом на разведанную с высоты еду.

– Ты ж, дядь Вась, обещал мне показать на такырах пауков каракурта и фалангу, щитомордника обещал показать, страшную змею. – Я поднялся и пошел вперед к каким-то кустам с кривыми и неказистыми  ветками, усыпанными крохотными, слегка зеленоватыми листочками. Левее них торчали такие же кусты, но чуть пониже и пораскидистей. И стволы с ветками у них были светлее.

– Это саксаулы, – крикнул мне дядя. – Черные и белые. Так их называют. Сейчас не цветут уже, а когда весной проезжаешь мимо, пахнут цветы саксаула как духи. Розовые и сиреневые мелкие цветочки пучками висят на концах веток. Я потрогал ствол черного саксаула. Он был гладкий, бугристый и прохладный. Что меня очень удивило – от саксаула на земле не было тени при очень ярком солнце. Вообще.

– А тень куда делась?– крикнул я.

– Вот саксаул – одно единственное дерево на Земле, или куст, не знаю точно, которое тени не дает. Чудо природы. И никто не знает почему. – Дядя Вася шел за мной,  внимательно оглядывая по сторонам такыры. – А! Нашел! Иди ко мне.

Я, осторожно прыгая через трещины земные, подбежал к нему.

– Блин!–  мотнул дядя головой и рукой махнул на меня.  – Я тебе говорил: по пустыне не бегай. Наступишь на кого-нибудь, потом хорони тебя, шкета малолетнего. Вон, гляди: круглоголовка такырная. Ящерица. Серая, маленькая. Вон сидит, возле крайнего саксаула. Надо тихонько подойти сбоку, чтоб не спугнуть

. И у нас получилось. У ящерицы была, действительно, круглая головка с маленькими глазками. Сама она была такого же грязно-серого цвета как такыр, но живот и низ хвоста выделялся матовым почти белым цветом. И, что меня удивило, по всей спине у ящерицы торчали шипы. Толстенькие бугорки, заостренные вверху.

– Острые шипы? – спросил я.

– Не трогал, – засмеялся дядя Вася. – Но природа зря ничего не делает. Наверное, не всем удается её сожрать. Кому-то шипы не по зубам будут.

Я ещё раз внимательно изучил ящерицу, чтобы запомнить, и мы пошли искать каракурта или фалангу. Ходили бестолку минут десять, встретили по пути маленькую черепашку, названия которой дядя мой не знал, но сказал, что тут их много. И наконец нам повезло.

– Стоять! – дядя взял меня за плечи и прижал к земле. – Вот теперь стой и не шевелись. Смотри прямо на конец моего пальца.

Он приставил свой указательный сверху к моему носу и вместе с пальцем рукой повернул мою голову вправо и вниз.

– Гляди внимательно метров на пять вперед и вниз. – Он перешел на шепот. – Вот этот желтый с серым пузом паук и есть фаланга.

И я её увидел. Бесформенный,  толстобрюхий, песочного цвета паук с длинными, высоко изогнутыми над телом волосатыми  крепкими желтыми ногами, сидел, раскрыв некрасивый слизистый рот. Собственно, и не рот это был, а широко раздвоенный коричневый клюв. На верхней и нижней частях этого загнутого внутрь клюва торчали по два треугольных, тоже искривленных зуба. Круглое как яйцо тело этой «красотки» опоясывалось пятью вдавленными темными кольцами.

– Что это за кольца, зачем? – прошептал я.

Дядя Вася, не снимая рук с плеч моих, так же тихо ответил, что всё тело у фаланги – сплошной крепкий панцирь. И что раздавить её на почве даже ногой просто невозможно.

– Хоть и без яда, но самый зверский паук на свете. Ничего и никого не боится. В драку лезет первым даже на человека, не говоря уж о животных. Быстро бегает. Догонит кого угодно. И прыгает на метр вверх. Кусает больно и со слюной заносит все инфекции и микробы. Ну, от жратвы своей, оставшейся гнить во рту. Вот эти микробы и до смерти довести могут, если к врачу не успеешь добежать.

Дядя Вася, не убирая рук с меня, стал медленно пятиться назад, уходя подальше от фаланги. Потом уже отпустил меня и сказал, что больше тут мы до вечера ничего не увидим интересного, а ждать нельзя. Ехать надо.

Мы, прыгая через трещины такыра, бегом добежали до машины. Но в кабину дядя сразу влезать не разрешил. Он открыл обе двери, достал из боковины бака, где лежат шланги, тонкую палку и минут десять ковырял ей под сиденьями, за ними, стучал по потолку и панели. Только после этого сунул палку обратно, мы запрыгнули в кабину и поехали теперь уже на Аральское море. Наконец-то. Я ехал и переживал всё, увиденное в пустыне, а дядя, по лицу было видно, тоже переживал. Но о чем-то другом, о своем. А вот о чём – мне по возрасту и опыту знать было не положено. И ехали мы молча, подминая под колеса серо-бурую пыль с тонкой колеи. Ехали  просто в другое для дяди моего место, а для меня в новое путешествие по незнакомой  планете Земля.

Снова на левой стороне возник Аральск. Мы проехали его уже как знакомый мне город. Но солнце уже переехало зенит и Аральск потускнел. Зато с горки он стал виден лучше. Лучи не мешали видеть его во всю длину, не отсекали яркостью своей расположенный в дальней низине конец города. Он выглядел как-то уж очень строго. Огромные прямоугольные дворы, огороженные высокими заборами. Дворов таких я насчитал пять. Из-за заборов не видно было домов. Только одинаковые серые шиферные крыши. Они лежали на домах ровными рядами. Нигде жильё так ровно, по линейке, не строят.

– А там вон, вдалеке, дворы большие, одинаковые, это что? – я пытался разглядеть хоть что-нибудь во дворах, но не получалось.

– Это военные городки. Пять гарнизонов разных. – задумчиво ответил дядя Вася и лицо его стало напряженным. Похоже было на то, что он снова пытается догадаться о смысле существования пяти военных городков в Аральске, вокруг которого на многие сотни километров не было ничего. Кроме степей, пустыни и мизерных аульчиков, которых даже подробная карта не разглядела на ровной поверхности.

– Да мать их перемать, эти городки! – он крепко стукнул ладонями по баранке. – Пять лет подряд у местных спрашивал, что там за военные. Не знает никто! А тут, мля, только со змеями воевать, да с каракуртами. Но не из пушек же их расстреливать и не танками давить! Тут же ни одной вражеской страны на тыщи километров нету! Вояки, мля! Спрятались ото всех в пустыне, чтобы враг не нашел, если что вдруг. Тьфу ,тьфу, тьфу… Короче, я тоже не знаю. Оно мне, конечно, без разницы. Пусть стоят, раз поставили. Но всё равно тут что-то не так. Байконур обслуживать – так какого хрена от него строиться за семьсот километров? Сказать, что по Аралу линкоры ходят с крейсерами, да подводных лодок полное дно – так не ходит ничего на воде кроме рыбацких посудин. А подводные лодки чего по дну будут лазить? Ракущки собирать? Но ведь почему-то же народ не в курсе – на кой хрен развели тут такую тайну! Вот не люблю я это. Наш народ в такой войне победил, а ему, вишь ты, нет доверия. Ещё раз – тьфу!

Он за Аральском повернул налево и по отчетливой ровной дороге на приличной скорости погнал вперед вдоль моря. Дорога щла выше, медленно спускаясь, и долгое время скрывала берег от глаз. Только возле самого горизонта небо и вода были почти одного цвета. Потом впереди замаячил в дрожащем от близости к воде воздухе поселок.

– А в деревне этой нам что делать? – грустно спросил я. Мне хотелось поскорее встретиться с морем.

– Я тебя везу показать самое страшное, жуткое и загадочное место на Земле. Деревня побоку.  Каратерен – так называется посёлок. Тут сети ремонтируют. И новые плетут. А вот прямо напротив него – остров есть. Огромный. В море уходит. Вдаль. Подожди, сейчас сам увидишь, – дядя Вася выключил коробку на нейтралку и машина покатилась с горки своим ходом, без мотора. Справа внезапно и  пугающе вдруг выскочило второе небо. Первое было вверху, на своем месте, а это лежало внизу, на земле. От этой двойной ослепительной синевы я зажмурился и нагнул голову к коленям, успев срывающимся голосом уточнить у дяди.

– Внизу небо – это море?

– Оно самое! – весело и громко почти пропел он. – Арал-батюшка. Тормозим. Выходим. Дальше топаем на своих тренированных.

Мы остановились, исчез последний шум: шелест шин на твердом дорожном песке и мягкой, не такой как в степи, траве. Я спрыгнул с подножки, снял кеды и побежал к песчаному берегу. Он на секунды прикрывался мягкой и неторопливой волной, которая так же неспешно сползала с песка обратно. Море! Я  стоял на песке, волна осторожно переваливалась через ноги, отдавая мне и тепло своё и прохладу, и звала за собой. Так мне казалось.

Я огляделся. Левее песчаной площадки, на которую меня сами принесли ноги, лежали острые крупные камни, круглые отполированные валуны, вдоль берега прямо в воде и на суше рос камыш, какие-то краснолистные кустики с бледной от яркого солнца корой. Это если смотреть влево. Направо, в сторону бугра, с которого мы спустились, виден был  небольшой обрыв. С него свисали зелеными головами пушисто цветущие ветки молодого тальника. Потом я вернул взгляд на место и уперся им в море. Как только ни упражнялось воображение моё в оценке фантастической картины, в которую я провалился и растворился волшебным образом. Я видел себя не глазами, а трепетными нервами то на другой планете, оставшимся навсегда, то в глубине немереной, плавающим в стае здоровенных акул, то самой частью моря, волной его, нет, даже каплей этого чуда. Я представлял всё это и подсознательно благодарил и дядю своего и судьбу мою короткую, которая уже в начале жизни ни за что преподнесла мне такой подарок.

И стоял бы я так не знаю сколько ещё, если бы дядя Вася не взял меня за руку и не вывел на сушу.

– Ты, Славка, передохни чуток, волнение утихомирь, а потом пойдем главное смотреть.

Я сел на траву, мягкую, ласковую и стал успокаиваться. Слушал звук моря, непривычные крики морских птиц и шелест кустов и веток камыша.

Повернулся в сторону поселка , начал разглядывать дома и обратил внимание на то, что на всех столбах, которые торчали вокруг поселка и внутри него, на больших каменных сараях или складах висели горящие электрические лампочки. Это уже почти днём .Около одиннадцати.

– Забыли выключить? – спросил я сам себя.

А ответил мне дядя Вася, который всегда знал почти всё.

– А чего им выключать. Им соляру жечь надо. Генератор слышишь? Ну, вот он  тарахтит постоянно. Он свет и даёт в поселок. А работает он на солярке. Наш бензовоз на бензине. А генераторы, трактора, комбайны – на солярке. Им её выделяет государство для освещения и для работы тракторов. Комбайнов тут нет. А солярка – это ж отходы при изготовления из нефти  бензина. Поэтому дают её по разнарядке, сколько насчитали в Госплане. Есть такая контора. Она всё знает. И сколько совхозу бензина дать. Он, кстати, тоже копейки стоит. Литр – двадцать копеек. А к нему довеском солярки дают бесплатно. И все, кому горючее дали, должны потом отчёты написать, что его израсходовали полностью. Если напишешь, что только половину спалил горючки-то, на следующий год тебе привезут уже половину, а то и меньше. Потому что, мол, плохо работали раз не стопили бензин да солярку. Вот и жгут её и, когда надо, и когда бестолку. У нас во Владимировке мы, помнишь, каждый день бензин из бака в траву сливали по вечерам, когда в гараж надо ехать? Вот по той же причине. Наши начальники пишут наверх  будто всё, что прислали нам, мы сожгли на работе. Тогда нам снова дают по полной. А не дай бог отчитаешься неправильно, что не всю использовал, так тебе потом уменьшат количество. Да так, что на уборку урожая, когда действительно много ездить надо, как раз и не хватит. Вот у нас в деревне с другой стороны МТС стоят две больших цистерны для солярки и три для бензина. Солярку трактора и комбайны за год не могут всю использовать. Она на зиму остается. И замерзает в цистернах. Так трактористы под цистернами костры разводят, чтобы она текла из крана. Зимой какая у тракторов работа? Снегозадержание, да дороги ножом чистить. Солярка по половине цистерны до весны остается. А тут уже тебе новую везут. По полному плану. По их расчетам. А старую куда девать? Сказать, что осталась половина от прошлого года, нельзя. Срежут объемы. Опять в посевную и уборочную не хватит. Вот у нас весной и сливают соляру в яму. Выкапывают канал от цистерн до ямы этой, которую экскаваторами выкопали, и по каналу в яму её и сливают. А она ж не бензин. Жирная. Впитывается в землю плохо. И у нас там целое озеро из солярки. Потом покажу. Сольют и канал этот закапывают, чтобы не видно было.

– Значит очень богатая у нас страна! – сказал я гордо – Войну выиграли, теперь ничего для народа не жалко государству.

– Дурак ты, шкет, – грустно ухмыльнулся дядя Вася. – Вечно так не будет. Землю доить на нефть еще лет двадцать можно и разбрасываться бензином, соляркой, мазутом. Но всё всегда кончается. Еда, вода, хлеб…  Беречь надо. Экономить. А нас заставляют добро выкидывать. Вот представь, что дома вас четверо, а бабушка твоя готовит на десятерых. Вы же не съедите? Нет. Значит или пропадет еда, или выкидывать её надо. У вас полный погреб еды.

Таки он сегодня полный, но если на десятерых готовить и остальное выкидывать, то когда-то ведь в погребе не останется ничего. А могло бы остаться. Если беречь и не тратить лишнего.

Он посмотрел на мою застывшую физиономию.

– Понял хоть чего?

– Не всё и не совсем, – ответил я как пионер. Честно.

Ну, ладно. Пошли теперь самое жуткое место смотреть. Барса-Кельмес называется. В переводе с казахского – Пойдешь-не вернёшься. Не боишься?

– С тобой, дядь Вась, не боюсь! – сказал я бодро и, кстати, тоже честно.

И мы пошлю чуть дальше поселка по берегу.

– А это что, пещера? Или гора? Может пропасть, где дна нет?

Мне всё же страшновато было и болтовней я страх прижимал.

– Остров это. Красивый. Цветущий. Но самый страшный остров, хранилище тысячелетних загадок и мрачных тайн.

Дядя мой надвинул кепку на глаза, плюнул себе под ноги, перекрестился зачем-то и сказал  хрипло:

– Гляди. Запоминай. Здесь живут самые страшные земные и неземные ужасы.

И он показал вперед, в море, где километров в пяти благоухал невиданной красоты зеленый остров, Весь в изумрудно-блестящих деревьях и ярких цветах. От него веяло прямо до берега тонким теплом и ароматом густых трав. От него свежий ветер нёс к берегу веселые птичьи голоса и громкий шелест травы, сквозь которую пробивались какие-то странные лошади, похожие и на ослов, и на лошадей.

Страх тут же исчез. Осталось любопытство и радостное чувство от потрясающей неземной красоты.

До острова глазомер дяди насчитал пять километров. На воде это расстояние каким-то образом сжимается. В степи за пять километров я вряд ли смог бы разглядеть лошадей, да ещё и понять, что они напоминают ослов.

– Эх, лодку бы сюда, –  мечтательно заныл я. – Посмотреть бы на деревья, потрогать их, листочков нарвать на память, в книжках засушить. С самого острова Барса-Кельмес. Пацаны городские сдохли бы от зависти.

– Ты лучше послушай, что скажу.– дядя Вася снял кепку вытер ей  совершенно сухое лицо и сел. Я пристроился рядом с ним и уставился на остров, не мигая и не шевелясь. И ждал рассказа. А он всё тянул, покашливал, закуривал, гасил папиросу и снова закуривал, клал ногу на ногу, потом поджимал их и усаживался по-казахски. Попутно он изредка смотрел в небо, несколько раз резко опускал голову и впивался мрачным взглядом в остров, как будто рассказ, который он обещал мне, должна была прислать с острова волшебная его сила.

– Забыл что ли, а, дядь Вась? – дернул я его за руку.

– Тут мне один местный рыбак с завода ихнего года три назад говорил, что если знаешь тайну острова, то не говори её никому. А то помутнеешь разумом и сила телесная сгинет из тебя. Лежать будешь в холодном страхе, безумный и неподвижный. Пока не помрешь от этого страха. Сожрет он тебя.

– А тебе самому кто про остров страхи рассказывал и тайны открывал?

Дядя Вася  посмотрел снова в небо, ещё раз вытер кепкой лицо, высморкался нервно и с удивлением сделал для себя открытие.

– Ну, как!? Он же и рассказывал, этот рыбак самый. Он всё про Барса- Кельмес знает. Даже доплывал один раз до берега на лодке. Час там сидел, рыбу ловил. И неплохо наловил. Не помню какую рыбу, не запомнил.

– Так он живой ещё? – тихо, чтобы дядя не обиделся, узнал я.

– Так видал я его в этом году весной, – дядя напряг лоб и надел кепку. – Мы цистерны новые две штуки привозили в Кульсары, на Каспий. Я на грузовом «УралЗисе» приезжал. Встретил его в Аральске случайно. Я за хлебом заехал в магазин, а он там водку брал на день рождения жены. Живой, мля, мать его туды-сюды! Морда – вот такая!

Он описал круг в воздухе. Выходило, что морда у рыбака была с мотоциклетное колесо.

– Вот же сучок, мля! – сделал правильный вывод мой умный дядя.– Ну, тогда слушай. И он начал шепотом рассказывать, упершись взглядом в остров. Как будто боялся, что остров мог его услышать.

– В легендах много чего говорится. Я расскажу только то, что слышал не один раз. Значит, правды больше, если разные люди, которые друг друга не видели никогда, рассказывают одинаково. Короче, в одной легенде    говорится, что ещё позапрошлом веке однажды рыбаки, не здешние, пятеро их было, плыли в большой лодке по Аральскому морю с другой стороны.  И ничего вокруг не наблюдалось. Вода сплошная и всё. А как только нос повернули к берегу – ажник испугались. Перед ними не из-под воды,  а как бы из воздуха объявился-вырос красивейший остров, весь в зелени трав  разных и деревьев. Птицы над ним кружились, рыба рядом играла, из волн выпрыгивала. И так тянул к себе этот остров, что они без вёсел к нему пристали и на берег пошли. Стали идти по берегу вокруг острова и насчитали, что величиной он примерно на сто с лишним гектаров тянет размером. Ну, это я так перевожу. Они как-то по другому размер называли.

Людей на острове не было. Бегали звери мелкие, суслики, зайцы, тонкие быстрые змеи носились в траве. Лошадей смешных видели. Поменьше обычных, ноги короче и морды похожи на ослиные. Деревья всякие росли одно к одному. Берёзы, сосны, ели, осины, ольха и карагач. Цветов и ягод всяких – даже не перечислишь. А с одной стороны острова всё это богатство земли как кто топором отрубил. Резко от леса отделялась красная пустыня гектаров пятнадцать размером. И не было на ней ни травинки, ни камушка, ни существа живого. Повернули рыбаки обратно, к лодке своей. Дошли до места по следам своим, глядят, а нет лодки. Искали и там, и сям – нет её и всё. Хотя привязали крепко к дереву. Но и каната не было. Как вроде отвязал кто.

Да…Ну, помыкались они по берегу, вокруг остров ещё раз обошли .На воду вдаль глядели. Нет, не унесло лодку. Просто испарилась, и всё. Рыбаки уже собирались плот из деревьев рубить. У одного за поясом топорик имелся. Но тут вдруг на том месте, где они лодку привязали,  один из них увидел огромное яйцо. И какой-то голос, которого никто не слышал, но все почувствовали его нутром, сказал, что уже пора обедать. Нечего голодными ходить. Разбейте, говорит, это яйцо и ешьте. Достал тогда рыбак свой топорик из-за пояса и попробовал разбить яйцо. Топорик отскакивал, а яйцо даже не треснуло. Впятером по очереди кололи они яйцо, но разбить диковинную находку не смогли. Тогда один рыбак разозлился и со всего маху пнул это яйцо сапогом своим. А оно – раз, и развалилось. И вылез из него маленький  зелененький змеёныш с палец длиной.

– Ну  чем тут пообедаешь!?– плюнули на змеёныша злые рыбаки и собрались уже идти лес валить для плота. Только смотрят, а змеёныш-то на глазах прямо стал расти как будто кто-то растягивал его и надувал воздухом. Они оцепенели и онемели. И как вроде приросли к земле. За какие-то мгновенья он  вырос в огромного дракона или ящера и начал жрать рыбаков по одному. И съел четверых по очереди. А пятый, пока дракон жевал, смог отклеиться от земли и – бегом к воде. Потом упал и ползком дополз. И вплавь поплыл к тому берегу, где мы с тобой стояли. А там всего пять километров. Доплыл.

И тут ему бы, дураку, держать язык за зубами. Так нет. Стал налево-направо всем кому ни попадя страсти эти рассказывать и хвастаться, что на него у дракона сил не хватило.

А дело-то давнее. И мы тот народ древний не знаем. А люди тогда считали себя главными среди всех зверей. И они решили дракона убить. Поплыли туда с разным крепким оружием. Ждали их неделю, месяц, два. Не дождались. Сожрал их дракон. После этого все как с ума посходили. Молва про дракона в разные страны добралась. И везде находились желающие расправиться с драконом. Сколько народу туда плавало, и не скажешь. За много лет – тысячи. И все пропали. Всех сожрала тварь эта. Вот так, Славка.

Такое тут гиблое место.

– А сейчас где он, дракон? – осторожно шепотом спросил я, отодвигаясь от берега на заднице, помогая себе ногами.

– Испужался? – подобрался ко мне и дядя Вася. – Правильно. Впустую люди языками мотать не станут. Здесь он и сейчас. Потому и название такое, потому и не заманишь туда никого даже миллионом рублей.

Мне захотелось заплакать. Было жаль и рыбаков, да и всех остальных, которые хотели очистить остров от нечисти, но там и пропали.

– Так ты думаешь, это и всё страшное про Барса-Кельмес? – дядя горько усмехнулся. – Тут ещё посерьёзней чудеса творятся. Такие, что даже ученые не могут объяснить, руками разводят. Ладно пошли отсюда. В машину сядем,  я тебе ещё пару загадок загадаю про остров. А ты попробуй потом в книжках поискать, как их можно объяснить.

Я бросил долгий прощальный взгляд на прекрасный издали остров, мысленно пожелал дракону побыстрее исдохнуть, и мы пошли к машине.

Глава седьмая

Мы выбирались обратной дорогой в горку, невысокую, но затяжную. Мотор пыжился, угрюмо и зло подвывал, но на бугор нас вытащил без обид за насилие.

– Сюда глянь, Славка, – дядя протянул мне левую руку, на которой красивым кожаным ремешком с выдавленными узорами держались часы «Победа». Большие, с белым циферблатом, золотистыми цифрами и тёмно-зелёными стрелками. Они светились в темноте и ночью указывали на такого же цвета точки под каждой цифрой. – Мы на место против острова в десять сорок пять пришли. Я смотрел. Сейчас  сколько? Гляди сюда!

Я установил резкость, откачнувшись назад. Дядя Вася сунул мне часы прямо к носу.

– Сейчас времени …это самое…  А они правильно идут? Времени получается ещё девять пятнадцать. Ты их что, назад подкрутил?

– Не ещё девять пятнадцать, а уже! – Дядя не убирал руку – Это вечер. Пятнадцать минут десятого. Скоро тут темнеть начнет. Сейчас отъедем подальше вдоль берега, ещё раз на море глянешь. Оттуда его целиком видно.

Ну и на часы потом ещё раз полюбуемся.

Километров через пять он заглушил мотор, снял часы и дал мне.

– Смотри на море и иногда на часы. Ты примерно представляешь – сколько мы стояли напротив острова и возле поселка?

– Полчаса?

-Точно, полчаса.– Дядя помолчал и причмокнул губами. Головой качнул, в затылке почесал. – Так вот. А если на часы ориентироваться, то хошь-не хошь, а торчали мы там почти целый день.

Часы-то идут здесь страшно быстро. Сколько сейчас?

– Половина десятого! – заорал я то ли от страха таинственного, а, может, от непонимания простого.

– Ну, ну, не сдурей! Не хватало мне бешеного возить! – развеселился дядя.

Забрал у меня часы и стал что-то с ними делать.– Это я время обратно возвращаю. Полчаса мы там и были на самом деле. Ну и сюда ехали пятнадцать минут. Утро вот тут сейчас. Здесь, на этом берегу, на этом месте – утро. Какое и было когда ехали сюда. Ну, прибавь ещё  сорок пять минут. Вот. Я теперь ставлю обратно время. А там, возле острова, где мы сидели, время, скажу я, не летит как угорелое. Часы ускоряются, конечно. Сам же видел. Но не шибко. Всё же пять километров до острова. Вот на нём самом – да! В десять раз быстрее прёт, чем везде. Понимаешь, штука какая. Побудешь там день, а домой вернешься – тебя уже неделю ищут везде.

– Как это – побудешь? – я почти возмутился – А дракон? Змей этот. Он же всех ест!

– Да нет там змея никакого, – дядя снял кепку. Вытер сухую шею. – Это сказка. Легенда. Кто придумал  – не известно. Но ей уже, говорят, лет сто отстучало. А вот мне в Аральске рассказывали, что сюда ещё с конца двадцатых годов ученые всякие ездят. До сих пор, кстати. Никто не пропал. Все живы, слава Богу. Изучали остров. Животных, растения. Куланов, ну этих  лощадок, на ослов похожих, они же и завезли.

Пустыню нашли на острове. Голую. Каменную, без песка и такыров. Вот на ней как раз все эти придурастости и  творятся  Про Барса-Кельмес эти профессора книжек несколько штук написали. Так вот они и доперли, что на острове этом есть эта…вспомню сейчас…А! магнитная и гравита… Как же он сказал то? Короче – магнитная и грави там какая-то огромная анормалия. Что из земли островной идет невидимый столб какой-то не электрической, а другой, но энергии. Она искажает и время, и само место. Остров этот, известно уже, по площади сто гектаров с копейками. Ну, как наших шесть клеток пшеницы на поле. А начнёшь ходить по острову – за полгода не обойдешь. Так искривляет и увеличивает. Как вроде через лупу здоровенную.

И вот, сам видел, со временем какая  хрень наблюдается. Кто про всё это не слышал, а попал на остров, с катушек спрыгивают. Умом трогаются. Вот тебе и местечко. Может, где на белом свете что и есть похожее, но неизвестно. Наверное, нету больше. Наша земля вообще вся  чудесами набита под горлышко. Такой как Казахстан, слышал я, нет второй диковинной земли. Может, завирают, конечно. Не знаю…

Дядя Вася от длинной почти научной речи своей сам устал так, что аж побледнел. Он сунул руку за спинку сиденья, достал бутылку воды, завёрнутую в серебристую толстую фольгу, благодаря которой вода не грелась, и выпил сразу половину. Потом побрызгал на лицо, мокрой ладонью

прошелся по прическе, посмотрел на часы и улыбнулся.

– Во! Нормалёк! Время встало на место. Иди к обрывчику, смотри море, да поедем. Там мужики ждут нас. Недалеко поселок по пути на Каспий. Азактан называется. Там поедим, шубату попьем и – на Кульсары прямиком. Там база наша. А часы-то я подкрутил. Нарочно. Для наглядности. Чтобы тебе понятнее было. Оно тут так и есть. Время бежит побыстрее. Но надо на сам остров плыть. И на ту пустынную часть. Это факт научный, не легенда. Не обижайся!

Я долго стоял почти на самом берегу Арала. Вернее – над морем. Я видел его почти целиком. Какую-то крошечную часть перекрыл остров Барса-Кельмес, прекрасный и ужасный. Я смотрел в море как в вечность. Ему не было конца.

Как и вечности. Ближе к берегу плавали неизвестные мне птицы.

Воздух тоже был переполнен отсветом сине-зеленых волн и солнечными брызгами, которые происходили от лучей,  разбивающихся о воду. Я пытался увидеть противоположный берег или хотя бы ещё один остров, выросший из волнующейся синевы, но не видел ничего, кроме лазури у горизонта, синевы над ней и голубой с зеленоватыми  переливами  поверхности  грандиозной воды, которая тихими звуками своих глубин звала к себе. В чудесную и  радостную бесконечность.

И не уходил бы я с этого счастливого места никогда, а стоял бы без еды и питья, насыщаясь одним только этим невероятным видением. Только мой дядя Вася все-таки не был поэтом и романтиком, каким слепо чувствовал себя я, ничего еще не знавший ни в романтике, ни в поэтике. Дядя грубовато крикнул мне из машины, что хватит глазеть, а пора двигать к Каспию. Но и этим он не нарушил моего счастливого состояния. Я попрощался с Аральским морем самыми ласковыми словами и, не поворачиваясь к нему спиной, довольно быстро добрел до бензовоза. Дядя посмотрел на меня понимающе и не сказал ни слова. Он закурил «Беломор», включил первую и мы стали быстро пропадать из счастливого места в никуда. Так мне казалось. Но впереди лежала рыжая дорога с травкой по обочинам, светило солнце и как дежурные по степи торчали возле своих норок  прилизанные бежевые суслики. Мы быстро ехали мимо всего, что росло, летало и ползало, в село Азактан, где дяди Валера и Лёня никак не могли без нас начать пить экзотический для меня шубат.

Из Аральска на Каспий народ, похоже, ездил редко. Чего такого не хватало на Аральском море, чтобы кататься за полтысячи километров на Каспийское? Ну, разве что, осетров. Да аральцам своей рыбы девать некуда. Подумаешь – осетр. Поэтому дорога от Арала была не накатана, бита гусеницами  тракторов, неизвестно зачем делавших черепашьи свои забеги в такую даль.

Её размывали редкие, но сильные дожди, ветры выковыривали из дождевых хлябей приличные куски грунта. И ехать по дороге той было грустно. Тащились мы до Азактана часа три, хотя стоял он от края моря всего на сто двадцать километров, а от Аральска на сто семьдесят. Когда приехали, болело всё. Дядя Вася, в согнутом виде, прихрамывая и матерясь обошел бензовоз по кругу. Всё проверил, шины попинал. Вроде бы остался доволен. Ничто не отвалилось и не пропало. Я сделал двадцать приседаний и несколько раз кувыркнулся через голову в придорожной траве. Наши друзья стояли возле грузовиков и курили. Скатерти уже расстелили. Разложили на них всё, что было, и в центр поставили пятилитровый бидон. Наверняка с шубатом.

– Там у вас коровы не повылетали? – ехидно спросил мой дядя.

– Да вон же они. За вами бежали всё время. Сами-то они дороги не знают. А тут вы! – И мужики укатились со смеху, хлопали себя по коленям и по бёдрам. Так крепко веселились. Ну, понятное дело, приехали уже чёрт знает когда и у них больше ничего не болело. Пока я сбегал за кустик, единственный на округу километров в пять, мужики уже привалились к скатерти в позах турецких султанов, какими я их запомнил из той же книжки «Восточные сказки». Там на рисунках они лежали на боку перед питьём, кальяном и едой, утопив локти в мягкие подушечки, а ладонью придерживая голову. У наших не было подушечек и кальяна. Но трава заменяла подстилку, а «Беломор» вообще всё. Не будь тут еды, покурили бы по три штуки, да и хватит. Есть после трех папирос не хочется, потому что тошнит и от еды воротит. Это я знаю по себе, поскольку попервой, из жадности, которая всегда живёт в начинающем малолетнем курилке, я тырил у дяди Васи сразу по три папиросы или «парадных» сигареты «Джебел» и выкуривал в сортире на задворках под самые кончики пальцев. Ощущения в мозге отпечатались надолго.

Я сел возле дяди Васи. Он налил мне кружку шубата и махнул над скатертью с края на край: – Всё, мол, что лежит, жуй.

Ну, начал пить  шубат. Пил впервые. Он вообще не был похож ни на какое молоко. Он был мягкий, как растаявшее во рту масло, прохладный, напоминавший запахом мамин крем для лица с добавлением жира норки.

Кружку я выпил честно, после чего переключился на копченую рыбу и попутно пытался вникнуть в смысл разговора мудрых, трёпанных жизнью шоферов. До поселка Кульсары возле Каспия пилить предстояло ещё триста километров с довеском. Поэтому решили сегодня отдыхать здесь и ехать по холодку с утра. А время решили потратить на игру в дурака и разговоры за жизнь.

– А вот гудит-тарахтит в поселке тоже генератор электрический? – бросил я вопрос в середину скатерти. Прямо об бидон с шубатом.

– Ну, – ответили все по очереди.

– Солярку надо сжечь, – с умным лицом сказал я уверенно.– Свет днём на улицах, конечно горит. Надо план по сжиганию гоючего выполнить. А то больше не дадут никогда.

Дядя Валера и дядя Лёня внимательно оглядели моего дядю.

– Мальцу не вредно знать тонкости социалистического хозяйствования? – с трудом выговорил мудрёную фразу дядя Валера.

Дядя Лёня съел перо зеленого лука, предварительно  вдавленного в банку с солью и ответил за дядю Васю:

– Нехай вникает в правду жизни. Легче будет жить. Поскольку на брехню газетную уже заимеет противоядие. И не станет за сердце хвататься, когда  начнет взрослую жизнь в бардаке похлеще сегодняшнего, а ему «Правда» и «Известия» будут мозги выворачивать тем, что живем мы в раю и у нас всё давно получилось справедливо и честно, как завещал великий Ленин. А бардак усилится. Я вам говорю. Туда всё идёт.

– Да ладно, хрен бы с ним, с коммунизмом, куда всё идёт, как ты выражаешься, – дядя Валера выпил третью кружку шубата и вытер губы скатертью. – Мы до него не доживем, а малец к тому времени сам разберется, что брехня необходима нашей партии как инструмент для укрепления веры в идеалы. И только-то всего, ни для чего больше. Но хорошо, что хотя бы идеалы есть, хоть и на бумаге только. Вон, у капиталистов и таких нет. Живут – мучаются, не знают чему поклоняться кроме денег да Господа Бога.

– Много шибко вранья. Приписки, лозунги дешевые, сказки про счастливую жизнь народа, про верность идеалам строителей коммунизма и про светлое будущее, которое уже почти долетело к нам с небес. Пусть пацан знает сейчас, что жизнь отдельно идет. В ней почти все воруют, растаскивают государство по своим карманам да чуланам, в бога не верят, грехами обросли как бараны шерстью, говорят одно, думают другое, а делают третье. И даром никому никакой коммунизм не нужен. У одних он уже есть, как у нашего совхозного директора, а другие спят и видят, как бы сквозануть за границу и пожить по-людски. При деньгах и без таких проблем, как  понимающего свою работу врача найти, чтобы желудок вылечить, – завершил политический диспут дядя Вася и все стали играть в дурака.

До ночи было ещё далеко и я пошел гулять по степи, которая чем-то была похожа на нашу, кустанайскую. Трава росла зеленая, цветов полно всяких и бабочек с кузнечиками. Ходил я и думал о том: большой я уже или ещё маленький. Вроде всё понимаю, что взрослые говорят и делают, а с другой стороны – ничего взрослого делать не умею. Ну, курю немного, на машине сам езжу. Но мотор знаю плохо, а с государством так вообще не дружу. Или оно со мной. И в кино на восемь вечера не пускают. Вроде маленький ещё.

И такой расклад мне не нравился и мешал правильно себя определить в этой скорой и сумбурной жизни. Но ведь если я про это рассуждаю, значит, я взрослый. Это меня немного успокоило и я стал ловить бабочек майкой. Поймал штук пять. Расправил их, слегка помятых, полюбовался и отпустил. Сел и смотрел вдаль без единой мысли и без самого желанного желания. Значит устал. Маленькие тоже устают, хоть и меньше, чем большие.

В общем, мужики резались в карты, ветер дул, куда положено в послеобеденное время. Солнце медленно покидало эту сторону планеты, какие-то цветы только распускались, а другие, наоборот, красоту свою прятали. Вдоль и поперек степи носились жуки, бабочки, кузнечики, суслики и желтые толстые мыши. А мне было совершенно нечего делать. В карты играть не любил, много есть – тоже, а знаменитый  шубат организм не хотел больше принимать, несмотря на моё уважительное отношение к полюбившимся друзьям-верблюдам. А до того как наступит тёмный вечер, когда карты уже будут плохо видны и мужики съедят всё, после чего всех потянет ночевать, было ещё  ой, как далеко. Часов пять, не меньше.

*************

И  чтобы этот ничем не заполненный фрагмент времени сидения на траве в степи тягомотиной своей не сбил мне ритм изложения повести, я  втисну в нее некоторые пояснения для вас, читатели мои, из сегодняшнего времени, из двадцать первого века, когда мне уже семьдесят. В детстве своем я больше не живу и уже никогда не вернусь в те удивительные годы, в то потрясающее время, когда люди не боялись других людей и ближайшего, да и далекого будущего. Так вот:

Конечно, всего, что было со мной тогда, в пятидесятые, я никоим образом не смог бы запомнить так детально, как описываю. Даже попыток не делал никогда что-нибудь специально закопать в память на всю жизнь. Очень многое, конечно, просто само задержалось в мозгах. В основном в виде  записанных этими самыми мозгами ощущений и эмоций. Но во всём, что вы сейчас читаете в этой книге, нет вранья и выдумки. Хотя я до прошлого года ничего писать о детстве даже не думал и почти никогда его не вспоминал.

А вот когда решил сделать несколько книг о той великой и удивительной эпохе, о жизни в СССР, то понял, что не используя в виде инструмента для отражения того мира и времени собственную жизнь, я ничего не напишу. Вот лет с пятнадцати я сам помню всё. И врать, домысливать да раскрашивать в следующих книгах, поверьте на слово, ничего не буду. Не вижу смысла.

Но довольно большой кусок советской жизни я прихватил в пятидесятые, когда был ещё сопливым пацаном без малейшего намёка на пристрастие к литературе и писательству. Так вот, чтобы вы поняли, почему свои четыре, шесть или девять лет я здесь описываю в деталях, рассуждениях и довольно точных диалогах, я и объясняю. Лет в восемнадцать, когда судьба пустила меня в журналистику, которая и стала всей моей жизнью, во мне появилось, а, может, проснулось врожденное любопытство ко всему, что  было, есть и будет. И я за несколько лет буквально доконал своих родных, близких и друзей  тем, что выпытывал – каким я был маленьким, что делал, как говорил, чем жил и интересовался, чего хотел, где бывал, с кем любил разговаривать и о чем. Так понемногу нарисовалась картинка детства. Сейчас, когда я пишу повесть, их рассказы и дремавшие во мне первые жизненные чувства и эмоции внезапно взорвались, а потом обломки этого взрыва упали в одну кучу, соединились и ожили. И я увидел начало своей жизни так ясно, будто кто-то начал показывать мне кино по меня. В деревне Владимировке я после двадцати своих лет, уже  после армии, просто достал бабушку свою Фросю расспросами о детстве своём, которое разорвалось тогда ровно пополам между городом и деревней. И она с удовольствием и красочно за месяц каждовечерних воспоминаний описала моё деревенское бытие. Которое я стараюсь передавать точно по её рассказам, воспоминаниям отца, двоих братьев его и двух сестер.

А уже тогда, когда мне  было под тридцать, я  неделю жил у любимого дяди Васи, мотался с ним по местным дорогам. Он ещё работал тогда. Я  натурально извел его расспросами о нас с ним в конце пятидесятых годов. Отсюда – все абсолютно точные описания моей жизни рядом с ним. Он был всегда прекрасным рассказчиком, помнил всё, знал много. И рассказывал мне о моей маленькой, короткой ещё, как шнурок детского ботинка, жизни в таких деталях, из которых мог бы и сам составить забавную книгу. Но не дал ему Господь умения переносить мысли на бумагу. И он сказал мне тогда:

– Ты ж теперь корреспондент. Читал статьи твои. Получается у тебя. Вот возьми, да расскажи всем. У тебя же не просто житуха, а сплошные приключения с малолетства.

Я тогда посмеялся только: – Кому они нужны, мои приключения? У народа своих девать некуда.

– Не о тебе речь, – сказал дядя. – Ты про то время напишешь. Все умрут, кто жил тогда и рассказать о нём будет некому. А ты его опиши, как будто сфотографируй. Время то было светлое. Война кончилась. Жить в удовольствие начали. Мечтать стали, как ещё лучше заживём. Всё равно потом напишешь. Я чувствую.

Дядя Вася тогда готовился умереть. Целый год его пытались вылечить от рака желудка. В тридцать лет меня пригласили в Алма-Ату на хорошую журналистскую работу. О том, что он умер, сообщили через девять дней после похорон. Я опустил трубку телефона, закурил, вышел из кабинета и там почувствовал как из глаз на щёки и усы сходят слёзы. С ним вместе была похоронена и прекрасная, счастливая часть моей бешеной и бурной жизни.

А недавно я неожиданно для себя взялся писать эту повесть. Потому, что все родные, видевшие как я рос от маленького шустрого мальчика до отчаянного и жесткого юноши, рассказали мне всё про меня, о чем я просил и чего не помнил сам.

Теперь уже умерли все. А память о них и о послевоенном  прошлом, о доброй и радостной советской эпохе осталась в подробном виде только у меня. Жить которому тоже скоро придется закончить.

Так что, прошу прощения за это отступление от текста повести. В общем, сейчас я знаю и помню всё. О чём и постараюсь рассказать правдиво и не скучно.

***********

– Славка, ты где, мать твою!?– кричал дядя Вася, похоже уже не в первый раз.– Давай быстро к машине. Спать ложимся.

– Иду! – крикнул я громко и побежал на свет керосинового фонаря. Мужики уже заканчивали попеременно оставаться дураками, раскидывали последний кон. Попутно они говорили о чем-то своём. Я понял только, что материли они тех, кто начислял им зарплату, не снабжал вовремя запчастями и зимой не давал отдохнуть, пересаживал на трактора, кидал на снегозадержание и расчистку трёх больших грейдерных дорог в соседние поселки, совхозные отделения. Я сел рядом с лампой и слушал, мало чего понимая. Смысл своей темы ребята так плотно зашифровывали матюгами, которые произносили мимоходом для плавности речи. Причем разные интонации одних и тех же матюгов меняли и смысл разговора, его остроту или одобрение. К слову, в деревне матерились абсолютно все, кроме коров и куриц. Никаких неприятных ассоциаций обычный бытовой мат не вызывал и никто не матерился специально ради удовольствия от матерщины. Она не выглядела непристойной или похабной, поскольку не несла в себе злобы, ненависти, душевного расстройства или  неуважения к собеседнику. Я жил среди матерщины не один год и к своему девятилетнему возрасту как-то исхитрился разделить назначение мата на три отчетливых категории.

Категория первая: Мат радостный.

Например, дядя Гриша Гулько шел из сельсовета с новой пенсией, добавленной ему заботливым государством за оторванную на войне ногу. Прибавка была крошечная, но сам факт грандиозным и радостным. Он встречал по дороге к дому родственника дядю Костю и сообщал ему новость.

– Костя, – говорил он. – Мне пенсию повысили.

Это я смысл вам передал. А сейчас изображу это сообщения с точками и прочерками в тех местах где, собственно и крылись все оттенки радости и гордости за уважение к нему правительства:

– ….–….мать, Костя.! Я их маму…–….! –…..можно! Ты представь, эти–….–….–допёрли мне доплатить за….–ногу….,которую…..–…..пятнадцать лет как! Это ж–….–полный, я прямо….–….когда узнал. Прибавка,–…–но всё равно…–…–.! Да  и –…с ними, главное –…–мать, помнят же вояку…–..-! А ты, мля, как считаешь?

– Дык –…–.. конечно! ……–…мля! Теперь, мля, ты со своей–…–пенсией нас всех –…..–.Потому–…–..литр первача, мля, ставишь, мля,  сёдни вечером. Поздравляю тебя,–…–…! Это просто…–…–!!!

И ни расходились по своим делам, приветливо поговоривши и получив взаимное удовольствие от красиво выраженных чувств.

Категория  вторая: Мат деловой, трудовой, рабочий.

Предположим, что приходит дядя Вася к завгару, проще – к заведующему гаражом с просьбой:

-Что-то, Петрович, у меня мотор забарахлил. Ну, ты в курсе. Ты мне обещал ещё две недели назад дать патрубок масляный и карбюратор новый. Поскольку прошло два месяца, дай, пожалуйста сейчас. А то я уже заждался.

– Вася, – отвечает Петрович – Ты зачем прищел? Вы мне со своими поломками просто надоели.  Я изо всех сил стараюсь взять что кому надо в районном отделе снабжения. Но они тянут резину. Ты же их знаешь. Сегодня ты уже девятый пришел просить. Ну, где я их возьму сейчас? Поеду снова к Карнаухову и попробую его уговорить. А он скажет – не дам пока. Нету пока ничего. Иди Вася. Я, конечно не совался бы к Карнаухову, а сразу поехал бы к нашему уважаемому начальнику управления. Но он меня, думаю, не примет. Замучился я на этой неблагодарной работе. Голову пока мне не морочь. Поеду, со всеми поругаюсь, но необходимые запчасти привезу. Иди Василий!

Нет колорита в этом разговоре, не видны эмоции и богатые краски великого русского языка.  Но в реальном переводе на нормальный мужской и вообще – общенародный  язык диалог оживает и очеловечивается, окрашивается тонкими  акварельными оттенками и брызжет яркими  изысканными интонациями. Примерно вот так:

-…–…буду, Петрович, этот…– ..мотор…–.– меня на–…– вконец! Ты,–…–.мать, знаешь–…–.эту ситуацию давно, мля! Какого–…– ты …–..мне, что дашь этот–…–патрубок масляный и –..-…карбюратор новый. Ты–..–.мне обещал, что на…–..извернешься, а через две..–..недели без–…– дашь. А мозги–..–..мне уже два –..—месяца, мля!    Так какого –…–ты всё время –…–. меня…..–..в рот? Я уже–..–… ждать, мля! Давай…–..– его сейчас, не –…-..–!

Ответ перевожу:

-Вася, мля!–..–.-ты пришел? –…–вы меня вашими–..-.-поломками. Я тут–…– кручусь как –..знает кто, аж –..-отваливаются. Районный  этот…–отдел..–.-..снабжения –..–..–на нас давно. Но я..–.буду, это они –..-..-мозги! Ну, –..– с ним, поеду я опять к этому–..-…–и –…-.Карнаухову и просто дам хороших–..–..ему и –..-.–начищу! Но эта–..– последняя все равно от меня –..– и не даст ни…–! Нету –…–, вон гляди.  –…– полный! Ты–…-,Вася! Я бы к –…– этому Карнаухову вообще не пошел и…–…–.положил с прибором. Я бы, мля, сразу к–..-…–…-..начальнику нашего–…–…-управления –..-… Но он меня–…– –..обложит со всех сторон. Я так думаю. Честно,  мля, –..–..я с вами и–..–.запчастями на этой–…–..работе,–…–..её, да–..–..во все дырки. Давай, не–..–..-мозги мне пока.  На работу…–…, не стой тут, как–…-у коня. Поеду, мля, всех–…-..там, но  запчасти, без которых нам всем–..–..–придет, я –…–.-буду, а привезу! Давай, Василий, ,.–..–.– , не щелкай–…-.-тут!

И после этой конструктивной и откровенной искренней беседы они оба расстаются довольными и уверенными, что друг друга поняли и договорились. Помогло могущество и насыщенность красотой языка нашего великого.

Есть третья категория мата. Культурно – общественно – обыденная, бытовая. Здесь мат используется вообще без смысловой нагрузки, а исключительно для плавности речи и показа свойского, дружелюбного отношения к одному собеседнику или  сразу к обществу.

Вот приходит, допустим, дядя Костя в сельповский магазин за закуской. Двое уже сидят у него дома, помешивают бражку поварешкой и ждут прибытия закуся.

А в сельпо очередь из двадцати человек за недавно завезенным печеньем «Курабье», любимым всем населением.

Дядя Костя вежливо обращается к очереди и продавщице Галине Воскобойниковой:

– Позвольте мне, дорогие друзья без очереди взять кое-какую закуску под бражку. У меня гости маются-ждут. Мне тут селедочки, хлебушка, консервов «Печень трески» три баночки и лечо натуральное в двух экземплярах.

Продавшица говорит, что она не против, а очередь пусть разрешает.

Очередь в свою очередь разными голосами тоже приветствует задумку дяди Кости.

Даю перевод на человеческий язык:

-….–..буду, мужики и бабы, да Галка, –…-.–моя ненаглядная!–…–я буду тут–..–.щелкать час целый в вашей–..–.очереди, когда бражка простывает на столе и два –..–..ждут –..-.-закуски. Мне–…–на них в два счета, да они мне родственники, мля! Они–..–..-ждать, а мне, мля, неудобно будет.    – –..с ним, я много ни-.–.-не возьму. Пару …–селедочек, ну, ещё, мать их..–. , три баночки печени и в рот…–вон то лечо. Две..–.штуки всего…– их мать.

– Да лично мне по..–..-.Бери…–..– с тобой. Только у очереди спроси, а то..–..-знает кто там–..—начнет.

-Да–..–. Пусть берет.

-Ой, мля, ни…–..-не стрясётся. Бери, Костя, мать твою…–.!

– Без закуски хлебать, так и ….– придет, не заметишь ни…–. как!

То есть при полном дружеском, мирном и насыщенно ярком согласии трёх сторон дядя Костя приобрел надобное и под одобрительные шутливые матерки пошел пить и закусывать.

То есть пропитанное матом, как сало рассолом, существование  приличного, но разномастного населения одной деревни было скреплено матом, жило тесно в дружбе и взаимопонимании, так как матюги были  интернациональны, уравнивали разные статусы  и не давали никому ни возвыситься, ни унизиться. А равенство и братство советских людей, скрепленное  добрым матом, помогало и строить, и жить, как хорошая песня

************

Утором мы рванули на Кульсары. Практически к самому берегу Каспия, к северному. Оттуда вниз к берегу разлеглась Прикаспийская низменность и сваливалась широкой изумрудно зеленой полосой на запад, а потом опускалась к югу. Там в Каспий вливались и прекращали жизнь свою сначала Урал, а после него и Волга великая. Наши коровы нагуливали себе цветущую внешность и богатырское здоровье на северных лугах моря. Там, рассказал мне дядя Валера за ужином, трава вымахала  ему по пояс и среди неё росли какие-то, науке только известные разновидности, в которых всяких витаминов  было столько, что всю зиму кормить растолстевших коров можно  одной соломой, а молоко из них качать тоннами.

Ехать да поселка оставалась самая малость, каких-то триста километров плюс хвостик маленький. Утро началось красиво. Голубое вверху и пестрое от непокрытого облаками  солнца внизу. Мужики с коровами уехали раньше на два часа, а дядя мой залез по пояс в движок и торчал там с ключами и отвертками час, не меньше, временами выныривая на волю. Он курил и снова погружался в недра мотора. Оказывается, ничего и не ломалось вовсе. Он просто делал профилактику генератору.

Потом поехали. Дядя Вася рулил одной рукой, а в другой держал жирный кусок копченой рыбы и неторопливо обгладывал её, получая удовольствие и возможность лихо выплёвывать кости в степь. Сто километров мы пробежали за полтора часа по хорошей твердой и ровной дороге. Она  постепенно изменяла цвет с бурого на серый. А после него начала покрываться белым налётом, похожим на твердый тонкий слой слежавшегося за длинную зиму снега.

– Земля белая – это почему? – я высунулся из окна и ветер встречный надул мне в нос и  рот порцию горького, ещё не нагретого воздуха. Горечь была не полынная и  не от твердой едкой арчи, кустики которой просто исчезли.  Не видно их было ни по-над дорогой, ни вдали. Начиналась новая земля. Другая. Какой за тысячу с лишним  улетевших назад километров я не встречал ни разу.

– Соль пошла, – дядя мой сунул жирную руку под сиденье, достал довольно чистую тряпку и долго вытирал руки, губы и руль. Балык кончился. Но лицо его выражало большое желание  употребить ещё кусок.  Он боролся с собой и с разделенной любовью к копченой рыбе ещё километров  десять. Несколько раз рука  его, явно самостоятельно, без приказов из головы пыталась завалиться за сиденье и ухватить в сумке ещё половинку балыка. Но мозг всё же уловил эти подсознательные потуги и потребовал от шофера  остановить и заглушить транспорт, чтобы взять рыбу, не создавая  аварийной ситуации на дороге.

Дядя Вася со стремительностью кота, которому разрешили стащить со стола домашнюю колбасу, мгновенно затормозил, выключил зажигание и двумя руками проник в сумку. Рыба была завернута в фольгу и когда он распахнул её, в кабине стало пахнуть как в пивной. Я этот  аромат легко запомнил, потому, что года два назад в городе отец со своим братом Шуриком пожелали пивка с рыбкой, а я гулял с ними и деть меня было некуда. Вот в этой пивной пивом не пахло, а рыбой жирной пёрло так основательно, что потом уже, на улице, от нас настолько вульгарно  несло то ли жерехом, то ли сомом копчёным, что народ, обгонявший нас, с видимой завистью оглядывался и уносил с собой часть этого проникновенного аромата.

– Давай, прыгай за руль!  – командным голосом приказал дядя. – Поедешь теперь до конца. Вот эта дорога километров через пятьдесят пропадет. Не будет вообще дороги.

– А куда ж ехать, если не будет?– растерялся я. Но из кабины выскочил, на бегу пнул правое колесо, обежал капот и стал ждать, когда дядя место освободит.

Глава восьмая

– Да…Значит…– он  аккуратно двумя пальцами снял рыбу с фольги, а её одной рукой скатал в трубочку и уложил обратно в сумку за сиденьем.

.– Дороги, короче, не будет. Будут просто следы от шин. Но не в колее, а вразброс, рядом. Их будет много, не потеряешь. Главное, не сворачивай никуда. Будет один след влево уходить, ты плюй на него и езжай по основным. В общем, дорога будет сначала похожа на посыпанную солью, хрустеть начнет под колесами. Это километров сто будет длиться. Потом пойдет гладкая, ровная, твердая местность из сплошной настоящей соли. Я тебе говорил, что раньше тут везде было море? Говорил. Это тыщи да тыщи лет назад. Потом вот остались Арал да Каспий, а остальное – это бывшее дно. По дну мы едем. А что это за море было – ученые знают. Оно почти всю землю покрывало. Суши мало было.

-А Кустанай был? А Владимировка?– я насторожился и замер.

Но дядя Вася мне доходчиво объяснил,  что хоть и не было на наших местах воды, но Кустанаю ещё и ста лет нет, а Владимировке побольше, лет под двести Тоже не срок. Беглые люди с сибирской каторги остановились там под лесом. Маленькую деревеньку там поставили. Назвали Вишнянкой. Вишни вокруг было побольше, чем сейчас. Лес, поля, и всё – никого и ничего. В этих местах их никто искать не стал. А потом, до войны ещё, через несколько лет после революции, казаков уральских, деда твоего и всех наших прогнала власть с уральских хуторов. Добрались они, сплавляясь по реке Урал, потом пешком, да через разные мелкие речки  на самоделках-плотах  до  нашего Тобола, поплыли ниже в сторону Иртыша, да устали вконец и остановились недалеко от этой деревушки. Жить стали тут с беглыми вместе. Потом немцев с Поволжья от греха подальше переселили за Уральские горы. Они тоже попали в наше село. Ну, конечно, не только в наше. Но и у нас их, видал сколько?

Мне сначала и представить было страшно, что Кустаная и Владимировки когда-то могло не быть. Поэтому после разъяснения я успокоился. Дядя Вася увлекся догрызанием рыбы, но она никак не заканчивалась.

– Не, а зачем ты, дядя, мне дорогу так расписываешь? – до меня только дошло, что какой-то намечается подвох – Будешь подсказывать, куда вертеть. Ты же тут сто раз был. Знаешь, как и чего. А то сам заеду куда-нибудь. Выбираться потом замаемся.

Дядя удовлетворенно хрюкнул, сам достал ту же тряпку, вытерся, снял рубаху и бросил её в кабину. Остался в своей страшной майке.

– А с чего ты взял, что я дальше поеду? – спросил он весело. – Мне надоело. Я тут останусь. Рыбу доем. Потом суслика поймаю, поджарю. Или змею. А ты газуй давай. Нашим там всем привет передай, бензин в цистерну слей и дуй обратно. Я тут подожду. Правда, волки могут сожрать. Но, глядишь, обойдется. Я-то везучий. Вон в прошлом году эпидемия гриппа была. Вся деревня в соплях ходила, а меня даже не задела эпидемия эта. Во! Давай, поехал. Чего окостенел?

Я ужаснулся. Ездить я обожал. Но тут выходило, что в чужом, заморском в прямом смысле, краю я должен был не затеряться и, главное, не нарваться на какую-нито поломку машины. Тут бы и конец нам обоим пришел. Дядя бы помер без рыбы и воды. Или волки, действительно, им могли пообедать. А я бы скончался в бесплодных муках наладить машину.

– Да ну!– хныкнул я, видимо, очень жалобно. – Один я не осилю. А сломаюсь ежели? Тогда нам обоим хана.

Как дядя Вася  ржал! Как он резвился! Подпрыгивал как молодой, шлепал ладонями по коленкам, даже падал от смеха и катался в без того грязной майке по степи пыльной. Раздирало его веселье минут десять, не меньше. После чего он утёр рукой слёзы веселья и молча пошел в кабину на сиденье пассажира.

– Погнали, ладно. Раздумал я.– Дядя выпрыгнул на подножку и закричал страшным голосом. – Ехаем бегом! Коровам пить нечего. Они и так лишние сутки без бензина. Воду вынуждены пить. Сдохнут, если ещё прочешемся тут.

Я прибежал, повернул ключ, надавил стартёр, воткнул сразу вторую передачу и наш УралЗиС-355М рванул по солончаку как  самолет по взлётной полосе. Следы впереди я видел прекрасно. Настроение моё  подпрыгнуло мгновенно, как температура у больного гриппом, и я повел наш земной танкер с удовольствием и покоем внутри организма. Километров через двадцать Дядя Вася поник головой, начал неаккуратно стучаться ей об панель с «бардачком», но как-то все же смог выпрямиться и стал зевать затяжно и заразительно. Я почему-то тоже зевнул пару раз.

– Посплю немного. Доедешь до большой толстой соли, это километров через сто двадцать будет, разбуди. Соли домой наберем.

Последние слова он произнес уже во сне. И минуты через три дядя  мой храпел как дед Панька на печи – заливисто, громко, с музыкальными интонациями и посвистыванием.

Километров восемьдесят я пролетел как птица, которая рада воздуху, ветерку и солнцу. Руль был ещё скользкий от рыбьего жира и мне пришлось на ходу добыть под сиденьем ту же тряпку, да ещё и разыскать на ней сухое место. Вот вытираю я руль, гляжу зорко вперед, отрываюсь от сиденья, чтобы голова всё же выше торчала над баранкой. Дорога шла ровно и становилась всё белее от соли. Она стелилась так гладко, что машина даже не качалась как обычно в стороны от рытвин и бугорков. На такой нежной дороге дядя Вася мог бы проспать до конечной точки, до поселка Кульсары. Я даже представил как это будет. Глушу я мотор  и говорю, как он мне частенько:

– Станция «Дед Мазай». Кто тут зайцы – вылезай!

Я засмеялся, не опасаясь разбудить его. Смеялся долго, весело и радостно от того что вот ехал сам без контроля. Как взрослый. Что степь была красивой в своих белых одеждах, похожая жарким летом на январскую, запорошенную искрящимся снегом. Что путешествие мое совсем не кажется мне испытанием для малолетнего любителя приключений, а проходит так же интересно, спокойно и познавательно, как и вся моя богатая всякими событиями жизнь.

И вот в этом месте гулявшую по всему моему телу радость оборвало нечто  до такой степени кошмарное, что я даже мяукнуть бы не смог.

Из ниоткуда, из воздуха или из неба, или из глубин  белой земли возник и несся на меня огромный грузовик. Очень похожий на наш УралЗиС. Дороги не было. Места вокруг на сто автомобилей хватит, чтобы всем легко разъехаться. Но этот летел прямо на меня, прямо в лоб нашей машине. Стекло его переднее отсвечивало и шофера скрывали яркие блики. Я вспомнил все жуткие рассказы о блуждающем по степям древнем грузовике с мертвым водителем, который приставал к машинам и живым водителям, требовал остановиться, гонялся за машинами.

И ужас сдавил меня как удав, нет как бетонная плита, упавшая сверху и отнявшая у меня способность сопротивляться, и даже просто двинуться. Я уперся взглядом в металлического зверя, который уже напал на меня, который становился с каждой секундой всё злее и кровожадней. Потом голова вдруг возвращала меня в реальность и уже не зверя видел я, а машину, мигающую мне фарами, бешено, громко и непрерывно сигналящую. Она летела прямо в середину нашего бензовоза, в котором под завязку пять тонн бензина. И даже при том оцепенении тела и мозга я отчетливо увидел взрыв страшный, рвущий всё и всех нас на куски и на мелкие пылающие, летящие в небо наши пальцы, носы,  зубы, уши и скелеты, на которых ещё дымилась догорающая кожа.

Оцепенение не давало мне повернуть руль и, что самое ужасное, я не мог сбросить газ. Нога вдавила педаль до упора и мы сближались с этим зеленым монстром на колесах со скоростью пятьсот километров в час, хотя торчащий перед глазами спидометр держал стрелку на цифре восемьдесят. До удара лоб в лоб оставалось секунд двадцать. Не больше. Страх мой уже давно превратился в холодную, бездонную черную небыль. Оттуда, из небытия, я в упор разглядывал нашу с дядей Васей смерть. Она была зеленая, ободранная, с фарами, светящими днем ярко как ночью. Только косили  они светом в разные стороны. Колеса грузовика  вырывали из земли  куски белого цвета, улетавшие как ядра из пушки назад в степь. Он летел вперед с той же скоростью самолета, как и наш бензовоз. И даже не пытался избежать удара, столкновения, взрыва. За пару секунд до краха мне даже услышалось как кто-то невидимый в том грузовике громче обоих моторов и ураганного от скорости ветра дико и свирепо захохотал. Оставалась секунда. И я закрыл глаза, сжал руль до боли в пальцах, поднялся и наклонился к стеклу, не убирая ноги с вдавленного в пол акселератора. Выхода не было. Не было и голоса, чтобы издать предсмертный крик. Не осталось ничего. Ни надежды на чудо, ни сил для страха. И я исчез. Пропал. Меня не стало и вокруг не стало ничего.

Очнулся я, видно, через минуту, не больше. Осмотрелся: лежу головой на боку дяди Васи. Руль стоит ровно, работает движок, под колёсами шуршит и потрескивает солончак, нога моя не давит газ до упора, а лежит на педали и бензовоз медленно едет. Я вскочил, убедился,  что с дороги не вылетел, посмотрел на капот. Он был целый, нетронутыми висели на креплениях и зеркала. Остановился. Открыл дверь. Пальцы болели, дрожали руки, немела правая нога и почему-то стучало в висках. Я вылез как больной радикулитом из кабины, сделал два шага и испуганно посмотрел назад. Туда, откуда ехал. Там не было никого и ничего. Даже соленая пыль мёртво лежала на грунте, нетронутая, слежавшаяся.

Я зашел с другой стороны, открыл дверь и с трудом растолкал дядю Васю.

– А!?– сказал он и протер глаза. – Ты чего остановился?.. Ехать надо. До темна должны добраться.

– Грузовик был, – я старался говорить без дрожи в голосе. Но получалось плохо. – Он на таран шел. Лоб в лоб. Здоровенный. Как наш, только с кузовом. Старый, краска облезлая. Шел в меня прямо. А я свернуть не могу. Руль не крутился. И скорость не сбрасывалась. Ногу как будто вдавил кто-то в педаль. А тот тоже не свернул. Потом я ничего не помню. Как остановился – не знаю. Вышел, а никого нигде нет. Грузовика того нет. Следов тоже.

– Счас, – дядя вышел из кабины, обошел машину, разглядывая её как впервые увиденную редкую старинную монету. Ничего непонятного не увидел.

Потом пошел на дорогу с моей стороны, сел на корточки и стал долго изучать следы. Поднялся.

-Все старые. Свежих нет.

-Но грузовик же был. Настоящий. Я же его как сейчас вот тебя видел. И запомнил его даже, когда он от нас за три метра был. Вот сюда шел.

И я показал место на капоте, куда точно врезался грузовик, после чего сознание из меня ушло.

Дядя мой долго смотрел назад, на ровную белесую полупустыню. Потом еще раз оглядел машину, дорогу и долго внимательно смотрел на меня.

– Ехать можешь? – спросил он и закурил.

– Смогу, – подумав, тихо ответил я. – А что это было?

Дядя курил, глядел на небо, думал.

– А хрен его знает.– сказал он наконец, потягиваясь. – Может, и было. Может, не было. Степь. Пустыня почти. Дикие места. Там чудеса, там леший бродит, русалка сидит где-то там. Ветвей тут нету.

Он похлопал меня по плечу.

– Живые же мы? Живые. Чего ещё нам надо? Ничего. Поехали что ли?

– Ну! – я взбодрился, выпятил грудь. – Чего стоять? Постояли уже.

Ещё раз против желания оглянулся на голую пустынную степь и полез в кабину. Дядя зевнул и начал удобно пристраиваться справа. Наверное, не выспался ещё.

Я завел машину, плюнул как дядя Вася в окно. И поехал.  Туда, где раньше было глубокое дно древнего моря, а сейчас осталась от него только соль. То ли соль моря, то ли соль земли.

Я даже не заметил, что дядя мой снова заснул. Но уже тихим, спокойным сном. Что-то хорошее снилось ему. Он изредка улыбался, даже хихикал легонько, а иногда отчетливо говорил отдельные слова и целые фразы. Не очень внятно произносил, но я всё угадывал. Особенно мне  понравился его ответ кому-то из начальников МТС – «Ты вслепую мотор разберешь? Во! А я запросто». Страх мой от пережитого фантастического ужаса, которым накрыл меня летящий на наш бензовоз грузовик, спрятался в самую глубину сознания и запомнился, похоже, на всю жизнь. Но зато его уже не было на воле и он меня не терзал. Даже если бы сейчас он появился снова, я точно знал, что буду делать. Я заверну руль вправо до отказа на полном ходу метров за тридцать до крушения и он не успеет меня поймать.

Так вот и ехал я по белой, накрахмаленной, хрустящей простыне, накинутой природой на бесконечное ложе степи, на котором как дома отдыхают ночи, ветры, свет звезд и луны. Ещё я вспоминал верблюдов, друзей моих шерстяных, фламинго ослепительных и добродушных пеликанов, Шынгыса, умеющего косить траву камчой. Снова перед глазами моими как настоящий возник прямо в воздухе бесконечный простор сливающегося с небом Арала, а в начале этого простора увиделся опасный и чудесный изумрудный остров Барса-Кельмес. А потом привиделись мне все промелькнувшие под колёсами дороги. Серые, бурые, песчаные и каменистые, узкие и широкие, с травой по краям и кривыми корявыми кустами арчи, саксаула и неизвестными тонкими ветками, одиноко желтеющими на всеобщем фоне пожухших трав и мечущихся над всем этим строгим пространством маленьких птичек с рыжими грудками и перламутровыми быстрыми крыльями. Эти воспоминания производили в моём уме и в душе тепло и любовь к огромной, недоступной целиком для познания жизни, летящей со мной рядом, мимо меня и где-то так далеко, куда не дотягивалось даже воображение.

Утонувший на время в чувствах своих и переживаниях грустных, да радостных, я не сразу заметил, что проехал  ещё девяносто километров  и машина моя оказалась посреди безразмерного белого поля, украшенного разноцветными искорками, подпрыгивающими над его поверхностью. Я сбросил скорость, включил нейтральную и покатился по хрустящей поверхности до тех пор, пока не закончилась инерция.

– Дядь Вась!  Приехали. Вот оно, самое глубокое дно древнего моря. Вот она,  соль!

Дядя вскинул голову, посмотрел в окно и мгновенно закрыл глаза ладонью. Картина мира, в который мы въехали, была по-настоящему ослепительной.

Я вышел из кабины и осторожно пошел вперед. Мне казалось, что слой соли  хрупкий, как ранний ледок на Тоболе. Из головы вылетело напрочь, что сюда я влетел на бензовозе, в котором плескалось пять тонн бензина, да и машина сама побольше двух тонн весила. Дядя мой вышел на твердь соляную уже с мешком и монтировкой.

– Ого! – изумился я. – Руками что, не поднимем мы соль по кусочкам?

– А попробуй! Пальцы только не сломай, – дядя Вася нашел место, где соль отливала голубизной вперемешку с тоненькими извилистыми желтыми прожилками. Он бросил рядом мешок и толстый отрезок шпагата. – Ну, чего стоишь? Ковыряй.

Я попробовал продавить пласт пальцами, потом попрыгал на этом месте, после чего пяткой, укрытой толстотой резиновой подошвой кеды, колотил по тому же месту раз двадцать. Соль даже не пошевелилась ни одним своим зернышком.

– Ну, тогда иди, помогай. Складывать будешь в мешок.– Дядя мой как ломом взмахнул монтировкой и с возгласом «Кхэ-эх!» вонзил её в поверхность. Острый конец железяки увесистой ушел под пласт сантиметров на пять- семь. Он ковырнул этот пласт, протолкнув монтировку с наклоном поглубже и подальше. Потом потянул на себя. Соль издала трескучий звук ломающейся льдины и отделилась от поверхности, оставив под собой рытвину черного цвета. Она перевернулась, блестя  кристаллами, и легла у моих ног. Кусок выковырнулся большой. Полметра в длину и довольно широкий. Дядя Вася достал из кармана коробок спичек и поставил его на короткое ребро впритык к этому куску.

– Высота коробка ровно пять сантиметров. Значит толщина пласта на сантиметр больше. Хороший пласт мы нашли. Вот гляди. Если соль голубоватая и вот с такими ниточками желтыми в середине, то она самая лечебная. Лечит все болезни.

– Ну да? Прямо  все подряд? В ней что, соли простой нет, а одни лекарства, какие только бывают? – не поверил я. Решил, что опять дядя шутит. Любитель он этого дела

Дядя Вася посерьёзнел, посмотрел на меня с оттенком жалости и заключил:

– Вот ты, шкет, вроде умный. Книжки читаешь. А вот ты слышал про Мёртвое море? Народ со всего мира туда прётся. Там и грязи, и соль. Вот такая же! Вернее, та, которая у тебя под ногами, такая точно по составу как в Мёртвом море. Своя. Наша, казахстанская.  На вот бесплатно, бери сколько влезет. И черт знает куда мотаться нет нужды.

– А мы чёрт знает куда и мотаемся. Она же не во Владимировке лежит, соль эта! Тысячу с лишним километров отбарабанили как-никак. Не все ж сюда доберутся! – Я попробовал поднять пласт. Он оказался для меня неподъёмным. – А как ей вообще лечатся и почему она действует как лекарство?

– Вот приедем, баба Фрося тебе и расскажет всё. И полечит тебе что-нибудь.

Она компрессы из неё делает, в корыто её сыплет сколько надо, разводит водой. Это получается лечебная ванна. Соль морская, мертвая, высохшая, во- первых, как насос всю дрянь из тела высасывает. А во-вторых, имеет в себе все витамины и всякие удобрения для организма. Не знаю, как правильно сказать. Гадость она высасывает, а витамины с удобрениями, наоборот, из соли в тело переходят. Во! Ей и умываются, и растираются мокрым солёным полотенцем, компрессы на всё ставят, это я говорил. Раны заживают моментально, ожоги сходят сразу, гнойники, внутренние хвори всякие пропадают бесследно. И дышать такой солью полезно. Сердце выздоравливает, лёгкие и всё другое. Так что, это волшебное лекарство.  А наша соль, которая здесь, перед Каспием, не хуже. Может даже и получше будет.

После научной своей речи дядя Вася поморщился. Тут вышло так, что ни одного матюга ему некуда было воткнуть. Но он это перенес геройски, наковырял ещё кусков пять, разбил их монтировкой на средних размеров пластины, которые я аккуратно, один к одному, сложил в мешок. Дядя его завязал, вскинул на плечо и отнес в машину. Между кабиной и цистерной пристроил.

– Ну, ты, Славка, накатался уже. С вражеским грузовиком повоевал, да победил гада. Теперь садись пассажиром. Я поеду. Мало осталось. Сто километров.

Мы уселись по местам, дядя оглядел ещё раз соляной простор и сказал довольно:

– На год всем хватит того, что мы наколотили. А на тот год, живы будем – ещё наколотим.

Машина вздрогнула, малость пробуксовала на продавленном месте. Стояли-то долго. А после этого капот аж приподнялся! Так умело дорогой мой дядя взял резкий и быстрый старт. Сто километров после тысячи  пролетевших назад – это было уже не расстояние, а так. Тьфу – прогулка. Впереди было полтора часа ожидания конца маршрута и долгожданная встреча с морем, которое побольше и Арала, и Чёрного, с коровами, объедающимися деликатесным кормом, ну и, конечно, со всей нашей бригадой шоферов, пастухов, двоих мотористов, латающих мелкие и прочие ранки на движках и телах выносливых, как верблюды и лошади, наших автомобилей. Мы стремительно приближались к последнему на маршруте чуду, которое дарила

мне моя щедрая и прекрасная жизнь.

Проскочила и сгинула, как и не было её, пустошь, похоронившая под древней солью мифического моря всё живое. Мы выпрыгнули в прямом смысле, подброшенные незаметным трамплином-бугорком, на другую землю. Выглядело это так, будто в книжке с картинками просто перевернули страничку. На предыдущей рисунок был красивый, но однотонный, а на перевернутой – цветастый, пестрый, весёлый, от которого струилось вложенное художником радужное настроение. Всё вокруг нас снова стало живым. Летали птицы, которым нечего было носиться над гектарами соли, бегали грызуны разномастные от тушканчиков и полёвок до сурков и почти незаметных вдали осторожных шакалов. Росли не очень высокие, но пушистые деревья по-над дорогой и в степи, пахло снова полынью и сладостью синих цветов, растущих из большой колючей головки. Все запахи без разбора слабый встречный ветер забрасывал к нам в кабину. И они обосновались в ней как дома, не желая опять вываливаться в степь. Я смотрел по сторонам,  мысленно ловил застывших высоко беркутов, гладил их мысленно и выпускал обратно, в середину неба. Я вглядывался в маленькие голубые озерца, надеясь увидеть и в них что-нибудь чудесное вроде фламинго. Но озера крохотные, наверное, не устраивали никаких птиц. Они быстро убегали назад и разглядеть я успевал только выпрыгивающих зачем-то на свежий воздух серебристых рыбок. Они взлетали над тихой водой головой вверх и падали обратно вниз хвостом. Трава зеленела с каждым километром, меняла цвет земля. Из серой на большей части степи она превращалась в черную с коричневым оттенком и рождала какие-то совсем неизвестные травы, которых и не видел нигде. Это были тонкие былинки, плотно прижимающиеся друг к другу, а на верхушке каждой красовался розовый шарик с мелкими красными, желтыми и голубыми листиками, торчавшими как вихры первоклассников в разные стороны.

Между ними  пролезли и возвысились почти на метр смешные ветки с цветком, похожим на подсолнух. Только лепестки были короче, а сам стебель походил на бамбуковую лыжную палку. Я вертелся, выглядывал из окна назад, приподнимался и пялился на другую сторону дороги, ложась на руки дяде Васи, которому моё взбудораженное состояние не очень понравилось .Он аккуратно занёс над моим лбом руку и влепил средней тяжести щелбан.

– Сядь, шкет. Смотри вперед. Через пять минут выкатимся на Кульсары и ты сразу слева по борту увидишь Каспийское море. Оно – не Арал. Настоящее море, хотя по науке – просто огромное озеро.

Я стал вспоминать, что где-то уже читал про Каспийское озеро, которое за размеры прозвали морем. Но не вспомнил – где.

А пока вспоминал, машина наша задрала нос вверх и пошла на подъём. Не такой уж крутой, правда, но к спинке меня всё же приплюснуло. Тянулся подъем с километр, а когда сила двигателя вытолкнула нас на равнину, я остолбенел. Это в путешествии моём дальнем творилось уже не раз, поэтому я как остолбенел, так и расслабился. Но зачарованный взгляд упростить не получилось. Передо мной лежал путь в мир вечного покоя и райской жизни. Казалось, что даже могущественной природе уже никогда не удастся сочинить видение более феноменальное. Так я тогда думал, потому, что больше нигде не был. Но и первые мои замечательные открытия без выездов за далёкие рубежи в загадочные и потрясающие красотой страны смогли пройтись по душе таким теплом, что душа не остыла и до сих пор. Она и сейчас волнуется, оживает, вздыхает ласково и позволяет мне растрогаться при встрече с красивым, сотворенным чьим-то вдохновением. Природы или человека-мастера.

Повсюду от берега и до горизонта вправо и прямо было море зелени. А слева до противоположного горизонта всё  светилось, синим, голубым , бирюзовым,  а на стыке неба и воды светло-фиолетовым. Кульсары, напичканный деревьями и огородами поселок, большой, спускающийся с бугра мягко и постепенно вниз, ждал нас для отчета и оформления путевого листа. Мы сделали всё довольно быстро в самом крайнем доме с синей вывеской повыше двери: «Районное отделение линейных грузоперевозок» – было красным по синему написано через трафарет. Дядя Вася вышел из конторы, помахал над головой тремя листами бумажек с печатями и штампами, сказал:– вот и хорошо. Просто замечательно. Нужные бумаги сдал, А самые главные получил. Люди хорошие. Сделали быстро.

В последний раз переведу его радостный текст в тот вид, в котором я его услышал:

-Вот! Всё теперь–..-.–!!! Просто–…–.! Те –..–.. бумажки на –..– сдал. А вот эти,-..–.-.-.-.–во все дырки, забрал. Люди, мля, –..–.–! –..-.– как быстро –..–.-.-!

После чего мы сели в машину и поехали за угол последнего дома слева, за которым на просмоленных варом толстых столбах высотой в полметра стояли три десятикубовых серебристых цистерны. Дядя Вася слил бензин в одну из них, но не весь. Сто пятьдесят литров по счетчику, вставленному в цистерну, не долил. Оставил, как положено, на обратный путь. И мы поехали к Дяде Валере с дядей Лёней. Они ехали по другой дороге. Обогнули дно моря с солью. Набрали с прошлой поездки. Поэтому подъехали только что.

Мы пристроились рядом и стали ждать пока они спустят коров на землю.

Подошли четверо пастухов. Молодые парни в одних трусах, но с панамами на голове у каждого. Они помогли шоферам вытащить из креплений под кузовами обеих машин по четыре толстых пятиметровых доски. Потом открыли задние борта и доски разложили одна к одной от начала кузова к траве. Потом вверху и внизу стянули доски веревками, чтобы они под копытами не разъехались. И после сделанного шофера сели на траву, а пастухи запрыгнули в кузова, по двое в каждый. Они взяли первых двух коров сбоку за рога и вместе с ними пошли по пологому настилу вниз.  Коровы шли спокойно, даже с удовольствием, а вслед за ними коротким мычащим и сопящим потоком наземь сошли и остальные восемь из каждого кузова.

– Все шестнадцать, мля!–..-.–! – подвел черту один из пастухов. Они обошли

. всех животных вокруг, осмотрели ноги, бока, рога и подняли большие пальцы вверх. То есть, доехали без повреждений. Всё это делалось на ходу, потому, что коровы спокойно, не спеша, но уверенно ковыляли в сторону моря, в низину, где паслись их сёстры по роду и племени. Шли они так, будто никогда в другом месте и не жили, и всё тут им было родное и дорогое.

– Ну чё, мужики? – постучал один из пастухов себя тремя щелчками по горлу.

– Погоди, Ваня,– дядя Валера взял бумаги у дяди Лёни и пошел в контору. – До вечера подожди. Мы заночуем в Карашах. Поедем утром. Вечером тогда и «вздрогнем». А чего припасено тут у вас?

– Самогончик первого налива, – Ваня погладил себя по коричневому от загара животу. – Местный. В  Кульсарах  Амантай с женой гонят. Другие тоже есть. Но Амантай делает самогон – от коньяка хрен отличишь. Век воли не видать!

– Сидел? Тихонько спросил я дядю Васю.

– Ну, – ответил он без выражения.– Пять  лет. Жену с любовником поймал прямо дома у себя. Шофером тоже был. Из рейса на два дня раньше приехал.

Любовнику дал по башке. Тазиком для мытья полов. Вырубил.  Потом взял нож и отпилил  ..–.– ему напрочь. А жену просто за волосья оттаскал, вытащил на улицу и в кадушку полную по пояс её засунул. Подержал пока она не обмякла, вытащил, на колено положил пузом, воду из неё выдавил. Задышала. Отсидел, приехал обратно во Владимировку, но к жене не пошел. В сельсовете упросил направить его пастухом на выгон. Вот и попал сюда. Два года работает. Парень хороший. Шофер нормальный был. Жалко пацана.

Дядя Вася поднялся, потянулся.

– Пощли купаться. Грязные, пыльные. Пошли.

Каспийская низменность почему-то низменностью не выглядит. Ну, просто немного наклонена земля в сторону моря. Вся она, земля низменности, описанию не поддается. Слов таких нет, чтобы точно выразить её великолепие. Поверьте на слово: если есть дорога в Рай, то она выглядит именно так. Начинаясь за полсотни километров от будки, в которой ждет праведников святой Пётр. В Каспии, ясное дело, рая не было. Но разнотравье, разноцветье цветочное, трава переливчатая, высокая и приземистая, песок прибрежный,  бархатный и золотистый, камышитовый лес на левом бегу, качающий коричневыми, похожими на сигары головками – всё это, перенасыщенное криками чаек, пением веселых птиц в траве и в воздухе, ароматами трав, цветов и самого морского духа, близкий вход в Рай всё же напоминало.

Мы разделись. Бросили все свои шмотки на песок и пошли в воду.

– Поплыли! – приказал дядя и нырнул. Голова его появилась над водой метров через двадцать. Я тоже нырнул и ничего не понял. Что-то подняло меня обратно на поверхность, хотя нырять я умел не хуже любого взрослого.

– А!! – заржал дядя мой весело и беззлобно.– Он же нырять-то не могёт. Или лёгкий такой, не ел давно ничего! Ну, тогда хоть плыви как щепка, доски огрызок.

Я поплыл и тоже не мог уловить, что со мной происходит. Я понимал, что плыву, но при этом не трачу никаких усилий. Отмахал руками всего раз по десять каждой, а проплыл столько, будто сделал не менее сотни гребков.

– Теперь просто лежи на воде. Руки-ноги в стороны, и лежи.

Я лег, не набирая воздуха и не шевелясь. Снизу что-то поддерживало меня. Я опустил руку, проверил. Ничего внизу не было.

– Это соленая вода!– крикнул дядя Вася. – В соленой любой предмет легче становится в десять раз. Ты сейчас вообще граммов сто весишь. А я килограмм. Но и килограмм в воде должен потонуть. Правильно? А я вроде как шина, надутая воздухом. Тот же килограмм, но утонуть уже не может.

– Что, совсем нельзя никак потонуть в море?– я так удивился, что вообще забыл про воду, в которой лежал как на пружинной кровати.

– Потонуть и в луже можно, – дядя Вася подплыл ко мне. – Но плавать в соленой воде без затраты сил полегче в сто раз, чем на реке. Привыкай. Поплаваем ещё.

Прошло полчаса, а я всё никак не мог объяснить для себя, почему морская вода не забирает меня ко дну, а выталкивает на поверхность.

Это настолько поразило меня, так озадачило, что я решил потом, в городе уже, найти книжку, в которой можно  выяснить необъяснимое сейчас. Я мысленно зафиксировал в голове купание в Каспийском море как очередное чудо. И это чувство не покидало меня ни в воде, где мы бултыхались без напряга минут сорок, ни потом на берегу. Я вышел из воды после дяди , оделся и вдруг до меня дошло, что я ещё и не замерз, ко всему, ни капельки.

С озадаченным лицом я долго ещё стоял на берегу, глядел на море, но уже без того восторженного оцепенения, которое сковало меня на Арале. Безбрежность водного простора не стала обыденной для меня после Арала, а вот на Каспийском море это случилось. Или закономерно произошло. Ведь привык же я быстро к тому, что степь и пустыня сливаются с горизонтом, но далеко не в самом конце своих просторов.

– Эй, Славка, иди ко мне!– Дядя Лёня стоял чуть дальше по берегу, в траве возле воды, из которой рос плотный, шевелящийся от легкого ветерка с моря камыш.– Бегом давай. Бегом, говорю, мля!

Я понесся к нему, подминая под себя высоченную, по грудь мне, мягкую шелковую траву. Потом вылетел на протоптанную дорожку, которая спускалась прямо к дяде Лёне. Подбежал, убрал язык с плеча, говоря образно и не отдышался, а сразу спросил торопливо:

– А тут что? Что здесь, а?

– Вон, гляди по пальцу!– он перешел на шепот почему-то, хотя ещё пять минут назад орал как вроде сел на хороший муравейник.

Я посмотрел и увидел, что между камышинками и рядом с ними вода волнуется, шевелится, местами чуть ли не вскипает, а отовсюду из воды торчат острые шершавые пилы с точёными толстыми зубцами. Они перемещались беспорядочно, исчезали на секунды под водой, появлялись снова и описывали замысловатые фигуры, производя беспорядочно гуляющие низкие волны.

– Я подумал, что это маленькие драконы, как в легенде про Барса-Кельмес. Сейчас они моментально вырастут в огромных чудищ и сожрут нас, коров, пастухов и, может даже, наш бензовоз.– Я так подумал и искренне испугался.

– Кто там? – схватил я дядю Лёню за руку и потащил его назад.

– Да стой ты, смотри!– он выдернул руку.– Сейчас выглянут хоть два-три.

И тут, действительно, к берегу, почти к нашим ногам подплыли две огромные, побольше полутора метров в длину. Рыбины. У них были длинные носы, которые сплющивались к концу и оттого казались острыми как заточенные колья. От головы по всей спине до самого хвоста, чем-то напоминающего акулий, тянулись, возвышаясь в середине туловища, острые, твердые на вид шипы. Я никогда не видел живьём таких диковин. Но в детской энциклопедии были картинки с похожими рыбами.

– Это осетры?– неуверенно спросил я.

– Ну, они самые! Гордость Каспийского моря и советского рыболовства! Деликатес! Дорогая благородная рыба! Ловить не будем. Любую леску порвут, любой крючок обломят. Ладно, ты смотри, а я пошел. Надо к вечеру готовиться. Дорогу найдешь? Там тропинка.

Он ушел, а я ещё целый час стоял и сидел у берега. Осетры подплывали совсем близко и смотрели на меня большими неподвижными глазами. Чудо- рыбы осетры. От них у меня так же точно бегали мурашки по коже, как и от вида  розовых  фламинго. Мурашки не от страха, а от радостного потрясения. Какое уже по счету чудо я вижу своими глазами! И за что мне счастье такое?

Прошло часа полтора и осетры уплыли. Я постоял ещё немного. Думал вернутся. Но они ушли если не навсегда, то уж точно до завтра. И я побежал к машинам.

Дядя Вася укладывал в машину какие-то свёртки, маленькие мешочки. Он был уж в рубашке. Двигатель работал.

– Ночевать не будем? – я сел в кабину справа.

– Я уже всем сказал, что не будем, – дядя поднял с травы тяжелую сумку и с трудом поставил её за своё сиденье.– Еды нам накидали, мля! Роту солдат можно накормить. А ночевать нам некогда здесь. В степи пару часиков поспим, а утром ты за руль сядешь. Ты забыл, что послезавтра свадьба у дочки дяди Вити Алдошина Наташки? За Серегу Опарина выходит. Это сын Максимыча из сельсовета. Надо их крепко поженить, мля! Чтоб век помнили свадьбу, мать её так!

Мы пошли, попрощались со всеми за руку, они все нам пути пожелали доброго, а мы им отдыха на всю катушку. Ну, и разошлись без слёз и причитаний.

А ещё часом позже мы уже вкатывались на приличной скорости в красивый от багрового заката июльский рядовой степной вечер.

Мы рвались на веселую и буйную казацкую свадьбу, по сравнению с которой все наши прошлые приключения, как сказал дядя Вася, покажутся нам детскими играми в песочнице, где всё время не хватает песка, совочков,  маленьких ведерочек и потому нет никакого веселья и куража.

– Казацкую свадьбу вытерпеть до конца тяжельше будет, чем четыре дня по степям да пустыням гайсать, – дядя Вася почесал подбородок и по лицу его  пробежала небольшая судорога. – Ну, а чего? Мы ж тоже казаки или хрен с горы? Сдюжим, да?

– А то! – сказал я опрометчиво, не имея ни малейшего представления о том что нас ждёт на предстоящем рождении новой крепкой и счастливой советской семьи.

Глава девятая.

Путешествие наше по морям, степям и пустыням благополучно себя исчерпало как только мы свернули с трассы на сорок первом километре от Кустаная, сразу после голубой  жестяной стрелки с золотистыми буквами «совхоз  Владимировский». Дядя Вася гнал последние двести километров так    лихо, будто в глухой степи влюблённый в свою работу владимировский почтальон его выловил на дороге, петляющей меж саксаулов, и всучил страшную телеграмму:– « Василий ЗПТ Дом наш горит пожаром ТЧК Надо срочно потушить ТЧК Ждем ТЧК Валя ЗПТ дети» И только скатившись с трассы на поселковую грейдерную он малость обмяк и прекратил издеваться над педалью акселератора.

– Они ж без тебя всё одно не поженятся, дядь Вась, – вставил я, обалдевший от бешеного мелькания километровых и электрических столбов, деревьев и пролетающих как снаряды встречных машин. – Ты ж на свадьбе главный. Они ведь даже и не знают, как  надо жениться.

– Вот ты какой едкий, шкет! – вскрикнул дядя и заволновался. Поэтому моментально стал травиться «Беломором». – Я кто? Я сват! Сват я, мать их, родителей Серёгиных!! Они меня, мля, выбрали. Так я ж сосватал неделю назад. Прямо как по нотам батя твой играет «Амурские волны», так Наташкиным родичам на сватовском заходе я так напел про жениха, что они её готовы были чуть ли не за меня сразу и отдать. Хотя женатый я. Впечатление  произвел! Понял? А на сегодня, на два часа дня у нас сговор назначен и рукобитие. То есть – сдаём Наташку по обоюдному нашему с родителями согласию. Надо теперь наладиться – где  гулять, сколько дней, кого звать. А! Забыл! Что есть да пить будем. Чего жених подарит всем. Ну родичам и Наталье. Куда теперь без неё? Чего они в приданное дадут – тоже обмозговать надо. Родителей жениха, Мишку с Марусей, надо захватить на сговор с Колькой да с Зинаидой. Они ж с обеих сторон по рукам должны ударить, что согласные на все условия и что одобряют весь этот кордебалет. Во как! А мы опаздываем. Мне рубашку белую одеть, да брюки, в каких на праздники хожу.

В голове моей всё немного перемешалось, но спросил я неожиданно правильно и к месту.

– А Наташка согласна замуж выходить за Серёгу-то? Про них вообще молчишь.

– Ну, ты  сказал! – дядя Вася прямо зашелся в хохоте. – Они ж эту заваруху-то и заварили. Сами. Знать никто не знал. Потом к одним родителям сгоняли, к другим тоже. Доложили, что сдыхают от любви  обоюдообразной и будут жениться. Ну, родичи для порядку покобенились минут  пять-десять, да и согласились.

-А на фига тогда вот эти лишние бега? – спросил я почти стихами, чему мысленно поразился. – Сваты, сговоры, рукоприкладство? Ещё, небось, и в церковь попрутся, вместо того, чтобы на свадьбе плясать?

– Рукобитие, а не рукоприкладство, – дядя поглядел в окно. Проезжали мимо клуба.– Вон они. Серёга, Наташка и ещё десятка три таких же. Сопляки двадцатилетние. Насчет мальчишника и девишника договариваются. Наверное, на завтра.

– Так свадьба-то когда? Не сегодня что ли? – мне стало интересно, почему бы не взять, да сразу и  отплясать, отпеть, да отпить и поесть.

– Мы, Славка, весь наш род по Панькиной линии – казаки. А у казаков порядок есть со старых времен. Всё надо делать как положено. Женить, хоронить, вас, сопляков, до ума доводить. Не мы придумали. Пра-пра-прадеды ещё. Обогнуть эти правила да установки – грех большой. Казачьи законы, они веками живут и не рушатся. Потому, что они  самим Господом  нам дадены, а его дурить негоже. Боком выйдет.

Всё, конечно, в жизни поменялось крепко. Они, молодые, теперь сами  что хотят то и воротят. А раньше  родители выбирали  сынку невесту или дочке жениха. Через сватов договаривались – разрешить женитьбу или отказать. Невесту и не спрашивал никто – хочет она идти за него или нет. Она могла только одно родителям сказать: – «Воля ваша. Как порешите». Во, как было! -

дядя оторвал от руля большой палец и воздел его вертикально. Значение придал серьёзное.

– Потом были смотрины. Жениху невесту показывали, домой к ним ходили смотреть. А уж после этого, да ещё и через несколько дней только невестины родичи или соглашались, или подальше посылали. Вот времена были! А сейчас я вроде и сват, но пришел со сватьей, Валентиной своей, да и сказали всё, чего им и так уже известно было. Вот теперь смотрин не будем делать, а по рукам ударить, да иконами благословить – без этого никак. И венчаться тоже Бог велел. Правда, уже теперь после  ЗАГСа, когда распишутся. Остальное сам увидишь. Будете со всеми пацанами и девками малыми у тёток наших на прислуге. Носить еду, скамейки таскать, посуду мыть, другие дворы под свадьбу украшать. Гулять-то будем не только у жениха и невесты. А у того ещё, кто позовёт. Отказывать не положено. Понял?

– А то! – Сказал я твердо, хотя из этой насыщенной непонятками  речи усвоил только одно: побегать да попыхтеть придется крепко.

Подъехали к дому и дядя пошел переодеваться в нарядное.

Вот пока он меняет рабочий прикид на торжественный, я вам, читатели мои, ещё раз  напомню, что даже почти в десять своих лет я не мог запомнить всего, что творилось на свадьбе. Помню, что свадьба была и какие-то обрывки всего этого суетного, радостного и длинного события в мозгу моём отпечатались.

Но только самая малость. Наиболее поразительные и необыкновенные моменты. А вот когда я вырос до восемнадцати, то во время праздников разных, да и просто так, между делом, все подряд мои родственники, с бабушки, деда и дяди Васи начиная и кончая самими Серёгой с Натальей мне про свадьбу сами всё в подробностях и деталях часто рассказывали. Событие-то, ох, какое важное. Главный это был тогда праздник  в нашем родственном отряде, большом и дружном. Поэтому всё, что я сейчас пишу – это не только отрывочные детские впечатления. Это полная детальная картина торжества рождения новой семьи, нарисованная моей недоразвитой в те годы памятью и забавными, точными и полными рассказами  почти всех моих родственников о свадьбе. Так что, выдуманного ничего не будет.

Вышел из ворот какой-то молодой мужик, побритый так гладко, что от скул его отскакивали солнечные зайчики. Он держал в зубах не горящую тонкую сигарету, подбрасывал и ловил тарахтевший спичками новый коробок. На брюках его выделялись до того острые стрелки, что если понадобится, он мог бы их скинуть и косить штанами траву. Белая рубашка из поплина. заправленная в брюки точно не мужской рукой, была притянута к брюкам плетёным кожаным ремнем с гнутой крест-накрест бляхой из золотистого металла. Ноги  мужику украшали сверкающие лакированные полуботинки на подошве из микропорки. Я сидел на дедовской скамейке как раз напротив ворот, откуда вышел мужик.  От него на все двадцать метров до меня долетал сложный запах «Шипра» и свежего гуталина. В общем, был он похож на какого-то артиста. Меня просто подмывало побежать к нему и попросить автограф. До того смахивала его прическа на стрижку артиста Баталова из фильма «Летят журавли», который я весной в клубе смотрел. Это предстал пока только передо мной и свежим воздухом не  артист, каких много, а мой единственный дорогой дядя Вася, обновленный городской униформой и Валиными ласковыми руками.

Тьфу! – громко оповестил он окрестность о своем состоянии, отряхнул брюки, покрутил белый воротник, осмотрел сверху свое отражение в полуботинках, потом для  убедительного показа своего отношения к штанам со стрелками и пугающей белизне рубашки сказал ещё раз: – Тьфу, мля, мать твою!

И исчез за воротами, которые через пару минут сами открылись его хитрым приспособлением с моторчиком, а ещё через минуты из-за сарая выполз дядин «Москвич-401», который он без очереди купил по разнарядке в городе как победитель соцсоревнования на уборочной 1956 года. Больше их и не выпускали, как он рассказывал сам. Один из последних экземпляров ухватил. Это была чудесная машина – красавица серого цвета. Она имела явный заграничный вид, который ей придавал длинный капот, дугой опускающийся к багажнику кузов, изящно гнутые крылья, плавно переходящие в подножку, и еще разные нержавеющие блестяшки на капоте и по бокам вдоль кузова. Из сверкающей нержавейки  были сделаны оба бампера. На таких машинах, думал я тогда, должны были ездить кроме дяди Васи разные короли, цари, шейхи и всё наше правительство. Дядя Вася, правда, хвастался, что его «Москвич» – это фактически немецкий «Опель», который мы, победители в войне, забрали у немцев как заслуженную награду. Но ему не верил никто. Все говорили, что наша Родина после войны сама может сделать всё, что хочешь. Так выросли её могучие силы после победы. Дядя аккуратно перевалил машину через низкий утрамбованный холмик вдоль ворот, исполнявший роль плотины при дождях и весенних таяниях снега и позвал меня.

– Прыгай в кабину, шкет! Поедем за Серёгиными родителями.

Я быстро влетел в кабину и утонул в сиденье. Внутри я сидел не впервые, потому украшения салона, такие же блестящие и полированные деревянные, меня уже не гипнотизировали.

– Короче, такое дело, – дядя правил машиной не так как бензовозом, а нежно, будто она была из хрусталя вся. – Ты, Шурка Горбачев, Володька Конюхов, Федька Брызгунов и Саня Гусев будете сегодня до ночи свадебное место готовить. Гулять будем вон там, за углом. Напротив Серёгиного дома. Посреди дороги в длину на весь квартал столы должны стоять. Четырнадцать штук. Возле них лавки. Столько, чтоб все столы захватили. Дружка, главный, значит, командир на гулянке нашей – это дядя Гриша Гулько. К нему подойдёте, он пояснит откуда всё таскать и как ставить.  Потом перегородите улицу. Отсчитаете по тридцать шагов в каждую сторону и воткнёте поперек дороги колья. Они сейчас уже у дяди Гриши дома лежат. И ленты красные у него. К кольям их и привяжете. Лент много. Есть ещё белые и голубые. Вот их повесите вдоль улицы на деревья в палисадниках. Так, чтобы они волнами весели. Потом поможете Александру Павловичу Малозёмову,  братцу батяни твоего, провода протянуть на шестах  над столами, да лампочки будете ему подавать. Ночью тоже гуляем. Надо, чтобы никто сало мимо рта не пронёс. Стакан, тем более.

Я выкрикнул как солдат: – Есть расставить, протянуть и подавать! А девки что будут делать?

– Девки малые все подтянуты к кухне. Носить на столы – ихняя задача, посуду грязную собирать, подметать от столов мусор всякий, рушники гостям менять на чистые, про сильно пяьных  дружке доносить, новых гостей к нему подводить, чтоб он подарки молодым принимал да рассаживал. А вот мыть посуду будете вы все вместе с бабульками всякими и девками молодыми. На дворе у Серёге чан уже поставили, под ним костер будет. Запасные дрова Михаил, батько жениха, уже рядом скинул. Холодная вода в чане рядышком. И там ещё пятнадцать фляг налили, чтоб с ведрами до колодца второпях не метаться.

– А  сколько гулять-то будут? – тихо поинтересовался я с мрачным предчувствием.

Лицо дяди как-то помимо его желания исказилось чуть заметным страданием, которое одновременно выражало и  испуг, и болезненные чувства.

– Ну, минимально неделю пропадать будем…

Он вздохнул глубоко, выдохнул шумно, сказал любимое «хэ-эх!» и аккуратно подрулил к дому Михаила Антиповича Опарина, без пяти минут свёкра и без девяти месяцев – деда.

– Ладно, Славка, ты иди во двор. Там увидишь всё. Ужо обслуга, кто надо, с утра на дворе. Тасуют промеж себя обязанности. И ты давай. Но чтоб работа шла как в армии: «Ать-два!»

И скрылся в сенцах. Удалился на обсуждение деталей плана грандиозного события вообще и в частности отвоза-привоза подарков от жениха и приданного из дома невесты в хату к жениху, приёма, а также раскладки денег от гостей. Чего и сколько молодым, а какие вообще не светить и приберечь на остальные дни, да на частичное погашение бешеных расходов.

Процессу учёта и контроля неожиданно помешали жених с невестой и ещё пятеро разодетых в нарядное парней и девушек. Они с шутками и прибаутками ввалились в дом, чтобы обозначить на сегодняшний вечер точное время мальчишника в этой хате, а девишника – в избе невесты.

Пока они там судили, да рядили, определяли и согласовывали, я кое-что выяснил у друзей по чернорабочим обязанностям. Сама, значит, свадьба начнется завтра в пять часов вечера, сегодня будут всякие разрозненные посиделки, а с утра молодые на  дядином новеньком «Москвиче» летят в ЗАГС районный, в Затоболовку, потом в городскую кустанайскую церковь возле базара – на венчание. За ними в совхозном автобусе пойдет кортеж сопровождения, набитый счастливыми родственниками, а за автобусом покатятся ещё три грузовика с  сочувствующим народом, состоящим из друзей «молодых», тоже парадно одетых, из  взрослых знакомых родителей, которым трястись в кузове было поперек горла, но зато привычно. Тогда в основном так и ездили те, кого не втиснули в кабину. ГАИ никогда не было  на трассе, а в городе о такой службе слышали только водители, но никогда  не встречались.

Вот отбарабанят они там все официальные процедуры и прямо из-под венца рванут к столу. Поскольку ни в ЗАГСе, ни в церкви невозможно полноценно вдохнуть в прямом смысле пьянящий  дух свадьбы. Дух этот создаётся только смесью запахов горячих и холодных закусок, браги, пробивающейся хлебным вкусом даже через закрытые фляги, стенаниями гармошки и пьяных певцов казачьих песен. Да ещё жуткими, как выстрелы из-за угла, внезапные пьяные вскрикивания «горько», драками от баловства мозгов в задуревших юных головах, «кражей» невесты, которая вообще-то после ЗАГСа  уже жена, зачем воровать жену? Ну и шумными матерщинными стычками старых друзей-соседей, которым невозможно и не за что было полаяться на трезвый ум.

Вечером, когда друзья молодоженов засядут на посиделки, эти обязательные «мальчишники-девишники» с бражкой вместо чая и салом вместо кренделей, мне бы лечь пораньше да выспаться на неделю вперед. Ведь не зря же дядя мой изменялся в лице в сторону приятного, но всё же отвращения от грядущего и неизбежного семидневного запоя. Что я и сделал. Часов в девять вечера залез к деду Паньке на печку, пристроился на краю овечьего тулупа возле стенки и стал считать баранов до тысячи, чтобы уснуть. Где-то на десятом баране дед проснулся, обстучал меня вслепую со всех сторон и спросил сонно:

– Славка, ты што ли, подлец малой?

-Ну не баба Фрося, ты ж пощупал! – удачно сострил я, после чего сразу получил щелбан по затылку. И пока удивлялся, как это одноглазый Панька, да ещё в темноте, не промахнулся. И вот как-то с этими раздумьями и заснул.

Это был редкий своевременный правильный мой поступок, хоть и неосознанный. Поскольку следующий день с самого раннего утра не пришел, не наступил, а влетел как сумасшедший в лице дяди Гриши Гулько и заорал:

– Малозёмовы, вашу мать! Чай не выходной! А ну, на работу все. Сегодня я главный!

Мы, вздыхая и кряхтя, сползли с печки, а бабушка с кровати.

– Гришка! Чего надрызгался поутру!? – Зашипел на него мой дед. – Как управляться будешь?

-Поговори мне, мля! – ответил дядя Гриша и на всякий случай, зная Паньку, шустро покинул хату на одной натуральной ноге и на одном деревянном «копыте».

Праздник начался.

Машины с молодоженами и толпой особо ценных гостей стояли на старте возле дома жениха на середине дороги, которую мы ещё не успели перегородить. Дожидались подбегающих с разных сторон опоздавших. Работы уже не было никакой на полях и огородах. Пшеницу во Владимировке сеяли только озимую, для себя. Созревала она рано. А рапс, гречиху, горчицу, горох, подсолнух, кукурузу силосную и овес, да арбузы ещё, уже убрали. Раннюю картошку тоже выкопали к середине августа. И трудовой народ позволил себе отсыпаться. Даже экстренный торжественный случай не мог из-за накопленной с весны усталости, заставить работяг просыпаться с петухами.

Но вскоре и подтянувшиеся «штрафники» завалились в кузова и кортеж  с песнями, разными во всех машинах, рванул, скрывшись мгновенно за маскировочной пылью.

Почти до вечера, до возвращения свадебных автомобилей, наша универсальная бригада из тёток, бабушек, четырёх всё умеющих мужиков, девок почти взрослых и нас, десятерых сопляков мелких, пахала без приседа и сотворила очень приличный , красиво оформленный, подсвеченный сверху и с обочины разноцветными крашенными лампочками, полностью забитый едой, бутылками с лимонадом и водкой стол. А помимо того разукрашенный на цыганский манер всякими атласными лентами и блестящим новогодним  дождиком из порезанной на ниточки тонкой фольги, незанятый ничем простор вокруг свадебного плацдарма.

Только сели передохнуть, мужики и по паре затяжек не успели сделать, когда поселок аж подпрыгнул от гремящего бодрыми песнями, моторами, переливами минимум пяти гармошек и истеричными криками добровольных глашатаев, мужиков и баб: «Ох, ты ж, Боже, Боже мой! Молодых везём домой! Ох, скорее бы гулять, да с женитьбой поздравлять! Горьку чарку выпивать, до утра не ночевать! Э-эх!!!» Всё наши внутренне вздрогнули. Потому, что всё тяжкое, что выпало нам с утра, вечером должно показаться безмятежным сладостным отдыхом.

Из автобусов и машин все ссыпались, подпрыгивая в пляске, которую они уже физически не в силах были прекратить, потому как гармонисты тоже не могли заставить себя не давить на кнопки и не тягать гармошкины меха.

Дядя Гриша Гулько ковылял впереди пляшущих и почти ясным после трёх кружек бражки  взором разглядывал праздничное место. На лице его сияло выражение  главного ответственного за торжество.

– Ну-ка все, шнырь с глаз во двор! – провозгласил ответственный почти трезво.– А Вы, гости дорогие, после жениха с невестой, приседайте по местам. Невестины люди – с её стороны, жениховские – напротив.

Под гармошки и беспрерывное пение трёх или четырёх веселых песен одновременно, Серёга с Наташкой, которую сложно было распознать в многослойном белом нежном платье да под белой вуалью фаты, чуть  было не сели  первыми, но им помешали сваты – дядя Вася и Валентина, жена его. Они плавно выступили из ворот, неся вдвоём один поднос, покрытый вышитым рушником. Посреди подноса лежал огромный калач с дыркой. В дырку прочно был втиснут хрустальный стакан с солью. Следом за ними так же плавно, но шустро семенили родители невесты дядя Коля и тётя Зина с иконами на вытянутых руках. Мы, малолетки, залезли в палисадник и оттуда через дырки в штакетнике, наблюдали за невиданным раньше событием.

Дядя Вася на подходе к молодым всю тяжесть подноса взял на себя, а Валентина поддерживала его мизинцем.

– А ну, покажите народу, кто хозяином будет в семье! – пропел по-церковному дружка, хлебнувший незадолго из кружки, услужливо подсунутой ему в руку незнакомой мне тёткой из кухонных мастериц.

Серёга нагнулся, потому как был длинный, и отгрыз кусок сверху. Так с куском во рту и стоял. Много, казалось, отгрыз. Но Наталье не надо было наклоняться и она, откинув назад фату, отхватила такой огромный ломоть калача, будто ножом его вырезала. Его во рту удержать не удалось. Тогда Серёга тоже вынул свой кусок и они оба подняли огрызки свои над головами. Наташкин кусок победил безоговорочно. С преимуществом раза в три.

– Ну, Наташка! Учись играть на дудке! – звонким радостным визгом заверещала её двоюродная сестрёнка Ольга. – Под неё твой Серёга и плясать теперь должон! Да ещё и всю жизнь, не меньше! – И она залилась почти рыдающим хохотом, который как зараза при эпидемии передался всем за столом сидевшим, и нам в палисаднике, да всем работягам, к  воротам притулившимся. Сразу стало весело и свободно. Оставался один торжественный  момент, благословление родительское. Но и его пришлось придержать на пять минут, пока народ выдавил из себя последние всхлипы хохота. Тогда дядя Коля и тётя Зина, каждый со своей иконой, наставили их на молодых как пистолеты, и сказали  значительно и увесисто:

– Волею Божьей и любовью к вам, им же дарованной, благословляем вас, дети наши родимые, на счастливую жизнь, богатую милостью Господней, хлебом-солью и детишками, главным вашим богатством на земле нашей грешной! Во имя отца, сына и святаго духа! Да пребудет с вами милость его!

И они протянули иконы прямо к носам молодоженов, которых заранее никто не проинструктировал как себя после этого вести.

– Иконы целуйте, да родителям в ноги кланяйтесь, кланяйтесь! – прошипел дядя Гриша, который как из воздуха  материализовался за спиной Натальи. – Эй, Миха, Мария, порядка не знаете? Вы родители, али хвосты собачьи?! А ну бегом сюды, нагайки на вас нет! Чураетесь благословления, ай не согласные с ЗАГСом и венчанием?

Вот когда полный состав родителей состыковался, Серёга с Наташкой чмокнули святые лики  попеременно одну и другую. Да так низко поклонились, что Серёга лбом въехал в тарелку с нарезанными ломтями хлеба. Бабушка Фрося напекла двадцать пять круглых буханок. А Наташкина фата на секунду нырнула в большую тарелку с залитыми собственным соком солёными груздями. Фату она потом вытерла рушником от откушенного калача, а крошки хлеба со лба Серёгиного смахнула небрежно вниз. И они, ненадолго зависая на бостоновом черном костюме жениха, спланировали на дорогу.

– А ну, гуляй теперича, станишники! – дядя Гриша перед этим воззванием махнул гармонистам, чтоб притихли. – На всю Ивановскую гуляй, счастливую жисть молодым нагуливай! Ешьте-пейте, гости милаи, да доброй жизни им загадайте!

Народ повиновался немедленно и опрокинул дружно по рюмке с водкой, после чего приступил к аппетитному закусыванию таким разнообразием застольным, что даже у тех, кто его готовил и попутно жевал, включая и нас , пацанов, возникло повторное желание присоединиться к гостям. Удерживало только то, что в нас втолкнуть уже было невозможно даже маленькую кругленькую карамельку «рио».

И так бы, может, и побежал замечательный праздничный вечер, но тут поднялся над столом и народом могучий двухметровый дядя  Сеня  Сухачов и сказал как диктор Левитан.

– А вообще, если по порядку жизнь начинать, то невесту сперва выкупить положено! Не выкупал невесту? Значит, ни тебе, ни ей цену знать не будете. А это, считай, и не жизнь, когда супруга не ценишь, али супружницу.

– Мля! – тихо охнул по прежнему стоявший позади молодых дядя Гриша Гулько. – Это ж мне кол затесать на башке моей дурной! Запамятовал, мать иху, кто всё придумал. Давай, Наташка, дуй в комнату, братики малые Серёгины, за ней! Торговаться будете. Но не отдавайте за гроши. А то грош и цена ей будет. А просите больше. Пока карман у него не сквасится. Разбежались.

Тут я заметил отца своего и маму. Они шли с бабушкой Фросей от дома. Только, видно, приехали на отцовском мотоцикле-козле. Я так обрадовался, что вылетел из палисадника, как необъезженный конь из стойла. Добежал, обхватил маму за талию. Она нагнулась и нежно поцеловала меня в щеку. Отцу я подал руку как положено мужчине.

– Соскучилась я, – мягко сказала мама. – Когда домой поедешь?

– Пусть тут дышит, – тронул её за плечо батя мой. – Успеет ещё отравиться этим городом. Тут воля. А там – асфальт и радио орёт на каждом углу.

Мама очень стеснялась деревенских. А деревенские незаметно, но сторонились её, хотя и уважали. Просто мама моя и в молодости и в старости держала осанку польской панночки, одета была с иголочки и по последней моде, потому, что всё слизывала с журнала «Работница», в который вклеивали  выкройки. Мама была голубой крови, отец её служил в Белом Войске польском (о чем мне никогда не говорили и дедовские фотографии прятали в особом холщевом мешочке. Боялись. Помнили времена репрессий. Рассказала мне мама про деда только когда мне перевалило за тридцать. Раньше, молодому и буйному, говорить такое мне боялись. Мало ли что). Она и вела себя как аристократка, хотя и не надменно, но так, что это вызывало лёгкую оторопь у деревенских. Общались они вежливо, культурно. Но мама владимировским так родной и не стала. Встречались не часто. Причем обе стороны искренне чувствовали непонятную неловкость друг перед другом. И сдержанные отношения между ней и деревенской роднёй так и застыли до конца жизни всех, по очереди уходящих в иной мир.

Мы вчетвером дошли до столов, родители сели на места, какие показала бабушка. Молодых все не было.

Торг шел в доме, а из недр его через открытые окна и двери летали по округе визги, смех, строгие пацанячьи возгласы «маловато будет!» и весёлый, довольный хохот молодоженов. Длилось это вымогательство примерно полчаса. И к моменту, когда сторговались на какой-то заранее решенной взрослыми сумме, новенькие муж и жена вышли  из калитки. Причем, вышли – не правильно я сказал. Вышел-то один Серёга, а жена лежала на руках его как русалка на ветвях, то есть вольготно раскинувшись. Платье её белоснежное подолом собирало пыль с травы и дороги, но это уже её не волновало. Официальная часть проскочила хоть и с сучками, да задоринками, зато всё равно конец ей пришел.

Оставалось только одно веселье, которого одинаково нетерпеливо ждали и гости, и хозяева положения. Гостей прибывало. Подтянулись немцы со своей части посёлка. Человек пятнадцать. Они несли и водку, и какие-то фигурные плюшки, а кроме этого стандартного набора тащили пакеты, свёртки,  коробки. Подарки, значит. Дядя Гриша, дружка, самолично встречал, принимал всё из рук новых гостей и тут же передавал предметы, не глядя, в бок. Дарёное подхватывали те, которые к этому назначены были. Они бегом уносили подарки в дом, а водку с плюшками во двор, на запасные столы. Тут же за немцами приплыла делегация корейцев. Они жили в конце поселка на двадцати дворах и имели  особое уважение как самоотверженные полевые трудяги, которым  неизвестный нам Бог корейский подсказал как выращивать огромные урожаи лука, морковки, какой-то хитрой капусты с длинными узкими листьями и помидоров с огурцами. Они часть увозили в город и продавали на базаре, а часть разносили по дворам чуть ли не всей Владимировке и не брали за это ни копейки. Сегодня корейцы толкали перед собой две тачки. Одну, доверху забитую аккуратно уложенными кастрюльками с их традиционной едой. Пахло из тачки остро, кисло и горько одновременно. Её закатили во двор, поближе к столам. Вторая тачка везла горку из коробок, свёртков и пакетов. Её подкатили через воротца палисадника к окну и дядя Гриша лично передавал подарки в чьи-то руки, причем не одни.

В это же время с разных сторон  деревни  как мотыльки на свет слетались к разноцветно светящемуся пятидесятиметровому столу случайные люди, узнавшие про свадьбу. Они вкатывались из тьмы в свет с подарками и бутылками, и кричали громко:

– Старшой! Подь сюды! Примай  залётных, да из рук забери, чего несём. Не наше это уже! А молодой семьи имущество.

Я сидел на корточках. Ноги затекли намертво. И мечта моя на тот момент была одна: как-нибудь остановить поток любителей порезвиться на чужой свадьбе. Но тут оно как-то вдруг само собой и притормозилось. Дядя Гриша с тётками всех рассадили, опоздавшим принесли свежую еду и налили каждому по штрафной. По полному стакану водки. Местные казачки из штрафников сразу заглотили эти двести граммов, сглотнув водку только когда стаканы опустели. И сказали хорошие слова Серёге с Наташкой. Немцы и корейцы порядок казачий тоже знали. Но сразу осилить двухсотграммовую дозу отравы не умели. Они осушили стаканы в несколько приёмов, заполняя промежутки закусыванием грибками или, как немцы, салом. После чего издалека, поскольку сидели почти за последними столами, прокричали всякие подходящие к событию добрые слова. Последней из дома деда Паньки пришла моя городская бабушка Стюра, Настасья, Анастасия. Она приехала из города сама на попутке ещё днём и вместе с бабой Фросей хлеб пекла.

Потом до сих пор одна месила и ставила под опару тесто на завтра, догадываясь, что у невесты дома гостей будет не меньше. Ну, если, конечно, первый вечер, посвященный сражению организмов с водкой, брагой и неисчислимой едой, не вышибет некоторых  казачков из седла. Бабушка села рядом с мамой и отцом, ничего пить, как и мама, не стала. Пригубили обе, чтоб всем видно было и стаканы опустили потихоньку. Обе на дух не переносили спиртное.

И вот когда пустот на скамейках не осталось, когда молодые муж с женой ровно, как чурбаки, возвысились на больших стульях в торце почти безразмерного стола, тогда и разыгралась настоящая свадьба. Народ за столами, в большинстве уже ощутимо отягощенный градусом водки, начал сначала беспорядочно, а потом почти слаженным хором орать разными по захмелённости голосами священное «Горько!!!». Тут же из темноты к Наталье выдвинулись три тётки с подносами, уставленными стаканами. В них до краёв была залита водка. Мне потом дядя Костя, брат Панькин, рассказывал. Лет, может, через пятнадцать, объяснил, что у казаков первое «горько» не означает, что целоваться должны молодые. Это было правило, по которому бывшая невеста должна обнести всех за столом, подать каждому его чарку, дождаться пока он её опустошит, а потом  поцеловать его в щеку.

В это время играли гармошки, гармонисты пели специальную песню под этот обряд, которую я не смог запомнить, да и старики через много лет тоже не вспомнили, что там пелось. Главное, что Наташка обнесла чарками всех и поцеловала каждого и каждую. После чего за столами началось невообразимое веселье, а молодая, с горем пополам доползла на каблуках до своего места и села, глядя в светящийся синим, зеленым и красным цветом воздух стеклянным взглядом, который из палисадника мне был хорошо виден. Взгляд не был наполнен никакими чувствами, в нём застыла тоска жуткая, смешанная с усталостью и плохо скрытым испугом перед возможной очередной неожиданностью. Серёга прижал её к себе и так они сидели, счастливо и умиротворённо.

А я переключил всё внимание на застолье. Всего длинного состава из скамеек и столов мне не было видно. Но зато прямо напротив меня стоял дядя Гриша Гулько, главный управитель торжества, и спорил с двумя мужиками, оторвав их от более приятного употребления сваренного, зажаренного, накрошенного и налитого.

– Ты, мля, Леха, мля, не горлопань попусту. Чтоб ты, мля, годовалого бычка, как прошлым летом  Шурка Малозёмов, от земли оторвал! Да не дури моё копыто! У Шурки жилы, мля, как канаты. Он ЗиС 5 старый на машдворе за передок от земли отрывал. Все видели!

– Я годовалого бычка на горбу с пастбища нёс. Три километра, мля! – возражал ему Лёха. Но слова выговаривал туго и почти невнятно. – Это когда он, мля, ногу заднюю подвернул.

– Котёнок твой ногу подвернул, мля! – наступал дядя Гриша Гулько. – Во дворе об плоскорез споткнулся, который ты год наладить не можешь, ножи вкривь так и торчат, мля! Вот его ты на горбу до хаты и нёс!

– Не, бычок был у Лёхи, – заступился за товарища второй, сосед наш, через дом жил. Кривощёков Юра. – Неделю жил дома как порядочный человек, а потом его на выгон отпустили, пастух проспал, а бычок тот убёг насовсем. Шофера наши его вроде в Воробьевке видели. Или в Янушевке. Дурная, мля, скотина! Но бычок был, факт.

– Дурак ты, Юрок – Лёха выпил полстакана и плюнул товарищу под ноги. – Тебя кто, мля, спрашивал? Суёшь свой язык пьянющий куда ни попадя!

– Во! – заключил дядя Гулько. – Хрен с ним, с котёнком. Тьфу, мля, с бычком! Я тебе утром нового привезу. У Прибылова Генки возьму. Годовалый, мля! Как новенький. Донесешь до пастбища?

– Ты счас привези!– завёлся Лёха. – Я тебе его, мля, до трассы отнесу. Там продадим проезжалам. Деньги – половину молодоженам, половину пропьём, мля!

– Хватит собачится! – развернула Лёху к себе жена его, Нюра. – Не было у нас, Гриша, сроду никакого бычка. Чего дурня слушаешь? У, нализался, асмадей! Когда успел? Домой вон лучше пошли.

– Нету у меня дома! – вдруг зарыдал Лёха живой слезой и обнял друга Юрка. – То, что есть, мля, это не дом! Это Гриша, тюрьма народов. Меня, значит, и сынка Валерки. Мы, мля, народ! Но для неё мы не люди, мля! Пойдем домой, говорит! Да свадьба началась вот только минут десять как. Нас, мля, ихние родичи потом на дух замечать перестанут. Тьфу на тебя, мля!

И он весь погрузился в скупые мужские рыдания, изредка утяжеляя их интенсивность из стакана без закуски.

– Юрка, домой потом его дотащишь, – буркнула Нюра, пошла попрощалась с молодыми и родителями, да незаметно для гостей исчезла в темноте.

Я пошевелил взглядом и уперся им в другую весёлую картинку. Четверо парней поспорили на бутылку, что её выиграет тот, кто сделает стойку на руках, уперевшись в табуретку, которая стоит на крышке нижней табуретки. Они вытащили их со двора на свет, заставили гармониста, напившегося раньше всех и готового играть всем и всё, сбацать «цыганочку» и стали регулярно и поочередно падать с табуреток в придорожную пыль, составляя пирамиду снова и повторяя падения, которые становились всё громче и смачнее. Вокруг них собралась куча девок и пареньков-ровесников, напевая слова «цыганочки» и поддерживая качающихся на руках «циркачей», которые, несмотря на коллективную поддержку, продолжали  ссыпаться с табуреток, обдирая в кровь локти и плечи. В этой группе было очень весело и смешно. Но в палисадник зашла тётя Мария Скороходова, из кухонных, и тихо позвала:

– А ну, мелюзга, побежали посуду мыть. Скоро горячее разносить будем.

Я с трудом оторвался от забавных событий на улице и мы небольшой гурьбой побежали во двор к чанам с водой отдавать торжественному делу свой трудовой долг.

Глава десятая

Обновляли стол мы дружно и на предельных скоростях. Приставленный к кухне народ метался с горой грязных тарелок к нам, чистильщикам. Я сбрасывал их в чан с холодной водой, прихватывал высокую стопу чистой посуды, хватал со стола подносы и, пыхтя, улетал на раздачу, где две Людмилы, разные по  возрасту, но одинаковые в скорости и точности разброса по тарелкам гарнира и огромных кусков мяса, вынуждали подквашенных до средней кондиции гостей стремиться к высшей ступени блаженста – полной отключке от реалий и переход в состояние невесомости мозга. В этом фантастическом состоянии мужики обнажали все душевные ресурсы: недержание языка за зубами,  расбрасывание во все стороны эмоций, рук и неосознанное  швыряние собственного тела туда, куда трезвый ум не пускает.

Я закончил мытьё посуды, протер всю и пошел на улицу, где становилось всё веселее и загадочней. Там крепко ругались два неразлучных друга, которых редко видели поодиночке, так как оба они работали на лесопилке. Один подавал бревно на пилораму, другой распил принимал. Потом перекидывали половинки на другой станок и пилили уже на доски. Они были друзьями с детства и никогда не расставались. Даже в армии служили после войны вместе. Я их знал хорошо потому, что мы с моим деревенским лучшим другом Шуркой ходили на лесопилку часто. Подолгу сидели на опилках сбоку и наблюдали, попутно впитывая витаминный аромат свежей распилки.

Сейчас двое лучших друзей держали друг друга за грудки прямо возле палисадника и орали в голос что-то насчёт того, будто бы один из них, Витька, не понимает ни хрена в пневматике, которая уже завоёвывает всё повсюду. Витька возражал громче. Его возражения шли мимо предложенной другом темы, но тоже имели смысл и современное значение. Он кричал о том, что скоро весь мир завоюют такие аппараты, которые уже есть и зовут их телевизорами. Ставить их надо на тумбочку дома. Он читал про них в журнале «Техника-молодежи». И что в кино потом ходить не надо будет. Смотри на хате у себя. И ещё в телевизорах будут сидеть специальные люди для того, чтобы всем рассказывать все новости со всего мира.

Но Леонид, первый, он сильно плевать хотел на телевизоры, потому что пневматика сможет опрокидывать огромные кузова самосвалов. На сорок тонн кузова. Это же вершина прогресса. Не сравнится с гидравликой. А ещё будут пневматические поезда. Они по стеклянным трубам должны толкаться сжатым воздухом по рельсам со скоростью самолетов. Витька рвал на друге рубаху и клялся, что он купит телевизор в Москве, куда сгоняет завтра с утра и никогда Леонида не позовет смотреть кино. Пусть тот ходит за деньги в клуб, а после клуба нехай пневматика по темнякам задувает его до дому.

Я ещё немного постоял рядом, расстроился, что они порвали рубахи обоюдно до самых рукавов и пролез под столом на другую сторону.

Там взрослые дядьки и тётки плясали вокруг двух гармонистов кому что удавалось. Кто-то чечётку бил, другие давали классического украинского гопака, третьи попарно танцевали вальс, а четверо молодых парней и девок как-то болезненно извивались, раздрызгивая ступни в разные стороны без отрыва от грунта. Изредка они орали незнакомое слово «Твист!», визжали и не прекращали вихляться, возбуждая любопытных, которые, покачиваясь, весело наблюдали и прихлопывали невпопад ладошками. Гармонисты в это время, прислушиваясь друг к другу, самозабвенно играли и  хрипло пели матерщинные частушки.

Но явился Дружка дядя Гриша Гулько и в секунду всех усмирил, остановил и привел к общему знаменателю зычным призывом

– А ну, станишники, сгрудились все взад за своими столами! Второе действие пьесы про светлые совет да любовь – пошло. Третий звонок!

И он сделал губами  – тррр-ррр-рр-рр!

Три раза. Гости  тут же прекратили скучные свои занятия и бросились по местам, к веселью, пробуждающемуся от запахов вкусной еды, волшебного звона бутылочных горлышек о стаканы и общего фонового гула, подтверждающего нерушимое застольное единств и идейную близость. По очереди стали говорить тосты. Короткие и длинные. Понятные или закрученные узелками, да скрученные в бараний рог. Их никто не понимал, но все одобрительно выкрикивали «век жить молодым побогаче, да подружнее», а также «деток нам давайте пяток, не менее того!» Жених с невестой, то есть муж с женой, искренне веселились от тостов и неторопливо ужинали. До тех пор, пока дядя Гриша снова не объявился позади них. Он раздвинул молодых руками подальше друг от друга и объявил предстоящее так громко, будто имел цель оглушить не только ближних, но и сидящих на выселках, в конце всех столов:

– А до сих пор вам, милочки, всё было сладко, да? Да! И вот скоро ночевать пойдете – ещё слаще будет!

Засмеялись по-доброму абсолютно все.

– А вот народу, гостям нашим  вот ровно сейчас и стало горько! Да так что некуда горше! Как вам, гости дорогие, незабвенные живется сей момент?!

– Горько!!! – хором и в одиночку отметили своё состояние все. – Ой, как горько! Не естся и не пьётся, обратно всё льётся!

Дядя Гриша резво отскочил назад и молодые, оставшись без его опеки, вытерли рушниками губы, поправили одежду и Серёга медленно наклонился к жене и скромно поцеловал её в уголок губ.

Лет через пятнадцать мне отец случайно сказал, вспомнив ту свадьбу, что у казаков именно такой скромный поцелуй считается демонстрацией большой любви и нежности. А не то, что сейчас: глубокий,  длящийся под аккомпанемент хорового счета до двадцати. А если меньше – то и не любовь у молодых. А так, забава одна, временная.

После поцелуя тосты стали носиться над столами с удвоенной силой и скоростью. Прозвучало их не меньше тридцати. Даже мама моя скромная прочла громко и с выражением, на какое способна хорошая учительница русского языка и литературы, сочиненную лично и конкретно для них стихотворную здравицу. Прочла, помахала молодым рукой и села на место под бурные продолжительные аплодисменты. Я очень порадовался за маму. Стихи были красивые и берущие за душу.

Я пошел в двор, Саша достал из кармана два больших охнарика, подобранных возле столов, нашел возле чана около дров спички, спрятался за угол дома и с удовольствием выдолбил один чинар, а второй спрятал тут же. в траве возле угла. И только присел передохнуть от шума, как услышал душераздирающий дамский вопль:

– Невесту украли!! Украли бедную! На глазах у честного народу! Ты, олух,  куда смотрел, дышло тебе в нюх!!!?

– Да стихомирься, Марья Игнатьевна, по нужде отошла она. Что ей, подохнуть, что ли? Надо, понимаешь? Сама, небось, раз десять бегала!

Игнатьевна пропустила слова Серёгины мимо себя и заверещала ещё истошнее:

– Да где ж охрана-то была? Где старшой у нас? Что теперь, жених один жить должен? А? Отвечай, Гринька!

И она не по-женски тряхнула дядю Гришу так, что с него ажник фуражка соскочила.

– Народ! – почти отчетливо сказал дядя притихшим гостям. – Всем миром, да отыщем! Так говорю?

– Любо, Гриня! – пьяно заорал кто-то с середины застолья. – Вставай, братцы! Горе у нас. Невесту украли, паскудники!

И всё ожило, задвигалось, замельтешило и собралось в приличную толпу. Один Серёга сидел на месте и мирно ел куриную ногу.

Искать начнем с Сашки-пастуха! – крикнул мой дед Панька. – Он вор ещё тот. Арбузов у нас с бахчей прямо из-под носа натягал мешка три.

– И трансформатор в запрошлом годе с МТС он же и спёр, – сказал главный механик совхоза, знатный гость на свадьбе.

– Тогда айда до Сашка всем кагалом! – дядя Гриша рванул, если можно так выразится, первым. А за ним широким ручьём потекла раскаленная гневом лава гостей. Мои мама и бабушка Стюра тоже поднялись и тихонько ушли домой к Паньке. Спать, наверное. А я побежал смотреть, как у пастуха будут отбирать Серёгину жену. Становилось всё интересней и таинственней. Чего я совсем не ожидал от радостной свадьбы.

Бежать было не так уж и далеко. За угол, потом по переулку, над которым по всей его длине склоняли, соединяясь почти у земли, желтые ветки ивы. В этом переулке не было домов. Здесь раньше существовал большой пруд. Его, жившего не меньше сотни лет, закопали по приказу очередного директора совхоза лет десять назад. Так мне рассказывали местные. Чтобы можно было напрямую проехать из одной половины деревни в другую, а не делать крюк в три километра. В пруду поймали бреднями всю рыбу и перенесли её в большое озеро возле клуба. Закопали. А директора сняли через год за неправильные посевную и уборочную.

Бежал я сзади всех вместе с Шуркой, ещё пятью пацанами и тремя девчонками. Орава, как ей казалось, наверное, летела как скорый поезд, болтаясь вкривь, иногда вкось. Некоторые вылетали с дороги, рушились там оземь и путь их к справедливости прекращался в кустах полыни и чертополоха, которые полем росли плотно и далеко, до самых домов. Добежали до пастуховского дома то ли самые сильные, то ли менее пьяные. Количеством их осталось с десяток, хотя разбег брали мужиков пятьдесят, не меньше. А вот где все припали к  родной земле и, видать, задремали малость,  даже мы не заметили. Ворота у Саньки-пастуха были закрыты на засов, поэтому сыщики стали использовать все способы проникновения на территорию злодея. Те, кто полез через забор, опали  с него как сухие шишки с ели. Не задерживаясь в воздухе вроде осенних листьев. Они, успевая выкрикнуть одно и то же слово «мля!», валились грузно в траву. Маленько там пошебуршели и тоже прикорнули минут на сколько-то. Стоячих осталось четверо. Среди них мои дядя Гриша Гулько и дядя Вася. Они судьбу пытать не стали, а просто постучали в ворота и в окно.

Вышла жена пастуха Нинка Митрохина. Её все уважали, так как она в сельпо была посменной продавщицей и мужикам бормотуху всегда давала в долг, под запись.

– Здорова была, Нинок! – завел непринужденную беседу дядя Гриша.–  Чего товар с городу, справно ли возют? Нет ли перебоев и шатаний в сторону от сортности и ГОСТа?

Нинка оглядела представших перед её трезвыми глазами искривленных водкой да бражкой потных от забега и красномордых от смеси всех удовольствий мужиков. Она уперла ладони в косяки калитки и, выговаривая слова по буквам, чтобы дошло до прибывших, осведомилась:

– Вам надо какого хрена? Если Санька, то он отдельно за вашу свадьбу нажрался браги в сенцах и шчасс мечтает заснуть. Но пока не может. Вон он, из нужника выполз. Тошнит его и рвёт навыворот. Хотя бражка хорошая. Сама проверяла. Вот на свадьбу вы нас не позвали, а в гости приходите. Это зачем, интересно?

– Ну, вся деревня не войдет на свадьбу. У нас столов всего четы…– Дядя Гриша долго силился сказать слово четырнадцать. Но не шло никак. Не тот был день и время ещё не то.

– Завтра к невесте на двор и приходите. Специально пришли позвать как положено. Колька с Зинкой послали оповестить вас, однако! – Это уже встрял дядя Вася. После чего поднырнул под руку Нинкину и кое-как сблизился с Саньком, потому что оба шли зигзагами и под разными углами. Нинка рванулась к ним, освободив путь и дяде Грише.

– Санец! – культурно произнес дядя Вася и с ходу влепил ему аккуратную дамскую пощечину. – Пошто ты, зверюга, стыбдил со свадьбы нашу невесту?

Плачет жених и лезет повеситься на шнуре от лампочки. Родители сидят там, яд разложили перед носами и ждут полчаса. Если не приведем Натаху -съедят яд. Полный стакан. Послезавтра похороны всех троих.

– Мужики! – выровнялся от пощёчины пастух Санька – Хрена, мля, мне ваша невеста? Жена ж, ото ж, туточки! И разводиться не мечтаем. Живем, бога в душу! То есть, не так. Живем, Бога ради! Вон и детишков у нас трое. Чего вы?

– А ну давай, Гулько! И ты, Короленко, валите валом отсель! – Нинка взяла возле порога ухват. – Чего меня дразните? Невесту он, значит, украл и в солому зарыл. А меня с дитятками завтра на попутку, да обратно в Янушевку, где взял? У-у-у, охальники! Пошли давай, пока можете. А то огрею поперек горбов, ползком к утру прибудете на свадьбу свою.

– Насчет сена – это ты, Нинка, вовремя проболталась! Даже пытки к тебе не надо теперича применять. – дядя Вася обнял старшого по свадьбе за шею и они неровно, но точно по курсу двинулись к стогу в конце двора.

Мы скомкались все пятеро в калитке и глядели с открытыми ртами на всё, что двигалось и стояло. Саня-пастух уперся ладонями в колени и так замер. Отдыхал, возможно. Тётка Нинка поставила ухват обратно и села на завалинку, поправляя на голове косынку. На ходоков она глядела без зла, с

припрятанной улыбкой и любопытством.

Дядя Вася перед стогом отклеился от напарника и первым  ухватил вилы. Дядя Гриша тоже взял рядом вилы покороче и они начали протыкать сено в  разных местах аж до середины черенка. Потом они выбились из сил и привалились спинами к сену.

– Гля, Гриня! Нету там, – дядя Вася размазал по лицу пот и протер его пучком соломы. – Она, видать, в сенях привязанная мается.

И он. петляя, побежал к двери. Открыл и пропал там минут на пять. Тётка Нинка Митрохина посмотрела на нас издали и сказала:

– Шли б вы спать, мелюзга. Эти дурни ещё долго будут шарашиться.

Для них же свадьба, что тюремному воля. На свадьбе живешь дней пять, как хочешь. А потом опять – кто за рулём трясётся до ломоты в  костях, кто брёвна таскает, пока руки не отвалятся, а третьи стога вон мечут из соломы на полях. Тоже горбы гнут. Пусть расслабятся маленько. Э-эх, жизнь крестьянская!

– Не! Мы отоспимся. Ничего. Посмотрим пока. Интересно же! – крикнул я из ворот за всех.

Из сеней лениво вышел дядя Вася, вытирая рот рукавом пиджака.

– Бражка натурально хорошая. Доведённая. С такой гнать можно. Первач пойдет – я те дам какой!

Он подошел к Нинке и попросил, чтобы она Саньку отпустила на пару часиков молодых поздравить. А, мол, сама завтра у невесты дома поздравишь в пять часов. У них на второй день намечено всё и готовое ждёт.

– А пошто, Васёк, ты меня по морде приложил? – мирно поинтересовался Саня-пастух. – Мы ж разве так договаривались? Ну, придете, спросите, что не я ли спёр невесту. Я, как уговор был, вас бы всюду провел посмотреть, а вы бы не нашли и забрали меня, как честного пастуха, догуливать.

– Да как-то само вырвалось! – изумился дядя мой. – Извиняйте оба, коли пошалил я манехо. Ну, пошли, что ль?

– Вы его чтоб к утру домой принесли,  – тётка Нинка проводила  всех до калитке, а Саньку кулачком по спине постучала. – Ты там смотри, с копыт не сбейся. Знаю я тебя, змей.

– И как у тебя, оно, Василий вырвалось-то , чтоб по морде хряпнуть? -удивлялся дорогой дядя Гриша.– Но ты, Санька, на свадьбе всем скажи, что избили тебя до полусмерти, но невесту не нашли. Уговор?

– Да чё ты, дядь Гриш! Уговор старый. Я слово свое никогда не отменяю.

Так и добрели до столов, за которыми, осеняемые волшебным пересветом крашеных лампочек, кто жевал, кто через силу запрокидывал стаканчики, а кто спал на скамейках или разместив голову на сложенные в полупустые тарелки руки.

В то же время из темени поодиночке сползались на свет отдельные потерявшиеся, которые вздремнули малость в полыни до восстановления сознания. Мы сели к штакетнику палисадника и с радостью считали всех, кто  враскачку вваливался из тьмы на свет. Где-то через полчасика возвернулись сорок два охотника за вором из пятидесяти. Так посчитала Людка Терентьева, соседка наша. Через три дома жила. Она вообще любила считать всё, а тут как раз и случай выпал.

Невесты, тем не менее, на месте не было. Сидел довольный почему-то Серёга и жевал грузди, запивая их маленькими глотками водки.

– Чего лыбишься? – рявкнул на него дядя Гриша.– Не волнуется он. Не переживает. Думаешь, второй раз жениться дадим? А хрена вот тебе!

– Так ищите, мля! – зашумел одинокий муж.– Где баба моя? Кто клялся воров найти? Мне теперь что, свидетельство назад везти в Затоболовку. Попам в церкви тоже сказать, что непрочно обвенчали и невесту стырили как вилку со стола? Удивляюсь я на вас, мужики, мля. Вроде поели попили, сил набрались, а девку в родном краю сыскать слабо вам вышло.

– В родном краю! – эхом воскликнул двухметровый дядя Саша – Мозги ваши от курей! В родном краю!!! Это ж в лесу надо глядеть. Они её, собаки, в лесу спрятали. А утром, если мы не найдем сейчас, увезут её в Турцию. Или в Индию, мля!

– В Турцию-то на кой пёс? – удивился шофер дядя Лёня, который с нами на Каспий ездил.

– Этого мне знать не положено! Но увезти могут. Раз украли. Давай, по коням все! Шашки, нагайки – товьсь! Все за мной!

Он первый подскочил к чьёму-то мотоциклу, в фару которого был воткнут сверху ключ. Он мгновенно завел движок, создав за собой вонючую дымовую завесу, включил свет и испарился в темноте. Виден был только прыгающий луч от фары и задний красный фонарик. Мужики, которые были в состоянии двигаться, тоже устремились, выписывая вензеля ногами, кто к мотоциклу, кто к велосипедам с фонариками над колесом. Они тоже стали вылетать, петляя, из света во тьму и не спеша устремились к ближнему колку. Километра три до него. Остальные с фонариками-жучками в руках, создавая повизгивающий и скрипящий шум, тоже поковыляли за ушедшей вперед техникой.

Мы с малолетками в лес не побежали. А смотрели вдаль на мечущиеся разнокалиберные огни, освещающие бездорожье, собственную пыль и выхватывающие временами фрагменты березового красавца леса, где уверенно рассчитывали найти и законно покарать негодяев-воров.

Вскоре всё стихло и потемнело. Видимо, казаки достигли леса и спешились.

Серёга посвистел мелодию «темная ночь», которую красиво пел Бернес в кино. Потом выпил бутылку лимонада, взял ещё одну, прихватил горсть шоколадных конфет и сказал нам, потому, что движущихся рядом больше не было. Все тётки ужинали на кухне.

– Эй, шкеты. Вы тут поглядывайте, чтобы натурально не спёрли чего. А то тут из темени наверняка глядят за нами. Тоже врезать мечтают. А их не позвали. Всех же не напоишь, бляха муха.

И он пошел в дом, насвистывая то же самое. Причем насвистывал весело, хотя песня была печальной.

Мы сели за столы. Нашли нетронутую еду, перекусили прилично. Ну, а потом стали сторожить свадебное место и ждать возвращения казаков с живой невестой и связанными по рукам и ногам мерзавцами-ворами, у которых и кляпы воткнуты в рот, и фингалы под глазами фиксировали наказание. Мы так рассуждали, что покормят их напоследок и на добрую память о домашней еде, да отвезут в ближайшую тюрьму. От этой надежды и уверенности всем нам стало хорошо. И тогда незаметно к каждому из нас подкралась из темноты дремота. Она уложила всех на скамейки и стала показывать хорошие, веселые, как эта славная свадьба, сны.

– А ну, геть звiтсиля!!!– разбудил громовой голос сверху нас всех, кто зарылся носами в разнообразные блюда, лежал на траве в стороне от столов и света, ну и, конечно, нас, шкетов, вытянувшихся на скамейках. Команду выполняли все неодинаково. Из салатов и давленых солёных помидоров гости выковыривались с удивлением на раскрашенных мокрых лицах. Они туманно оглядывали то, в чем прибыли на праздник. Не узнавали ничего и оглядывались вокруг, восстанавливая через мутноватые глаза былое, хоть и недавнее прошлое. Те, кто мял туловищем, тяжелым от выпитого и закушенного, траву нежную, поднимались побыстрее и вливались в действительность сразу. Земля была ночью не тепла и не очень уютна, а от прохлады земной и трезвости в них обнаруживалось побольше. На скамейках вздремнули мы, шкеты, и не слишком одуревшие от проглоченной водки мужички и даже сильные духом крестьянские дамы. С них и было легче всего вскакивать. Ноги опустил – и ты уже вернулся в праздник.

Команду подавал двухметровый дядя Саша, вернувшийся из погони за вором невесты по ближайшим лесам. Выглядел он жутко. На нём осталось немного рубашки в полосочку, верхняя часть брюк и одна левая туфля. Здоровенные часы с белым металлическим браслетом сами не присутствовали на руке, но оставили за себя четкую белую с грязными каёмками полосу и такой же круг. В пышном седом волосе дяди Саши присутствовало много всяких предметов. Кусочки березовой коры, мелкие веточки и зелёные листики. С затылка до шеи тенью прозрачной поникла снесённая на ходу паутина, в середине которой сидел желтенький паучок, не успевший вовремя соскочить.

Он приехал первым на том же мотоцикле, изменившемся только внешне. Не было заднего номера на крыле, поскольку само крыло осталось в лесу. Гоняясь за злодеями, он смог попутно сломать левую подножку, помять фару и отодрать каким-то крупным предметом половину заднего сиденья.

– Мотоцикл чей? – крикнул вдаль дядя Саша. – Завтра будет как новый. Отвезём сегодня на МТС. Там пацаны с золотыми руками все.

– А народ-то, шо с тобой утёк в леса который, он где? – заботливо спросила тётя Валя, жена моего дяди Васи. – Меня, конкретно мой Василий интересует.

Вслед за её вопросом начал сам по себе вырисовываться ответ. Сначала появились четыре велосипедиста, которые несли на себе велосипеды. Они выглядели страшнее дяди Саши. Но вы, читатели, ориентируйтесь на его описание, а воображение само слепит вам образы остальных. Единственное, чего было натурально жаль, так это колес, погнутых в классические восьмерки. Такие колеса даже золотым рукам из МТС не поддадутся и покупать придется новые. Вслед за велосипедистами, которые тоже вразнобой интересовались у окружающих, чей был бывший велосипед, появился второй мотоциклист. Он был глубоко изранен встречными деревьями, сучками, ямами лесными и лобовым столкновением со стенкой лесной сторожки, сделанной из кизяка, на первой поляне. Поэтому и мотоцикл уже не был похож на средство передвижения. На нём не осталось ничего кроме рамы, мотора и руля. Колёса проколололись чем-то вроде шипов бороны. Дырья в шинах напомнили одному старому уже дядьке следы от прямого попадания из крупнокалиберного пулемета. Дядька воевал четыре года, ему там руку по локоть оторвало. И в следах военных он понимал всё.

– А никто в тебя не стрелял в лесу? – тихо спросил он мотоциклиста. – Из противотанкового ружья или из пулемёта на треноге?

Мотоциклист задумался.

– Ты аки подурел, Демьяныч! – шепнула безрукому тётка Дуня, уборщица из сельпо.– Тут какие будут тебе партизаны? Али ты чуешь, будто немчура с нашего совхозу, которая на свадьбу не попала, пошла в лес вас, дураков, поджидать? Так если б они, вас бы ни одного не осталось. У них  ведь в лесах попрятаны танки, пушки, гранаты с длинными ручками.

– От дура ты, Дунька, мля! – ответил Демьяныч. – Метешь помелом своим окаянщину, как коридоры в сельпо. То ж с Поволжья немчура. Они пулемёта и в глаза сроду не видали. В кино разве что…Тьфу!

Затем из темноты выдвинулась самая большая бригада смелых и храбрых поисковиков невесты. Смотрелась она вполне сносно. Ну, там, мелкие царапины на руках и физиономиях, порванные небольшими кусками штаны, белые рубашки, покрашенные намертво соком свежих листьев, небольшие фингалы под потухшими от начинающегося похмелья глазами. И всё вроде.

Дядя Вася смотрелся получше других. Он, когда в лес заходил, разделся до трусов. Повесил всё на березку, полуботинки уложил рядом на куст вишарника. Поэтому у него только носки стёрлись почти до щиколоток. Но носки копейки стоят. Не обидно.

Сильнее всех пострадал, конечно, второй мотоциклист. Может и было на нём живое место. Но он и сам не мог показать – какое. Место его было не на свадьбе, а в районной  больнице. В травмотологии или у хирурга. И кто-нибудь другой сразу туда и ускакал бы. Да только не казак же!  Смеялся бы над ним весь поселок до конца его жизни.

– Ты вот чего, – дядя Вася знал все приемы первой медицинской помощи. На двухнедельные курсы совхоз пятерых в город по разнарядке посылал три года назад. – Пойдем щас во двор. Там никого пока. Разденешься догола. И мы польём тебя всего водкой. Оно бы, мля, лучше спиртом. Но водка тоже убьет враз всю заразу, шо ты нахватал в лесу. И раны посушит. Завтра будешь такой же, как вчерась. Молодой и красивый. Славка, Шурка, Володька Прибылов, с нами пойдете. Водку будете лить на дядю Костю.

– Какие с них поливальщики? – возмутились дуэтом братья отца моего младшие. Шурик и Володя. – Они водку понюхают и хоть гробы заранее заказывай. Мы польём. А ты его, Василь, держать будешь, шобы он не сорвался да не убег.

– Ладно, кубыть! – согласился раненый и мы маленькой толпой пошли во двор. Володя прихватил со стола три бутылки и три стакана

– Во дворе всё есть. Там ещё водки на две недели хватит. Пусть народ тут похмеляется, – дядя Вася забрал у Володи бутылки и всучил их одному из пробудившихся в подносе с тушеной рыбой. – На, братик, поправься малехо!

И мы вошли во двор. Дядя Костя снял медленно что-то, похожее на бывшие штаны, ещё медленней стянул продырявленные и разодранные со всех сторон  портки, бросил на землю то, что недавно называлось рубахой, со спины через голову скинул исподнюю рубашку, похожую на крупноячеистую рыболовную сеть, вылез из трусов и изготовился.

– Трусы можешь надеть,– посоветовал умный Шурик. – Всяко может быть.

Дядя Костя намёка не уловил, но в трусы влез и подтянул их до пупа. Вот тут мы его и разглядели окончательно. Он весь кровоточил изо всех глубоких и мелких разрезов, которые острые сучья делают не хуже ножа.

– Голову покажи. – Володя взял его за шею и нагнул.– У-у-у!  Голову бы лучше совсем отрезать. И так уже ничего не осталось целого.

Пока дядя Костя размышлял над серьёзностью ужасного этого предложения, все трое откупорили по бутылке и начали поливать водкой пострадавшего. Он с первых секунд ничего и не понял, зато потом взвился как конь на дыбы и заорал страшно. Как утопающий, который понимал, что на берегу нет никого и спасти его некому. Дядя Вася держал его изо всех сил, но этого было явно недостаточно.

– Шурка, малой пусть поливает, а я держать буду!

И Володя прихватил мученика снизу за ноги.

После следующих трёх бутылок вопли дяди  Кости перешли в хрипы, стоны и звериный рык. Глаза его вылезли из глазниц, рот пытался выхватить из водочных паров хоть каплю чистого воздуха, а руки он выворачивал так замысловато, что сумел освободиться от хватки дяди Васи, Потом он подпрыгнул так резво, что мокрые щиколотки Володя тоже не удержал. Свободный дядя Костя, раздираемый на мелкие детали болью, которую принесла водка в раны, сделал два бешеных круга во дворе, матерясь так многослойно и десятиэтажно, что даже закаленный жизнью дядя Вася сделал утвердительное заключение: – Да! В методике лечения мы не ошиблись. Если не помрет от болевого шока в течение двадцати минут, то завтра его можно по новой запускать в колючки. Как новый будет. Ни царапинки, мля, не останется.

Дядя Костя вылетел как снаряд из ворот и, сметая по пути всё и всех, унесся по дороге, которая вела вокруг деревни.

– А чего это он чесанул, как будто в тазике со скипидаром посидел?– Удивился двухметровый дядя Саша.

– Скоро вернется. Вон оттуда, – Шурик показал пальцем на другую сторону поселка. – И мы вместе с ним ещё погуляем. До рассвета ещё почти четыре часа.

– Всех настырно прошу занять закрепленные за ними места у столов. Вторая часть свадьбы продолжается, несмотря на отсутствие выбывших по болезни, тех, кого жены угнали и скурвившихся слабаков, – Дядя Гриша махнул фуражкой, топнул копытом культи оземь и свистнул гармонистам: – А ну, кудрявые, гопака нам на все лады! Да шоб с деревьев листья обсыпались!

Все быстро расселись, кухонные тётки чередой прибежали с подносами. Принесли жареные грибы, домашнюю колбасу, солёную рыбу, осыпанную луком, огурцы маринованные и много всего такого же, да ещё и мясо с кровинкой, истекавшее соком и манящее запахом. Заиграли три гармошки, а ровно под начало звуков из-за спин гармонистов вылетели четверо плясунов и стали скакать с таким усердием, будто свадьба ещё вообще не начиналась, а они её открывали весельем пляски. Все стали снова пить, есть и разговаривать друг с другом про то, как удалась свадьба.

Тут открылась калитка ворот Серёгиного дома и вышла из неё невеста бывшая, а теперича жена Наталья Николаевна.

-Драсти всем честным народам! – засмеялась она заливисто и красиво. -Спасибо вам, милаи наши, что дождались. Скрали мене окаянные людишки, да муж мой, Сергуня, отбил меня, поугробил сотню воров моих, да на руках десять вёрст пёр.! Во какой мужик у меня!

– Сухое спасибо рот дерет! – обрадовался найденной невесте большой дядя Саша.– Седайте на свой трон, раз так хорошо кончилось всё. Да горько выпьем!

– Ой, горько!– нестройно, но напористо закричал уцелевший народ.

– Погодьте!–  Сзади к Наталье подошла тётя Валя, сняла с неё фату, расплела косу толстую искусственную, вынув из неё ленту белую. Затем сплела из нее две тонких косички, в которые вставила ленточки желтые. Потом косы свернула на макушке в кольцо, закрепила его шпилькой. После чего надела на Наташкину новую прическу странного вида шапочку фиолетового с коричневым оттенком цвета. Шапочка издали напоминала смешной невысокий колпак.

– Теперича ты жена подлинная. Не невеста ты больше. Муж, а ну, цалуй жонку свою как положено. Под хорошее «горько»!

– Горько! – завопили все, чокаясь стаканами.

И под звон этот Серёга смачно чмокнул жену в порозовевшую от счастья щеку.

– Эй, гуляй милая! Гуляй, публика! Гуляй, пляши, народ честной! – закричал гармонист и все трое растянули меха. Так широко и певуче начиналась свадебная застольная.

Снова стало интересно. Мы, не нужные никому уже, снова пошли на свои места в палисадник, чтобы ничего не пропустить из нашего общего замечательного деревенского праздника.

Веселье стало ярче сразу после появления дяди Кости в трусах. Он сделал круг по огибающей Владимировку дороге и ветер встречный охладил зверство водки, впитавшейся в «боевые» его раны. Продезинфицированный дядя Костя с ходу сел за стол, крикнул Шурику и дяде Васе что-то вроде «Ну, мужики, благодарствую вам! Вылечили зараз» и приступил к ужину с отменным аппетитом, который он нагулял бегом по объездной дороге. Все, кто сидел рядом с ним, аккуратно отодвинулись подальше, поскольку дополнительные пары водки, струящиеся окрест дяди Кости, ещё могли действовать на сидящих слишком близко, как живой продукт в количестве двести граммов на одного человека. Водочный запах доставал и на нас за штакетником. Он был тошнотворный и имел привкус прокисшего теста. Но мы заткнули носы, а воздух чистый вдыхали прямо от самой земли. Туда пары водочные не опускались. Жена дяди Кости сгоняла за угол домой и быстренько вернулась с синей рубашкой и полосатыми серыми штанами.

– А ботинки?  А носки? – совсем пришел в себя раненый. – Они во дворе у жениха. Найди, да принеси.

И через пять минут это был совсем другой человек. Поскольку он пропустил всё, то жутко поразился наличию за столом невесты.

– Ты хто? – спросил он, приподнявшись и приложив ладонь ребром ко лбу.-Тебя ж не нашли. Они, гады, украли, а мы, гады, не сыскали.

– А запасная у меня была. В сарайке держал до поры. Мало ли чё… А тут запчасть и сгодилась вовремя. А та, какую украли – нехай с бандюганом и живет!– захохотал Серёга и сразу же отхватил увесистую затрещину. Рука у Натальи  была тяжелая. Как у мамы Зинаиды. Она усмиряла, рассказывали, шумного в подпитии мужа без дополнительного оборудования – нежной рукой доильщицы. Пальцы у неё были как из железа. Она брала его пальцами за шею и сгибала до постели. Держала, пока Николай не засыпал.

Дядя Костя этого уже не видел. Он пил водку, ел рыбу, потом мясо с солёными грибами, периодически повторяя себе под нос одно и то же:-Что ж горько так, а? Горько, говорю!

Но народ был занят, поскольку первый наплыв пьяного угара откатился назад благодаря времени и отрезвляющим приключениям. Народ  не замечал  ни Наташкиного подзатыльника, который помог Серёге прекратить ржать и начать есть всё подряд. Тем более, никто не прислушивался к тому, что бубнит жующий и глотающий дядя Костя. Играли гармонисты, визжали пляшущие тётки и не до смерти напившиеся мужички, горели разноцветные лампочки, ветерок красиво шевелил  ленты на кончиках веток, метались туда-сюда кухонные работницы с подносами и пустой посудой. Дело шло к трём часам ночи, как сказала на бегу одна из разносчиц еды.

– Три часа ещё, а половину гостей как повышибало. Корейцы тихо смылись и немцы. Наши вон полегли в траву. Хорошо хоть, что не сбежали со свадьбы. Грех это.

Дядя Гриша стоял в сторонке, близко к палисаднику. За стол не садился. Следил за порядком. Старшой ведь. Положено. Ему подносили  разные подносы со всяким продуктом, кружки с бражкой. Кроме неё он пил только самогон. А его, по настоянию молодоженов, на сегодня запретили. На лице дяди Гриши зависла затяжная задумчивость. Он силился что-то вспомнить, но одуревшая от браги память уперлась и не срабатывала. Помощь старшому пришла с той стороны, откуда он и не ждал. Она и всколыхнула притуплённое веселой и богатой на подвижные события свадьбой дядино сознание.

– Мля!– сказал он громко.– Я тут стою, маракую, что у нас не так, а никто даже на ушко мне не шепнет, чего не хватает! Чуть не упустил главное-то, мля!

– Так всё главное ты как раз и пропустил, Григорий!– оторвавшись от надкушенного куска мяса съехидничал завклубом Теляшов, давно отоспавшийся в подносе с помидорами и потому резво нагонявший нужную кондицию в еде и питье.

– Тут, Гриня, свадьба прошла уже почти! Вон молодые ужо почивать идуть.

Проходит она, зараза, ночь-то. Нам оно важно? Нет! Мы и днём своё допьём.

– Не болтай, Вовка! – старшой уже не имел озабоченного вида. – Ишь, стихами заговорил. Ну, тебе можно, ты начальник культурного заведения.

Отбрил он завклубом и обратился к народу: – Гости дорогие, званые и самоходы! Сей минут молодожены в опочивальню уходят, а то, правда, вся ночь первая брачная так и пройдет в пригляде на рожи ваши, водкой перекошенные. Бабка Нюра и баба Фрося сведут в опочивальню вас. Советы дадут, как и чего. Помолятся там за вас, чтоб всё без заковык проскакнуло. А?

– А чего ты нас гонишь, дядька Григорий? Мы своё успеем ещё, не забудем, – Серега говорил это, совмещая с пережевыванием маринованного огурца.-

Мож ишшо чего стрясется тут смешное. Хорошую, смешную свадьбу вы нам поднесли. Благодарствуем.

Наталья кивнула после слов мужа, откусывая шоколадную конфету.

– Ну, тады слухайте, про чего я забыл, а ты, Натаха, напомнила, когда мужа треснула по темечку. – Дядя Гриша обратился к  мирно жующему народу. -

Не было у нас чего? Правильно! Драки не было, мля! Свадьба без драки – считай, что и не было свадьбы. После ЗАГСа можно было сразу на перину и кубыть! Всё! Муж и жена!

-Фу-у! – скривилась Наталья

– Ну и где тогда твоя драка? – Серега съел огурец до конца и встал. – Не наблюдаю ни черта! Балабон ты, дядько Григорий.

– Счас! – старшой кинул клич поверх столов: – Мужики, драка во как нужна. Для порядку и для правильного состояния свадьбы. Засмеют нас всей деревней! Мол, у Опариных на веселухе даже морды не поквасили гости друг дружке! Тьфу, скажут, а не свадьба была.

– Ты, Гриня, ум не вытеснил бражкой? – спросил его дядя Вася.– Мы, штоль, передовики производства, махаться тут будем?

– И победители соцсоревнования! – вставил комбайнер Витька Свиблов.

Тогда дядя Гриша свистнул молодецким посвистом как Соловей-Разбойник и застучал копытом позади молодых к траве, где валялись бывшие мотоциклы, велосипеды и настоящие, бодрые наблюдатели за свадебными радостями соседские парни. Серёгины друзья-ровесники угорали за столами, поедая да попивая. А другие, не друзья вовсе и работающие не вместе с женихом, за стол не попали. Им на травку заносили и выпить да закусить, но, хорошо, не по одному разу. Так что парни были все примерно в одном тонусе полупьяных, но сытых.

Дядя Гриша минут двадцать вел с ними эмоциональные переговоры. Парни бычились, возражали, словесно боролись со Старшим как могли. Но дядя Гриша мог не добиться того, чего хотел, разве что только от жены своей Маруси. Остальные сдавались ему на какой-то минуте со словами: – Да ё-моё! Щас сделаю! А то ж ты мне весь мозг выгрызешь!

С парнями пошла та же картина. Они упирались. Говорили, что тут друзья все и драться не от чего. Причин нет. Да и вроде как пришли поглазеть на радость молодых, да на гостей добрых. «Горько» хотели покричать да поцелуям похлопать. А тут давай, дерись сами промеж себя, друзей, с какого-то лешего.

Но дядя Гриша, ясный сокол казачий, обломал и эту братву. Парни стихли и стали делиться на две команды. Делились долго. Никому не хотелось чистить мурсало собственным приятелям без повода. Не знаю, чего им там наобещал

Старшой. Может выпивки ещё. Может поговорить с директором, чтоб им зарплату подняли. Только внезапно началась драка. Сначала дело шло вяло. Возились в основном на месте, толкали друг дружку в плечи да в грудь. Но потом как-то раззадорились и начали махаться повеселей. За столами возникло оживление, понеслись женские истеричные крики «Караул, драка! Да разнимите же их, мужики! Сидите как совы на солнце. Не видите – поубивают они сами себя!»

Мужики неохотно оставляли насиженные и пригретые места свои и лениво внедрялись в кучу якобы дерущихся, и начинали якобы разнимать.

– Стоп!– голосом атамана вскричал дядя Гриша. – Нет полноты ощущений. Надо чегой-то обломать. Давай ты, Ванька, выламывай штакетину, ты, Колька, кол дери из земли вон тот. А Миха с Женькой пусть вас обезвредят и штакетиной да колом пройдутся по горбам. Во, как придумал!

– Не, не будем, – уперлись парни – Договорились руками, значит руками! Уговор дороже денег.

– Ну, тогда хотя бы столы повалите!– Дядя Гриша подошел к столам. Тётки кухонные тут же убрали с них всю бьющуюся посуду и вилки.

– Столы можно! – согласился Миха. Ванька тоже кивнул.– Столы поломать, это нам в удовольствие.

– Э! Ломать не надо, – попросил Серега. – Это соседские столы, не наши. Опрокиньте и пусть лежат.

В общем, драка, режиссером которой был дядя Старшой, удалась. Были крики, шум, стук, свист и женские вопли. Деревня, конечно, всё слышала и без сомнений присвоила, не глядя, празднику свадебному высшую категорию.

От чего всем присутствующим стало тепло на душе и захотелось ещё выпить и, возможно даже – закусить.

Собственно, всё уже начало повторяться. Хорошо, конечно, было. Нравилось всё нам, маленьким. И как дядьки, расторможенные водкой дико плясали, чрезмерно ели или тожественно, с особым высоким смыслом втолковывали друг другу то про уважение, то про неправильное понимание политики партии, а то – полушепотом и про охальные свои делишки – охмурение и баловство с совхозными девками, замужними и гуляющими пока без надзора. Часа в четыре утра, когда край черного неба самую малость посветлел на востоке, но солнце ещё только прихорашивалось перед длинным рабочим днём и выглядывать не торопилось, гости стали понемногу исчезать. Кто-то уходил вполне самостоятельно, прихватив в карман брюк запечатанную бутылку, кого-то жены практически на себе уносили домой на тяжкий сон до близкого пробуждающего похмелья. Разбежались и парни с травы, сытые, слегка пьяные, поимевшие удовольствие и от пережитой со всеми вместе свадьбы и от театральной «драки». Только несколько одиноких, неженатых мужичков, которым торопиться было не к кому, вели за столами бестолковые беседы и споры на искривлённым водкой языке, которого они и сами до конца не понимали. Кухонные тётки, зевая на ходу и зажевывая зевоту кто кислым, кто сладким, бегали как заводные от стола во двор с грязной посудой. Потом эту посуду мы отмывали до проснувшегося окончательно рассвета и разносили вместе с тётками на столы. Туда же отнесли ящик водки и стаканы. Это всё обновлялось для утренних ходоков, имеющих надобность опохмелиться и ещё немного погутарить насчёт счастливой новой семьи и прекрасно ушедшей свадьбе.

Отец мой с Шуриком, Володей и его женой ушли в умеренном подпитии часом раньше. Остались все мои знакомые дяди: Вася, Валера, Лёня, Костя и большой дядя Саша. Они не пили уже, да и еда в них, похоже, не вмещалась.

Так сидели, курили, болтали о чем-то. Не слышно было. Молодые отбыли на первую брачную ночь. Точнее, на брачное утро. Гармонисты допили всё, что стояло позади них возле соседского палисадника в ящике, хорошо поели и уснули сидя на траве, обняв гармошки, на которые они бережно сложили музыкальные свои руки и головы.

– Эй, живые кто, да поможьте мне, сукины вы дети!– донесся издали голос дяди Гриши Гулько. Голос нёс страдальческие, но сердитые интонации.

– А где орёт-то?– задумался большой дядя Саша. – Недалеко вроде.

Дядя Вася послушал минуты две и определил, что страдал свадебный Дружка у себя во дворе, то есть прямо за Серёгиным домом.

– Так он же рядом тут! – дядя мой почесал затылок и трехэтажно матюгнул дядю Гришу. – Находится рядом, мля, а громче позвать не желает. Начальник хренов. Пошли, что ли? Глянем, может культя отстегнулась у него, да по пьяне застегнуть не может. Было уже пару раз.

И мужики пошли во двор, где жили Гулько. Мы, естественно, бросили всё и побежали сзади.

Вход в сени их дома был с тремя ступеньками. От земли до порога. А от порога до пола в сенях шли тоже три ступеньки. Вход не додумались сделать пошире, потому, что по молодости все в семье были худые и решили, что меньше будет холода в сенях, если дверь сделать уже. Может, и правильно решили. Правда, дядя Гриша к старости сильно округлился. Но не переделывать же дом по этой несерьёзной причине

Дядя Гриша, видно взошел ногой на первую ступеньку, а протез с копытом донести уже физически не имел сил, потому как все их отдал яркой и умело сыгранной свадьбе. Он лежал наполовину находясь в сенях, а второй половиной свисал со ступенек, перебирал ногой и культёй, делал телом волнообразные движения, матерился, тянул себя руками, цепляясь за глиняный пол, внутрь помещения. Но силы первоклассной браги и мощь казацкая были всё же не равны. Проиграл дядя Гриша бражке вчистую.

– А чего домой понесло тебя, Гриня? – поинтересовался дядя Валера, наблюдая за бесплодными потугами свадебного старшины. – Там ещё и гости не все повыметались. Опять же – гармонистов надо стеречь, чтоб не уползли. Утром народ похмеляться пойдет. А музыка где? Нету музыки под опохмелку. Непорядок.

– …–.–.–…-..–..– , Валера!– откликнулся дядя Гриша.– Вам, мля, ндравится, что я тут как..–..–.-.-. ног болтаюсь!?

Стали вынимать его из трудного и компрометирующего ответственного человека положения. В тесную дверь, наступая на орущее тело, пролезли худощавые дядя Валера и  Лёня. Огромный дядя Саша и мощный мой любимый дядя остались на улице. Процесс спасения человека, вызволения его из большой беды, длился около часа. Оказалось, что внести его на руках было невозможно. Задние здоровяки в дверь вдвоём не влезали. Пока  заторможенные выпитым головы спасателей выработали единственно правильный план, дядя Гулько затих и уснул. Тогда его перевернули на бок и те, кто был в сенях, потянули его волоком, а уличные, приподняв задницу казака, впихнули его в дом. Дядя Вася притащил их угла две толстых коровьих шкуры. Одну постелил и на неё аккуратно сложили храпящее тело. Второй шкурой прикрыли сверху.

– А жинка его где? – спросил дядя Саша практически сам у себя. Поэтому сам и ответил. – А спит же, зараза. Тоже хлебнула немало. И вот так отлежал бы на неровностях мужик кости свои, да и помер бы вниз головой часа через три. А то и два.

И они пошли со двора. Я тихо , чтоб не скрипела, прикрыл дверь и мы тоже выскочили со двора.

Всё. Праздник на сегодня исчерпал и сам себя, и всех, кто был к нему привязан работой и отдыхом. Я съел большую шоколадную конфету и пошел домой. Залез к Паньке на печку и одурел сразу же. В пространстве печного лежака, занавешенного плотным ситцем, крутился, но не мог вырваться через ситец мощнейший перегар. Я приоткрыл занавеску, лег на шкуру, свесив голову в щель между стенкой и ситцем. Стало легче. Я ещё некоторое время вспоминал самые интересные сцены свадьбы и незаметно уснул. Утром, часов в десять, баба Фрося меня разбудила и я побежал убирать лишние столы вместе с пацанами, скамейки и помогал Шурику сматывать провода, выкручивать лампочки и уносить длинные шесты. В этом месте свадьбы больше не было. И следов не осталось. Тётки всё вычистили, вымели, пацаны выдернули колья и дорога снова стала дорогой, а не прекрасным уголком, в котором свершилось счастливое Серёгино и Наташкино таинство соединения в новую семью.

На вторую свадьбу  у невесты во дворе я не пошел. Родители мои и баба Стюра уехали домой. Отец с мамой на мотоцикле, а бабушка с гостями из Кустаная и Затоболовки – в кузове грузовика. Мы с Шуркой, дружком моим, в лес сходили и валялись там в траве до вечера, набрав предварительно в майки вишню и костянику. Отдохнули.

Потом ещё четыре дня молодожены и их родители метались в день по трём-четырем дворам, куда их официально звали, чтобы оказать личные почести новорожденной семье. Это было настолько мучительно, что через неделю, когда я уже стал собираться ехать в город, потому как близилось 1 сентября и мы с Шуркой ходили попрощаться с молодыми и их родителями, на них без внутреннего содрогания и смотреть-то было невозможно. Это были похудевшие, измученные, тусклолицые люди с усталыми, но счастливыми глазами.

Я пробыл во Владимировке до отъезда ещё четыре дня. Мы с Шуркой от нечего делать болтались по поселку и за всё время не встретили ни одного взрослого мужика. Вообще, всё село выглядело довольно пустынно и только на немецкой его стороне стучали молотки, визжали пилы и тарахтели моторы. А на нашей послесвадебной территории видели только Сашку-пастуха, который понуро вечерком гнал коров по домам с пастбища. Коров на свадьбу не приглашали, а про то, что туда ходил их верный пастух, они не догадывались и на выгул уходили в свой час. Потому, что у Сашки была прекрасная сила воли, мощная жена и устойчивое желание получать зарплату в целости.

А когда до 1 сентября осталось пять дней, я уехал в город с Шуриком и дядей Васей на бензовозе.

Я плакал внутри себя. Я рыдал и душа моя не хотела смириться с тем, что теперь в родимую Владимировку я вернусь только после середины мая.

Утешало только одно. В Кустанае тоже шла жизнь и уже тогда, в малолетстве, я не чувствовал себя, в суете той, городской, нервной, бешеной и запутанной, лишним и жизнью моей не любимым.

Глава одиннадцатая

За пять дней до начала осени  Кустанай 1958 года, в отличие от деревни моей любимой, уже полысел и пригорюнился перед будущей прохладой и долгими, низкими ветрами. Листья с тополей и клёнов валились как подстреленные. На фоне облысевших деревьев чётче обозначились грязные, крашеные охрой двухэтажные  дома, натерпевшиеся от пыльных ветров и косых дождей, которые припечатали пыль к фасадам. Серым домам из штукатуренного кирпича везло больше. Пыль на них была просто не заметна. Зелёными оазисами радовали глаза только приземистые кусты акации и сирени. Но они были маленькие и не закрывали даже небольшие частные домики за низкими серыми дощатыми заборами. Весной их, видно, белили, а к сентябрю известка тоже нахватала пыли.  Потому цвет всего нашего города напоминал поздние сумерки, будто всегда почти темно. Серым и черным становилось всё. Но я приехал утром и оно, тёплое и тихое, хоть и отгороженное от солнца почти фиолетовыми облаками, смягчало грусть, сочащуюся от домов и мрачного асфальта на больших улицах.

Никак не хотел Кустанай  превращаться в город, похожий именно на город. Весь он был застроен собственными домами, домиками и землянками из самана от своих окраин и берега Тобола до единственной площади перед областным комитетом Коммунистической Партии СССР. Только здесь, в центре, да в районе вокзала он был и выше, и краше. Здания с лепниной под крышами и вокруг окон, цветочные клумбы, плотно утыканные бархатцами и бессмертниками, афиши про фильмы и театральные спектакли на огромных щитах, прибитых к вкопанным столбикам. Тележки на резиновых велосипедных колесах, разноцветные и размерами неодинаковые, тоже добавляли симпатичности улицам. С одних тележек продавали ливерные пирожки, с других газировку с тремя, на выбор, сиропами в стеклянных колбах, а ещё сок томатный, виноградный и яблочный. Газвода была похожа на настоящий лимонад, а сок по вкусу – один в один на тот фрукт, из которого его выдавили. Ну, ещё сахарную вату делали в алюминиевых чанах. И кроме всего этого продавали со столов, покрывающих тележки, разные бутерброды. Тут же стояли синие газетные киоски и той же краской покрытые будки телефонов-автоматов.

А чуть в сторону от центра и подальше от вокзала не было ничего и никого, кто бы чего-нибудь тебе продал. Про базар я не говорю специально. Тема отдельная. Базар – это самостоятельный город  в городе Кустанае.

В общем, приехал я без настроения после вольготной и насыщенной деревенской жизни в обыкновенную суетливую повседневность, где надо было к восьми успевать в школу, после неё пристраивать себя к каким-то занятиям до самого вечера, а поздно, отгуляв на улице законные три часа, читать учебники и писать всякую всячину по предметам в тетрадки.

До торжественной линейки, знаменующей конец свободной жизни, оставалось три дня. Я после обеда взял портфель свой старый, доживший как-то до третьего класса, и через вечную дырку в заборе влез  на школьный двор. Прошел, наклоняясь  и нюхая любимые бархатцы на  бесконечной клумбе, до огромной деревянной двери, свежевыкрашенной и покрытой лаком.

Вот только в этот момент почувствовал я как соскучился по всем нашим. Учителям, пацанам и девчонкам, по преподавателю уроков труда Алексею Николаевичу. Это был несгибаемый оптимист, который не терял надежды научить нас строгать доски и стамеской вырубать ровные пазы в  будущих табуреточных ножках. По пустому коридору добежал до библиотеки и получил там все учебники для третьего класса. Достались мне книжки старые, разрисованные на внутренних листах обложки мордами всякими, машинами и револьверами. Опоздал. Новые учебники разобрали все, у кого не было родственников в деревнях. Ну, да и ладно. Новый учебник или трёпанный  – учиться опять буду на одни пятерки. Это я знал заранее и наверняка. Сложил учебники в портфель и, перекошенный на правый бок, доплёлся до клумбы с бархатцами. Чем меня завораживал запах их листьев, острый и горьковатый, я так и не понял до сегодняшнего дня. Пытаюсь бесплодно разобраться  сейчас. На даче у меня бархатцам отведено всегда много места потому, что без этого запаха я не могу жить. Как, например, без зарядки по утрам и ледяной воды в бассейне.

Дотащил я свой портфель с умными книжками до скамейки возле ворот нашего дома и сел. По улице гуляли, кланяясь, куры со всех дворов округи, между ними, как на пружинках, прыгали ещё не растолстевшие воробьи. Прохаживались, читая на ходу книжки и толкая перед собой коляску с дитём малым, мамы юные. По длинному скверу из кустов желтой акации с дорожкой посередине, похоронным шагом туда-сюда бродили пенсионеры. Отдыхали и набирались сил для остатка жизни. Всё двигалось ровно, размеренно, неторопливо. Даже машины по обеим сторонам сквера еле катились. Но в сравнении с темпом будня в старой Владимировке  жизнь даже на нашей, удаленной от центра улице, бурлила и неслась как льдины на Тоболе в апреле.

Вот теперь мне и в школу захотелось, и в кружки всякие, и в музыкалку да на тренировки. Ну, ещё в изостудию прямо-таки поманило. К любимому Александру Никифоровичу. В этом году  он обещал начать с нами курс масляной живописи на настоящем холсте.

Сидел я на скамейке и вспоминал себя в такой же точно форме трёхлетней давности, размером поменьше. Мне ещё не было семи, месяц всего оставался, но меня в виде исключения в первый класс приняли. И вот тут сидел я в новенькой свое форме мышиного цвета, сшитой из мягкой кашемировой ткани. На мне была почти военная фуражка с твёрдым черным козырьком. Тоже кашемировая, растянутая вверху в широкое кольцо пружинистым ободом. Над козырьком крепилась эмблема из твердой латуни, выдавленная в виде открытой книги. А опоясывал форму ремень, такой же, как солдатский. Только бляха была полегче, а над  выпуклой пятиконечной звездой  горел рельефный язык  желтого пламени. Бляху я перед выходом намазал какой-то вонючей зелёной пастой. Называлась – паста Гои. Отец купил. А потом отполировал её фланелевой бабушкиной тряпочкой. Блестела бляха как во Владимировке медный Панькин самовар. Его он натирал этой же мерзкой пастой. А раньше, бабушка Фрося рассказывала, самовар до зеркального состояния доводила она разрезанным напополам помидором или смесью мела с уксусом.

Я тогда сидел на скамейке, потому, что раньше вышел. Ждал провожающих меня в первый раз в первый класс бабушку Стюру, маму и отца с братом Шуриком. Соседи по дому из других квартир, полуподвальних и «верхних», то есть, со второго этажа, уже меня благословили во дворе разными пожеланиями, которые заканчивались одинаково: « Ну, с Богом!»

Бога со школой я не мог связать никак, но всем сказал  «спасибо» и всем, даже тёткам, пожал руки. Я очень хотел наконец пойти в школу. Читать и писать мама научила меня лет в пять, а отец как-то втолкал в мою голову таблицу умножения. Получилось так, что в первый класс я поступал пацаном, который уже читал книжки, писал, умножал, делил, вычитал и складывал. Даже маме втихаря помогал проверять тетради семиклассников и наугад рисовал в них пятёрки, двойки и тройки с четверками. Что-то даже писал им на полях. Что – не помню. Запомнилось только как отец, прослушав целиком мамину истерику, съездил мне три раза своим ремнем по голой заднице.

В общем, если рассуждать по взрослому, то в школе мне делать было совершенно нечего. Я уже всё умел. Но тянуло. Потому, что, во-первых, надо было носить эту прекрасную форму. И портфель сам по себе делал меня намного взрослее, когда я держал его в руке. А, во-вторых, в школе были парты, которые я раньше видел только через окно, когда мы с пацанятами малыми ставили под окна по три кирпича, взятых на время со школьной стройки огромного уличного туалета. Ставили их так, чтобы на руках немного подтянуться до стекла и увидеть класс. Коричневые парты и коричневая, исписанная мелом доска завораживали. Ничего похожего на парты никто из нас не видел и, тем более, на таком чуде не сидел. И вот поэтому тоже хотелось  побыстрее стать для начала первоклассником. Первое сентября 1956 года я запомнил в деталях сам и никогда никого о моем первом школьном дне не расспрашивал.

Я два года назад сидел на скамейке только минуту. Сдуру сел, не подумал, что помну отглаженные мамой брюки и курточку, на которой тоже были едва заметные стрелки: поперек спины и вдоль рукавов. Потом на скамейке сидел один портфель, а я топтался рядом. Ждал. И наконец они вышли. Стояли передо мной, разглядывали и улыбались.

– Ну, внучок, дождался наконец учёбы!– сказала бабушка торжественно – Теперь ещё одним умником в семье станет больше!

Отец поморщился, но промолчал.

– А, может, я его все же отведу до класса? А то он цветы Александре Васильевне не донесет. Помнет ведь, – мама поправила на мне фуражку и проверила, хорошо ли пришила белый подворотничок. – А, Боря?

– Он мужчина уже! Детки ремни с такими бляхами не носят. Сам дойдет, – отец поправил пышную свою волнистую шевелюру. – Дойдешь сам или за мамкину юбку держаться хочешь?

– Сам, конечно! – гордо выпрямился я в струнку.

– Учиться как будешь? – мягко поинтересовался Шурик.

– Хорошо буду, – я просто обиделся за такой странный вопрос. – Не хуже всех.

– Не пойдет это «не хуже всех», племяш, – Шурик заулыбался. – Не хуже всех я сам учился. Поэтому работаю электриком, а не полковником милиции, кем хочу быть каждый день. С утра до вечера мечтаю. А надо-то всего было на отлично учиться. Поступил бы тогда в Москву, в Академию МГБ СССР и стал бы сперва лейтенантом милиции, а потом дорос бы до полковника.

– Дорос бы, – подтвердил отец. – Ты, Шурка, умный, это раз. И командовать любишь – это два. Поэтому вполне ещё можешь заочно отучиться. А потом постепенно дотянешь даже до генерала.

Шурик проглотил ехидство брата с непроницаемым лицом и снова переключился на меня.

– Пообещай, что всегда будешь отличником! По всем предметам и всю жизнь.

– Ничего себе, ты даёшь! – смешно мне стало. Я даже предположить не мог – сколько жить буду.

– Хочешь я тебя заколдую в вечного отличника? Самый момент! Ты идешь начинать учиться не только писать и потом физику учить с химией. Ты идешь жизнь понять из того, что узнаешь. Больше узнаешь и лучше других – значит, и жизнь когда-нибудь правильно поймешь. Так заколдовать тебя?

Будешь во всем, что полюбишь делать, отличником. А?

– Ну, ладно, – согласился я, чтобы поскорее уйти в свой первый «В» класс на втором этаже школы номер четырнадцать.

– Тогда встань вот так, – Шурик повернул меня лицом к школе. Её было прекрасно видно. Половина листьев, прятавших белое здание от глаз, лежала уж дней пять на земле.

– Давай, колдуй! – мне уже просто не терпелось скорее подарить цветы учительнице, сесть за парту и превратиться в школьника.

– Трах-тибидох! – вскричал Шурик заклинанием Старика Хоттабыча и влепил мне со всей дури такой пендаль под зад своим коричневым ботинком, что меня швырнуло метра на три вперед. Я с трудом остановился, обернулся и строго сказал.

– Нельзя так с детьми! Некультурно. А мама говорит – непедагогично.

– Следа не осталось на брюках, – засмеялась мама. И все тоже стали весело смеяться.

Я надвинул поплотнее фуражку, которая при пинке чуть не спрыгнула, и побежал, накрепко заколдованный, «в первый раз в первый класс».

Много лет прошло. Шестьдесят два с небольшим года. И вот вспоминаю я ту жизнь детскую и юношескую, да не даёт она мне верного ответа. Ведь если по науке – нет никакого колдовства. А с какого чёрта я тогда целых семь лет подряд был круглым отличником? И почему за длинную жизнь всё, что я любил делать, всегда у меня получалось легко?

Но мысли эти пришли недавно, после шестидесяти пяти лет. А тогда я просто легко жил, легко добивался всего, что хотел. Носило меня, мотало от хороших дел в очень плохие, от довольно серьёзных занятий живописью, музыкой, игрой в народном театре, спортом и литературой к опасному хулиганству, почти бандитизму. От интеллигентных, умнейших учителей, наставлявших ко всему хорошему, зашвыривало через старые связи двух авторитетных Иванов (Я вам о них рассказал раньше) на блатные «хазы и малины». Там, несмотря на то, что всегда было весело, остро и по- взрослому, пряталось всё самое плохое. Там постоянно торчали «жиганы», воры всех мастей, гоп-стопники, разбойники и соскочившие с кичи урки. И грех потому ношу я в совести  до сих пор, что по дури своей и показной браваде ходил, бывало, с ними и «на дело». За те годы так свободно насобачился «ботать по фене», что и сейчас на неё срываюсь, когда сильно нервничаю. Хорошо только, что характер имею до того спокойный, что вывести меня из себя практически невозможно. Я давно уже почти ни на кого  не срываюсь и не рву нервы. Но вот как Бог уберег меня от срока за решеткой, а привел в прекрасное ремесло – журналистику, да ещё в писательство и спорт? Нет ответа. И, видно, не будет уже. Кончается и моё время. Понял я только, что это и есть тайна судьбы моей и её суть. И то, что есть чудеса, понял. То, что есть колдовство. И что именно Шурик своим пинком шесть десятилетий назад придал мне и правильное направление движения, и нужную скорость. В общем, заколдовал на всю жизнь. О чем я теперь всегда благодарю его в день  рождения и смерти.

***

Я ждал дня, когда мне станет целых 10 лет. Это уже большой срок. Столько всего прожито – замучаешься перечислять. Учился  я уже в четвертом классе целый месяц, а до заветного праздника, первого юбилея, ещё девятнадцать дней оставалось. Но мне уже ясно было, что я очень повзрослел. Только усы ещё не росли почему-то. А я-то уже решил, что  когда вырасту, буду потом всю жизнь ходить с усами. Как все наши казаки во Владимировке. Кроме отца и Паньки. Посмотрел в зеркало. Да нет, вроде. Подросток в школьной фуражке с лицом, на котором уже гнездились подростковые мелкие прыщи. И ни малейшего намёка даже на призрак усов. Но дядя Вася мой сам мне рассказывал, что усы у него полезли аж в шестнадцать. Это меня успокоило и все остальные дни до 19 октября я усиленно старался думать только о хорошем. О родителях и бабушке, обо всех родственниках из Владимировки, о замечательных городских друзьях и о том, что в сентябре я удачно прыгнул выше всех на городских пионерских соревнованиях и занял первое место. За которое получил красивую грамоту с изображением рвущего финишную ленту спортсмена. На грамоте стояла огромная синяя печать и большими красивыми буквами  была написана моя фамилия.

А тут, наконец, и день рождения приполз. Юбилей! Отмахал я ужасно медленно целых десять лет от пелёнок до четвертого класса, куда  ходил в кашемировой форме и фуражке с кокардой как у офицеров! С утра меня все перецеловали, от бабушки и мамы до всех соседей по дому. Что меня уже слегка коробило.

Для взрослого, уже ушедшего на второй десяток лет мужчины, телячьи эти нежности были излишеством. Дурной привычкой, прилипшей ко всем, кто жил в доме с ранних моих беспомощных лет. Но по глупому обороняться от поцелуев и кричать, что с этого дня мне надо жать руку и похлопывать по плечу, я не стал. По двум причинам. Первая: – во втором десятилетии я провел всего-то часа полтора, поскольку родился в восемь утра. Вторая причина: каждый поцелуй сопровождался вручением мне подарка. Не мог же я и подарок брать и одновременно уворачиваться от поцелуев. Ладно. Будет мне одиннадцать, сами перестанут держать меня за дитё малое.

Сразу же вся семья и соседи сели пить праздничный чай. Индийский. Три слона. Посреди стола лежало огромное хрустальное блюдо. А из него как гриб из хорошей земли после дождя рос высокий, не ниже чем настольная лампа наша, да сантиметров тридцать в диаметре, желто-коричневый, покрытый сверху розовым кремом и белыми сахарными цветами торт. В его кремовую шапку родители воткнули десять маленьких, похожих на церковные, свечек.

– Готов дуть? – спросил отец. – Силы набрал за ночь? Надо разом все свечки задуть.Тогда всё, чего хочешь, сбудется. Давай!

И он одной спичкой зажег все свечи. Стало тихо. Все, кто сидел за столом, заранее  развели в стороны ладошки, чтобы похлопать и закричать что-нибудь вроде  «Расти большой!».

Я встал на свой стул, нагнулся над кругом из огоньков и по часовой стрелке легко погасил эту красоту. Ну, все захлопали, закричали « С днём рожденья! Ура!». И бабушка красиво порезала торт на много одинаковых долек. Она разложила их по всем блюдцам, налила пахнущий сказочной Индией чай, и мы начали есть, пить и болтать. Из болтовни выяснилось окончательно, что теперь я такой же хороший, просто замечательный, но уже не мальчик, а подросток. Почти юноша. Что уже совсем близко к званию мужчины.  Гости-соседи посидели с полчасика, наговорили всяких прекрасностей и разбежались. Все мои друзья сидели в школе, только мне учительница Александра Васильевна, позволила выходной. Я допил чай, съел уже с трудом второй ломоть торта и пошел к кровати, где лежали все подарки. Радоваться и разбирать. Удивляться и снова радоваться. Подарков было много. Стало быть, и радоваться предстояло по-крупному.

Сначала я достал прозрачный тонкий пакет и вынул из него пушистый бежевый шарф с тонкими белыми полосками по диагонали. Накинул на шею. Потом рука сама прицепилась к чему-то, плотно скрученному в трубку из толстой обёрточной бумаги. В нём была замечательная спортивная майка светло-синего цвета с белой вышитой буквой «Д» слева на груди. Настоящая динамовская майка. Я снял шарф, нацепил майку, а шарф снова перекинул через шею. Зеленый деревянный плоский ящик с ручкой и металлическими  навесами, скрепляющими створку этого ящика, я брал осторожно, как будто он был слеплен из речного песка и мог рассыпаться на весу. Сбросил навесы, открыл крышку и остолбенел от поразившей меня счастливой неожиданности. В коробке, разложенные по отдельным отсекам, красовались настоящие столярные инструменты: лучковая пила, ножовка, несколько стамесок, тонкий наждачный прут для сглаживания углов,  маленький металлический рубанок, тиски, угольник, измеритель уровня поверхности, долото, трафарет для распиливания дерева под разными углами, щипцы и деревянный молоток, который дед Панька называл киянкой. Мне тут же захотелось вылететь с этим  набором на улицу и позвать всех друзей, а потом всем вместе во дворе сделать этими инструментами какую-нибудь красивую полочку для маминых духов, кремов и губной помады. Удержало меня только то, что все друзья сидели за партами, да и я ещё разобрал не все подарки. У окна сидела бабушка Стюра. Она поставила на стол локти, а в скрещенные ладони легла подбородком и глядела на меня ласково и грустно. Может быть своё детство вспоминала. От чего ей было ещё грустить?

Я  бережно закрыл ящик на засовы и задвинул его под кровать. Пусть лежит и ждет, когда я возьму его на работу. Но тут же меня осенило, что инструменты подарил мне безногий  Михалыч из полуподвала, наш самый мастеровитый мастер на все четыре квартала в округе. Он умел делать всё, но имел любимые занятия – столярные работы и шитьё из кожи перчаток, сапог и кепок. А из тонкого войлока, фетра, дядя Миша Михалыч шил для культурной публики красивые шляпы, крашенные в благородные цвета. А    для блатных и приблатнённых – классические бурки с кожаным низом и подошвой. Низ изнутри утеплялся тем же войлоком, а из него росло белоснежное голенище фетровое, вдоль которого тянулись две полоски из мягкой кожи, пересекаясь двумя или тремя такими же полосками по окружности. Обычные люди их не носили, чтобы не раздражать блатных и уркаганов, для которых бурки считались чуть ли не символом принадлежности к другому миру, преступному. А «забуревшей» шпаны, мелких урок и бывших «сидельцев у кума» в Кустанае было почти пол-города. И Михалыч без заказов не сидел ни зимой, ни летом. Правда, от  бабушки  Стюры я слышал, что сразу после войны такие бурки оккупировали для себя всякие большие и маленькие начальники. Они были для них опознавательным знаком. В бурках – значит из своих, из начальства. Летом бурки, ясное дело, снимали, но зато все носили полувоенные френчи. Тоже  знак: «я свой».  Блатата летом вместо бурок определяла себя кепками. Кожаными и суконными, надвинутыми козырьком на лоб или лихо сдвинутыми почти на ухо. К концу пятидесятых у начальников мода на бурки и френчи испарилась как по приказу, а блатные и им подобные фасон держали крепко.

Я выдернул ящик из-под кровати и рванул к Михалычу. Спасибо сказать и узнать как чистить инструмент после работы. Бабушка отловила меня в сенях за свободную руку. Мне было всегда любопытно, откуда у неё такая сила. В мой день рожденья ей  уже перевалило за пятьдесят девять лет. Она выглядела мягкой и нежной, почти хрупкой.  С тонкой, всегда прямой  шеей и гордо посаженной головой на совершенно молодом теле. Почти как у мамы.

Но мама по дому не делала ничего, кроме шитья для себя и нас, проверки тетрадок и писания плакатными перьями  разноцветной тушью наглядных пособий на листах ватмана. Отец тоже ни к чему рук не прикладал, хоть и вырос в деревне. Дом держался на бабушке. Она всё делало замечательно, быстро и много, Такого, чего не могла бы сделать бабушка Стюра, даже любой мужской работы, просто не существовало. И никто знать не знал, когда и где она научилась всему и где брала на всё силы. Вот сейчас она просто держала меня за руку, а я даже ноги не мог передвинуть. Как будто меня по колено вкопали в землю.

– А несёмся куда с ящиком? – поинтересовалась вежливо баба Стюра. – Там вон ещё сколько подарков нетронутых. Разобрать надо. А то вечером дружки твои ещё принесут, да сестра моя, Панночка, с Виктором Федоровичем  да с Генкой принесут ещё чего. А Шурик, думаешь, с пустыми руками к вечеру приедет с дядей Васей?

– Да я только спрошу Михалыча как его чистить, инструмент. И бегом назад! Мне надо было какой-то хитростью освободиться от железного захвата. Но хитрее, чем ещё раз безрезультатно дернуться, не придумалось ничего.

– А Михалыч тут зачем? Сама расскажу. Я тебе инструмент подарила, мне тебя и обучать. – Бабушка засмеялась.– Дяди Миши подарок на кровати лежит. Пойдём.

– Ну, ты, бабуля, даёшь! Маме полку для духов и кремов сколотим?

– Ещё и узоры на ней вырежем! – бабушка заправила под лёгкую косынку плотный седой волос. – Отец тебе подарил лобзик с рисунками-трафаретами узоров. Выберем потом. И ещё он купил тебе набор кисточек да красок акварельных три коробочки. И специальную бумагу для акварели. Сама не знала, что такая бумага бывает.

Мы подошли к кровати. За подушкой лежали три коробки. Одна высокая из очень толстого картона, другая – маленькая. Её со всех сторон  облепили нарисованные всякие сказочные герои. Илья Муромец на коне и с копьём, Буратино, конёк – горбунок, дед с золотой рыбкой в руках,  Синьор Помидор и Мурзилка. Третья коробка, тонкая и почти одинаковая что в длину, что в ширину, ни во что не завёрнутая, расписана была всякими машинами, самолетами, животными, деревьями, текущими реками, горами и пингвинами, бегущими толпой по льду.

– Что это? – шепотом или, может, сорвавшимся голосом спросил я.

Бабушка достала все коробки. Из первой вынула фильмоскоп. Такой же, как у нас в школе. Учительница на некоторых уроках уводила нас в кабинет физики, где окна задергивались плотными черными шторами, и веревочкой опускала сверху классной доски белый кусок полотна. Экран. Она показывала нам диафильмы по произведениям разных писателей. Про Каштанку,  Му-му,  гуттаперчевого мальчика и много чего ещё. Я быстро схватил маленькую коробку и открыл. В ней лежали шесть баночек с разными диафильмами.

– Ну, ну! Не торопись. Успеешь ещё. Все пересмотришь по сто раз, – баба Стюра открыла последнюю коробку. На ней  размашистыми, слепленными из мелких нарисованных искр буквами было выведено: «Чудо-огонёк». В коробке сверху лежала толстая пачка листов с дырками. Лист делился пополам. С одной стороны были только рисунки, а с другой только предложения. Под листками, точно напротив дырок расположились белые металлические кругляшки. Наверху, у самого края коробки, торчала лампочка от фонарика и два провода с серебристыми наконечниками. Вот ничего подобного до сегодняшнего дня я не видел.

– Проверим? Может он не работает, – бабушка убрала в сторону много листов, а в коробку положила один. Дырки легли точно и из них высунулись круглые железные кнопки. – Бери эти два провода. Левый ставь на кнопку возле текста, какой выберешь.

Я поставил провод возле текста, который интересовался, какая великая русская река впадает в Каспийское море.

– Ответ с правой стороны, там, где картинки, – бабушка села рядом на кровать и собралась долго смотреть на то, как я буду угадывать ответ.

– Ха! – обрадовался я.– Мы же там были недавно. Волга и впадает в Каспий. И Урал ещё. Но это река не считается великой. Значит, Волга.

Я нашел картинку с рекой, широкой и голубой. По ней плыли два парохода в разные стороны. А внизу стояла подпись. Река Волга. Проводок второй поставил я на кнопку возле картинки и лампочка загорелась.

– Молодец!! – бабушка поцеловала меня в макушку. – Вот таким макаром потом всё и выучишь. Смотри, сколько тут. Двадцать два листа. В школу можно не ходить. Из этого Огонька всё узнаешь.

Она засмеялась и плавно, напевая что-то по-польски, ушла в сени, зажгла примус и поставила вариться мой любимый суп с фрикадельками. А я ещё час целый сидел с Чудо-Огоньком и не мог оторваться. Вот он сыграл в жизни моей огромную, если не главную роль. Он довел природный мой уровень любознательности до того, что этот уровень стал намного опережать любой мой возраст. Сначала заставил от корки до корки прочесть все двенадцать толстых книжек «Детской энциклопедии», которая и сегодня стоит у меня на полке. А потом вообще затащил сразу в четыре городских библиотеки, где было всё, что необходимо для ума и воспитания души.

Пришла с уроков мама. Увидела меня, счастливого и радостного, да тут же и сама превратилась из уставшей за шесть уроков учительницы в мою любимую, улыбчивую и добрую маму, молодую и красивую. Ей тогда было всего тридцать пять. Но мне казалось, что это очень много и я поэтому всячески её жалел, никак не намекая на её почти старческие годы. Я обнимал её, целовал и всегда спрашивал, что я могу сделать вместо неё, чтобы она могла побольше отдохнуть. В этот же раз она сама начала меня тискать, тягать за уши и говорить без посторонних всякие добрые слова и пожелания.

Потом мы убрали с кровати все подарки и я увидел настоящую кожаную кепку, которые носили взрослые, уважаемые в нашей пацанской среде, парни.

– Я сейчас! Туда и обратно! Спасибо скажу Михалычу и обратно.

Кепка сидела на голове уютно, мягко и красиво. Это было видно в зеркале шкафа, мимо которого никто никогда не мог  проскользнуть, чтобы не бросить взгляд на отражение. Разве что бабушке одной как-то удавалось не пялиться на себя. Надоело, наверное, за столько лет.

Дядя Миша Михалыч курил в сенях, сидя на своей тележке с колёсами, и шлифовал боковину подошвы сапога неизвестным мне предметом, похожим на банную мочалку. Он увидел меня в кепке, прищурился и уважительно свою работу оценил:

– Как карманный воришка. Натурально. Ширмач типичный. Вот я, считай, голову твою, Славка, как сфотографировал. На глазок прикинул и попал! А!

Водка мастеров не трогает! А ты в ней ходи теперь и не бойся никого. При такой кепке никто тебя даже плечом не заденет.

– И так никого не боюсь, – я пожал Михалычу руку. – Спасибо за такой бесподобный подарок. Спать лягу – снимать не буду.

Дядя Миша развеселился, взял с низенькой скамейки начатую бутылку портвейна, налил половину стакана, надетого на горлышко, и сказал тост:

– Чтоб тебе, Славка, никогда в тюрьму не попасть, не воевать ни в жисть, чтоб у тебя было ума как у бати твоего. И  чтоб ты вырос мастером. Не знаю, какое дело себе возьмешь, но будь мастером. Когда ты мастер, то никому не завидуешь и, стало быть, совесть свою не портишь. А душа твоя отдыхает и поёт, когда она – душа мастера. Ей тогда хорошо и за тебя не стыдно.

Он опрокинул стакан, занюхал коркой хлеба, сохшей рядом с бутылкой, и  махнул рукой.

– Давай, иди. К тебе сегодня ещё друзей подвалит толпа – на  общую радость. А в выходной приходи на целый день. Табуретку будешь делать. Я ж обещал научить? Во! Слово – закон. Ну, двигай!

Он еще раз оглядел кепку, поцокал языком и палец большой оттопырил. Отлично, мол. И я побежал домой.

– Знаешь, что я тут придумала!? – мама взяла мня за локти и присела, глядя в глаза. – А давай устроим твоим друзьям и нашим детям со двора хороший сюрприз. Организуем домашний кинотеатр. Поставим фильмоскоп в сенях. Там места побольше. Стулья у всех соседей попросим. Расставим. В сенях окна нет. Значит, будет темно. А я сделаю из простыни экран. Мы всем зрителям продадим билеты, я их начерчу и всё в них как надо напишу. И покажем им три или четыре диафильма. Вот смотри: « Золушка», «Сказка о царе Салтане», «Буратино» в двух сериях и «Волшебная лампа Аладдина».

– Откуда, мам, у них деньги на билеты? – я расстроился, потому, что идея с домашним кинотеатром мне прямо жутко понравилась.

– А не переживай, внучек, – бабушка всё слышала из сеней – Я им всем дам денег. Сколько стоит детский? Вроде ж рубль? Да, рубль. Тебе сама давала. Вот я всем по рублю и раздам, а они в кассе купят билеты. А кассиром буду я сама. И деньги целыми останутся, и удовольствие ребятки получат. А если совсем без денег и без билетов, то не солидно выходит, не похоже на настоящее кино.

– Бабуля, вот в кого ты такая хитроумная? – я засмеялся, приподнялся на носки и обнял бабушку.

До вечера было далеко. Через полтора часа только уроки у пацанов закончатся. А Шурик да тётя моя, Панночка, как звали её все близкие, появятся вообще часов в семь-восемь. Я сказал бабушке, что пошел пока на улицу и через две ступеньки соскочил с нашей лестницы во двор. За воротами никого не было, а вот справа по середине дороги, пересекающей нашу улицу ходили туда и обратно строем старшеклассники с флагами, портретами наших главных вождей страны и республики, а некоторые несли длинные красные полосы, растянутые через всю дорогу и прибитые к тонким шестам. Я подошел поближе. Радио на угловом столбе громко играло и пело песню про партию коммунистическую и дедушку Ленина. Баянист, управлявший ходьбой старшеклассников, играл «Марш энтузиастов», который мы почти год разучивали на уроках пения. Машины с трудом огибали эту ходячую толпу, размахивающую флагами и портретами. А тетка с маленькой цистерной на колёсах, которая всегда на этом углу продавала разливное молоко, закрыла от пыли крышку над краном и вместе с небольшой очередью терпеливо ждала  окончания шествия комсомольцев под звуки из радио и от баяна.

Сел я на углу, как раз напротив цистерны, на бугорок. Там уже и без меня было пять человек. Две учительницы, продавщица из бывшего магазина купца Садчикова, который был закрыт на учёт сегодня. Бабушка сказала. Она за хлебом аж к Тоболу ходила в киоск, где продавали только хлеб, водку и папиросы.

– А чего они с флагами-то? – сказал я громко в воздух, думая, что кто-нибудь, да услышит – Портреты носят для чего?

В это время колонна стала поворачиваться в обратную сторону и на двух красных длинных полотнах стали видны крупные буквы. На одном было написано «Наши знания – на благо социализма», а на втором « Да здравствуют нерушимые мир и дружба между народами!»

– Это они к параду на седьмое ноября репетицию проводят. Полмесяца осталось. Надо чтоб как по нотам всё прошло, – ответила одна продавщица. Остальные озабоченно вглядывались в толпу и отбивали  ногами незаметно такт марша.

Я пошел к школьному забору, влез во двор через дырку и сел возле клумбы с бархатцами. Сначала вдохнул общий аромат, потом оторвал маленький отросток стебля, растер его пальцами и, вдыхая дорогой мне запах медленно побрёл на базар. Там я прилично скоротал время до вечера. Напробовался всего щепотками. Сходил на задворки базара, где мужики показывали, как их петухи умеют драться с другими петухами. Петухов мне было жалко. Научили их клеваться до полусмерти, дураки конченные, и рады. Орут, подзуживают своих, да так орут – аж слюни летят. Противно смотреть. В кармане у меня было пять рублей. Мама дала, чтобы купил себе самое дорогое мороженое. Но я спустился вниз, прямо к  базарным  воротам, купил за шестьдесят копеек большую кружку кваса из желтой бочки. Из такой же, в каких молоко и пиво продают. Потом заел эту кружку сахарной ватой, двумя ливерными пирожками, которые покупал всегда у одной и той же тётки. Пирожки были все одинаково вкусные, но у этой продавщицы был самый расписной, весёлый такой ящик на ремне через плечо. На серебристом фоне плавали всякие разные аквариумные диковинные рыбки. Пока стоял в очереди, изучал рыбок. Нравились они мне не меньше самих пирожков. Ну, а в заключение выпил я три стакана газировки по шестьдесят копеек с двойным сиропом. Причем стакан мне налила тётка из колбы и сифона, а два мне выдал автомат. Оставалось съесть мороженное и можно было сказать себе, что нужным образом день рождения я отметил как сам мечтал. На пломбир мне  уже не хватило целого рубля, поэтому я взял два крем-брюле и, счастливый, вприпрыжку поскакал домой под аккомпанемент какого-то классического произведения. Правда, оно пригибало, вылетая из базарного динамика на крыше павильона, всё живое к земле тяжестью фортепианных аккордов. Но я как-то устоял и доскакал до ворот своих уже без мороженого.

А вечером счастливые мои мгновения слились в огромное море удовольствия и радости. Пришли друзья. Подарили мне свои замечательные подарки. Потом как-нибудь расскажу. Некоторые сохранились у меня до сих пор. Потом мы все смотрели кино. Оно понравилось всем. И диафильмы были интересные, и титры мама моя читала красиво, с выражением.

А вечером приехали Шурик с дядей Васей, которых я очень ждал. Чтобы они попробовали необыкновенной вкусности бабушкин торт. Шурик подарил мне шиповки. Как раз, надо же, моего размера. Шиповки были специальные. С шипами на подошве и на пятке. Для прыжков в высоту. Шурик знал, что это мой любимый вид в лёгкой атлетике. Дядя Вася подарил новый велосипед «Орленок». Сделанный конкретно для подростков. То есть он один дал мне понять прямо и недвусмысленно, что с этого дня я больше не мальчик. Подросток теперь. Почти юноша. От которого недалеко и до звания мужчины. Сразу после них приехали тётя Панночка с мужем и моим племяшом пятилетним Генкой. С подарками и хорошим настроением.

А когда, поздно уже, все разошлись и разъехались, мама с отцом ушли в свою комнату в другой стороне дома, а бабушка спустилась к подруге своей, жене Михалыча тёте Оле, я сел к окну. В него упорно вглядывалась большая рогатая луна и миллионы ярких и тусклых звезд, которые тоже меня поздравляли и дарили свой добрый свет.

– Спасибо вам! – Сказал я луне и звездам.– Спасибо всем,  кто порадовал меня тем, что пришел поздравить. Юбилей всё-таки. Раз в десять лет бывает. Мне было хорошо, тепло и грустно. Ушло раннее, милое моё счастливое детство, полное открытий неожиданных, насыщенное всем самым лучшим, что есть в жизни. Теперь будет что-то другое. Может, и поинтереснее прежнего. Но то детство, улетевшее в прошлое, в вечность, не вернется теперь уже никогда.

Я отвернулся от окна, поджал на стуле ноги, обхватил их руками, а на колени лег головой. Так сидел я долго. Вспоминал золотое своё детство. И так мне стало жаль его, что я подбежал к кровати, с разбега прыгнул на перину лицом вниз. Воткнул голову в подушку и заплакал навзрыд неведомо от чего. Может, от грусти по всему ушедшему, а может, от радости предвкушения не менее счастливого будущего.

Глава двенадцатая

В субботу у нас было всего три урока. Всех учителей увёз автобус, который прислал горком партии. Тётя Катя, которая сидела за столом возле двери рядом с кнопкой звонка, сказала, что приехал большой начальник прямо из Москвы. Он собирает всех преподавателей из школ, техникумов, ПТУ и институтов, чтобы какую-то свежую московскую мысль донести до их умов.

Ну, мы с пацанами покурили бычки за туалетом и разбежались по домам. Радость такая – уроки отменили. Надо было достойно занять полезным делом внезапную бесконтрольную свободу. На бугорке возле магазина купца Садчикова, куда я прямиком из дырки объявился, сидели с портфелями Витька Жердь и Вовка Жук. Друзья. Ждали они меня.

– На базар, может, двинем? – подал сигнал к действию Жук. – Сушеных яблок пожуем, рыбку копченую стырим на троих.

– Вот нас же поймают когда-то всё равно. Рыбку стырить – уголовное преступление. – Витька сунул руку по локоть в свой портфель и, порывшись между тетрадками, вынул со дна три чинарика. Два от «Беломора», один от

«Казбека». Я отказался. Ещё от предыдущего, школьного, поташнивало. – Уголовное преступление – воровство в крупных размерах. Ты же не маленькую рыбку хочешь свинтить, а чтобы на троих поровну? Значит рыбка будет крупных размеров. Вот за такую серьёзную  кражу полагается расстрел. Тебе надо?

– Да ну! – возмутился Жук. – Расстрел могут дать рыбы за три-четыре. А за одну лет десять, не больше. Но тоже не пойдет. Выпустят уже стариком. Двадцать лет будет. И не устроишься никуда.

– Сторожем устроишься. Возьмут. Старики все идут сторожами работать, – Витька докурил «охнарик», затоптал его в землю. – Поехали лучше в Рудный.

На карьеры. Там, помните, шагающий один экскаватор сломался ещё неделю назад, когда мы ездили камешки после взрыва собирать? Так вряд ли его наладили. Нога же у него сломалась. Долго делать. А сегодня там, может, и нет никого. Если запчасти не привезли.

Во! – оценил я Витькино предложение. – С ковша попрыгаем в обрыв как на той неделе. А рыбы потом натырим. Куда она денется?

Витька жил прямо возле магазина. Поэтому портфели занесли к нему во двор и спрятали под крыльцом. Дорога на Рудный начиналась прямо в центре города и топать туда было минутное дело. Мы довольно быстро остановили старый грузовик ЗиС-5. Шофер открыл дверь пассажирскую и поинтересовался:

– С уроков смылись? Покататься охота?

Мы ему все объяснили, каждый по очереди. Шофер заулыбался и показал на кузов: – Сигайте. Там у меня три бочки лежат с краской. Глядите, чтобы форму не разукрасить. А то отцы вам разукрасят задницы. Возле карьеров соскочите?

– Ну, да, – крикнул я из кузова уже. – Прямо напротив дороги, которая до дна по кругу снижается. Где МАЗы ездят.

И мы поехали. Сорок километров всего до Рудного. А карьеры поближе немного. Недалеко от горно-обогатительного комбината, где из руды железо забирают. Дорога хорошая до Рудного. Бочки стояли как приклеенные, а мы втроем облокотились о передний борт и смотрели через кабину на дорогу и по сторонам. После Кустаная стояли ещё два домика на отшибе и маленькая нефтебаза из пяти серебристых цистерн. Их проехали и вкатились в степь. Она уже пожелтела, местами оставив в память о лете серые, зеленые и бурые островки разных трав да раскидистые невысокие кусты с покрасневшими листиками. Слева из-за многочисленных бугров на секунды выскакивала серая, бегущая неспешно к Кустанаю, довольно широкая лента Тобола. В небе летали кобчики, маленькие такие  красавцы, похожие на недоделанных до положенного размера орлов. Ниже них носились ласточки и похожие на них черные стрижи. Забавные такие птички. Крылья  длинные, ноги коротенькие, скорость полета бешеная. Обгоняют не только ласточек но и машины, которые едут под сто километров в час. Мне дядя Вася рассказывал, что они почти весь год летают, на землю не садятся. А сядут – не могут снова взлететь. Слишком длинные крылья при коротеньких лапках. Садятся они только чтобы пожениться, с кем придется, и яйца снести. На буграх, обрывах, высоких предметах. Чтобы спрыгнуть с них и полететь. Ещё ниже плавно, не торопясь проплывали сороки, изредка помахивая крыльями. Они опускались в степную траву, что-то там находили съедобное, а ели в воздухе. Больше ни в степи, ни над ней не видно было ничего живого. Всё же осень. Хоть и тёплая, но поздняя. Двадцать третье октября. Четыре дня уже я жил взрослым, десятилетним парнем, в связи с чем меня всё настырнее что-то звало к совершению взрослых поступков и к взрослым занятиям.

– Ну, ничего, – убеждал себя я. – Завтра вот как раз с Михалыча взрослую жизнь и начну. Табуретку-то буду делать настоящую, большую. Не для детей.

Это меня ввело в равновесие и спокойствие. А минут через пятнадцать доехали мы до карьера. Шофер притормозил мягко. А мы спрыгнули с борта плавно, как сухие листья с дерева, когда нет ветра.

– Аккуратнее там!– приказал шофер. – По дороге пойдете – держитесь дальше от стенки разреза. Осыпается иногда. Камнями пришибет.

– А мы не в первый раз! – крикнул Жук.– Тут, можно сказать, наша вторая родина!

Шофер захохотал, матюгнулся весело и рванул дальше по ходу. А мы пригнулись, чтобы не наглотаться пыли от колес, отряхнули каждый свою форму  и пошли  не по дороге, а поверху. Туда, где торчала огромная, натянутая сверху и с боков толстыми металлическими тросами  девяностометровая стрела экскаватора ЭШ -15\90.

В прошлом году в это же время мы уже в ковш залезали. И прыгали из него на скат пологий, образованный свалившейся пустой породой. Другой был экскаватор только. Тоже на ремонте стоял. На работающий кто бы нас пустил?

– Может бегом? – подал умную мысль Жердь.

И через пятнадцать минут мы, мокрые от пота, выдавленного теплой кашемировой тканью формы, стояли у подножия машины-горы. Крыши экскаватора снизу не было видно. Только кабину. А к ней поднималась дорожка из толстых гнутых и приваренных к корпусу рифлёных прутов. Мы, конечно, поднялись в кабину. Она почти целиком была из стекла, вставленного в небольшие металлические рамы. Из кабины всё виделось замечательно. Если смотреть не в небо, а вниз, в глубину карьера, то казалось, что для нас специально крутят кинофильм про далёкую фантастическую планету. Пропасть проваливалась до дна, перепрыгивая через дороги для МАЗов и меняя цвета после каждой из этих дорог. Вверху земля была бурой, чуть ниже коричневой, ниже двух дорог она отливала красным. Это солнце почти из зенита так весело раскрашивало мрачную глубину. Зато вся земля метров за сто до самого дна после солнечной полосы выглядела мутной и тёмно-фиолетовой. Мы, молча, вытягивая шеи и придерживая дыхание, которое затягивало стекло непроглядной пленкой,  полюбовались на неземной пейзаж, потом подергали всякие рычаги, покрутили колёсики и с усилием подавили на разные педали. На этом осмотр и проверка состояния кабины закончились. Надо было лезть на стрелу, а с неё по одному из спуститься в ковш. Сама стрела торчала не совсем горизонтально, а слегка задрав «нос». На конце стрелы было колесо, на которое ложился канат, опускающийся к ковшу. Но метров за десять до него этот канат крепился к большому шару, а уже оттуда такие же, только не очень длинные тросы, лучами разбегались ко всем углам ковша и там намертво приваривались. Снизу от экскаватора тянулся ещё один трос, который открывал переднюю часть ковша, чтобы высыпать пятнадцать кубометров земли. То, что стрела была длиной девяносто метров, а ковш набирал сразу пятнадцать кубометров грунта, рассказывала жестяная табличка, привинченная к корпусу. Там производители экскаватора с Уралмаша много чего ещё написали про характеристики этого зверя. Но мы особо и не вчитывались, потому как мало чего в написанном соображали.

В этот раз ковш висел как раз над довольно пологим склоном, который опускался на дорогу, примерно на двадцатиметровой высоте. Забраться в него можно было только через стрелу. Её снизу поддерживали с двух сторон толстые круглые трубы, то есть, несколько поддержек до самого конца стрелы.  Поэтому девяностометровая конструкция не могла ни согнуться, ни обломиться. Самая трудная трудность в нашем развлечении состояла из покорения длинной стрелы и спуска по двум канатам в ковш.

Мы сняли свои красивые, чистые школьные формы и аккуратно развесили их в кабине на разные рычаги и колесики. Фуражки сложили на широкое сиденье. Остались в трусах, майках и прочных как сам экскаватор ботинках, сделанных на кустанайской обувной фабрике. Их, похоже, шили по каким-то военным правилам, поэтому они не могли развалиться ни под какими пытками. Их можно было замачивать хоть на три дня в ведре с водой, бросать с километровой высоты, бить здоровенной кувалдой – ботинки продолжали жить как новые. Если, конечно, суметь их расправить после издевательств. Они могли только сгореть. И то, если бросить их в самый центр костра, в пламя. Мы и в прошлый раз прыгали здесь же в ботинках. Так родители наши вообще ничего на них не заметили. Ни царапины. Вот какая была тогда забота о людях. Купил раз в жизни ботинки, если нога уже выросла, и гуляй в них до пенсии, а то и до смерти.

Под сиденьем и в углу кабины мы набрали разных промасленных тряпок и намотали их на руки. Это чтобы не ободрать пальцы и ладони когда спускаешься по канату.

– Чарли, ты давай первым, чтобы мы видели, куда наступать и за что держаться. – Жердь ещё раз потряс руками, проверил как тряпки держатся. – Ты ж спортсмен. У тебя точнее всё получится. А мы следом.

По нижним, подпирающим стрелу трубам, лезть было нельзя. Опасно. Путь короче, но трубы без единого выступа. Гладкие, как бутылка стеклянная. Я поднялся по тонким прутьям, сделанным в виде лесенки, с площадки до стрелы. По ней обычно ремонтники забираются. Подшипники смазать на шкивах, натяжение тросов проверить или обследовать крепления деталей длиннющей конструкции, вдоль которой через специальные катушки с углублениями тянулись несколько тросов до конца. Сама стрела шла вверх и её высокий край от земли был выше метров на тридцать. Это издали только может показаться, что стрела – это просто подпертая снизу балками девяностометровая железяка. На самом деле балок две, они идут вперед параллельно и состоят из десятков пятиметровых отрезков лучшей по качеству стали. Руками не обхватишь по окружности. Скреплены  между собой  перемычками, прикрученными к основным балкам огромными толстыми болтами и  гайками. Вот по ним, по перемычкам этим и надо было идти, а руками держаться за тросы. И всё. Мы медленно, как караван верблюдов, плелись вверх.

У меня было тогда уже и осталось до сих пор полное отсутствие боязни высоты. Откуда взялось – понятия не имею. Зимой я прыгал в сугроб с высокой крыши нашего двухэтажного дома, ухитряясь при этом делать  оборот сальто. Прыгал с очень больших  в нашем владимировском лесу и с любых по высоте обрывов на Тоболе, лазил на подъёмные краны в городе, доползая до самого кончика стрелы. В школе, уже учеником старших классов, когда громко поигрывали и булькали во мне разнообразные гормоны, я входил в класс как все – в дверь, а вот выходил только в окно при полном онемении учителей и визгах наших округлившихся формами девочек, ради внимания которых я и маялся этой дурью. Причем регулярно. С начала осени, зимой и до конца учебного года. Сейчас мне неловко. Даже стыдно. Но тогда я, как и ровесники мои, потихоньку созревал. Преобразовывался я на хорошей скорости в юного мужчину и мне чудилось, что я весь такой необыкновенный, смелый, сильный и решительный. Ранняя юность у парней, в которых плескался через край жаркий тестостерон, заставляла производить разные безмозглые и смехотворные поступки, а сопротивляться гормону было бессмысленно и бесполезно.

Отвлекся немного. Прошу не ругать. Много всего было. Вспоминается-то всего ничего из многолетней круговерти и кутерьмы. А уж вспомнится что-то внезапно, и жалко его упускать. Хоть словечком, но помянуть его хочется.

В общем, добрались мы до конца стрелы экскаватора. Она ощутимо раскачивалась от длины своей в стороны. А мы держались за тросы сидя на корточках и без страха (откуда ему взяться у десятилетних самоуверенных и пока глупых пацанов?) разглядывали землю с тридцатиметровой высоты. Отдыхали буквально пять минут. Потом я свесился со стрелы и двумя руками, завёрнутыми в тряпки, ухватился за трос, подтянулся на руках и стащил себя с железа. С минуту меня болтало на тросе, но я обвил его правой ногой и стал осторожно соскальзывать до шара, от которого тросы шли к углам ковша. Получилось. С длинного каната я, стоя на шаре, перелез на короткий, а по нему, закинув сверху ноги на трос, без проблем сполз и уперся в ковш. Он даже не шолохнулся. Потихоньку опустился до края троса. И спрыгнул в ковш. То же самое с разной скоростью, сопением, пыхтением и не детскими комментариями  движения  совершили Жердь с Жуком. Мы чувствовали себя в ковше как  приговоренные к смертной казни, которые в камере мрачной с голыми холодными стенами ждут команды «на выход». В таком ковше мы стояли уже не  один раз, но всегда громко отмечали его грандиозность. В него вполне могло войти две, а, может, и три машины «Волга М-21», которая с начала шестидесятых стала зваться «ГаЗ-21». Ну, если их, конечно, поставить одну на другую. Мы орали в три глотки отдельные гласные буквы. Они метались к четырем стенам и дну, отталкивались от них под разными углами и носились над нашими головами, усиленные гладким металлом. Это были уже не просто звуки, а страшный вой, похожий на стон ураганного ветра в печных трубах, который всё же опускался вниз, в комнату, и производил страшное ощущение подступающего краха всей жизни. Потом звуки наши вылетали из ковша на волю, в небо, и приходила тишина. Этот громадный кусок толстенного железа тоже почему-то слегка раскачивался на тросах, чего никто из нас  объяснить не мог. Насладившись жуткими возможностями эха, мы стали готовиться к главному. К прыжку. Жук согнулся возле открывающейся створки, уперся в неё локтями и немного присел. По нему я поднялся на край борта и перевалился ногами наружу, на верхний широкий выступ.  Прыгать надо было только с него. До нижнего края ковша с огромными зубьями опуститься не имелось возможности. Стенка высокая. Держаться не за что. Вот надо было задницы и ладони удобно разместить на борту, а ноги поставить на эту планку. И ждать когда шевелящийся ковш на секунду замрёт в мертвой точке. И тогда прыгать. Следующим вылез Жердь, потом мы оба легли на живот, опустили руки, Жук за них ухватился, а мы потихоньку сползли назад. По нашим рукам, упираясь ногами в железо, он поднялся до борта и  вцепился в него пальцами как орел когтями в зайца. Повисел, выдохнул, подтянулся и сбоку закинул ногу на борт. И вот так минут через пятнадцать мы стояли на планке лицом к пропасти, придерживая  за спинами верхний край  шершавого металла.

Под нами было двадцать метров пустоты. А за ней мягкий длинный склон. Не стена вертикальная, а довольно пологий спуск к дороге. Сверху общая эта глубина завораживала и пугала. Страшна была не высота сама, а предчувствие падения. Не полёта, чего так хотелось бы. Именно падения, которое только воображением своим за две-три секунды можно было превратить в полет.

Я до сих пор не могу объяснить даже себе – зачем мне и друзьям моим нужны были эти и похожие на них азартные игры с погибелью. Никто из нас ни словом ни жестом не подал знака, который бы обозначил нас как храбрецов и

победителей слабости и обычной боязни человеческой. Мы играли во взрослых. Почему-то мне казалось, что каждый рисковый и опасный трюк делал меня взрослее, мужественней. А я ужасно хотел скорее стать мужчиной, чтобы никто ничего за меня не решал и чтобы за всё, что бы я ни делал, отвечал я сам. И никто другой.

Я выдохнул, отпустил руки, скользнул с планки и полетел к земле. Я стоял в воздухе и проваливался сквозь него одновременно. Секунды две я падал, вытянувшись в струнку и подняв руки ровно вверх над головой. И успел-таки поймать яркое и как молния мгновенное ощущение полета. Словами передать это чувство нельзя. Его можно только поймать и успеть пустить в душу. Кажется, я успел. Потом сжался в комок, обхватил ноги руками, нагнул голову к груди и стал почти круглым как шар. В таком виде меня земля и приняла. Я почувствовал сильный скользящий удар ногами, после чего покатился, кувыркаясь со скоростью оторвавшегося от скалы круглого камня вниз к дороге. Спуск к ней был пологий и длинный. Примерно на его середине я раскинул руки и меня тут же завалило на бок. Теперь и катился медленнее. Как бревно с сучьями. Их роль выполняли мои колени, ступни, локти и плечи. В общем, на дорогу я выкатился уже медленно, потому, что, вращаясь, успевал пальцами хвататься за мягкую землю. Полежал немного на дороге, передохнул и почувствовал, что крепче всего стучался о землю локтями и спиной. Они слегка побаливали. Я поднялся, сделал пять приседаний, нагнулся вперед и назад, покрутил руками и попрыгал на месте.

– Всё путём! – закричал вверх. – Нормально всё! Давай, Жердь!

Жердь спортом не занимался. Но от природы это был длинный жилистый пацан с хорошим запасом силёнки. Но, главное, он имел неплохой ум, что позволяло ему внимательно следить за другими и вылавливать у других всё дельное и правильное. Через пять секунд он уже скатывался, кряхтя, к моим ногам. Тоже полежал немного, потом сделал всё, что и я.

– Ничего? – спросил я.

Жердь почесал ушибленную коленку и ответил: – Пойдёт!

Жук был пониже и поменьше нас, поэтому летел на секунду дольше. Интересно снизу было наблюдать за падением с такой высоты. Любой посторонний воспринять со стороны прыжок с ковша иначе как верную попытку самоубийства вряд ли смог бы. Уж больно жутковато всё это выглядело. Но Жук благополучно докувыркался и докатился бревном до дороги, сразу же поднялся и потер ладонью затылок. Задел, видно, слегка.

Потом мы обнялись все разом и хором проговорили наше заклинание. Его мы всегда произносили перед или после любых идиотских выходок, в которых имелась опасность. Мы сказали дружно:-«Мать, мать, перемать! Нас ничем не запугать! Мать, мать, перемать! Нас ничем не обломать!» Кто нам это заклинание подсказал, а может кто-то из нас его придумал – никто не помнил. Вроде всегда оно при нас и было. Оно нас и хранило.

Потом мы ещё целый час по дороге шли до поверхности карьера и потом до экскаватора. Майки и трусы, естественно, разодрались в клочья, а ботинки остались как новенькие. Все уважали нашу обувную фабрику за добротную обувь. Мы  надели формы и фуражки, выправили одежду под ремни и продёрнули стрелки. Осмотрели друг друга и подняли вверх большие пальцы. То есть в таком виде нас можно было без опаски отправлять на любой пионерский слет вплоть до всесоюзного. После всего, уже на пути к трассе, мы свернули в сторону, туда, где недавно взрывали породу для приготовления ровной площадки под такой же экскаватор. Мы долго ходили по взорванной и разбросанной породе согнувшись и перебирая землю, пропуская её сквозь пальцы. Скоро у каждого из нас было по несколько пиритов, камней, которые по виду ничем не отличались от крупных золотых самородков. Хотя на самом деле они были просто красивыми камешками. совершенно бесполезными наростами на пустой породе. Зато мы нашли с десяток ограненных самой природой полудрагоценных камней «гранат», две горсти мелких искристых, светящихся изнутри лимонной желтизной цеолитов и пяти пластинок камня «агат». Их красоту я описывать не буду, поскольку не сумею. Скажу только, что они были расписаны природой кругами и узорами таких необычных теплых и глубоких тонов, что из них можно было делать очень красивые вставки в очень дорогие предметы вроде шкатулок и поверхностей  столов для начальников. Мы собирали камни часто, лет с семи. Знали, как их искать и куда девать потом. У меня гранаты продержались почти до пятидесяти лет, а потом исчезли. Как и не было их. Ну, да и ладно.

Ещё через полчаса мы стояли на трассе с поднятыми руками. Забрал нас здоровенный самосвал. Как у дяди Васи машина, УралЗиС-355 М, только с опрокидывающимся вбок кузовом.

Шофер дал нам по яблоку. Красные яблоки дал, позднего сорта, твердые и сочные. Мы приехали домой рано. Далеко было до вечера. Я забрал портфель и побежал то ли обедать, то ли ужинать. Но есть хотелось ужасно. Бежал я голодный и радостный. Если не сказать красивее – счастливый. Так сегодня хорошо суббота прошла. И уроки отменили, и с ковша прыгнули без осложнений! А камней сколько набрали прекрасных! Здорово день прошел.

А завтра будет он такой же замечательный. Потому, что я иду с утра к безногому мастеру дяде Мише и буду учиться столярному мастерству. Табуретку буду делать. Вот ведь повезло, что он сам меня позвал.

Дома была только бабушка. Она вкусно меня покормила, а потом объявила, что родители уехали с ночевкой во Владимировку. И ночевать мы будем вдвоем.

Было восемь часов вечера. В это время почти каждый день  весь мой организм требовал через все преграды переваливать и исчезать незаметно из дома. Никто кроме меня не имел права даже предположить – куда меня несёт по вечерам. И что тайного могло появиться в моей явной, открытой всем радостям и печалям, жизни? А у меня второй раз за такой огромный десятилетний срок как  лесной пожар разгорелась снова удивительная и вновь неповторимая, прекрасная любовь. Первая воспалилась в  семь лет и выворачивала меня наизнанку до девяти. Я такое творил, возвышенный той первой любовью! Потому, что не понимал в любви ни фига. Она жила рядом, прямо напротив школы в своём домишке с родителями. Мне удавалось крутиться возле её дома на взрослом велосипеде. Она всегда играла с подружками возле ворот, а я ухитрялся крутиться между ними в идиотском виде, вывернутый дугой и скрюченный так, будто был тронут серьёзной болезнью всех костей и шеи. До педалей доставал только если  ехал «под рамку». Потому и выглядел как прихваченный «столбняком» или, может, чем посерьёзнее. Но, тем не менее, остроты сыпались из меня как перезревшие яблоки с веток, а возлюбленную свою я высмеивал наиболее активно, ухитряясь попутно хватать за платье, косу или шлёпал её куда успевал дотянуться. Ей это всё нравилось. И я нравился. Видно же было. Она тоже надо мной хихикала и пыталась уронить вместе с моим тяжеленным двухколесным конём. Иногда мы грызли семечки вдвоем на скамейке возле их ворот и одинаково успешно остроумничали. Зимой я приезжал к ней на лыжах и долго показывал ей всякие фигурные финты. Потом она становилась на мои лыжи сзади и мы, синхронно двигая ногами в валенках, катались по кругу. Было весело, смешно, хорошо и я даже замыслил жениться на ней лет через тринадцать.

Но потом любовь сама по себе сгинула. Вот так сразу. В одно смурное осеннее утро. Я проснулся, подумал о ней и с ужасом понял, что думаю не то и не так. Потом целый день пытался растолкать в себе прикорнувшую любовь, но сильно ошибался. Любовь не задремала, не притихла, а испарилась. Или провалилась в глубины земли. На ровном месте. Без разочарований и болезненных стрессов. Как корова её слизала. Год я бывшую возлюбленную успешно избегал, хотя училась она в параллельном классе. За это время и она не подошла ни разу. Как-то трагически вышло: любовь покинула нас обоих без объяснений и причин. А через год меня поразило то, что я опять влюбился. Причем не сам факт влюблённости потряс мою юную чувственную душу. Мимо Таньки, соседки почти, я всю жизнь ходил как мимо винного отдела нашего магазина. То есть, без внимания и впечатления. Толпой мы, малолетки ошивались на их улице и упражнялись в разных  играх, которые требовали сноровки, силёнки, ловкости, хитрости и умения хорошо бегать. Все вместе мы, пацаны и девчонки, играли самозабвенно в самую настоящую лапту, для которой сами делали биты-лопатки и мячики из каучука, которого почему-то в городе было много. Почему – вспомнить не смог. Да, в городки ещё играли. Отец , дядя Володя, на домашнем маленьком токарном станке вытачивал и «клёки» коротенькие для фигур, и биты увесистые. Ну, про такие скоростные игрища как «щтандер», «через дорогу» и «вышибалочка» вообще не буду рассказывать. Это были любимые развлечения тех лет всего могучего Советского Союза.

Вот в Таньку я влюбился внезапно, можно сказать, на большой скорости, на бегу и на скаку. Но любовь, как пуховое бабушкино одеяло с размаху накрыла меня мягко, нежно и тепло. Я ведь был взрослый десятилетний мужчина и вторую любовь подарила  мне судьба не для юмористических упражнений и развлекухи, не для таскания любимой за косу, а для серьёзных чувств, переживаний, ревности и надежд. Не думал никогда – на что надежд, но само ощущение  жило внутри и трепыхалось в такт нежным чувствам к любимой. Она была потрясающе красивой. Светлый и короткий, непривычный для тех времён белокурый волос, мягкая розовая кожа, радостная, искренняя белозубая улыбка и выше всех наших умов выделявшийся  ум. С ней мы целыми вечерами говорили о разных разностях вроде бесконечности вселенной, вдумчиво глядя при этом на звезды и держась за руки. Мы спорили о прочитанных книжках, которыми обменивались постоянно, я учил её играть на гитаре, она показывала, как вышивать крестиком. До сих пор, кстати, умею. Она знала много стихов хороших, не детских, очень проникновенных. Я в то время тоже знал неплохие стихи. Читали друг другу, гуляя от одного угла квартала до другого. Вместе мы записались в четыре библиотеки и с радостью копались в рядах слегка пыльных книжек на полках.  Бегали мы вместе со всеми на улице, играли во все игры, ходили в клуб в кино часто, на базар за семечками и в центр города пить газводу и есть мороженое. Но само главное – мы с ней часто и подолгу говорили на взрослые темы: о том, например, кем стать, когда вырастем. Я хотел только лётчиком, а она художницей. Рисовала, кстати, здорово. Мы три года ходили с ней заниматься в изостудию к известному ссыльному художнику из Москвы Александру Ивановичу Никифорову. А раньше, когда мы ещё не были влюблены, она училась со мной в одной музыкальной школе. Я играл на баяне, а она на фортепиано. Правда, через два года бросила. Ещё мы говорили о боге, по которого ничего не знали. Читали про него только в книге Емельяна Ярославского «Библия для верующих и неверующих», из которой ясно было, что его нет. А Танькина бабушка имела библию настоящую. Старую. Две даже. Ветхий завет и Новый. Мы её читали вслух на скамейке до тех пор пока не темнело. А потом спорили о том, кто больше прав: писатель Емельян или ученики Христа, апостолы, которые видели его и говорили с ним. В общем, была с Танькой у нас настоящая взрослая любовь. Не целовались, правда. Как-то не хватало духу. Наверное, все же ещё маленькие были и до поцелуев просто не дотягивали.

Вот к ней мне и надо было смыться сегодня вечером. Но бабушка могла не отпустить. И тогда я  изобрел коварный, но стопроцентный выход.  Я достал из шкафа толстую книжку Носова про приключения Незнайки и его друзей. Сел на кровать и долго с удовольствием читал. С удовольствием не только потому, что Носов писал интересно, а потому, как сравнивал их приключения с нашими. И наши были не хуже.

С этой счастливой мыслью, нарисованной на лице и я сделал вид, что  уснул. Помню только, что бабушка вставляла меня под одеяло и охала, разглядывая разодранные мои трусы с майкой. А потом поправила под головой подушку, запела что-то тихо на родном польском, взяла спицы вязальные, пару мотков шерсти и ушла вниз. В подвальный этаж  к тёте Оле и дяде Мише.

Я, как опытный вор, не скрипя половицами, на носочках подобрался к стулу, на котором аккуратно лежал мой  спортивный костюм, прихватил его и кеды, а потом невесомо пересек комнату, сени и мягко сошел с лестницы. На улице сел на лавочку, оделся, обулся и, отталкивая от себя ногами землю, а руками встречный прохладный ветер, понесся к ней. К Таньке, которую только я мог называть именем Любовь. И это была чистая и светлая правда.

Добежал до дома за пару минут. Было почти девять часов. В окнах у них горели очень яркие лампочки. Электричество тогда почти ничего не стоило и отец Танькин прицепил эти лампочки в самые немыслимые места. Даже на стены. Любил он, чтобы и ночью в хате был яркий летний день. Я заглянул в промежуток между рамой и занавеской. Танька подметала пол, отец что-то писал своё,  бухгалтерское. Мама Нина стирала в небольшом корыте полотенца. Я поскреб окно камешком, поднятым под завалинкой. Танька посмотрела на окно, поставила в угол веник, что-то сказала родителям и через минуту мы уже держались за руки. Не убирая рук сели на скамейку,  прислонились головами друг к другу, глядя на холодное небо, которое ни луна, ни звёзды не могли сделать светом своим теплее. И так вот, ни слова не говоря, прижавшись тесно и держа четыре руки на её коленках, просидели мы до того позднего часа, когда мама Нина выглянула из калитки и сказала тихо:

– Славке ещё домой бежать вон сколько. Завтра договорите.

Мы сжали ладони друг другу и пошли по домам. Она, наверное, спать. А я побежал ещё быстрее, чем к ней, потому, что замерз в трико, да и побыстрее мечтал проскользнуть мимо спящей бабы Стюры, которая не хуже меня умела притвориться, что спит. А по правде, конечно, не спала она. Меня ждала, не подавая вида.

Я скинул трико и кеды, плавно втиснулся между периной и одеялом, уложил руки под голову и, глядя в желтый от луны потолок стал вспоминать весь сегодняшний замечательный день, радостный, удачный и счастливый. Школа, отпустившая нас на волю пораньше, грузовик, экскаватор, рисковые падения в пропасть, камешки дорогие нам и ценные вообще, удачную дорогу домой и мою любовь Таньку. Которая как-то по настоящему вскипятила в душе моей и любовь к ней, да ещё и к жизни любовь, и желание всегда быть счастливым. Как сегодня.

Глава тринадцатая

Снов я почти никогда не видел. Ни в детстве, ни сейчас. Отца спрашивал лет как раз в десять, в то самое воскресенье, когда собирался к дяде Мише: – Почему?

– А чего тебе видеть-то во снах? – он не очень любил со мной разговаривать.

С самого малолетства повернулось так, что с отцом мы друзьями не были. И до самой его смерти, когда мне самому было уже под шестьдесят, так и не сблизили нас высшие силы. Общались всегда в основном михоходом или по делам.

– Прошлого у тебя, считай, пока почти нет, будущее – тьма полная. А настоящее, спасибо скажи, что не снится. Кошмары и сумбур – твоё настоящее. Кто тебе в задницу шило воткнул – не знаю. Но ты с этим шилом ещё глотнёшь горького. Хорошо хоть книжки читаешь. Они тебе в голове незаметно знаки расставляют запрещающие и разрешающие. Если будешь их видеть и соблюдать движение по этим знакам, может, и не пропадёшь.

– С чего бы мне пропасть? – я нахмурился и засопел. – Я ж на вас смотрю и учусь как надо жить. Вы ведь, которые все наши, правильно живёте? Сам слышал от Паньки, что наш род живёт по-людски. Чего бы я вдруг стал пропадать?

Отец усмехнулся.

– Ну, может и обойдется всё у тебя. Но пока рано надеяться. Свободой народ оглоушили невовремя, да и свобода-то ненатуральная. Время такое. Люди после войны одурели: свобода, мир, строительство коммунизма продолжается! Да, обнаружилась после смерти Сталина какая-никакая, а свобода. На улицах не хватают и по домам ночью не шлындят на «черных воронках». Водку вон можно пить свободно хоть на работе. Участникам войны паёк дармовой к праздникам дают, в кино бесплатно пускают инвалидов. Всё это – и забота и факты свободы. И у нас с тобой поэтому свободы этой – хоть купайся в ней. Свободно газеты можешь любые выписывать. Какие партком с профкомом скажут. Сталина свободно ругай ходи, Ленина хвали и светлое будущее. Вон сколько свободы! Я вон свободно критические статьи пишу в газете своей на любые темы. Какие обком партии редактору разрешит или подскажет. Навалом свободы стало. Ты хоть понимаешь, о чём я?

– Ну! – приходилось активно мотать головой, хотя мало чего мне понятного отец говорил. Я  понимал свою личную свободу. Вот она у меня была. Шурик, брат отцовский, проговорился как-то, что мне специально ничего не запрещают. Вроде бы это приём такой педагогический и воспитательный. Сам должен научиться отличать плохое от хорошего, доброе от злого, нужное от бесполезного. Вот я и жил свободно. Смотрел, думал, выбирал, ошибался и попадал в такие клещи, что до сих пор те места ноют, где жизнь прижимала, потом интуитивно или по подсказке чьей-нибудь сам находил полезное и правильное. Полз к  доброму и справедливому, к знаниям и навыкам через такие непролазные противотанковые «ежи», что ошмётки шкуры своей позади и не считал, да и на боль уже  не обращал внимания.

– Хм…– отец всегда в затянувшемся разговоре со мной обязательно разворачивал любую газету и делал вид, что читает, чтобы не смотреть мне в глаза. – Не знаю, почему ты снов не видишь. Да и не сны главное. Ещё проще сказать –  вообще ерунда эти сны. Ничего они человеку не предсказывают, не портят и не налаживают. Это просто мозги фантазируют. Они-то не засыпают вместе с тобой. Ты разгляди  вот лучше наяву свободу с волей и раздели их.

Но, видишь ли, друг ты мой молодой:  свобода – это ещё не всё. Она, будем считать, есть. Но её нам всем дают порциями маленькими. Как  обед в детском саду. И приглядывают, чтобы мы не баловались ей как вы, пацанята, спичками. Мы-то уж и привыкли. Ладно, пусть. А вот воля и свобода – это  как весна и осень. Воля – весна. Наша русская воля – это воля самого по себе человека, который ни от кого не зависит и живёт на вольной земле. Этого ему достаточно и он не нуждается ни в божьей милости, ни в  рае господнем: "Вольному воля, спасенному рай". Это поговорка такая народная. Так вот воли у нас нет. Хоть мы ни в рай, ни в ад, ни в Бога не верим. Нет её, воли вольной для вольного человека.

Этот разговор наш воскресным осенним утром 1959 года я начал о снах, но получился он совсем о другом. И отец мой его записал в памяти как на магнитную пленку, да почти слово в слово передал мне его, сентиментально вспоминая молодость после двухсот граммов, незадолго до первого своего инсульта, уже после семидесяти. Сам я те давние его размышления в десять лет моих не запомнил, конечно. А в старости своей все мои родственники почему-то старались как можно больше рассказать мне о своей молодости и моём детстве. Не знаю для чего, но я и хотел, и старался запомнить всё до деталей. Но писать об этом, точно, даже и не думал. А про родных моих, близких и дальних, постаревших и говорливых, да про соседей, всё про меня помнящих, думал так, что перед смертью им просто выговориться необходимо. Что, может, я про них да про себя  ещё кому расскажу, а те ещё где-нито разным людям обмолвятся. И так потихоньку останутся рассказчики жить хотя бы в чужой памяти.

Но сейчас я сам поймал себя на том, что мне почему-то просто необходимо рассказать всем, что и как было шестьдесят с хвостом лет назад у меня и у всех, кто рядом находился. Нарисовать словами, как уютно жизнь разложилась вокруг нас тогда, что происходило у обыкновенных людей дома и чем они жили,  чего ждали и как любили. Жен, детей, родных, родину и жизнь. Как росли дети, кем стать мечтали, что доброго и злого несло с собой то время, когда почти не было ни у кого телевизоров, магнитофонов, телефонов, легковых машин, модной импортной одежды, изысканной еды, холодильников, стиральных машин, неонового разноцветья над домами ночью и рекламных плакатов поперёк широких улиц про крем для ног и шикарный отдых в Тайланде.

Про то время привязалось желание рассказать, когда единственными и самыми знаменитыми  призывами над домами были полотна « Слава КПСС», «Летайте самолётами аэрофлота» и « Храните деньги в сберегательной кассе». Не знаю. Но мне кажется вот, что хоть для немногих эти не скроенные в ладный сюжет кусочки, обрывки, всплески воспоминаний  будут полезны. Потому, что и настоящее, и будущее – это неразумные малые дети далёкого и недавнего прошлого. И что всё всегда повторяется. И что всё всегда так и будет стоять на трёх китах: добре, зле и надежде. На той надежде, что когда-то добро всё равно победит.

В общем, после отцовского монолога забыл я напрочь о том, что ни черта мне не снится. Ни плохого, ни хорошего. И что именно это меня ещё недавно волновало. Отец свернул газету, хлебнул молока из кринки, доставленной Шуриком из Владимировки вместе с чугунками, которые как матрёшки вставлялись друг в друга, и без слов спустился со второго этажа. На работу пошел. Воскресенье, выходной. Но отец писать статьи свои ходил в редакцию. Там в воскресенье было тихо и ничто не мешало думать.

Да, я не закончил. Кринок Шурик тоже привез штук семь разных, да ещё с десяток деревянных расписных глубоких тарелок и столько же объёмистых ложек из берёзы. Кринки делал двоюродный Панькин брат дядя Гриша Гулько, хороший гончар. Любую посуду и вазы  всякие мог откатать на своём кругу с ножным приводом от ремня. Глину брал он сам лично из котлована возле страшного леса Каракадук. Ложки и тарелки выдалбливал, вырезал и шлифовал сам Панька. А Валя, предпоследняя из Панькиных детей, их расписывала особенными красками. Она их брала у подружки из Воробьёвки. Чугунки лил дядя Костя. Для всего нашего родственного содружества.

Никогда и нигде я больше не встретил такого как клеем склеенного собрания близких и дальних родственников, которые настолько крепко и верно держались друг за друга. С уважением, почитанием старших, взаимопомощью и готовностью горло перегрызть любому за своих. Клан  Малозёмовых, Горбачевых и Гулько был многочисленным, умным, хитрым и сильным. Уважение местных имел настолько увесистое, что в деревне и нас, сопляков из этого клана, по инерции тоже старались лишний раз не шугать и не обижать. На всякий случай.

Про кринки да чугунки с деревянными мисками я не просто мимоходом сказал. Они-то как раз и есть – наглядные пособия и вещественные доказательства уклада нашего братского. Все делали для всех своих всё. Тогда мы, маленькие, на эту нерушимую связь и внимания-то не обращали. Просто не думали о том, что можно жить иначе. Врозь, хоть и родня. Это сейчас я знаю точно, что общий уклад житейский, если он держится на одинаковом понимании правды, совести, уважении достоинств своих близких и прощении недостатков, на взаимовыручке в трудностях и бедах, на чести и верности слову – это монолит. Это та самая сила непобедимая, которая делает жизнь не обузой и испытанием, а радостью.

Трудной, болезненной местами и не всегда удачной, но всё-таки радостью.

Потому, что радость содержится в единстве мыслей и сил. Тогда она рождает общую уверенность и готовность общими усилиями проходить сквозь всякие преграды. Жизнь, как ей не радуйся, препятствия эти расставляет как капканы: в местах укромных и с виду безобидных.

А сейчас нет среди нас, своих, этого единства. Все старики умерли, но оставили его нам в готовом виде. Да только поменялось как-то уж очень шустро всё. И время, и мысли, и понятия. Что-то легко смогло порвать наши вроде бы крепкие на вид связи. И мы разъехались. И потеряли мы своих. Стали самоувереннее, но слабей. Не знаю, может, и сегодня кто-то живет по- старому, в  прочной родственной сцепке и настоящей, неприметной посторонним взглядам, любви к своим. Может мне не повезло, но я больше таких как наш род не встречал.

Отец ушел, бабушка пошла на базар торговать семечками из Владимировки и своей квашеной капустой. На весь день пошла. Мама пошла к своей подружке Маргарите из дружной женской компании молодых полячек, которых судьба с родителями согнала с родных краёв только потому, что мужчин их, военных белополяков, расстреляли «по коммунистической справедливости». А семьи, сбежавшие  на  Украину и в Россию, отловили и загнали подальше с глаз – за Урал.

Во дворе сидел возле своего открытого сарая  только Танькин отец из другой полуподвальной квартиры. Он зашивал большой цыганской иглой и суровыми нитками дырки в мешках. Мешков было штук двадцать. Семья у Крапивцевых была большая и они сажали за городом двадцать соток картошки. Землю под посадку давал завод, где слесарил дядя Володя. Картошка поспевала в наших краях аж в октябре и моя бабушка Стюра свои мешки зашила заплатками ещё две недели назад. Огород нам выделяла мамина школа. И вот уже все в следующий выходной готовились ехать копать. Без картошки и капусты никто в Кустанае жизни не представлял. В пятидесятые годы, да и чуть позже. это были главные продукты и заменить их было нечем. Хлеб, картошка, лук, капуста, чеснок и молоко с простоквашей были на первом месте в любой семье. Потом уже свое второе место занимало мясо, которого в магазинах полно было, а на базаре ещё больше. Но зарплаты тогда были ещё небольшие. Деньги стране нужны были для превращения из полуразрушенной в прекрасную. Поэтому в общем-то недорогое мясо популярность картошки с простоквашей  перешибить не могло. Ели мы ещё крупы всякие, но без особого усердия. А лапшу  раскатывали сами из владимировской муки, резали её всей семьёй на ленточки и сушили. Получалась лапша повкуснее фабричной. И в магазин поэтому часто ходили только за хлебом, сахаром, солью и чаем. Спичек и свечек, консервов рыбных и конфет набирали помногу наперёд. Так жили почти все. А по праздникам всегда сами лепили пельмени. Почти все в городе. И летом, например, ближе к праздничному вечеру, ветерок носил над городом сложный аромат пельменей, которые в городе все ели исключительно с уксусом, луком и горчицей. И если ветер был слабый, то этот острый вкус теста и уксуса зависал над Кустанаем до полного выветривания к утру, а до него воздух носил над городом этот едкий, но вкусный запах, которым можно было просто нанюхаться до полной сытости. Причем, что главное-то: пельмени не имели классовой принадлежности. Их одинаково усердно метала творческая и прочая интеллигенция, а также работяги, Ну, конечно и ещё и совслужащие, любившие Родину из просторных кабинетов с полированными столами и бюстами Ленина с Марксом в светлых коридорах помещений партийной, профсоюзной и  государственной власти.

Я немного постоял возле дяди Володи. Он размашисто откидывал руку с огромной иглой за спину, выравнивая нитку, а потом делал по три петли на дырке в мешке и стягивал рваные края ровненько и накрепко.

– Чё, Славка? – поинтересовался он, попутно слюнявя ртом нить по всей длине, чтобы она поплотнее была. – Пойти некуда? Это да! Без грошей в кармане только цветочки можно нюхать. А и цветков-то уж осталось, бархатцы одни. Ну, бессмертники ещё. Так эти и не пахнут. Но что отлично – осень в этом годе тёплая и сухая. Картошки хорошо возьмём. Зимой не скучно будет. А если с луком да с салом её на сковородке! Ы-ех! Поди вон лучше с пацанами футбол погоняй. Чего зря стоять?

– Я к дядь Мише иду, к Михалычу. – Мне надо было к десяти. Как договорились. А сколько времени уже?

Дядя Володя потянул толстую цепочку из переднего кармана на рабочих штанах и выудил серебристые часы с крышкой. Он ногтем крышку откинул и заиграла музыка. Такой нежный и тоненький колокольчик  прозвенел незнакомую короткую мелодию.

– Трофейные, – он глянул на циферблат. – Начало немецкой песни играют часики. С немца снял после рукопашной. Заколол штыком его. Вот идут  они сколько лет уже, а как новенькие. Немчура умеет делать вещи, тут им не откажешь. Десять ровно уже.

Я крикнул что-то вроде «ух, ты!» и побежал к Михалычу в полуподвал. Перед входной дверью он сколотил деревянный тамбур, покрыл его шифером и всё сверху до низу покрасил красным суриком. Тамбур имел дверь, которая изнутри закрывалась на крючок, а сам «скворечник» закрывал ступеньки, ведущие в сени. Это были очень большие сени. Метров семь в длину. И в ширину столько же. Михалыч ради простора сеней комнатную стену переложил вглубь.

– На кой хрен нам двоим с Ольгой столько места в комнате?– небрежно говорил всегда дядя Миша. – Кровать входит. Стол большой стоит. И вон ещё под себя сделал низенький Лавки – три штуки. А все портреты и иконы Ольгины, так они на стенках закрепленные. Хватает нам места, чтобы пообедать-поужинать. Тут  и пианино ещё влезет. Не играет только никто. А так бы поставил.

Я спустился в сени, светлые и красивые. Михалыч провел сюда от счётчика провода для семи лампочек, больших как груши в Чураковском саду на Тоболе. По стенам распластались разной высоты полки, забитые инструментами, заготовками по дереву, наждачной бумагой. На самой дальней стене полки Михалыч сделал пошире и раскладывал там кожаные и фетровые куски для сапог, бурок и шляп. Там же стояли банки с пахнущими сладостью клеями. А по левую сторону и от двери до дальней стены всё пространство занимали разные верстаки. Из второго наполовину выглядывал диск электрической пилорамы с блестящими зубами. На верстаках крепились струбцины, тиски, шаблоны для распилки досок под разными углами. А стена вся была утыкана гвоздями, на которых висели пилы, рубанки, фуганки, шерхебели и щипцы. На единственной  огромной полке лежали и стояли разные стамески, киянки – деревянные молотки, свёрла, долото, напильники, шлифовальные круги, пакеты с сухим порошком клея для дерева и много всякого ещё, чего и не пересчитаешь.

Михалыч сидел на табуретке возле верстака. Тележка его с ремнями стояла рядом, а на табуретку он прямо-таки взлетал с тележки, одной рукой подтягиваясь на верстаке, а другой поднимал тело, уперев в пол черенок от лопаты. От того, что ног он не имел, вся сила несуществующих ног ушла в его руки. Он на спор с такими же для меня дедами, дружками его, переламывал кулаком пятисантиметровый брус. Мужики держали брус за концы, а Михалыч выпивал перед показом сто граммов, потом размахивался, говорил «хоп-на-на» и с первого удара делил брус на две одинаковых половины. То есть, силу в руках имел неимоверную. Ну, к примеру, подставлял мне раскрытую ладонь, я на неё садился и Михалыч прямо-таки без усилий поднимал меня над головой и держал с минуту.  Весил я в десять лет уже килограммов сорок или около того. Могучий был дед в свои годы.

По левую руку от дяди Мишы стоял серебряный поднос, на котором разместились блюдце с солёными огурцами, тарелочка с колясками колбасы и ещё одно блюдце с черным хлебом. Между ними находился гранёный стакан и бутылка портвейна «Солнцедар», в которой почти ничего уже не было.

– А, Славка! – Михалыч измерял ватерпасом ровность склеенной табуреточной крышки. – Не забыл. Молоток, стало быть. Тётя Оля пошла в церкву поутряне к службе. Потом пока свечи поставит Господу да святым, да за упокой нашим мёртвым, да помолится за всех на разные образа, так полдня и проскочит. А у меня, вишь ты, портвешок ушел почти весь внутрь. Скучно без него и работа ползком без него ползёт. Давай, орёл, сгоняй в Садчиковский магазин да притарань пару пузырей. Один двенадцатый портик, а другой – вот этот самый, видишь? «Солнцедар», мать его ити!

Подлый портвешок, конечно. Но другого не возят. А на два двенадцатых деньжат  уже малехо не хватит. Ольгу ждать – всё одно, что явления Христа народу или коммунизма. Хотя ж придет когда-нибудь. А нам с тобой работать надо сейчас, а не ждать коммунизма. Да?

Он изогнулся дугой на табуретке, расставил культи, оторванные выше колен, в стороны для упора и нырнул пятернёй в карман. Достал мятые червонцы и рубли.

– Тут как раз двадцать три рубля. Двенадцатый и стоит двенадцать. Остальное – на «Солнцедар». А я тебе пока заготовки подберу. Шерхебель покладу и рубанок. Потом стамески уже пойдут. Давай, дуй!

Я за пять минут добежал до магазина, отстоял очередь человек из пяти, взял вино и с той же скоростью рванул обратно.

Михалыч допил остаток, бутылку аккуратно опустил под верстак. Там все пустые стояли. Штук двадцать накапливалось и он ехал на тележке в пункт приёма за два квартала, а там их сдавал по рублю за бутылку. Набегало как раз на одну полную и ещё оставалось малость добавить на вторую. Тётя Оля пить ему разрешала. Она была умной и доброй и понимала, что полупьяное забытьё Михалыча избавляет его от внутренних страданий. К отсутствию ног он привык как к дому и к ней самой. Чувствовал себя физически полноценным. А изнутри его что-то ело, стонало что-то внутри и ныло как больной зуб. Водку он не пил. Но без портвейна становился мрачным, неразговорчивым и злым. Матерился по поводу и без него, да крыл последним словами вождя и отца народов Сталина, помершего уже, но дядей Мишей не прощенного.

Откупорил он бутылку, выпил сто пятьдесят сразу, откашлялся и сказал весело:

– Ну, пацан, столярничаем?

– Ура! – закричал я. – С чего начинаем?

– А вот бери брусок этот. Троечку. Вот тебе образец – готовая ножка табуретки. Ну, вот такую же и сделай мне. Начинай сперва грубую срезку шерхебелем. Потом померяем и перейдем на рубанок.

Я упер заготовку в треугольный разрез планки на верстаке, сзади неё воткнул в отверстие впритык цилиндрический шпунт, похожий на толстый карандаш, и начал щерхебелем снимать крупную стружку. Потом повернул заготовку снова снял верх, опять два раза повернул и строганул вполне удачно. Дядя Миша успел ещё сто граммов приголубить и жевал колбасу, разглядывая деталь.

– Вот тут и здесь ещё сними малехо. Миллиметра три. И пойдет уже под рубанок. – Он погладил себя по лысине, звонко шлёпнул её ладошкой и довольным голосом меня похвалил.

– Руки, Славка, растут у тебя правильно. Не из задницы. Теперь возьми малку и продави на заготовке риску сверху вниз. Малка настроена уже как раз под ножки. Будешь до риски аккуратно снимать стружку уже инструментом потоньше – рубанком.

И началось! Только часов через пять я понял, что у меня получились и ножки, и  боковины под крышку, да и сами доски для сиденья выстрогались ровно по ватерпасу. Правильно, значит. Я устал как конь, вспахавший пару километровых клеток поля под хлеб. На мне не было пустого места без стружки, на ладонях болели красные водянистые мозоли и пересохло во рту.

– Лады, перекурим пока это дело! – Михалыч поднял черенок, воткнул его в пол, другую руку поставил на верстак и легко перенес обрубленное свое тело на тележку. – Я пока в нужник прокатнусь. А ты поди в комнату. Там слева возле печки ведро с водой и ковш. Только отряхнись сперва, а то Ольга даст нам по шеям – не зарадуешься.

И он, легко поднимая себя с тележкой над ступеньками, через минуту уже ехал к большому общему для всех жильцов нужнику. Я очистил себя от стружек, выпил воды два ковша и стал ждать Михалыча, попутно разглядывая фотографии на стенках. Все они были в тонких деревянных рамочках и висели плотно на стенках, одна к другой. Я дошел до большой фотокарточки в серебристой рамке и остолбенел. На ней кто-то очень хорошо снял дядю Мишу. В военной форме. С винтовкой. И он стоял на своих ногах. В сапогах, в брюках галифе. А у него были ноги! Настоящие. Свои. Он стоял рядом с грузовиком «ГАЗ-АА», его звали тогда «полуторкой», и голова его была выше кузова. То есть Михалыч был высоким стройным и плечистым мужиком. Ошарашенный, поскольку за всю жизнь свою рядом с калекой так и не подумал ни разу, что у дяди Миши когда-то были настояшие ноги и выглядел он просто красавцем. Я вышел в сени и сел на верстак. Видно, лицо моё имело слишком странное выражение, потому как вернувшийся Михалыч только мельком глянул на меня и сразу спросил:

– Карточки что ли смотрел? Меня с ногами видел?

-Так это…– начал я. – Неожиданно я. Случайно.

Михалыч с удовольствием засмеялся. Он хохотал и пил портвейн. Занюхивал его черным хлебным ломтем и снова смеялся.

– А ты думал, что меня мамка сразу уродом родила? – Он стал серьёзным и молча жевал кусок хлеба, которым только что занюхивал портвейн. – Это меня дядя Ёся, товарищ Сталин, отец родной народу и солдатам, так ополовинил. Разрубил на две части. Полчеловека от меня выкинул, полчеловека оставил. Хватит, мол, тебе, Мишка, и половины. А то жирно больно будет, если тебя целиком жить пустить дальше. Половина-то целая! Радуйся, боец! За любимую Родину сбросил ноги-то, не просто потерял по пьяни.

– Михалыч, а он, что, сам тебе ноги оторвал? Лично? Ты самого Сталина видел?

– В гробу бы я его, суку, видел! Да не доехать мне было в пятьдесят третьем до Москвы. Грошей не настрогал ещё. Да женился же, хату обустроил. Не было лишних деньжат. Так и не плюнул ему в лицо. Хоть бы и в гробу. – Михалыч хлебнул прямо из горла и утерся рукавом. – Нет, не видал я его. И не сам он меня ополовинил. Но виноват он. Он! Он виноват, собака! Пёс косорукий! Давай-ка я по-людски выпью да расскажу тебе про войну свою. Про чужую не смею рассказывать. А про свою так даже хочется. Тебе кто про войну рассказывал когда-нибудь?

– Дед Панька когда выпьет. Иногда плевался на войну эту. Ему там глаз выбило, ты ж видел. Дядя Гриша Гулько тоже под бражкой про неё говорил. Ему одну ногу оторвало. Всё. Остальное по газетам знаю, по книжкам…

– Ну, слушай тогда. Может, и не поймешь чего – не беда. Главное улови. И запомни. Не тем плохая была война, что враг силу имел. А тем, что наши верховоды во главе с Иосифом Виссарионовичем нас, необученных солдат советских, да ополченцев народных, держали не за воинов, а за приманку. За толпу, которую только выпусти большим гуртом – так она и голыми руками танки поломает. Они, фашисты драные, наполовину безоружную и плохо стреляющую толпу, бегущую в атаку, покосят из пушек, миномётов, шмайсеров  и фаустпатронов, да так и растратят почти все боеприпасы. Пока новые подвезут – наши регулярные и хорошо вооруженные профессиональные бойцы сзади резко бросаются в атаку. Перепрыгивают через трупы сотен и тысяч первых, обреченных на смерть стопроцентную, первых, которые огромной толпой с криками «За Родину, за Сталина!» бежали просто умирать. И вот эти подготовленные и хорошо вооруженные наши части потом подавляли ещё не готовые к следующей, реально мощной атаке огневые точки немцев. Нас, которых подставляли специально под расстрел, так и звали гражданские, кто не  попал в солдаты – мясо пушечное. Или «живые покойники» Во как! Короче – слушай. А потом табуретку доделаем.

Я устроился поудобнее на верстаке, подпер ладонями подбородок и настроился слушать.

*********

Итак – рассказ Михалыча о своей войне. Не о такой, какой я её понял и запомнил из его рассказа в 1959. Я опишу всё так, как Михалыч пересказал  то же самое ещё раз по моей просьбе в 1974 году. Так получится правдивее. В пятьдесят девятом запомнил я, конечно, его откровения далеко не точно. Но мне была интересна вся  его парадоксальная жизнь.Целиком. В семьдесят четвертом, весной, в день его рождения я подарил ему набор отличных свёрел, поставил  две бутылки хорошего марочного вина и попросил вспомнить о жизни своей, далёкой и не очень, ещё раз. Он согласился с удовольствием. А я очень мечтал послушать его снова. Этот дед очень много сделал для меня в детстве. Научил всякому полезному и правильному. Он был одним из тех немногих, шестерых за всё моё детство и юность, которые не специально и даже не думая об этом, научили меня тому, как должен прожить жизнь мужчина, чтобы ни в зрелости, ни в старости не было стыдно. Мне была очень любопытна и дорога его судьба.  Как, впрочем, и вся прошлая жизнь вообще.

*********

Глава четырнадцатая

*********

Дядя Миша Цуканов:

Я в Вологде жил тогда. Молодой паренёк, шустрый, руками умел не только щи хлебать. Вологда – это север. Город  весёлый, но народ сам по себе твердый там. Северный. Я вологодский с пелёнок. В 14 лет из школы перегнали меня сами учителя за отличные успехи на уроках труда учиться в ПТУ на резчика по дереву. За три года насобачился такие орнаменты вырезать стамесками, надфелями да лобзиками всякими, что меня забрали в городской комбинат коммунальных услуг. Объездил всю область. Наличники выпиливал, фронтоны под крышами. Даже вспомнить приятно, как меня с образцами моих работ посылали на ВДНХ в Москву. Дипломом наградили там за высокое художественное мастерство. Ну, да ладно. В общем, работы много было, делал я своё положенное красиво, прочно, а значит и платили хорошо в комбинате. А ещё, сам подумай, раз такой мастак рядом живет, то и левых заказов от знакомых и незнакомых навалом имел. Кому надо было – меня находили через дружков и родственников. Денег было завались. Мы и дом с отцом новый поставили, мотоцикл купили с коляской. Маму раз десять на курорт возили. В Петрозаводск и аж в Ессентуки. Жили дружно, брату с сестрой помогал деньгами, отцу за взятку приличную помог устроиться замом директора промтоварной базы. Батя за год такой шишкой стал! Машину за ним по утрам присылали, легковушку. Шикарную по тем временам «эмку», ГАЗ-М1. Короче, не тужили. Мне как-то незаметно тридцатник стукнул. Родни у нас много было и все меня агитировали  для солидности и правильности жизни жениться.

А я мужичком стал совсем непростым. Книжки читал, в городской команде ЦДА, армейской, в футбол играл защитником. На гитаре бацал – я те дам! И сейчас могу. Видал мою гитару на стене? Сам сделал. Струны только покупные. Так я с этой гитарой и зашухарил безвылазно по компашкам разным. Туда позовут – беру струмент, да иду развлекать, сюда кликнут – тоже не отказывал. Песни пел распрекрасные, от блатных до лирических, какие Лемешев пел, Вертинский. Знаешь таких? Ну, сейчас их не особо вспоминают, а такие дрозды как вы, нынешние, так вообще и не слыхали про тех любимцев народа. Да… Погулял я тогда так же бешено как и поработал. Девки вешались как игрушки на ёлку. А чего? Спортсмен, гитарист, мастер уважаемый, а сам-то метр  восемьдесят ростом, мускулы как мячи. Одевался у портных в индпошиве. Не знаешь такого? Индивидуальный пошив. То есть, прямо с тебя мерки все срисовывают и шьют по последней моде то, что сам из их фотокарточек выберешь.

Ну, девок было всяких – не считал даже. Красавицы , молоденькие, розовенькие… Э-эх, мля! Зашалавился – как в болото затянула меня житуха вольная. Что хотел, то и имел. Отказов ни в чём не получал. И как-то она понеслась, жизнь, козликом. С прискоком, да с радостным блеяньем. И в марте сорок первого шарахнуло мне уже тридцать три. Жены нет, одни девки загульные кругом тебя вертятся. С родителями, да родственниками натянулись отношения. То ж я им помогал завсегда. А тут пивко, винцо, шампанское, дружки-придурки вечно пьяные, ну и девки – сучки. Домой ночевать только забегал, да и то не каждый день. Справили мне семейный день рождения, да перессорились на нём все. И со мной, и из-за меня друг с дружкой.

Тут  батя мне и сказал на утро:

– Ты, – говорит,– Миха, поди-ка поживи малехо у кого из дружков-подружек. Мать видеть тебя не может спокойно. Плачет мать-то. Душу не трави нам. И сам, может, встряхнешь мозги-то. Есть ведь мозги, мать твою!

И ушел. Я собрал чемоданчик фанерный с бельём, да бритвой и одеколоном тройным, написал записку, что искать меня, если вдруг надо – у Антохи Резванова. Они знали, где мой первый дружок живет.

Погуляли мы с Антохой  лихо после работы до утра почти. Я чую, что выпивать стал безмерно уже. Льётся в меня одинаково что вермут поддельный, что плодовоягодное – полная отрава, да пива по пять кружек зараз вливалось. На работе руки стали мелко подрагивать, узоры несколько раз запарывал, мимо рисованных линий промахивал. Мастер с комбината,  он же и завцехом был, подошел как-то раз и тихо предложил мне поменять работу. Иди, мол, кровельщиком. Зарплата пониже, конечно, но и работы тонкой там не бывает. Не попортишь ничего. Обиделся я. Матом послал его подальше, а потом плюнул, пошел в отдел кадров, написал заявление, что увольняюсь по собственному и зарплаты с выходным пособием не надо мне. Посидели мы недельку дома у Антохи, попили вдоволь, конечно. А потом чувствуем оба: осточертело всё. Аж воротит от одного вида стакана с бормотухой. И поехали мы к его куму Димитрию на речку Вологду в поселок Чашниково. Порыбачить и душу наладить на нормальную жизнь. Жили ведь как люди когда-то.

Рыбачили от души. Погода  была – хоть целуй её. Навялили рыбы, ухи объелись и местным ребятам по-над речкой косить помогали. А сами в шалаше жили. Толстые ветки от тальника под купол укрепили, тонкими обвили каркас и травой сверху заложили плотно. Дождь сильный всего раз, правда, прошел, но сквозь траву не протиснулся. Отдыхали душой, в общем. Без питья и девах. Одни. И хорошо было. Светлеть стало перед глазами. Жизнь вылезла стоящая сквозь память о загулах и пустой трате существования.

Двадцать второго июня с утра мы стояли по колено в речке возле берега и кидали донки.  А сбоку от берега торчали наши удилища с поплавками мёртвыми. Не было клёва. А часов в двенадцать прискакал на коне сам Димитрий. Бледный. Растерянный. Сполз с седла, сел на берегу и тихо сказал тревожным и дрожащим голосом:

– Мужики. Война с немцами. С четырёх утра идет уже. Напали они, конечно. Но правительство сказало по радио, что наше дело правое и мы победим. Погоним немчуру таким макаром, что у них штаны трещать будут и подмётки на ходу отскакивать. Но надо ехать вам домой и сразу в военкомат. Красную Армию собирают всю по особой статье мобилизации. Вылезайте, сматывайте удочки.

Вечером мы были уже в Вологде. Зашли домой к Антохе, я забрал чемодан, отнес его к родителям и побежал в военкомат. Там на входе сидел старлей и смотрел у всех документы. Мой паспорт его ничем особо не расстроил, но он всё равно сделал кислую рожу и сказал:

– Старикам сбор в резервный полк. Иди в двадцать шестой кабинет.

– Где стариков видишь, офицер? – удивился я.– Сюда глянь.

– В паспорт глянул уже. Мне хватает. Иди, говорю, не маячь тут. Двадцать шесть – номер кабинета.

– Да ладно, – огрызнулся я. Обиделся за «старика»

В двадцать шестом  было человек сорок. Взрослые мужики все до одного. Когда набрался кабинет битком, на стол поднялся маленький толстый майор с грязными петлицами и объявил, что общий сбор завтра в семь ноль-ноль на вокзале. В теплушках всем раздадут обмундирование пехотинцев и выдадут военные карточки. А билеты военные – по прибытии на место дислокации. Всем сдать паспорта и идти домой до утра. Кто опоздает утром к семи – автоматически переводится в штрафбат.

Дома батя успокоил меня:

– Это, Миха, делов у вас будет на неделю-полторы. Сравни нашу Красную Армию и немецкую. Её, Германию, и на карте почти не видно. И начальник главнокомандуюший у них – ефрейтор. Да придурок полусумасшедший причём. Гитлером вроде зовут. Сравни его с нашим Иосифом. Тьфу! Блоха  паршивая! Давай, спать иди.

– Батя, в шесть разбуди на всякий… – я пошел к себе и лег, не раздеваясь.

Утром нас всех затолкали в теплушки, дали по два комплекта нижнего белья, форму: пилотку, гимнастерку, галифе, портянки и сапоги. Мне все подошло. Кроме сапог. Жали со всех сторон. Но я решил, что разносятся и пошел, хромая, в другой конец вагона за сухим пайком на три дня.

– Это куда три дня ехать-то?– спросил какой то мужик из наших. – Прямо в Германию что ли?

Все вокруг развеселились.

– Отставить!– заорал лейтенант, который пайки выдавал. – Куда ехать вам – командованию видней. Кто паёк взял – на место а-арш! И тихо чтоб. Не на свадьбу едете.

– Про то как ехали рассказывать не буду. Ничего интересного, – Михалыч выпил «Солнцедара» еще пол стакана и сказал: – Сбегаешь по новой? Кончится скоро.

– Да ты чё, Михалыч! – я улыбнулся.– Ясное дело – сгоняю. Минута туда, пять минут там, да минута обратно. Вот жизнь-то у тебя была! Прямо как в книжках пишут. Всё испытал, всё попробовал. Прямо зависть берет по-хорошему. Мы вот куда скучнее живём.

– Не дай тебе бог даже намека на такую житуху, как у меня была. – Дядя Миша перекрестился. – Сбегай лучше. Деньги выгреби у меня в левом кармане.

Через десять минут он откупорил новый пузырь двенадцатого портвейна, нарезал ещё колбасы с хлебом и выпил немного. А закусил хорошо. В это время я уже снова сидел на верстаке с открытым ртом. Рассказ приближался к самому главному и страшному.

– Ну, короче, встали мы где-то ночью, – Михалыч похлопал себя по лысине и прищурился. Вспоминал что-то: – Не, не вспомню, где точно. Свистеть начали командиры в специальные свистки и кричать: – Возле своих вагонов построились все! Быстрее, мать вашу! Шустрее шевелиться будете –  немца веселее погоним!

А кто-то с ярким фонарём внизу, видно, поглавнее других командир, всех перекрикнул хрипло и уверенно:

– Из достоверных источников известно, что Верховный  приказал очистить нашу русскую землю от врага за неделю. Загнать его остатки назад в Германию и там прикончить до последнего! Да здравствует товарищ Сталин!

– Ура-а-а! – воскликнул весь наш длинный эшелон. Аж земля задрожала и листья с деревьев осыпались.

И пошли мы от железной дороги походным шагом на тусклые огоньки вдали. Километрах, может, в пяти от нас. Шли молча. Я разулся, портянки в сапоги вставил, а сапоги вложил под мышки, потому, что в руках нёс развернутую, не скрученную в скатку шинель и паёк на три дня.

– А как это так тихо кругом? – робко выкрикнул кто-то из середины волочившейся толпы будущих воинов-победителей. – Война с какой стороны? Пушки, гранаты, пулемёты с винтовками чего не шумят? Может, пока мы ехали, немчуру уже и уделали!? Хоронят теперь потихоньку.

– Разговорчики в строю! Пять суток сортиры драить будешь! – рявкнул офицерский бас. Здоровенный, видать, мужик был.

Так дошли до огоньков. Это была большая деревня, судя по лаю разнокалиберных собак, которые голосили и перед нами, и далеко с двух сторон, да впереди нас тявкали где-то вдали. Командиры велели всем разойтись и оправиться, а потом вернуться и подстилать шинели для ночёвки.

– С утра у нас – расквартировка по хатам всего состава. Здесь будет стоять наш стрелковый батальон резерва. Семьсот семьдесят восемь бойцов. Шесть рот. Одна хозяйственная, одна рота связи, остальные – боевые пехотные стрелки. Завтра после расквартировки всем выдадут винтовки Мосина и СВТ-38. Самозарядные винтовки Токарева. Безотказное оружие Протяженность дислокации по флангам – пять километров. По глубине – два. Всем ясно?

– А окопы рыть надо будет? – крикнул уже знакомый голос.

– Так точно! Правильный вопрос, боец! Рыть будем две линии окопных. Заднюю – на пять километров. Внутреннюю, под атаку, – три километра. Ещё вопросы!?

– Никак нет! – ответили почти все.

– Тогда отбой до шести утра.

Офицеры, пять человек, ушли в сторону, разожгли из веток костер и курили до утра. Под их тихий разговор мы все беззаботно  уснули. Потому, что на душе тревоги не было. То, что Красная армия всех сильней мы знали как молитву и все поголовно понимали наверняка, что фашистов всей нашей силой могучей мы как клопов раздавим за неделю-другую.

Расквартировались, вырыли окопы, получили винтовки и по двадцать патронов. Потом оружие и патроны забрали и сказали, что выдадут по потребности в огневой ситуации.

И стали мы жить. Осень пришла и быстро пролетела. Окопы завалило снегом, но команды выбрать его из траншей не было. Ходили мы в гражданской одежде. Нам в каждом доме находили нужные для зимы вещи.

Село называлось Кутьма. Это примерно тридцать километров на северо- восток от города Орёл. Жили хорошо. Помогали местным по хозяйству. А они нас и кормили, и самогонки давали вволю. Потом весна радостная прибежала вместе с ручьями и ямами с талой водой, с весенними цветами вокруг наших окопов и весёлым тёплым солнцем. Когда подсохло мы подровняли окопы, распределили для всех места на расстоянии двенадцать метров друг от друга, потом вбили на места колышки с вытравленными на них хлоркой своими фамилиями. И ушли снова в Кутьму. Просидели в деревне ещё пару месяцев пока двое наших разведчиков не доложили радостно, что под бугром, в полукилометре от нашего передового окопа появились немцы. От первого нашего окопа – метров пятьсот до них. Не больше. Тоже окопы роют. Прямо вдоль наших и такие же по длине.

– Бой будет? – поинтересовался я у командира, майора Степчука.

– Может, будет, – загадочно ответил майор и посмотрел под бугор в бинокль. – А может и не будет. Как командование скажет. Будем ждать.

Прошло ещё месяцев пять. Немцы давно всё сделали и ушли за «высоту». За бугор. И долго не показывались. А к нам каждый месяц по два раза приезжал грузовик с продуктами и наглядной агитацией, страшными плакатами, на которых красноармейцы либо держат фашиста на штыках, либо едут через целый взвод перепуганных немцев на танке. Ещё привозили военные газеты с округа и «боевые листки». Мы добросовестно всё читали вслух на политзанятиях и понимали, что война идет где-то далеко от нас. Какие-то города мы сдаём, какие-то занимаем. Бьём врага без устали и с большим успехом. Но враг упорно сопротивляется и так это потихоньку занял почти половину страны. Заблокировал Ленинград, который героически сопротивляется блокаде и не сдаётся. Защитили и не сдали Москву. Очень сильно побили немцев под Курском и в Сталинградском сражении, а ещё крепко покрошили их под Ржевом. Победные бои мы ведем на Кавказе, понемногу очищаем от фашистской нечисти центр и юг СССР, ну и кусочками  Украину с Белоруссией. В общем, дух наш – боевой, силы крепчают и враг дрожит, а вскоре и сдастся. Про Ржевскую битву мы читали регулярно. Длилась она аж до марта 1943 года и закончилась нашей победой за восемь дней до моего дня рождения. Это был дорогой мне подарок. Как и всей стране, конечно.

Однажды, в апреле сорок третьего, нам раздали винтовки, дали по двадцать патронов и рассадили по своим местам в окопах. Мы решили, что пришел наконец и наш черед проявить героизм. Хотя за год мы с немцами нашими как-то приноровились жить без вражды. А, прямо скажу, с небольшой дружбой. Ходили друг к другу, обменивались куревом. У них сигареты, у нас махра и папиросы. Потом мы с ними выпивали наш самогон, а они приносили в больших фляжках свой шнапс. Они по пьяне разучивали с нами «Катюшу» и «Полюшко-поле», а мы ихние любимые песенки «Эрика» и «Liebe ist stark…» ("Любовь сильна"). Командиры не возражали ни с той стороны, ни с нашей. И самогонки совместно попили, и шнапса тоже.

Это была подготовка к бою. Ждали приказа к наступлению. Мы в тот раз посидели в окопах полдня, немцы тоже. После чего нас свистками отозвали с позиции, мы закинули ремни винтовок за спины и, не спеша, пришли в деревню. А немцы – за бугор. Тоже, не спеша. Да, они ещё и пели что-то, чего мы вместе не разучивали.

Но однажды, в конце  мая сорок третьего, пришел приказ от наших высших командиров – атаковать противника, выбить его из окопов и взять этот бугор, который по нашему звался «высота». Наши старлеи и майор снова раздали всем винтовки, дали патроны и послали в окопы по своим местам. Через двадцать минут из села выскочил майор и побежал к нам. Он размахивал своим «ТТ» и во всё горло орал: – За мной! В атаку! Ура! За Родину! За Сталина!

Мы выбрались из окопов с заряженными винтовками и побежали к внутреннему нашему окопу, стреляя куда попало, останавливались, перезаряжали патрон, снова стреляли куда-то вперед, падая, заряжали лежа винтовку, стреляли в туже сторону, вскакивали и бежали вперед. Немцы выпустили штук тридцать коротких автоматных очередей поверх наших голов, выбрались из окопов и пошли за бугор.

Наш командир закричал: – Организованно отходим боевым порядком на позицию и первым побежал к селу. Мы шли не торопясь и вдруг услышали противный вой воздуха. Тихую весеннюю атмосферу разбрасывали ноющими струями в стороны тяжелые, летящие быстро металлические предметы. Это были мины. Сами минометы стояли далеко за бугром и место падения мин приходилось как раз на наше поле. Кто-то лег, некоторые побежали, другие упали и ползли по-пластунски. Взрывов было всего пять. Земля вздыбилась местами и последних ползущих  накрыла тонким слоем из грунта с травой и мелкими кусками земли. Осколками не задело никого.

– С крещением вас! – майор отдал всем честь.– Держались молодцом. Это была проверочная атака. Выяснили тип вооружения на «высоте». Следующая атака будет на поражение. Высоту надо взять!

– Есть, взять высоту! – хором вскрикнули бойцы.

Но ещё целых два с лишним месяца команды не поступало. Мы расслабились. Снова курили вместе с немцами сигареты и папиросы, пили самогон и шнапс, пели песни. Первый день августа и конец июля удались дождями. С грозой и просто с летней свежестью, навеянную прохладной небесной водой. Грибы пошли. Всякие. Как раз на полянах, исковерканных нашими и немецкими окопами. И с утра по сырой траве увлеченно и сосредоточенно бродили два вражеских батальона, раздвигая полёгшую зелень ветками и тонкими палками. Они собирали грибы в свои уродливые каски, а мы-то гуляли в гражданке и в деревне брали напрокат ведра под грибы. Насобирали много. Немцы ссыпали всё в большую кучу под бугром, а мы часть своих грибов бросили между их и нашим окопами. Мы приволокли из деревни три ведра с водой, набрали немного сухих дров во дворах, где квартировали, соли принесли, перец и сварили три ведра грибного супа, который издавал настолько благородный и мирный запах на пару километров в округе, что мне случайно подумалось, что как бы было чудесно, если бы вся война пахла именно так. Мы собрались всем батальоном с мисками и ложками своими, покричали немцам, помахали им: – Давайте, мол, сюда. И подняли вверх миски и ложки. Через пятнадцать минут окрестности озвучились чавканьем, прихлёбыванием и восхищенными словами на двух языках. Как ни странно, трёх полных вёдер супа хватило всем. Облизали ложки в сопровождении одобрительных «Зер гут!» и «Охренительно», после чего все разложили тела на подсыхающей траве и просто глядели в небо, вдыхая нежное тепло и любуясь маленькими быстрыми, отливающими золотом солнца и синевой неба птичками. А в это время под немецким бугром шестеро рядовых на металлическом листе, который они подняли над землёй четырьмя штык-ножами от автоматов, жарили грибы, подложив под лист пробитую шину от мотоцикла. Он, видно за бугром и стоял. Что там ещё было кроме миномётов – мы и не догадывались. А видно через бугор не было ничего. В общем, после второго захода на грибное блюдо, теперь уже жареное с перцем и солью, мы выпили понемногу ихнего шнапса, попели разученные немецкие и русские песни, ещё часик полежали пузом вверх и, помахав друг другу руками с мисками и ложками, расползлись по своим позициям. Вечер пришел тихий, командиры, глотнувшие побольше нас шнапса и отяжелевшие от грибов, вели себя ещё тише ветра. Расползлись по поселку, насвистывая кто что хотел и напевая то же самое. Спали все в голос, на улице в основном, на шинелях, и храпели громче, чем тявкали собаки.

Следующие два дня мы выпрашивали у командиров винтовки и патроны, чтобы потренироваться. Пострелять в цель. Место было много в сторону от села, старых вёдер в деревне не знали куда девать. Скоро же в атаку. Высоту брать. Так хоть перезаряжать бы быстро и без ошибок научиться. Ну и стрелять хотя бы в определенное место. Майор со старлеями вдали от нас совет держали ежедневно все две недели. Но каждый день говорили, что сегодня ещё рановато. К атаке позабываем всё. А на следующий день, числа  третьего августа, на коне прилетел как на штурмовике нарочный с пакетом. Майор пакет вскрыл, прочитал, перекрестился и передал пятерым старлеям. Те креститься не посмели, но встали во фрунт, заправились и козырьки фуражек подровняли на три пальца от глаз ко лбу.

– Бата-а-льон! Ста-а-вись! Сми-и-рна-а! – проревел майор басом, какой бы сгодился в любом оперном театре. Красивый бас имел майор. За пять минут все семьсот человек, не считая поваров, выпятили груди и прогнули спины, соединив каблуки.

– Завтра атака! Берем высоту. К нам в подмогу шестой батальон уже выдвинулся от деревни Никулино. Полторы тысячи воинов, бесстрашных и преданных партии, Родине и товарищу Сталину завтра с десяти утра до одиннадцати дают клятву – взять высоту!

– Ура-а-а!– показал боевой дух наш дивизион.

Винтовки и обмундирование получить у каптёра и подготовить к бою. Патронов каждому будет дано по сорок штук. В каждый карман – по двадцать. Атака производится мгновенным броском из окопных линий в направлении высоты через вражеские окопы, уничтожая живую силу противника. Укрепившись на высоте, ждать подхода наших штурмовых отрядов, которые наступают вихрем, применяя танки, мотопехоту, артиллерию и авиацию. Но быть на высоте первыми – честь выпала нам, бойцы!

Все снова троекратно крикнули: Ура-а-а-а!

После чего все поплелись в поселок готовиться. Получили всё. В одни фляжки нам доверху налили водки, в другие – воды. И вот с винтовками наперевес, с фляжками, бьющими по бедрам и прыгающими патронами в карманах мы, одетые по полной форме, красивые и уверенные, побежали ночевать в окопы. К полуночи с фланга на фланг прошли офицеры, говоря на ходу всем: «Наше дело правое! Не подкачайте,  братцы!»

Ночью не спали, утро встретили в состоянии легкого помутнения сознания, но каждый хлебнул по три глотка водки и стал вполне пригодной боевой единицей.

Страх пришел уже после девяти. Было тихо. Тяжело и жутковато. Вспомнилась первая атака. Не мне одному. Всем вспомнилась. И к десяти часам мы, зарядив винтовки и хлебнув ещё по три глотка, стали с дрожью в ногах ждать нашего победного наступления. Наконец из окопа вылезли старлеи и майор. Они глянули на часы и каждый выстрелил в воздух из пистолета. Стояли они позади окопа, поэтому приказ пролетел над нашими головами в немецкую сторону:

– Батальон! В атаку! Вперед! За Родину, за Сталина! Ура!

И мы, подстегнутые оптимизмом командиров и выпитой водкой, вылетели из окопов как пружинками подброшенные. Я выстрелил сразу. Вперёд. Увидел как из бугра вылетела струйка пыли и рассеялась над травой. Потом стали стрелять все. Кто стоя, кто на бегу. С немецкой стороны из окопов сухо и приглушенно посыпались трескучие короткие очереди. Нас было много и бежали мы довольно быстро. Впереди меня наши двигались в полный рост  тремя рядами и стрелять больше я не мог. Это неслись к немецким окопам ребята из батальона, пришедшего на подкрепление. Никто из нас, бежавших позади, не смел нажать на курок. Стрелять в спину своим для нас было невозможно.

А позади, широко по флангам, пригнувшись перемещались наши из родимого батальона. Они орали всякие лозунги  для появления внутри тела смелости и отваги. Но вот только стрельба в основном щла от немцев. Причем над головами пули больше не свистели. Я лег на минуту, чтобы зарядить винтовку. Зарядил, поднял взгляд и увидел как передние ряды валятся на траву. Падали сразу по двадцать-тридцать человек и первыми становились уже мы, а не они. Наши старлеи бежали по сторонам, но в одном ряду с нами. Они стреляли из своих «ТТ» вверх и кричали нам: «Огонь!» и «Вперед!» Потом два старших лейтенанта  одновременно рухнули в траву. Незакрепленные на подбородках фуражки их сорвались и, кувыркаясь, покатились к немцам.

Я встал на карачки,  посмотрел вперед и вбок. Ждал момента, чтобы стрельба стихла и я мог подняться и рвануть к бугру. Но автоматы молотили без остановки. А издалека, с немецкой стороны, громко ухнули пять выстрелов из больших дальнобойных пушек. Снаряды  с шипением пролетели высоко над нами и взорвались километрах в семи за деревней. Сосед мой, один из уцелевших лейтенантов плюнул и произнес одно слово, которое мне ничего не разъяснило.

– Фердинанд.

Сбоку и слева от меня, да и впереди тоже, падали наши мужики. Они заваливались набок или слетали с ног плашмя, странно вскидывая руки, ронявшие винтовки. Я выстрелил сидя на корточках, но не увидел – куда. Потому, что сзади на меня с разбега упал кто-то тяжелый и его винтовка прикладом так саданула мне в шею, что я снова лег. На мне сверху лежал кто-то. Его били конвульсии, а по моей гимнастерке ручейком потекла тёмная его кровь. Сбросить с себя мёртвого бойца мне удалось не сразу. Освободился, поднялся в рост, запустил руку в карман и вынул патрон. Рука дрожала, пальцы тряслись и вставил я его с трудом. Передернул затвор, увидел немца, который по пояс вылез из окопа и целился из шмайсера влево. Навел я на него ствол, но вонючий пот вместе с пылью заливал глаза и различить на конце винтовки мушку было невозможно. Выстрелил наугад. Рядом с немцем подпрыгнул маленький песчаный фонтанчик. Промазал, значит. Мимо меня слева и справа пролетели две пули с тонким свистящим стоном. Сзади кто-то громко втянул в себя воздух, потом многоэтажно выматерился и застонал.

– Плечо… – повторял он, скрипя зубами, бил прикладом о землю и матерился. – Плечо, твою мать!

Я огляделся. Мужик сзади прижал ладонь к плечу. Вверх и вниз из-под неё кровь хлестала так, будто изнутри её толкал компрессор. Справа ползли несколько человек. Они двигались не по-пластунски, а извиваясь как змеи и тянули за ремни винтовки Мосина. Их было человек пятнадцать. Остальных было тоже видно, только они лежали на боку, на спине и вниз лицом. Слева картина была примерно такая же. Больше всего присевших на колени бойцов было сзади. Они пытались вскочить, метнуться вперёд, к окопам, но автоматные очереди подняться не давали. Среди них стоял один наш майор, которого пули почему-то облетали стороной. Он собирался выстрелить в воздух из пистолета, руку уже поднял, а в эту секунду завыло, казалось, само небо. Оно застонало и зашевелилось от чего-то, толкающего воздух вперед и

в стороны. Это снова летели мины. Но выбросили их уже не поштучно, а залпом. То, что через пару секунд произошло на земле – рассказать я не смогу. Не хватает слов таких. Всё просто поднялось на дыбы. Земля взлетала комьями вверх, взлетали тела, попавшие под мину, воздух перестал быть прозрачным и превратился в высокую черно-желтую непроглядную мглу. Она не висела в воздухе как пыль, а подпирала его снизу. Где-то высоко эта грязная завеса заканчивалась, конечно. Но неба видно не было. На несколько секунд после залпа стало почти тихо. Только раненные кричали из последних сил и неподалеку от меня стонал тот мужик с пробитым плечом.

Майор выстрелил всё же и громовым голосом издал устный приказ:

– Батальон! Слушай мою команду! Откатиться на позицию! Отступать срочно! Бегом! Всем назад, мать-перемать!

Услышали его все живые и полумёртвые. Живые, и я среди них, вскочили и изо всех сил рванулись на крик. Видимость была нулевая. Но голос майора как бы завис над полем и бежали все точно на него. Я нёсся быстро мимо ползущих в ту же сторону. Одного даже схватил за руку, хотел поднять и потянуть за собой. Но он обмяк и хрипло попросил: – Скажешь, чтобы после обстрела подобрали меня. И ещё тут живых немного есть. Сёстры пусть подберут.

– Ты держись! – я отпустил руку и побежал. В этот момент небо снова застонало, загудело и взвыло. Взрывы слева, справа и сзади заставили меня пригнуться, но не снижать скорости. Рядом со мной так же быстро, дыша надсадно и перепугано, бежали ещё человек пять-шесть.

Но тут кто-то огромный, имеющий силу нечеловеческую, толкнул меня сзади так сильно, что я пролетел над землёй метров пять, грохнулся грудью и лицом в месиво из травы и исковерканной почвы. И потерял, похоже, сознание.

Потому, что когда снова стал понимать, что я есть и лежу навзничь, боковым зрением увидел, что воздух очистился и в нем, чистом, далеко-далеко висело небо, а перед глазами моими в нечеловеческих позах валялись мертвые и загребая пальцами землю с травой пытались сдвинуть себя вперед раненные. Некоторые даже пробовали встать. Я решил лечь на спину и осмотреться. Но перевернуться не получалось. Что-то слишком тяжелое придавило ноги и лечь на спину не давало. Тогда я пополз вперед на локтях. Винтовку бросил. С ней двигаться не получалось. Боли не было, страх прошел, мины уже не летали, и метров за сто перед собой я видел майора, одного лейтенанта и несколько наших мужиков, уже добежавших по команде.

Сколько бы ещё я тащил своё онемевшее и тяжелое тело, а, главное, дотащил бы – не знаю. Когда стало тихо и мирно, будто никакого обстрела и не было, от села побежали в нашу сторону с десяток санитарок и все мужики, стоявшие рядом с майором. Первой до меня добралась по изрытой почве молодая девчонка в стёганой военной телогрейке, из-под которой почти до земли доставал белый халат. За плечами у неё болталась большая холщовая сумка с красным крестом и полумесяцем. Она долго разглядывала меня сверху донизу, потом достала резиновый жгут, стянула вместе обе ноги и перевернула меня на спину. Я видел, что она достаёт из сумки толстые мотки бинтов, вату, пузырек с йодом и ножницы. Больше ничего видно не было, а когда санитарка нагнулась к ногам, то исчезла с глаз окончательно. Её не было видно довольно долго. Потом она встала и спросила:

– Зовут как, герой?

– Михаилом кличут, а что?

– Ничего особенного. Меня Валей зовут. Я хотела сказать, что тебе повезло, Миша. Жить будешь дальше. Это же хорошо?

– Ясно, что хорошо, – ответил я и всё вокруг поплыло, потемнело и исчезло.

Очнулся в санитарном автобусе, которого раньше в нашем расположении не было. Со мной возился какой-то пожилой доктор в очках и белом колпаке. В руках у него была окровавленная пила странного вида, на носилках рядом с доктором лежали зубило, молоток, какие-то пузырьки.

-Ну?– спросил доктор.– Дышится как? Ноги не болят?

– Пальцы ломит. И пятки горят, – я приподнял голову. Но доктор осторожно надавил мне на лоб и опустил на надувную подушку.

– Михаил Михайлович Цуканов, рядовой. Год рождения 1908. Комиссуетесь из рядов Красной Армии в связи с утратой обеих ног в ходе неравного боя. Будете представлены к правительственной награде. Я, полковник медицинской службы Орешников, ходатайствую за вас перед командованием. Через два дня Вас отвезут в Челябинск. В госпиталь. Для прохождения лечения и реабилитации.

Я пролежал в деревенской хате ещё три дня. И только слышал, но увидеть не сбылось. Не вынесли меня в тот раз на улицу. Четвертого августа начался страшный и убийственный штурм наших регулярных войск. Освобождали Орел. Били врага со всех флангов, ну, и с нашего тоже. Сначала отработала артиллерия, которую перебросили на позицию  из укрытия за ночь. Потом, за ними  пронеслись над крышами штурмовики. Дальше с обеих сторон деревни с радостным для всех нас, выживших пятидесяти семи солдат, с бесстрашным грохотом пронеслись танки, за ними мотоциклы с гранатометчиками и грузовики, тянувшие легкие пушки, потом пошли грузовики с пехотой в кузовах, после них снова самолеты. Бомбардировщики, похоже. И всё это исчезло в пространстве, ведущем к  городу Орел, за который немцы держались зубами.

Мы свою работу сделали. Отвлекли на себя заградительные силы, заставили их израсходовать почти весь боеприпас, пробили дорогу регулярным обученным частям и создали для себя несколько братских могил.

Утром шестого августа к нам прислали шесть больших грузовиков. В каждом кузове сидело по восемь солдат. Колонной командовал капитан в фуражке, надетой набекрень, скошенной к левому уху. Меня прямо на носилках вынесли на улицу и поставили рядом со строем ребят, оставшихся жить.

Капитан доложил майору нашему, что пятого августа город Орел силами частей с трёх фронтов был полностью освобожден от фашистских захватчиков. Мы троекратно прокричали «ура» и «Слава товарищу Сталину!»

После чего машины  со спецбригадами поехали в поле собирать трупы и тяжелораненых. Трупов набралось пять кузовов доверху. Их накрыли брезентом и куда-то увезли. Раненых осталось четырнадцать. Двоим, как и мне оторвало ноги и ими занялся доктор Орешников, трое остались без какой-нибудь руки и встали в очередь к нему же, перетянутые жгутом на конце обрубка. А тот, кого ранили в плечо, успел заткнуть осколочную рану травой, которая оказалась целебной. Ему помыли рану, впрыснули в неё спирт. Солдат ревел как голодный бык, но вытерпел. И медсестра сказала, что через месяц рука будет как новенькая.

В общем, повоевал я. В Челябинск доехал в кабине грузовика вместе с медсестрой. Она сидела на кончике сиденья, а я с перевязанными бинтом культями лежал поперёк, головой к двери. В госпитале она сдала меня и документы мои какому-то лейтенанту и меня унесли в палату. Там лежали семь раненых. Безногих и безруких калек. Ребята лечились уже три недели, к отсутствию конечностей привыкли и вели себя весело. Травили анекдоты, цеплялись с заигрываниями к медсёстрам, хорошо ели и втихаря пили водочку. Её те же медсёстры и приносили незаметно для начальства из жалости, причем за свои деньги. Водка не стоила почти ничего.

Я отлежал месяц. Потом мне принесли  обрезанные шины от лёгкого грузовика. В шины были вставлены ремни с застежками. Ремни застёгивались крест накрест за спиной на пояснице. Я три дня поползал в них по палате, приноровился. После чего лейтенант принес мне документы мои, бумаги о лечении, справку о боевом ранении высшей степени и справку о выписке. Мне дали военную форму без знаков отличия и без погон, под него нательное бельё и выписали. Я сам выполз из госпиталя, спросил на дороге, где вокзал, как до него добраться и долго полз к остановке трамвая. В него меня аккуратно занесли трое молодых парней, они же и вынесли на вокзале.

– А куда едешь, отец?– спросил один.

– Не знаю… – откликнулся я растерянно.– Сам из Вологды. Но туда не поеду. Напишу родителям, что остался на сверхсрочную здесь. Отсюда, с вокзала и письмо пошлю. Возьмут у солдата треугольник без марки? Денег нет у меня.

– В Челябе не оставайся, товарищ солдат.– Один из парней присел на корточки напротив.– Тут инвалидов очень много. И все ищут место под солнцем потеплее да поярче. Новеньким тяжко приходится. Перекрывают кислород те, кто давно тут. Ни к церквям не прибьешься, ни милостыню просить на перекрестках. Езжай в городок поменьше. Там, на вокзале, карта на стене большая. Выбери сам местечко потише. В маленьком и работу найти можно, а в Челябе не возьмут. Тут здоровых беглецов набралось с Украины, Белоруссии и из России. Девать некуда.

Они пожали мне руку и ушли. А я за первый день ходьбы по вокзалу и тротуарам руки в кровь снёс. Костяшки пальцев на кулаках и даже ладони. Сел на перроне и поезда выбирал. Понравилось мне название одного города – Копейск. Решил, что при таком названии без копейки там не останусь. Показал все бумаги проводникам, они меня подняли в вагон, чаю дали и два куска сахара. В Копейске вынесли меня на перрон, пятнадцать рублей дали на еду и первое время. Я поползал по городу и он мне не понравился. Куцый, неряшливый, население – одни шахтёры. Уголь добывали. Весь Копейск – помешан был на угледобыче. А мне, калеке, какое щахтерство? Да и народ, я за день насмотрелся, пьяный, хамоватый, заносчивый. Да и калек безногих не встретил ни одного. На трамвайной остановке подполз к женщине одной, доброй на вид. Разговорились. Она мне и посоветовала поехать в Кустанай. Рядом совсем. Людей ссыльных много. Всяких много. Но городок зелёный, культурный, доброжелательный. И к инвалидам там по-людски относятся. Особенно к военным. У неё там двоюродная сестра живет.

Автобусом я добрался до Кустаная. Шофер от денег отказался и посоветовал прямо на автостанции посидеть и покричать: – Кто инвалиду войны угол сдаст?

Подошла ко мне тётка лет пятидесяти спросила: – Когда напьешься – буянишь? Дрова колоть будешь? Куриц моих кормить-поить не откажешься?

– Обижаешь! – я отвернулся. – У меня ног нет. А руки целые. Голова не контуженная. Делать всё умею. И не пью до слюней изо рта. Немного пью. Для спокойствия души после войны своей. Вишь, как она для меня закончилась?!

Прожил я год у этой тётки. Подружились. Я ей по дому здорово помог. А по субботам ползал на базар. Недалеко от дома. Там, на окраине большого базара была отдельная пивнушка. Именно для инвалидов. Столики были низкие, окошко для выдачи пива – метр от земли. Кружки брать калекам удобно. Съезжались туда безногие на тележках самодельных. У одних вместо колес – подшипники, у других большие, от детских колясок колёсики. А на руках у каждого – притянутые резинкой толстые вырезки их мотоциклетных шин. И руки у всех без мозолей, ран и ссадин. Познакомились со всеми быстро. Там все свои. Одни и те же. Ещё с сорок первого года калеки да новые, образца сорок третьего. На вторую же субботу один из них, Валера – матрос, он в тельнике и при бескозырке всегда был, привез мне свою старую тележку на подшипниках. И шины на руки почти не стёртые. Валере оторвало ноги выше колена, как и мне, когда на Балтийском море под Кронштадтом в сорок первом их послали на трёх шлюпках разминировать проход от Таллинна. Ну, там их, почти  всех, море и приняло, похоронило в холодных глубинах. Несколько матросов, и Валера среди них, зацепились за обломок шлюпки и почти замёрзли к тому моменту, когда подошел катер и тросом дотащил их до берега. Ноги у Валеры были раздроблены миной в клочья. Но холодная вода сосуды сдавила и крови он потерял не до смерти. В Кронштадте ноги ему отпилили, подлечили месяц и отпустили. Сам он был призван из Кустаная. Сюда и вернулся.

Пивнушка базарная инвалидская была таким клубом, что ли, местом встречи друзей по несчастью, которых объединяла и телесная боль, и душевная, у которых были примерно одни заботы и способы выжить.

Я много ездил на тележке по базару. Пробовал все, что попадалось с прилавков и из мешков, да с тележек. Все торговцы были дружелюбными, улыбчивыми и всегда давали что-нибудь с собой в газете или тряпице. Хотя я сам ничего не просил. И вот однажды в субботу я остановился возле красивой молодой женщины. Она продавала солёные огурцы и квашеную капусту. Просидел я возле неё весь день, и следующий день тоже. В общем, месяц постоянно возле неё сидел с разговорами про всё, шутками и сомнениями про светлое будущее, которое нам давно и честно обещали. Звали молодую красавицу Ольгой. Вот к ней я переехал. И теперь уже тридцать один год  она – моя жена, тридцать лет нашему Толику. И здесь мой дом до смерти. И жизнь до конца.

Сейчас – семьдесят четвертый год идет, мне шестьдесят шесть. А жить я буду минимум до девяноста. Заработал. Он засмеялся и похлопал себя по обрубкам. – Жизнь хороша не тогда, когда у тебя ноги здоровые, а когда душа не болит. Вот с Ольгой жить хорошо душе моей. Тепло, уютно и ничего ей не страшно.

Дядя Миша допил вторую бутылку марочного и глубоко вздохнул. Ему было хорошо. И мне тоже было радостно.

Сидели мы во дворе перед палисадником и дышали свежестью трав из его глубин. Михалыч давно огородил его высоким штакетником, за которым росли цветы, редиска, лук, редька и огурцы с помидорами. Моя бабушка и тётя Оля за всем этим радостно ухаживали. А ближе к забору баба Стюра и я посадили берёзку в 1955 году. Она доверяла мне её поливать. Делал я это добросовестно и она с каждым годом становилась всё раскидистей и выше.

– Михалыч, а сходим вместе в клуб ваш, в пивнушку? Как тогда, в пятьдесят девятом. Помнишь, я возил тебя на тележке, а ты орал, чтобы я не нёсся как истребитель, а то колёса отлетят? Есть она, пивнушка та, сейчас? – я подумал, что зря спросил. Поумирали, наверное, почти все калеки.

– Да хоть в эту субботу!– Михалыч обрадовался. – Покажу тебе наших героев. Они герои, Славка! Потому, что вытерпели и несправедливость и глупость командирскую, и бесчеловечное отношение к массе простых людей. Большие командиры нас считали мусором и все смерти равнодушно списывали в архив как травлёных тараканов в помойку. Всё! Идём в субботу! С такими мужиками познакомлю тебя, что век помнить будешь. Девяносто девять процентов – живые ещё.

И я стал трепетно ждать субботы. Мы ещё в шестьдесят пятом переехали в другой район города. Маме на работе дали трехкомнатную квартиру в новостройке. Там я завел дружбу с бандитами и надолго влип в приблатненную и корявую жизнь с хазами и малинами, да с гнусными делишками. Из житухи той неправедной я с трудом вырвался благодаря спорту, частым сборам и соревнованиям, армейской службе, ну и журналистским командировкам. И по какому-то «щучьему велению» не попал на кичу или на зону.

Но отдохнуть душой я всегда приезжал в этот свой старый дом, на любимую Ташкентскую улицу (сейчас это улица «5 апреля»), где все было устроено так, будто Бог тоже обожал это светлое место и замершее, уютное, доброе время.

А в субботу договоренную, в теплый и яркий день августа 1974 года, я пошел к Михалычу через центральный гастроном. Хорошие вина были только там. Купил две бутылки марочного ароматизированного « Букет Молдавии». Это вино ему нравилось. Времени у меня было много и шел я медленно. Шел мимо новостроек, тронувших центр города раньше, чем окраины. Брежневские семидесятые, особенно их первые годы, были посвящены кем-то, возможно, лично Леонидом Ильичом, разукрашиванию всего вокруг. Он, похоже, был закомплексован на обновлении внешнего вида жизни, усреднённой и обесцвеченной хрущёвской командой. Поэтому  творческая часть населения откуда-то слизывала западные манеры всего подряд, а потом быстренько и неловко, кособоко, по-нашенски, вставляла в привычную  окружающую действительность.

В Кустанае для начала раздербанили старый парк, любовь народную. Он был тихий, тенистый, с уютными старинными скамейками, добротными литыми урнами с узорами, с грунтовыми дорожками и озерком в центре. В нём плавали лебеди. Рядом сто лет стояла танцплощадка, на которой охмуряли девиц ещё прадеды наши. Её убрали первой. Все дорожки заасфальтировали, вырубили половину деревьев и рядом с озером разместили асфальтовую площадь со ступеньками, которые выводили народ прямо к Обкому партии. Что хорошо – осталась традиция. Раньше в парке всегда играл духовой оркестр на маленькой полянке, где народ ухитрялся ещё и кружиться парами в вальсах. В семьдесят четвертом и в 2019 оркестр всё так же и играл. Теперь уже на большой асфальтированной площади рядом с лебединым озером.

И лебедей оставили, заключив их в массивную бетонную ванну со смешным фонтаном и мраморной окантовкой по периметру. Красивый кованый забор вокруг парка выдернули и стала территория похожей именно на территорию. Она просматривалась насквозь с любой точки. С детьми маленькими там было гулять хорошо, дети были как на ладони. А вот уединяться и признаваться в любви на новых «под Европу» сколоченных, но неудобных скамейках, расставленных на самых видных местах, не хотелось уже. Появились в неожиданных уголках улиц всякие мелкие и крупные скульптуры в стиле «модерн», вокруг повсюду сносили старые здания и уродовали город архитектурным минимализмом. Это, видимо, обозначало стремление успеть за передовыми советскими мегаполисами и проклятым Западом.

А мне вспоминались заповедные места в нашем парке, где были потаённые местечки для разных людей и занятий. Не буду вспоминать всё. Много очень деталей. Но вот то, что в парке в 1958 году безногий мой дядя Миша играл с такими же калеками в настольный теннис, пропустить не могу. Кто сделал для них специально низкие теннисные столы, точно не знаю. Кто обрезал ножки у дорогого бильярдного стола ровно под мужчин с короткими  культями вместо ног – неизвестно. Но это были не просто хорошие люди. Это были люди с чувствительными к чужой беде душами. Вряд ли они исполняли приказ органов коммунистической власти. Скорее, сами жили они во власти добра и уважения к людям, несправедливо обиженным судьбой. Кстати, в пятьдесят девятом мы часто всем двором нашим ходили в клуб смотреть кино. Кого-нибудь из мелюзги гоняли заранее за билетами, а потом почти семейной толпой шли приобщаться к важнейшему из всех искусств, во что верил вождь, Ленин Владимир Илиьч.

Михалыча заносили в фойе на его тележке и там он ездил, и здоровался с такими же, как он придатками инвалидных тележек, пил с ними лимонад и ел пирожные. Но самое главное было в зале с экраном. Его сделали с уклоном вниз, чтобы дальним было видно через головы ближних. Поэтому инвалиды на своих тележках просто скатились бы к экрану и, с трёх метров глядя фильм, быстро бы окосели. Так вот, для них через каждый ряд по обеим сторонам прохода к креслу внизу был вбит штырь с цепочкой. На конце цепочки имелся крючок, который инвалид цеплял за тележку и никуда не скатывался. Проход не загораживал и никому не мешал. Вот кто это сообразил сделать без указаний и команд от начальства? Уверен, что люди эти лучше и выше калек безногих себя не считали, а дома жили со своими семьями в любви и добре.

А я шел и вспоминал наш первый с Михалычем поход вместе в ту пивную на окраине базара в далёком уже 1959 году. На этом месте пиво пили только инвалиды. Для них выровняли плавный по подъёму въезд в ворота, сделали два высоких стола для тех, кто на костылях. И пять круглых, под два метра диаметром, столов низких, под которые заезжала половина тележки, а пиво пить было удобно, и сушеного кустанайского карася или щуку разделывать вполне хватало места. И я уверен, что базарное руководство не приложило сюда командного своего голоса. Всю сделали сами пивники. Для которых, кстати, недолив или разбавление пива водичкой не допускалось  категорически. У них кроме хорошего пива и рыбы просто была нормальная совесть и чувство сострадания. В пятьдесят девятом я, держа тележку за ремень, бегом притащил его на место минут за десять, после чего Михалыч сказал:

– Я, Славка, сюда отдыхать душой еду, а не рисоваться, что у меня такой шустрый собственный конь есть.

Он, я помню, никому не рассказывал, где воевал, как ноги потерял.

– А почему никто про войну здесь не говорит вообще? И про увечья молчат? Два часа я тут сижу и ни слова о войне не услышал.

Меня это удивило. Я думал, что и собираются тут калеки, чтобы пивком помянуть тяжелые для памяти дни.

– Война прошла давно, пацан, – сказал тогда дядя Миша мрачно. – А какие увечья? Где ты там их видел? Нормальные мужики. Здоровые, сильные, дружные, умные. А увечье – это когда человек дурак и когда у него нет души и, стало быть, совести. Вот они – калеки. А мы живем. Всё у нас есть. Кроме мелочей, которых никто не чувствует и не замечает.

Михалыч уже ждал меня возле ворот. На нем была белая косоворотка, с левой стороны на груди медаль висела, брюки он надел тёмно-синие, твидовые в мелкий рубец и с тонкой серой полосой вдоль. Штанины тётя Оля не отрезала, а завернула их под обрубки. Снизу живота и по полу тележки  пропустила синюю ленту и завязала мелким незаметным бантиком. На голове Михалыч имел тонкую белую фетровую шляпу с такой же синей лентой, какая была на штанах. Сам сшил. И, самое главное, тележку он взял парадно-выходную. С надувными резиновыми шинами, отполированную и покрытую плотным слоем коричневого лака. Ремни для ног – из дорогой кожи, из хромовой. Такой хром только на офицерских сапогах. А вот ремень, который мне надо было тянуть с Михалычем в тележке, был простой, сыромятный, старый. Я протянул ему бутылки. Он их взял, поцокал языком, обозначая высокий класс подарка, и крикнул во двор:

– Эй, мать! Поди сюды!

Выглянула тётя Оля. Она тоже собиралась уходить. В церковь, наверное. Тёмное платье было на ней и черный шифоновый платок. Полностью скрывший седой волос.

– Чего забыл, Мишаня? Щуку сушеную сзади тебя я в газетку завернула. Прямо под бортиком лежит.

– Бутылки вот эти домой занеси. На верстак поставь там. На поднос. Потом выпью. Мы, Славка, в пивной кроме пива не пьём ничего. И кроме рыбы не едим другого. Это ж пивная! Не кабак. Мы съезжаемся поговорить о делах своих и семьях, попеть песни хором, рыбкой похвастаться и поделиться. Каждый своей.  Пивников похвалить за свежее пиво. Ну, основное, конечно, просто показаться друг другу. Увидеть, что живые все. А больше трёх кружек там никто не пьёт. Нажраться до соплей и дома можно, когда приспичит. А там у нас свидание. Кто ж на свидании надирается? Перебор всю любовь с уважением загробит.

А мы друг друга любим за дело и уважаем за всё доброе, что в человеках не сгинуло, не поломало жизнью. Поехали.

Я взял ремень и не спеша повез тележку с дядей Мишей на базар.  Мы появились  там, когда по двору уже катались тележек пятнадцать. Мужики жали руки друг другу, обнимались, хлопали  друзей своих по спинам, весело  перебрасывались шутливыми матерками, которые подчеркивали близость душевных отношений, острили и хохотали. Никто ещё пиво не пил. Ждали остальных. Они съезжались с разных сторон, кто быстро, кто не спеша. Двор довольно скоро заполнился широкими, но слегка согнутыми возрастом плечами, лысыми и седыми головами, красивыми тележками и выходной одеждой.

Я, пока длился ритуал долгожданной встречи, пошел за угол бывшего мясного павильона. Там пятнадцать лет назад дерущиеся петухи вытоптали большой круг. Он тогда был усыпан перьями, пухом и полит каплями крови. Вокруг петушиных драк собиралась толпа, смешанная из хозяев «гладиаторов» и любителей поглазеть на эту дикость. Сейчас петушиным битвам вышел запрет и с базара их выгнали. Теперь организаторы птичьих боёв носили своих драчунов в сквер,  выращенный на месте снесенного старинного кладбища совсем недалеко от базара. Там я ни разу не был. Ничего кроме жалости к птицам и отвращения к их «тренерам» я не испытывал.

А в это время во двор пивной вкатился на белой перламутровой тележке, отталкиваясь от земли лыжными палками, дед в тельняшке и с офицерской фуражкой на кудрявой белой голове. За спиной у него на ремне висел тоже перламутровый с кофейным оттенком аккордеон  «вельтмайстер».

– О-оо-о! – обрадовались без исключения все. – Генаха! Дорогой! Струмент – то не пропил! Значит потанцуем сегодня!

– Вы у меня сегодня, мля, не просто потанцуете, а порхать будете! – Генаха сгрузил аккордеон на стол и поехал обниматься со всеми. – Я, мля, неделю маялся, но фокстрот «Цветущий май» одолел-таки, как обещал! Выучил так, что хоть по радио с ним выступай!

Пивники, два здоровенных парня лет тридцати, бегом разносили по столам кружки с пивом. Как они умудрялись нести в каждой руке по три кружки – для меня осталось загадкой. Причем делали они свою работу так, что на бегу не только не натыкались на тележки, но даже пена, и та не выплёскивалась.

– Сколько с нас, Лёха? – крикнул  огромный лысый мужик с большими белыми усами. – Пятьдесят два человека по три кружки.

Он подкатился к окну выдачи и подставил ухо. Потом подъехал к пустому месту на столе и оповестил  катающихся друзей:

– Э, орлы! Вот сюда – кто сколько скинет, но чтоб было не меньше тридцати рублей. Это со скидкой.

Деньги сбросили, усатый рассчитался и все окружили столы, развернули, покрошили на газетки и тряпицы свои рыбные запасы и сгрудили их на середину каждого стола.

– Ну, со свиданьицем! – выдал тост их постоянный, наверное, тамада в белом парусиновом костюме и каким-то орденом на левом кармане. – Мир домам нашим, покой и достаток!

Далеко за забором базарным, наверное, слышен был приглушенный, но тяжелый удар одновременно сдвинутых бокалов. После чего все сделали по три глотка и расслабились.

– Свежак пиво-то! – крикнул кто-то.

– Нефильтрованное!

– Душистое пивко!

-В Кустанае нет лучше пивка, чем наше!

Пивники стояли сверху над калеками и с удовольствием на лицах впитывали в себя прелесть комплиментов.

– Пейте, мужички! – сказал один из них. – Пусть не во вред пойдет оно, а на пользу! Отдыхайте, дорогие!

– А это сынок моего приятеля-соседа, – Михалыч подтянул меня за штанину к столу. – С малолетства пацана перед собой держу. Вишь, вырос как! Хороший парнишка. Крепкий и жить не боится. Славкой зовут.

Все замычали одобрительно. А из них один только вопрос задал:

– Служил, Славка?

– Конечно служил,– смутился я. – Два года как дембельнулся.

– Молодец, – тихо сказал другой: – Отслужить мы обязаны. Родина – не корова. Сама не отбодается. Садись рядом, хлебни пивка.

– Он спортсмен, – вступился дядя Миша. – Это дело под запретом у них. А то чемпионом не станет.

– Стану! – сказал я нагло и все громко и весело засмеялись. Смеялись и пили. Потом пили молча. Я отошел в сторону шагов на десять, прислонился к забору и смотрел. Мужики о чем-то неслышно толковали, рыбный и пивной ароматы делали обстановку уютной и чинной. Аккордеонист с трудом нацепил ремни своего красавца «вельтмайстера» на плечи, но он все равно задевал его обрубки мехами. Но Генаха прогнулся спиной назад, закрепил инструмент на груди и стал играть красивый фокстрот «Цветущий май». Мужики выкатились из-под столов, хватали друг друга за руки и кружились на тележках по двору, задевая соседей, стучась об столы, переворачивались на бок и тут же поднимались на колёса сильными руками партнера.

Танцевали долго, потом снова пили, болтали и грызли раскрошенную рыбку.

Я смотрел на Михалыча, счастливого и милого, как невеста на выданье. Он что-то шептал тихонько. Так, что не слышал никто. И в глазах его отражались кружки с пивом и хорошие, старые друзья по счастью.

– Нашу споём?! – не то спросил, не то приказал Генаха.

– Спрашиваешь! – возмутились все и на тележках образовали несколько кругов, обнявшись за плечи. Генаха выпил, утерся рукавом и откашлялся.

– Ты, Славка, иди,– Михалыч попросил меня нагнуться и сказал шепотом.– Ребята когда эту песню Утёсова поют, то плачут всегда. Перед своими им ничего, а тебя стесняться будут. Ольге моей скажи, что я поздно приеду. Нам вон с тем Андрюшкой по пути. Он за нами, за углом живет. Год назад из Ленинграда приехал. Не может там. Ну, иди.

Я незаметно вышел за ворота, прошел немного и сел на цементную основу, рядом с утопленными в бетон прутьями забора.

Аккордеон сначала сыграл вступление и потом все стали как умели петь знаменитую песню, которую исполнял Утёсов – «У меня есть тайна».

Я долго слушал и попутно думал об этих людях. Нет. Не так. Я просто думал о людях. Обо всех, кому повезло жить. Даже если они были никчемными, пустыми и бесполезными на земле. Даже им кто-то Великий, какая-то сила, правящая всем на свете, подарила эту случайную прекрасную возможность: побыть какое-то время здесь и успеть удивиться жизни. Невозможно было жить и не удивляться, не наслаждаться этим подарком. Судьбы тех людей, кого я видел сейчас,  одним махом искалечили их. И этим простили им все  грехи.  Вольные и невольные. Бывшие и будущие. Смыли их грехи их же кровью. И их же кровью умыли и очистили души и совесть. Наверное, так.

– У меня есть сердце,

– А у сердца песня.

– А у песни тайна.

– Хочешь – отгадай…

Плакал аккордеон. Слышались смущенные, но ничем не удерживаемые всхлипывания старых изувеченных мужчин, которые уже не боялись ни смерти, ни жизни.

Мои мысли как будто замерзли, заледенели и прекратили существование. Наверное, от того, что глаза мои вдруг заболели, подбородок стал подрагивать и я неожиданно для себя заплакал.

И сразу же быстро побежал вниз от базара, от пивной, от Михалыча, от звуков аккордеона и от людей, то ли проклятых своей судьбой, то ли, наоборот, сделавшей их самыми счастливыми.

Глава пятнадцатая

Самолет с трудом удерживал равновесие и шел на посадку. Ветер, подвывая и посвистывая, несся с запада, гоняя как растрёпанные куски ваты низкие облака. Они путались друг с другом, ныряли на огромной скорости к земле и, натыкаясь на невидимые никому препятствия, отталкивались от них. Потом так же быстро подпрыгивали к небу метров на двести, пулей улетая на восток. Самолет кренился то на левый бок, то на правый, он  опускал хвост, потом нос. Он усмирял болтанку, скручивая взбесившийся воздух ноющим от борьбы с ветром пропеллером. Картина эта, обычная для кустанайской степной равнины, была всё-таки ужасна. Причем только потому, что «АН-2», и без того потрёпанный ветром, имел ещё одну неприятность. Она была куда хуже и серьёзнее мелких воздушных ям, углового сноса и уставшего хвостового руля горизонтального поворота.

Этой неприятностью были мы. Четыре двенадцатилетних придурка, которые очень хотели вырасти поскорее и стать летчиками. А потому почти каждый день по несколько часов торчали на аэродроме. Нас там знали все. И летчики, и техники, заправщики аэропланов керосином, кассиры и буфетчица. Диспетчеры, и то нас знали и временами звали к себе, в стеклянный купол над крышей аэропорта. Мы ухитрились нытьём и всякими клятвами убедить начальника аэропорта в том, что собрались поступать в лётное училище. А летать потом на кустанайских самолётах по важным делам и нужным маршрутам над родной казахстанской землёй.

В этот апрельский день после школы прибежали мы на  грунтовую взлётную полосу и, согнувшись под ветром, глазели на два огромных полосатых черно-белых мешка без дна. Они указывали направление ветра, распухая от скорости воздуха либо еле-еле, либо как сегодня – торчали вроде твердых толстых шлагбаумов строго параллельно земле.  Смотреть и восхищаться  ими в профиль удобнее всего было только с полосы. Зрелище было завораживающее. Мешки вели себя как живые. Они вихлялись, опускались концами вниз, потом подпрыгивали и надувались почти как воздушные шары. Ветер так резвился в тот день, так громко пролетал рядом с ушами, что голоса мотора «кукурузника», который с короткого и крутого виража внезапно пошел на посадку, мы не услышали. Громче него оказался крик техника Сергея со стоянки. Он бежал к нам против ветра с большим уклоном к земле, он прямо-таки лежал на летящем воздухе грудью, но всё равно приближался и орал громче ветра и мотора:

– Бегом с полосы, идиоты! На траву бегом! Убьет! Ах вы, козлы малолетние!

В это время мы уже остолбенели и глядели на самолет как на гипнотизёра, усыплявшего сознание. Двинуться с места мешало величие огромной машины с четырьмя крыльями, которая в воздухе, но уже почти на земле, смотрелась грандиозно. Это был уже не маленький «кукурузник», а огромный  лайнер. Он не просто подавлял величием. Он заколдовал нас, превратил в окаменевшие статуи, у которых были открыты рты и протянуты вперед, к самолету, руки.

– Ах вы ж, мать вашу так и  распратак!!! Нагнулись и побежали! Ниже, ещё ниже нагнулись! – техник Сергей как-то смог растопыренными руками прихватить нас всех и уронил на полосу. Сам тоже упал на колени. – На четвереньках, на руках и ногах – побежали! Не успеем, мля!

Только-только упали мы носами в траву, как сзади на землю громко опустилось несколько тонн дюралюминия, стекла, резины и амортизаторов из нержавейки. Пыль от колес метнулась против ветра и нас достала. Поднялись мы желтые со спины и зеленые спереди от сочной апрельской травы.

– Дураки, мля! – подвел итог событию техник Сергей. – Скажу начальнику, чтобы гнал вас к едреней матери. Хорони вас потом с оркестром за счет аэрофлота. Разорите, мля, аэрофлот. Хороший духовой оркестр рублей триста берет. А скажешь им, каких идиотов хороним, так все пятьсот и запросят. И всё. Аэропорт закрываем. На что керосин покупать?

И он вразвалку, качаемый ветром, пошел обратно, отряхивая с колен пыль и пытаясь стереть зелень пырея.

«АН -2» подрулил к стоянке, техники кинули под колёса красные подставки  к шинам, чтобы они удерживали  машину от случайного самоходного движения. Подъехал заправщик, появились ещё три техника и начали обходить аэроплан со всех сторон. Один из них пошел в салон. Все они делали свои дела, хотя, казалось, что просто прогуливаются, изредка дотрагиваясь до чего-нибудь.

– Дядь Коль! – я подошел к командиру. – Вот Вы какой крен выправили! Градусов двадцать, да? И сели как на перину. Здорово. Ветрище-то вон какой! Деревья, небось, ломает. Сверху не видели?

– Это хорошо, что мы вас, дураков, на полосе вообще заметили. – Командир улыбался, поднимая и опуская левый элерон. Проверял. – Ты, Славка, главный в вашей гоп-компании. Вот ты за нарушение регламента и будешь отвечать. Мы с Петром, когда вас увидели почти под винтом, то Петя сказал, что ты это специально придумал – торчать на полосе, чтобы посадить нас  с Петром и штурманом-радистом в тюрягу лет на пятнадцать. А? Хотел?

– За что, командир? – удивился Жук. – Мы сами чуть не погибли там все.

– Это суд не учтет, – дядя Коля засмеялся в голос и пошел двигать элерон на правом крыле. – Вы диверсанты. Чтобы вывести из строя рабочую единицу гражданской авиации и навредить государству вы пошли на смерть. Диверсанты часто в войну так делали. И получилось бы, что мы и вас убили, и машину кокнули. А она миллионы стоит. Государству, стало быть, экономический урон. Нас, значит, в тюрьму, а вас в братскую могилу.

– Чего это в братскую? – тихо возмутился Жердь.

– У нас родители есть. Похоронили бы всех отдельно. С памятниками,– влез в обсуждение Нос.

– Ага!– второй пилот дядя Петя аж зашелся в  хохоте. – А на памятниках надписи: «Он вел подрывную деятельность против советской гражданской авиации. Угробил  тридцать самолетов на сумму пятьсот миллионов рублей».

А мы бы на нарах померли от туберкулеза.

Смеялись долго все. И  летчики, и техники, ну и нас прихватило. Тоже скромно похихикали.

– А Вы в войну на чём летали? – я тронул командира за рукав.

– С сорок второго по сорок четвертый на «ПО-2». Поликарпова машина. Похожа на вот эту, на нашу. Я разведчиком летал и ночным бомбардировщиком. Тихая машина. Тише нашей. За пятьсот метров не слышно. Летали низко. Почти возле земли. А ночью чуть повыше. И бомбы руками кидали двое. Они в заднем гнезде сидели. Передние фронтовые укрепления разрушали в основном. Я мальчишкой был тогда. Двадцать три года… Подстрелили нас в декабре сорок четвертого на обратной дороге. Ничего, не упали, доковыляли на бреющем на свою территорию.

– А я не летал. Пятнадцать лет только набежало мне в войну. – Петр вздохнул.

– Ладно лясы точить. Пошли обедать.– Командир постучал по фюзеляжу и твердым военным шагом пошел к аэропортовской столовой.

– А можно мы в самолете посидим? – жалобно крикнул я ему вдогонку.

– Оторвете чего-нибудь, то ремонт за счет твоих, Славка, родителей, – весело ответил дядя Коля, не оборачиваясь.

– У нас у всех родители хорошо зарабатывают, – похвастался Нос. -Отремонтируем.

Опять-таки, не оборачиваясь, командир погрозил нам кулаком. Что означало окончательное разрешение посидеть в кабине красавца «кукурузника».

Мы как в музей – на цыпочках и почти не дыша втиснулись вчетвером в кабину. Это было сказочное пространство. Кнопки, стрелки, круглые и квадратные оконца, за стёклами которых были изображены загадочные знаки, фигуры и пересечённые линии. От потолка до самых педалей всё было утыкано переключателями, колёсиками, тумблерами. На сиденьях лежали  большие наушники, к которым спереди на заводе приделали маленькие микрофоны. Жук и я убрали наушники на спинки сидений и аккуратно уселись в кресла. И замерли. Это был высший момент наслаждения. Мы держались за штурвалы и, не сговариваясь, стали рычать. Изображали, как могли, работу мотора. Сидели так минут пятнадцать. Потом вместо нас уселись Жердь и Нос. И тоже зарычали. Ну, а мы с Жуком пошли в салон и стали разглядывать землю в иллюминаторы, представляя, что трава – это далекий дремучий лес из могучих деревьев, над которым мы высоко летели по очень значительным делам.

Техники сделали свою работу и ушли. Заправщик тоже уехал и мы остались одни. Раза по три ещё поменялись местами в кабине и в салоне. Хорошо было. Уютно и приятно. От самого факта хотя бы такого, воображаемого, причастия к лётному делу.

Через два часа вернулись летчики,  постучали по колёсам, покрутили рули высоты и поворота, проверили какие-то красные крышки, ввинченные в крылья и из самолёта нас выгнали.

– Нам лететь надо в Тарановку, – сказал Пётр. – Сейчас машина подойдёт. Загрузят запчасти для тракторов. И повезём. Стоят трактора-то.

Мы попрощались со всеми и пошли домой. Чтобы послезавтра снова вернуться.

Сядем как всегда за полосой на траву. Разложим на газете хлеб, лук, соль, яйца вкрутую и бутылку с водой. А картошку из мешочка вытряхнем, разожжем костер из мелких веток и прошлогодней сухой травы. А потом будем её печь в куче горячей золы. И смотреть как взлетают и садятся «АН-2», «ЛИ-2», «ЯК-10» и огромные  современные «ИЛ-14». У нас даже вертолет один был. «МИ-1». Санитарный. Когда он взлетал или садился, мы подползали поближе с разинутыми ртами. Самолеты были нашей любовью, а вертолет – чудом, к которому вместо любви чувствовался самый священный трепет всех лучших наших чувств.

Я не помню когда меня настигла потрясающая эта мысль – быть только авиатором. Читал я, конечно, про всех отважных летчиков, которым просто необходимо было подражать и завидовать. Это и Маресьев, Талалихин, Нестеров, первым крутнувший «мертвую петлю», это и Водопьянов, Уточкин, один из самых первых российских лётчиков. Ну и, ясное дело, асы войны – Кожедуб и Покрышкин. А ещё великий испытатель Коккинаки.  И других имен знал много, но эти просто заколдовали меня своими подвигами. Я прочел много книжек про авиацию, которых в наших библиотеках имелось в достатке.

Выучил все типы и виды самолетов, от военных до гражданских. Об иностранной авиации в этих книжках почти ничего не писали и мне думалось тогда, что куда там им, англичанам всяким да французам, до советских конструкторов и их великих самолётов. Смущало немного, что первыми в воздух поднялись американцы братья Райт. Да нет же! Немного не точно. Строили самолеты и до них, даже взлететь пробовали, но те аэропланы не летали. А братья Райт первыми сделали полет управляемым и долгим. Отсюда и попёрла вперёд и вверх авиация. А меня она начала звать к себе ещё когда мне только восемь лет пробило.

Я покупал в «Детском мире» конструкторы «Юный пилот» , которые состояли из разнообразных фанерных деталей, чертежа и специального клея. Это были штурмовики «ИЛ-2» и знаменитый «зверь» «ИЛ-10», гражданские «ИЛ-14» и «ЯК-12». Я их собирал, мучаясь над чертежами подолгу, но у меня всё равно получалось. Самолёты висели на веревочках, прилепленных к потолку пластилином. Никто в доме страсть мою не трогал, не отвергал и не разубеждал. Потом я налепил штук сорок разных самолётов из пластилина. Меня радовало то, что половина из них была моей личной конструкции. Аэропланы, рожденные моим воображением, смотрелись настолько оригинально, что отец, обычно молча разглядывающий модели известных самолётов, за ужином спросил, показав пальцем на мои изобретения:

– Сам придумал?

– Ну, да! –  небрежно, но гордо промычал я, дожевывая котлету.

– Эти не полетят. – отец поднялся и пошел в сени наливать в стакан чай.

– Чего это они вдруг не полетят?– заступилась мама. – Славик всё сделал по законам аэродинамики. Да, сын?

– По самым законным законам!– я тоже взял стакан и побежал за чаем. -Я же не просто лепил. Сперва всё рассчитывал, потом уже делал.

– А, ну если сперва рассчитывал, то они у тебя и нырять в море смогут. – Отец тремя глотками выхлебал чай, хмыкнул и спустился во двор.

Я не обиделся. Чего зря нервничать? Впереди большие дела. Учеба в летной школе, потом в Академии. А дальше – небо, высота, полёт, счастье!

Незаметно подкрался июнь. Я заканчивал шестой класс и до конца школьных «радостей» оставалось каких-то пять лет. Я тогда просто не предвидел, что в 1966 году одиннадцатый класс отменят. И после десятого аттестат зрелости мне тожественно сунут в руки и взрослую жизнь к нему в подарок.

Но в страшном, самом кошмарном сне не могло присниться мне, что любовь и страсть к авиации, единственная мечта – стать летчиком  сотрутся уже в десятом классе как какая-нибудь заковыристая формула, написанная мелом на школьной доске. Одним махом  влажной тряпки. Но всё это будет потом. И пройдет расставание с мечтой о небе безболезненно и легко. Как будто мечты той и не было.

А пока она жила! Она давала мне радость читать всё, что можно было найти об авиации, о летчиках и о будущем воздухоплавания. Она дарила мне и моим дружкам, тоже, в мечтах, летчикам свидания с аэродромом, которые случались если не ежедневно после уроков, то уж через день точно. Аэродром расположился сразу за железнодорожным вокзалом. Пройдешь пять рядов рельс, и ты уже возле аэропорта, куда пассажиры добирались по мосту через железную дорогу. Мы по мосту не ходили. Потому, что пассажирами себя не видели даже в далёком будущем. Только летчиками. А лётчикам на работу можно ходить, как захочется. Хоть через рельсы, хоть через кладбище слева от взлетной полосы.

Мы вчетвером шли на свое насиженное место со свертками, скрывавшими от посторонних луковицы, хлеб, бутылки с водой соль и картошку. Иногда мы складывали всё это в кучу на траве и делали обход вдоль стоянки, разглядывая в сотый раз знаменитые «кукурузники», которых было в Кустанае семнадцать штук, большие, опущенные на маленькое заднее колесо серебристые «ЛИ-2» конструктора Лисунова, который переделал его по лицензии из знаменитого американского «Дугласа ДС-3». Их в порту было шесть всего. Потом мы проходили мимо огромных высоких красавцев «ИЛ-14».Три самолета всего досталось Кустаную. И летали они куда-то далеко, Даже в Москву и Алма-Ату. После обхода мы ложились на траву и следили за всем, что происходило в порту, за взлетом и посадкой машин, ходили здороваться со всеми летчиками, техниками, диспетчерами и даже с буфетчицей. Она, кстати, часто наливала нам бесплатно по стакану лимонада и всегда спрашивала, хорошо ли мы учимся в школе.

А я уже и тренировки легкоатлетические стал пропускать, драки совсем забросил район на район и на лучшие кинофильмы,  которые крутили в нашем клубе не успевал. Мы допоздна торчали возле самолётов. Авиация смогла выдавить собой из наших жизней почти всё остальное, казавшееся попутным, второстепенным и незначительным для будущих наших судеб.

Начались каникулы, но я даже во Владимировку поехал только через пару недель. Взял у тренера двухмесячный план индивидуальной работы, сдал все книжки библиотечные, набрал новых на всё лето и продолжал мотаться с друзьями на аэродром. А тут как раз началось строительство новой взлётно-посадочной и рулёжной полосы из бетона для новых, очень больших самолетов-турбовинтового «ИЛ-18 Б» и реактивного «ТУ- 104». Бетонные полосы делали подлиннее, чем километр. И мы бродили среди всех этих многочисленных бетономешалок, людей с огромными лопатами, машин, привозивших  мешки цемента, песок и гравий. Было очень интересно. Никто нас не гнал, не ругал, никому мы не мешали и не отрывали от ответственной работы. И мы ходили внутри влажного, слегка дерущего горло воздуха, довольные тем, что никто из наших кустанайских пацанов, да и большинство взрослых  никогда не видели такой масштабной бетонной работы. Этот материал в 1961 году был всё же редкостью в нашем зелёном и уютном, но не особенно цивилизованном городе.

Надышавшись цементной пылью и сырым душным бетоном, сели мы на свою маленькую полянку, съели лук с хлебом, запили водой и пошли к стоянке, где столпилось человек пятнадцать в синих форменных костюмах и высоких того же цвета фуражках с блестящими на солнце кокардами. Они ходили вокруг бывшего «Дугласа», размахивали руками и разговаривали наперебой, поэтому издали было не понятно ничего из их явно серьёзного обсуждения. Зашли мы сбоку, сели под фюзеляж и только тогда до нас дошло, что спорят начальники и лётчики о том, как надо провести испытание самолета, на котором поменяли сразу много деталей. Я посидел, прицелился, навел глаз точно на командира корабля Григория Ивановича, поймал дырку в его перепалке с начальством и как привидение выпорхнул из-под живота аэроплана прямо к нему под нос.

– Драсти! – протянул я руку командиру.

– Драсти! – передразнил меня дядя Гриша. – Отвали, Славка, на полштанины. Вот разгребём сейчас с руководством кучу дерьма. Тогда они победят нас и, счастливые, по кабинетам рассосутся. А мы полетим испытывать – порвутся тросики на рулях или нет. Мы их просили тросики сечением 2,3 достать, а они припёрли 1,7. Говорят – это новая сталь, особенная. Немецкая трофейная технология. Втрое прочнее старых наших. Мы им говорим: полетели вместе. Вмести и гробанемся, если что. Никто не в обиде. Кроме жен с детьми. А они говорят, что у них в кабинетах поважнее дела, чем дурью маяться сорок минут кругами над городом. Что, мол, за сорок минут они там кучу наших же проблем порешают в нашу пользу. Тьфу.

– Григорий! – басом сказал начальник с тремя золотистыми треугольными нашивками на рукавах. – Давай, лети, Гриша. Мозги мне –..-..-!

– Слушаюсь! Чего я тебе, Витя, ещё могу сказать! Ты начальник – я дурак. Или покойник. Но учти: машина стоит двадцать три миллиончика. Сам отдашь Хрущёву если вдруг не дай Бог.

– Мля!– сказал с отвращением начальник и пошел в кабинет – А ещё летчик- истребитель. Два ордена у него. Тебе вон куда надо. Бетон месить.

Последние слова он брезгливо произнес, исчезая за углом. Разошлись и остальные. Кроме экипажа. Мужики разом закурили и пошли по новой крутить рули.

– Смазали вроде хорошо.– похлопал ладонью второй пилот по элерону. Петли, шарниры. Тросики смазаны. В принципе – потянут, не гробанемся.

– Пацаны!– вдруг ожил штурман и уперся в нас весёлым взглядом.– А давайте с нами прокатнёмся все вместе. Нам с вами не страшно будет. В вас много жизни будущей залито. Так и прёт из вас близкое и далёкое будущее. С вами мы точно не грохнемся. Будете у нас талисманом. Семь кругов над городом.

Мы остолбенели и ответить ничего не смогли. Я, Жук, Нос и Жердь никогда в жизни не летали на самолете.

***

Самое высокое место, с которого мы видели под собой землю – это опора электролинии ЛЭП-500, стоящая в степи по дороге к военному городку. Мы в городок ходили, ездили на велосипедах и на лыжах зимой довольно часто. Однажды по пути повернули к этой опоре. Был теплый май. Посидели под ней, разглядывая гирлянды изоляторов и провисающие до следующей опоры провода.

– Слабо залезть наверх?– спросил Жердь ехидно, ни к кому не обращаясь. Просто так сказал. Свежему воздуху.

Ну, мы, конечно, оскорбились и все по очереди сказали ему, что он полный придурок и провокатор. Чего тут лезть-то? Шурик, батин брат младший, электрик в то время, вот он мне говорил мимоходом, что высота опоры всего сорок девять метров. Это разве высота? Вон по ней электрики лазят как гиббоны, да ещё как-то по проводам ухитряются бегать. Когда ток отключен, естественно.

– И вообще, – не один раз за жизнь напоминал  мне Шурик –  Электричество – это главное и единственное, во что можно и нужно без сомнений верить. В нём вся сила и вселенская энергия.

– А полезли! –  я первым подпрыгнул, подтянулся на нижней перемычке и сел на неё верхом. А дальше надо было просто руку протянуть и перебраться на узкую лестницу. Конечно, если это взрослый электрик. Пацану пришлось до лестницы прыгать. Я уже шел по ней до крохотной первой площадки и только тогда внизу сразу трое моих друзей запыхтели, засопели и, нечленораздельно выражаясь, вроде как погнались за мной. Минут через двадцать почти альпинистского восхождения  мы вчетвером с храбрыми лицами стояли на решетке последней площадки и боязливо глядели в пустоту под ногами, намертво вцепившись в трубу ограждения. Земля лежала страшно далеко. В карьерах, где добывали железную руду, мы тоже смотрели в глубокий, под сто метров провал. Но стояли-то наверху, на твёрдой  почве и вниз смотрели с уважением к глубине, но без страха. А на ЛЭП-500 почвы под ногами не было и мы впервые неожиданно испугались высоты и прониклись к ней уважением. Сверху всё смотрелось грандиозно. Всего было много. Больше, чем на земле. Воздуха, света, солнца, ветра, пространства. И  только отсюда, вглядываясь в гнутый горизонт, дураку было ясно, что Земля круглая. Чему в древности верили не все. Одного даже сожгли за такую неожиданную правду.

Раньше я лазил на разной высоты деревья. И даже прыгал в листья с высоких веток. Волю тренировал. Это сейчас я так думаю.

Но с деревьев ни черта видно не было. Только такие же деревья. С гнёздами и без них.

Спускались мы с вышки электрической раза в три дольше, чем взлетали наверх. А в жизни обычной скатиться можно очень быстро, а вверх – наоборот лезть тяжко. Это понимаешь далеко после детства. К сожалению.

***

Командир дядя Гриша закурил, снял фуражку и потрепал кудри свои седые.

– Оно, конечно, с пацанами надежнее лететь. Мы будем знать, что на борту пассажиры и фордыбачить в небе не будем. Есть за кого отвечать. Это стимул лететь ровно и машину не насиловать. Проверим, конечно, прочность новых тросиков и петель, но без придури и зверства. Давайте, орлы, в салон.

Странное состояние испытал я, все последние три года сгоравший от желания быстрее вырасти и взмыть в небо пилотом хоть чего. Лишь бы оно летало высоко, далеко и быстро. Сейчас, когда передо мной свисала из двери самолёта аккуратная дюралевая лестница, внутри организма стало щекотно, трепетно и тревожно. Будто я на войне, которая как бы не прошла ещё, а меня хотят вместо  бомбы сбросить с огромной высоты на врага, чтобы мной пробить потолок самого главного штаба врага и всех главных злодеев там погубить ценой моей молодой жизни.

– Это самое… – я завязал и так хорошо завязанный шнурок на правом ботинке. – Раз полет испытательный, то, наверное, всем парашюты выдавать положено. А?

– Чарли правильно говорит, – подтвердил Жук, лицо которого уже напоминало гипсовый слепок с внешности покойника. – Я читал, что без парашютов испытатели не летают.

– Ну, испытатели-то мы, – развеселился второй пилот. – У нас на каждого по три парашюта. На всякий случай. И по зонтику каждому члену экипажа выдано. Это если парашюты не раскроются. А вам без нужды вся эта бесполезная рухлядь. Парашюты. Зонтики. Вы ведь пассажиры. Вам не положено. Умрёте простыми героями и поставят вам бюсты на ваших улицах. И в школе перед  входом в сортир. Там бывают все по десять раз в день и вас будут видеть и гордиться.

– Кончай трёп, – командир глянул на часы, потом на полосатый ветроуловитель.– Пошли по местам.

Жердь, Нос и я усилием мощной воли и окаменевших тел взошли на лестничку и ввалились в салон с сиденьями вдоль бортов. Жук почему-то именно в этот момент захотел сбегать по-маленькому и убежал под фюзеляж на другую сторону. Минут через пять штурман закричал ему, что он завтра позвонит в военкомат и попросит, чтобы Жука взяли в армию штабным писарем, потому, что он не боится только бумаги и чернильницы. Тут же прибежал Жук и со стеклянными глазами сел напротив меня, глядя в иллюминатор так, как заключенный смотрит  сквозь решетку на  отнятую у него свободу.

Моторы сначала тихо засвистели, потом взвыли, пропеллеры стали раскручиваться всё быстрее и самолет задрожал от нетерпения разогнаться и ворваться в свою стихию, в любимое небо.

– Это же американский «Дуглас ДС-3», – взвыл Жук громче моторов. В глазах его пылал ужас. – Американцы чего вдруг избавились от него и Советскому Союзу спихнули?! Потому, что сами они боятся на нем летать. Один американец сказал, что это вообще «летающий гроб»!

– Тебе лично сказал? – Жердь схватил Жука за грудки и придавил его к стенке самолета. – Чего сознание теряешь? Глядите, пацаны, он сейчас в обморок свалится! Истребителем, бляха, стать мечтал! Не гнусавь тут панические лозунги! «Летающий гроб», бляха! Стал бы СССР дерьмо брать. Мы ж  победители! А они союзники всего-то. Подмогнули, когда наши уже и сами справились. Так вот наши, наоборот, лучшее выбирали сами.

– А конструктор Лисунов, между прочим, вообще из неплохого «дугласа» конфетку «ЛИ-2» сделал.  Один их самых надёжных самолетов в мире! Во! -Это уже подключился Нос. Он покричал вот это всё как заклинание голосом колдуна.

И всем сразу стало спокойно. Все мы вытянули шеи и слушали непривычный голос моторов. С земли слушаешь – он звучит иначе. Из салона этот голос куда приятнее. Наверное потому, что с земли совсем не слышно свистящего шороха огромных пропеллеров. А он вливается в уверенный грубый голос двигателей и вместе с жужжащей вибрацией фюзеляжа создаёт монотонное, но приятное пение, похожее на хор, тянущий бесконечную последнюю низкую ноту.

Машина все ещё катилась по полосе. В иллюминаторах  на доли секунды задерживались аэропортовские подсобки, радар, столбики с красными, синими и зелеными фонариками, почему-то включенными днём. Мелькнул качающий вверх-вниз огромной головой высотомер. А после него побежали столбики, соединённые колючей проволокой. И желтой широкой лентой.

Вдруг неожиданно всё это стало уменьшаться и менять цвета. Как мы оторвались от земли – не заметил никто. Это произошло так же, как  у меня за мгновение до сна. Мне тысячу раз казалось, что я вот так же плавно уплываю в тихий волшебный полет над всем миром, перед тем, как заснуть. А вот снов самих ни с полётами, ни без них, я не видел почти никогда.

Жердь ткнулся лицом в иллюминатор и с открытым ртом, не мигая, радостно смотрел на искривляющееся пространство. Это пилоты задрали нос машины и дали приличный крен вправо, в сторону города. Сразу же мир стал другим. Если не обращать внимания на стенки самолета и иллюминаторы, если суметь забыться, отстраниться от рёва моторов и потрескивания переборок корпуса, то будет тебе фантастическое зрелище. Если силой воображения убрать абсолютно всё из того – где, как, когда и с кем ты находишься, то появляется чувство самостоятельного полёта сквозь жидкие облака над сиреневым нашим городом. Искажение растущей толщиной воздуха форм и цвета городских предметов – домов, машин, людей и деревьев, напоминало взгляд на какие-нибудь вещи через обычную линзу. Так, непременно так, видят землю птицы. Точно. Свет солнца, разный в разных слоях воздуха, меняет реальность до болезненного неверия в неё. Тени от маленьких облаков, вырастающие на поверхности земли раз в десять, рисуют странные картины, которые вызывают в мозге чувство совсем разных жизней на земле и в небе. То есть, если бы я родился даже простой сорокой, то жить в воздухе я мог,  понимая, что всё на земле не просто маленькое. Оно всё сплющенное и исковерканное радужными бликами солнечными, и тенью грустных облаков, сквозь которые не проскакивают лучи. А если бы я, сорока, слетела с высот на асфальт, то понимала бы, что земля, видимая с высоты – это  иллюзия. А реальность – она и цвета другого и форм других. Не тронутых волшебством бесконечности высоты.

Вот они – два разных мира, вынужденные соприкасаться и казаться миром одним. Это исключительный, созданный для избранных мир небесный. И мир обыкновенный. Который для всех нас, рожденных только ползать. Поэтому я буду летать! Как дядя Гриша и тысячи таких как он. Я буду летчиком и стану жить в двух мирах: в мире обыденности и в волшебном небесном.

Самолет уже выровнялся и летел по прямой. Через каждые две-три минуты летчики то резко снижались, то напрягали двигатели, задирали нос аэроплана и поднимали его метров на триста выше. Проверяли закрылки. Потом Петр или дядя Гриша недолго пошвыряли огромную тушу машины то влево, то вправо и, наконец, успокоились.

Мы развернулись над Тоболом и пошли над городом к аэродрому. Всё, что было видно в иллюминаторы, нам хотелось потрогать сверху руками как игрушки, погладить крохотные деревья, подвигать туда- сюда синенькие и желтенькие автобусы, подхватить и забрать на небо хоть на несколько минут маленьких человечков. Чтобы и они смогли взглянуть на  обыденную, видимую с земли лишь кусками и фрагментами, банальную свою жизнь – с другого, недоступного пешеходам ракурса. Фантастического и невероятно пронзительного. Позволяющего почувствовать себя выше любой суеты и приземлённых, ограниченных теснотой пространства земного желаний. Этот шанс – почувствовать внутри себя рождение воли вольной, свободы желанной, может дать полет над землёй и над собой. Только полёт!

– Эй, парашютисты! – в салон вышел командир дядя Гриша. – Сейчас мне по рации передали из диспетчерской, что начальник аэропорта в связи с успешным проведением испытательного полета разрешает всем желающим прыгать на аэродром без парашюта! Сегодня можно! Ну, кто первый?

Все засмеялись. А мы с Жердью громче всех. Пока веселились и шлёпали дядю Гришу по широченной подставленной ладони за удачную шутку, самолет тряхнуло слегка и он покатился по относительно ровной полосе. Это мы приземлились и в прямом смысле и в переносном. Второе значение  нашего короткого сорокаминутного полёта заключалось в том, что желание стать летчиками у всех нас, двенадцатилетних пацанов, стало главной земной задачей.

Мы выпрыгнули после рулежки и остановки на изумрудную траву, пожали руки всем летчикам и штурману, несколько раз сказали  им громкое «спасибо!», забрали возле полосы свои шмотки и несъеденные луковицы с солью, да пошли по домам. Молча. По мужски. А чего болтать зря? День, считай, прошел. Обычный мужской день.  Облетали самолет после ремонта. Испытали новые тросики на закрылках. Петли проверили. Нормальная работа обычных лётчиков.  Завтра ещё один день пройдёт. Потом ещё сотня. Потом ещё сотен двадцать.

И разнесет нас жизнь по местам, судьбой уже назначенным. Но ей же, хитрой, пока не названным.

А пока мы шли домой и думали о небе.

И верили, что  оно тоже запомнило нас и никогда не забудет.

И будет ждать.

Глава шестнадцатая

Не помню почему, но в пятнадцать лет я из дома ушел. От папы с мамой. И от бабушки любимой. Что там во мне в то время булькало, кипело и жгло душу – какой конкретно гормон, неведомо было тогда. Сейчас знаю точно, но толку-то? Я бы и с сегодняшним знанием взорвавшегося в воспаленном юном мозге инстинкта – ушел бы всё равно. И это при замечательной жизни в милой моей семье, небогатой, умной и доброй. Никто, кроме гормона с инстинктом, меня не гнал.

Решил я жить самостоятельно и лично отвечать за себя. С чего бы? Ну, по крайней мере, не в результате долгих и осмысленных раздумий. Просто, гормонам внутри меня показалось, что я созрел до взрослости. А против их указаний, тестостерона в частности, любой, не успевающий за гормональным штормом молодой мозг, бессилен.

Собирался я покинуть колыбель родимую не год, не месяц, а три дня всего. Вот припёрло, что взрослому мужчине неприлично жить на шее у папы с мамой, я не поспал три ночи в думах серьёзных, да всех сразу одним ударом и снёс с копыт. То есть, потряс. Мама, как положено маме, заплакала, бабушка Стюра села на подоконник и фартуком губы прикрыла. Она так делала только в одном случае: когда была очень расстроена.  Отец единственный, кто понял меня правильно сразу.

– Ну, что…– сказал он  задумчиво и стал ходить по комнате, приглаживая буйную свою волнистую шевелюру. – Из дома бегут по двум причинам. Или от плохих людей и плохой жизни, или у жизни судьбу свою выпытать и принять. Был бы ты, Славка, дурак, я бы тебя пожалел и не отпустил. Но ты не дурак. И дома жить тебе было хорошо. Значит, уходишь судьбу искать. Поэтому я не против. Иди.

– Боря! – всхлипнула мама, а бабушка стала разглядывать палисадник за окном. – Ему пятнадцать лет всего. Паспорта даже нет.

– Голова есть. Руки, ноги. Второй взрослый разряд по лёгкой. Его без труда не выполнишь. Трудиться может. Значит не пропадет. И ты, Аня, ныть прекрати. Не на войну его забирают. Мы все во Владимировке в его возрасте сами на хлеб зарабатывали. Из дома не уходили, это да. Но тогда и не принято  было. А сейчас вон сколько девчушек с парнями на целину к нам приехало. Из Москвы даже! Время исканий своей доли и поиски себя в пространстве.– Отец сел на кровать, погладил шершавый подбородок и заключил: – Связь с нами не теряй. Голову не теряй. Старых друзей тоже. Ну и работу найди. Чтобы от нормальных людей не отличаться.

Потом он встал и ушел, как всегда после основательных разговоров, на улицу. А я обнялся с мамой и бабушкой, поцеловал их, взял свою сумку спортивную с одеждой, портфель с учебниками и тремя книжками, которые хотел прочесть. И медленно вышел, ещё медленнее спустился с крыльца, запоминая каждую ступеньку, которых оказалось тоже пятнадцать. Столько, сколько мне лет. Я решил, что это к удаче. И побежал бегом к Носу, дружку своему, у которого после  смерти деда была пустая комната. Отец его, дядя Федя, легко разрешил отдать её мне. Он добрый был, отец Носа. Жаль только, что пил много. Потому, наверное, и помер скоро. Через полтора года. Я ещё жил у них тогда. Вместе с их родственниками и схоронили. Нос после этого школу бросил и пошел на курсы фотографов. Полгода учился. А потом устроился в наш быткомбинат и фотографировал народ на паспорта и удостоверения всякие. Восемьдесят рублей получал. Как взрослый.

***

Вот зачем я начал писать про свои пятнадцать лет? Это ж не детство уже.

Ну, тогда, в 1964 году, это было точно уже не детство. Потому, наверное, и

пишу, что сегодня пятнадцатилетние – ещё дети. Может, это и хорошо. Да.  Хорошо, конечно. Детская жизнь лучше взрослой.

А к своему щенячьему возрасту я, если вы не против, вернусь через страницу. Я ведь обещал, что иногда буду нарушать хронологию, потому что пишу не автобиографию, а портрет того замечательного времени. Шестидесятые полностью, да и начало семидесятых годов вполне безупречно ложатся в хранилище добрых, уютных лет. Ну, а вообще, честно говоря, мне нужен сейчас такой скачок вперед на несколько годочков, чтобы было понятно, что радостное детское и радостное юношеское – вещи если уж не противоположные, то всё одно – очень разные.

***

Я тоже должен был начать  что-то зарабатывать. Мы с другом Носом сели в первый же вечер думать. И выяснилось к ужасу нашему общему, что деньги мне платить не за что. Я ни черта не умею делать. Вообще. То есть, имел хорошие результаты в юношеском легкоатлетическом восьмиборье, но в те времена за первые и призовые места не платили. Мы с удовольствием шли к мастерству и потом тратили его бесплатно на соревнованиях. Попадаешь в призёры – получаешь диплом!

Закончил я тогда и музыкалку. На баяне хорошо играл и похуже на фортепиано. В профессиональные музыканты, в оркестр какой-нибудь, меня не взяли бы по малолетству. Да и музыкантов в Кустанае было – хоть другим городам дари.

В изостудии ещё я учился несколько лет. Диплом получил об окончании. Разные люди говорили, что картины у меня получались – ничего себе. Нормальные. И что? Выставки бесплатные тогда были. Радуйся, что позволили тебе выставиться, похвастаться. По одной продавать – копейки.  Я ж не Репин, не Левитан. Самодеятельность голимая. Да и кому они нужны вообще, картинки мои? Магазины забиты копиями шедевров классиков.

Курсы юных киномехаников закончил. Мог сам кино крутить. Но где? В городе три кинотеатра и девять клубов. Мало того, что там уже годами работали одни и те же киномеханики. Так во всех кинозалах стояли 35 миллиметровые проекторы КПТ-3, а  я учился работать на передвижных 16  миллиметровых  ПП-16-4, ПУ-16-2, К 1964 году их уже и найти-то было проблемой. Да и передвижная необходимость к этому времени сгинула. В каждой захудалой деревеньке – клуб и кино.

Дед мой Панька, мастер-пимокат, научил меня делать валенки. Значит, надо открывать мастерскую в Кустанае. На какие шиши? И как продавать? На базаре? Этого я себе вообще не представлял.

Дядя Вася научил меня профессионально водить почти любую машину. От легковой до УралЗиС-355. А права где взять, когда даже паспорта ещё нет? Не дорос пока.

Дрался хорошо. Наверное, даже очень хорошо, как считали и друзья, и противники битые мной лично. Но с этим дарованием можно было идти прямо в милицию и сразу сдаваться добровольно. Причем, опять же, бесплатно.

А! Ещё я играл в самодеятельном народном театре четыре последних года. При Доме учителя. Режиссером был актер областного драматического Валерий Иванович Мотренко. Известный киноактёр. «Зелёный фургон» все смотрели? Так это был один из нескольких десятков фильмов, где он играл. Да, чуть не забыл! Василий Васильевич Меркурьев тоже одно время в нашем театре блистал.  В самом конце пятидесятых. Вот каким только ветром их в нашу дыру задуло – и тайна, и секрет нераскрытый. Но я-то был в самодеятельном театре. Там тоже ничего не платили. Играли для удовольствия и для радости лицедейской. А проникнуть на профессиональную сцену с любительским умением – пустая мечта идиота.

В общем, сидели мы с Витькой Носом до полуночи. Нашли ещё несколько моих разных умений, но кроме удовольствия они не давали они ничего. Жить с моими умениями можно было или  бесплатно и недолго, или просить деньги у отца. Ну, воровать ещё можно было начать. Чего я совсем не умел и не хотел даже пробовать.

Оставалось три самых доступных варианта. Первый – разгружать вагоны. Товарняк. С углем или щебнем. Второй – копать на кладбище могилы. Там всегда работяг не хватало. Спивались, быстро слабели и их выгоняли. Третий – проситься разнорабочим на стройку. Но там надо было пахать весь день, а школу мне хотелось всё же окончить. Десять классов. Был вроде бы ещё один деловой выход. Я  как раз в день рождения свой пятнадцатый опубликовал в районной газете, где раньше работал отец, первый свой юмористический рассказ. Заплатили мне за него, сколько он и стоил. Семь послереформенных рублей. Даже если я каждую ночь буду творить по рассказику, то главный редактор вряд ли захочет превращать солидную партийную газету в юмористическую. То есть публиковать чаще двух раз в месяц меня не будут. А на четырнадцать рублей я бы прожить смог, если есть в студенческой столовой на сорок семь копеек один раз в день. На газету «Комсомольская правда»,  которую я любил, надо было уже занимать.

Короче, с первого же самостоятельного вечера вольная жизнь мгновенно лишилась романтического привкуса и родила первую мою серьёзную житейскую проблему. У которой пока не было решения.

На следующий день вечером я пошел на тренировку и там тренеру про новую жизнь свою весело рассказал. Тренер предположил, что я ненормальный. Нормальные живут дома пока не женятся. Потом кому-то позвонил и через два дня я уже работал в спортзале одного городского техникума после школы во вторую смену. Выдавал на уроки физкультуры спортинвентарь. За сорок рублей в месяц. Это половина ставки. Исправно трудился полтора года. Радости от жизни поубавилось, поскольку денег не хватало, а день был занят полностью учебой, работой, с которой я бежал бегом на стадион или в спортзал. На все остальные забавы и интересы, какие были ещё в недавнем детстве, не осталось ни времени, ни сил, ни денег.

А тут и выпускной  вечер подоспел. Отгуляли мы его лихо. Попрощались с учителями, а сами себе поклялись каждый год встречаться и вспоминать незабвенные школьные годы. После чего встречались, я слышал, один раз. Когда пробежало незаметно сорок лет. Я жил в Алма-Ате, вёл собственную программу на телевидении, которую смотрела вся Республика. Большинство наших видело меня на экране пару раз в неделю, не вспомнить трудно было. Сам на глаза лез. Но пьянка одноклассников прошла без меня. Вообще никого из покинувших Кустанай патриоты-одноклассники не позвали. Ну, да ладно, отвлекся я.

Мне к окончанию десятилетки семнадцати не исполнилось. В первый класс я раньше семи лет попал. То есть до получения паспорта оставался ещё год с хвостом. После школы половина дня была свободна. И мне приспичило найти вторую работу, которая с утра до обеда. Искал месяца два. Бесполезно.

А тут как-то шел в библиотеку, а рядом с ней на доске объявлений увидел красочный плакатик. Свердловский университет объявлял набор на разные факультеты. Среди них я нашел факультет журналистики. Туда и возжелал поступить. До окончания приёма документов оставалась неделя. За два дня я собрался и уехал в Свердловск.  Никто об этом вообще не знал. Даже Нос. И на работе я просто рассчитался, получил деньги за полмесяца, которых хватало на билет туда и обратно. Пятнадцать дней вступительных экзаменов я ел раз в день французскую булочку, запивал её холодным молочным коктейлем в кафе рядом с университетом. И правильно делал, поскольку по истории  получил трояк и по конкурсу не прошел. Деньги на обратную дорогу сохранились.

Вернулся я в Кустанай, месяц пожил у Носа, потренировался и попал в сборную области на республиканские соревнования в Алма-Ате. Выступил хорошо, взял «бронзу», прилетел домой и ещё в аэропорту решил, что вернусь к родителям. Приехал на родимую Ташкентскую улицу, которую переименовали в честь пятого апреля. Что такого великого стряслось в тот день, не знал у нас никто. Но больше потрясло меня то, что в нашей квартире жили другие люди. Я спустился к Михалычу и он объяснил, как доехать до новостройки в конце города, в район «Клуба Строителей», где моей маме от школы дали трехкомнатную квартиру. Поехал я в новый свой дом и жил там недолго даже  после ранней своей женитьбы. Край этот «клубстроительский» был рядом со степью. Весь он  состоял из хрущёвок  двухэтажных, бараков, где жили работяги-строители, из общаг, куда распихали многих,  «откинувшихся» с зоны «четверки». Она сразу за последними домами и торчала своими вышками и кольцевой колючкой над трёхметровым забором. Многие «вольные» пристроились на квартирах. Люди сдавали их внаём, а сами уезжали в более спокойные районы и там снимали квартиры, да комнаты. Я со своим буйным темпераментом и шустростью быстро перезнакомился с местными. Это была в основном шпана, бывшие оттянувшие свои срока урки, «вольные», вышедшие до звонка по УДО  , блатные и приблатненные, жиганы, домушники, ширмачи, шалавы и прочая шушера. Стало меня носить по тутошним хазам и малинам. Года два носило. И как мне удалось не влипнуть в какую-нибудь уголовную передрягу и не «запариться» на близких нарах, не «почалиться» на «киче» даже по мелкому сроку, до сих пор удивляюсь. В «шалманах» и на «малинах», куда меня часто заносило, пили, курили стандартный «марафет». Марихуану. На жаргоне звали её «план». Попробовал один раз всего. Не понравилось. Больше до сегодняшнего дня не курил. И никогда, кстати, не кололся, и наколок – татуировок на мне – ни одной. Сейчас горжусь. А тогда блатные косились на меня. Но заставить по понятиям не имели права. Портить себе судьбу – решение добровольное.

Собственно, к «марафету» и «шалманам» подвел я весь этот рассказ о начинающейся взрослой жизни только для того, чтобы  ярче оттенить своё вечное желание – оставаться жить всегда в детстве. Да, понимаю я – это невозможно. Это болезненное, психически нездоровое наваждение. Но оно становилось с каждым годом взросления всё назойливее. Поэтому я с таким удовольствием вспоминаю детство и больше ни строчки не напишу о юности и зрелости. Потому, что типичная взрослость – это бывшее, практически у всех сломленное и оскверненное взрослой нетерпимостью к счастью и равнодушием к бедам посторонних, растоптанное своими идиотскими поступками, глупыми ошибками и пустыми амбициями святое  и счастливое время – детство. Мне удалось с помощью армии, учебы в двух ВУЗах и спорта сбежать от «веселой житухи», много успеть сделать плохого и хорошего, да и занять назначенное мне судьбой место в этом мире юных, взрослых и старых. Спасибо судьбе. И потому я рассказом своим возвращаю вас в моё детство и эпоху пятидесятых и начала щестидесятых, чтобы  старые вспомнили, а молодые поверили в добрую, честную простоту и чистоту  не социализма, а всего лишь той удивительной эпохи.

***

Мне было одиннадцать лет в 1960 году. Я стал жутко любопытным и , как сказал отец мой, Борис Павлович, превратился в осьминога. Всеми щупальцами хватал всё, что подворачивалось. Ну, правильно, конечно, говорил. Кроме стадиона и библиотеки дорогим для меня местом сам определился Дворец пионеров. Я когда впервые пришел туда – натурально сначала испугался и одновременно впал в транс как на сеансе гипноза. В Кустанай один раз приезжал концертный гипнотизер. В клубе нашем  над народом измывался. То у него все как бы засыпали, но замедленно ходили и всякие кренделя смешные выкомаривали. Делали попытки взлететь, рубили вроде как топором деревья, пели оперными голосами. А то по-китайски  заставлял говорить тёток наших косноязычных. Мужику одному сказал, что он акула и плывет на охоту. Мужик на пузе ёрзал по сцене и ртом хватал со всех сторон рыб.

Вот я был примерно в таком состоянии. С широко открытыми ртом и глазами стоял перед большим, на полстены в фойе, стендом и пытался посчитать и запомнить – какие в Доме пионеров работали кружки, секции и студии. Вообще меня давно влекло желание поступить в изостудию. Рисовал я неплохо без обучения, но картинки мои всё равно несли жалкий след кондовой самодеятельности. А хотелось уметь писать масляными красками. Как настоящие художники. А там преподавал очень хороший художник и учитель Александр Иванович Никифоров. Старшеклассники наши, которые у него учились лет пять, свои выставки делали и в школе, и в городском Дворце культуры. Так то были настоящие картины. Вот и я мечтал так же научиться.

Ну и шел бы прямо к Никифорову. Нет, стою, глазею на список и с ужасом понимаю, что хочу ещё записаться в кружок радиолюбителей, киномехаников, в секцию вокалистов, в оркестр народных инструментов. Я уже в третьем классе музыкальной школы учился и в ансамбле баянистов мне было бы играть не стыдно. Ну, поскольку пацаном я был без тормозов, то пошел и туда, куда влекло, записался. И что  самое забавное – ухитрялся почти нигде не пропускать занятия. А однажды к нам в вокальную студию пришел настоящий артист драматического театра Валерий Иванович Мотренко. Я ходил на детские спектакли с классом и в разных пьесах его видел. Ну, он, конечно, и во взрослых спектаклях играл. Даже главные роли.

Он о чем-то пошептался с нашим преподавателем, потом мы стали репетировать, а он на нас смотреть и слушать. Я как раз с удовольствием терзал романс Гурилёва и Макарова «Однозвучно гремит колокольчик». Его, блин, сам Козловский пел. И я вот тоже. Голос у меня тогда был не хриплый, как последние пятьдесят лет, а гладкий, звонкий и чистый. Лицом я изображал поющего ямщика. Гримасничал и стегал воображаемым кнутом тройку лошадей. И вот дошел уже до последнего куплета, а перед ним с выражением выдал самые страдальческие строки:

« И припомнил я ночи другие,

И родные поля и леса,

И на очи, давно уж сухие,

Набежала, как искра, слеза.

Набежала, как искра, слеза. »

После чего Мотренко похлопал в ладоши и аккордеонист умолк, сжал меха. А артист махнул мне рукой. Подойди, мол.

В детстве перед значительными, уважаемыми людьми у меня был синдром преклонения. И сейчас есть. Не стёрся. Не то, чтобы тянуло упасть в ножки достойному человеку, а вот придавливала меня к земле отчётливая робость. Говорить с неравным мне на равных не выходило никак.

– Фамилия есть? Имя родители присвоили?

– Станислав. Малозёмов, – тихо сообщил я.

– Это твой папа в редакции работает? Фамилию помню.

Я кивнул.

– В театре народном хочешь актёром послужить Мельпомене?

Я эту тётку не знал и не слышал о ней ни фига. Но снова кивнул.

– Ну, скажем, поёшь ты хорошо. А разговаривать можешь? Ну-ка, скажи что-нибудь кроме фамилии.

– Актером не пробовал быть ни разу. Но мне интересно, – я малость осмелел.– А кого играть-то? Я ж маленький.

– Маленьких и будешь изображать. У нас в пьесах пацанские роли есть очень интересные. Дом учителя знаешь где? – Мотренко поднялся и погладил меня поперек прически. – Вот туда приходи завтра к семи вечера.

Я прикинул, что тренировка заканчивается в шесть. Значит, успею.

То есть, кроме всего нахватанного моим здоровым, но жадным любопытством набора увлечений я получил ещё одно – стал на целых шесть лет артистом народного театра. Я шел домой и видел свое близкое театральное будущее: аплодисменты, цветы, автографы. Поклонников видел малолетних. Они после спектаклей дарили не цветочки, а пломбир или крем-брюле. А ещё фотографии свои в образе моих героев мысленно видел  на всех городских досках для афиш. Нет, театр – это не кружок киномехаников. Это прямой путь к всесоюзной известности и званию народного артиста СССР.

– Просто повезло, – решил я, поднимаясь домой на второй этаж.– Случайно.

А случайно происходят всегда самые счастливые события в жизни. Это я уже знал точно.

После тренировки следующим вечером бегом пронесся я почти пять километров и возле Дома учителя  присел на корточки. Дух перевести. Не был я здесь давно. Во втором классе, вроде бы, мама водила меня сюда на новогодний утренник, придуманный специально для детей педагогов всего Кустаная. Дед  Мороз со Снегурочкой всем детям выдали по огромному разрисованному кульку с конфетами, всяким печеньем, вафлями, с большим апельсином и таким же здоровенным яблоком. Ну, а тем, кто песенку спел с табуретки под ёлкой или стишок рассказал – ещё по кульку перепало в награду. Я что-то читал. Кажется, про доктора Айболита. Эти два новогодних подарка я ел сам, раздавал родителям, бабушке и Жуку с Жердью. Сладостей Дед Мороз отвалил от души. Объелись тогда мы все и после сладкого долго не могли нормально поесть того же, например, борща на обед. Не лез борщ. И хлеб тоже. Но утренник этим и запомнился надолго.

Отдышался и аккуратно, по стеночке, прошел в зал мимо уборщицы, размашисто разгонявшей шваброй воду по коричневым доскам пола. На сцене репетировали четверо на фоне декорации старинного буржуйского дома с колоннами. Перед домом росли похожие на живые деревья и стояла большая старомодная скамейка с гнутой спинкой, на которой трое девушек в щирокополых шляпках внушали мужику с бородкой, тростью и белым стоячим воротничком, торчащим из полосатого длинного пиджака, несуразность и опасность связи какой-то Ольги с Игнатием Борисовичем.

Мужик отбрехивался как мог, но девушек было больше и они явно побеждали. Режиссёр Валерий Иваныч сидел в середине второго ряда и молча наблюдал, упершись локтем в переднее кресло, а подбородком в кулак. Заметно было, что игрой он был доволен. Из кулака время от времени высовывался указательный палец и поднимался вверх, ставя невидимый восклицательный знак в воздухе.

Мотренко увидел меня возле портьеры, прикрывающей входную дверь и махнул рукой. Пальцем показал на стул рядом.

– В другой пьесе, завтра начнем с ней работать, первая читка будет. Для тебя маленькая роль есть. Сейчас мы эту сцену пройдем и я тебя познакомлю с партнёрами. И экземпляр пьесы дам. Дома выучи всю. За ночь. А завтра вступишь в работу.

Как только мне дали толстую пачку листов с текстом, на первой странице которой в середине листа крупно напечатали название: «Александр Афиногенов. « Машенька», я понял, что с этой минуты я уже не какой-то там пацан Славка, а актер народного театра Станислав Малозёмов. И что слава артистическая, признание культурных масс и влюбленность наших школьных девчонок в мой дар актерский – дело не далекое.

Потом, через год где-то, совсем нежданно божественная театральная высь снизилась, нет, свалилась до пола сцены и стала довольно муторной, тяжелой, не всегда интересной  и чем-то, чего сейчас объяснить не могу, отталкивающей работой. Я сыграл за четыре года в шести спектаклях и понял, что повторять чужие, даже очень хорошие слова, мне просто не интересно. Да и ещё причины были. Ходили мы, любители, часто довольно,  учиться играть профессионально в драмтеатр. Смотрели на игру не из зала, а сбоку, пристроившись между кулисами. Я иногда уходил и болтался по коридору, заглядывая в гримёрки. Меня поразило то, что не занятые в мизансценах актеры ругались друг с другом, матерились, как мой любимый безногий дядя Миша, пили  «жигулевское» из горла и коньяк, налитый в  маленькие рюмочки. В одной гримерке трое одетых в реквизитные фраки и цилиндры молодых артистов из спичечных коробок насыпали на край круглого стола  тоненькие полоски белого порошка и, зажимая поочередно ноздри, втягивали его в себя. Потом делали выражения лица, будто хватанули стакан водки без закуски и расслабленно, довольно выдыхали.

– Кокаин, что ли? – по-свойски спросил я с порога. Тоже ведь артист, хоть и любитель. – У нас в квартале главные блатные Иваны живут. Двое их. Так сами не нюхают. Только водку пьют. А дружки к ним приходили – те вот так же засасывали. Но они говорили, что в Кустанае кроме них кокаин  никто  не любит. Не солидно вроде. А они сами привозили его из Сочи и из Эстонии. Нормальные мужики приблатненные «ханку» варили из мака или «план» курили. «Марафет». Ну, вроде как кокаин – это баловство для слабаков и интеллигентов.

– Чё бы ты сёк в этом деле, парниша?– засмеялись артисты хором. Совсем не как  артисты, а вроде шоферов с дядь Васиной автобазы. – Никто не любит кокаин! Благородный, мля, порошок! Не то, что ваша конопля драная. Её курить – всё равно, что бормотуху за одиннадцать рублей хлебать. Плодововыгодную. В подворотне. Это курево для пролетариев. Чтоб совсем мозги сдохли и ни о чем таком-эдаком не думали.

Они ещё раз дружно, как на репетиции, одновременно засмеялись и стали хлопать друг друга по ладошкам сверху и снизу.

– Что за контора Обком комсомола знаешь? – подошел ко мне один из них, откинул полу фрака и цилиндр с головы скинул кувырком в несколько оборотов точно в подставленную руку. – Вот там половина вожаков комсомольских «кокс» занюхивают. И в горкоме комсомольцы им подражают, вроде как недалеко стоят от высших чином. Тоже «снежком» балуются. Больше не знаем, где ещё «дутый» нюхают. Но возят нам всем из Прибалтики и Сочей. Спокойно таскают. Никто не запрещает. Это ведь не наркотик, не опий. Его вообще надо в магазинах продавать. Он тонус поднимает и человека радует. Видишь, какие мы радостные?

В народный театр приходили к Валерию Иванычу актрисы из облдрамы. Поболтать. И тоже нюхали кокаин по ходу разговора. Сам Мотренко кроме водки ничего не употреблял.

Поэтому в целом мне внутренняя театральная бытовуха не нравилась. Почти все артисты или ехидничали не в меру, завидовали другим из-за ролей, материли и заочно унижали презрением московских и ленинградских народных да заслуженных, много сплетничали и после спектаклей напивались до упаду. У нас в народном ребятишки да девчушки копировали профессионалов. Пили не в меру, злорадствовали по поводу успехов коллег по сцене, и «мыли кости» актерам  нашего главного театра, которые «строили  из себя» богему, а играли средненько.

Мне нравился сам Мотренко, добрый, увлеченный делом дядька, который из Томского театра  понизил сам себя до кустанайского актёра с помощью всё той же водки. Пили её все и всюду почти все мужики, да и женщины от вина не отказывались ни по праздникам, ни в будни. Пили помногу. Как-то прижилось питьё внутри общей нашей жизни и никто никогда не обижал пьющих, помогали спивающимся менять работу на более простую, пристраивали с жалостью на квартиры тех, кого выгнали жены, да ещё и жен этих последними словами клеймили за скотское отношение к живому человеку. С горя пили редко. Потому, что горе прошло вместе с войной и двести граммов какой-нибудь «перцовки» удаляли  легко и войну треклятую и горе, жившее в ней. От радости пили и от благополучия. Всё было замечательно в пятидесятые годы у народа. Дешевые продукты, одежда, быстро бегущие очереди на ковры, холодильники, мотоциклы и всё такое, престижное, но не очень нужное. Вроде  хрусталя, обеденных чешских сервизов на двенадцать персон, радиол с радиоприёмником и проигрывателем пластинок в одном корпусе. Пластинки тогда делали  из тяжелого шеллака, который бился как хрупкое стекло, и пластинку надо было покупать снова. Гибких виниловых дисков в середине и конце пятидесятых ещё было так мало, что до Кустаная они не доезжали.

На работе у всех профсоюзные деятели пахали как проклятые. Они вели запись, учет и  движение очередей одновременно на массу всяких бытовых прелестей. По записи, подождав полгода или год, можно было купить всё – от стиральной машинки до полного собрания сочинений Александра Дюма-старшего. Длинные и ползущие как больная черепаха очереди были только на квартиры. Но зато дождавшиеся получали их как бы в подарок от советской власти, даром. Платили только за коммунальные услуги какую-то символическую мелочь. В моде были очереди на импортную польскую мебель – гарнитуры и стенки. На ковры и паласы, которыми завешивали стены над кроватями и укладывали на центр комнаты. В конце пятидесятых верх над всеми очередями взяли записи на установку телефона дома и покупку незнакомых простому народу телевизоров. В основном телевизоры привозили с малюсеньким экраном и толстой линзой перед ним, увеличивающей изображение. В линзу для увеличения кадра заливали дистиллированную воду. Назывались они КВН-49. Потом появились «Север-3» и «Беларусь-6» с экранами побольше.

Мой отец, первым на нашей улице, по быстрой редакционной очереди купил телевизор с довольно крупным экраном «Рекорд». Благодаря этому предмету наша квартира стала постепенно напоминать кинотеатр.  Часто по  вечерам, когда показывали художественные фильмы, наша большая комната превращалась в кинозал. Приходившие на просмотр соседи, естественно, билетов не покупали, зато приходили с баранками, конфетами, плюшками и просмотр совмещался с грандиозным чаепитием и громким обсуждением событий на экране. В домашней обстановке это было нормально, а из клуба болтунов выгнали бы мгновенно.

В общем, прекрасная была жизнь. Все при работе, при деньгах. Воевавшим- куча льгот. Тем, кто на войне не был и без поблажек хорошо жилось. Везде всё самое необходимое есть. Остальное, из разряда роскоши, добывалось без труда через очереди на работе. Кругом было полно библиотек, кинотеатров, кафе-столовых, магазинов продуктовых и промтоварных, «кулинарий» и отдельно – магазинов для детей. Хорошо жилось народу. Школьное, среднее специальное и высшее образование бесплатное, медицина тоже, масса кружков, секций, специализированных школ, студий  и мастерских для взрослых и маленьких – все без денег. Лекарства дешевые, оплата за электричество и газ – копеечные, бензин для автолюбителей – практически дармовой. И чего не жить, не радоваться? Тем более, что светлое будущее, как поклялся народу Никита Сергеевич, уже  неслось навстречу жителям СССР и к 1980 году мы все были счастливо обречены жить в раю, в высшем достижении человеческого блага – коммунизме. В честь этого умные люди понаставили памятников Ленину чуть ли ни на каждом пустом месте, чтобы не забывали – чья мудрость и любовь к людям привела советский народ в состояние процветающего блаженства.

А я тогда ещё не передумал стать летчиком. Выбирали время с пацанами, мотались в аэропорт и нам уже техники давали шланги для заправки самолетов. Мы, гордые, потом дома спрашивали родителей – чем от нас пахнет. Мама моя не угадывала, а  бабушка – моментально.

– Смотрите там, не подпалите керосин…– советовала она строго.– Горит он как  молния. За три секунды от вас один дымок останется.

Я смеялся. Страсть моя, авиация,  к юности растворившаяся как сахар в чае, пока цвела надеждой. Она была главной мечтой и основным делом моей ускорявшейся в будущее жизни. Всё остальное я делал с любопытством и увлеченностью, но так. Для общего развития.

И вот это красивое и доброе время конца пятидесятых и начала шестидесятых  как-то сразу убедило и маленьких и взрослых, что так будет всегда. Свобода, почти бесплатная жизнь, дружеская городская атмосфера, покой будничный без потрясений и опасностей, которые могли бы уничтожить такую прекрасную жизнь, близкое светлое будущее, которого и не ждали-то особо. И без него жилось как в хорошем кино, где всегда побеждали добро и любовь. Единственное, что никак не состыковывалось со всеобщей замечательной жизнью – серость всего, что попадалось на глаза даже в яркий день. Серыми были улицы, несмотря на довольно раскидистые деревья и цветы на клумбах, разбросанных по городу  в невероятных количествах и неожиданных местах. Все двухэтажные дома и местные небоскребы-пятиэтажки отделаны были в основном бетонной крошкой цвета запылённого асфальты. Все автомобили ездили почти одного цвета: грузовые – грязно-зеленого, мрачного и тусклого, а легковые  почти все – черного.

В будни народ наш не надевал на себя ничего приметного, броского, цветастого и яркого. Да и в праздники наряжались люди во всё новое, но тоже серое в полоску, в клетку или  во что-нибудь с узорами и орнаментом, но почти такого же мрачного цвета как платья или брюки. Зимой серость общая подчеркивалась грязноватым от копоти разных труб снегом. Трубы  торчали над домишками скромными, которых в Кустанае было очень много, над заводами, перевезенными в войну подальше от бомбежек и построенными уже после победы. Все они дымили отчаянно зимой, а заводские посыпали нас с высот своих сажей и летом. Мне уже в солидном возрасте доводилось с разной публикой говорить о прошлом. И никто никогда не смог толком даже для себя объяснить этот феномен советской серости, которая резко контрастировала с ярким духом народным, светлым энтузиазмом и просто хорошим расположением духа от почти беспроблемной жизни.

Были, правда, исключения, которые ударно подтверждали правило – не выделяться. Быть как все. Быть исключением позволяла себе только молодежь. Мама моя в шестидесятом году была красивой женщиной аристократической внешности и таких же манер. Такая гордая польская пани тридцати трёх лет. У неё, естественно и подружки были такие же. В основном, родом из Польши. Сейчас бы содружество в казахстанском городке поляков и полячек, попавших сюда изгнанными переселенцами или родившихся уже в Кустанае, называли бы диаспорой. Тогда не было этого термина, но какая-то внутренняя власть собирала их со всего города и обращала в содружество. Вот они любили повыпендриваться. Мама прекрасно шила и почти все её подруги носили одежду, скроенную и сшитую у нас дома. Сами придумывали модели, без проблем брали в магазине «Ткани» яркие, узорчатые крепдешин, креп-жоржет, ситец и шелк. Всё яркое и непривычное народу никто и не покупал. Это они первыми стали ходить в брючных костюмах умопомрачительных расцветок. Ткани блестели на солнце, смотрелись красиво, но вызывающе и провокационно. Население глядело на них косо. Но совсем уже безумными выглядели легкие нарядные платья броских цветов, шелковые, вискозные и ситцевые, которые моя мама, да и некоторые её знакомые, перешивали из нижнего импортного белья, из комбинаций. Шикарные летние легкие платья. В те годы нельзя было даже подумать о том, что под любое платье женщина осмелится не надеть комбинацию. Сегодня их, по-моему, не носят даже бабушки. Но чтобы в нижнем белье гулять по улицам! В то  пуританское время такая выходка могла стоить отчаянной  дурочке не просто потери  репутации. Женщины попроще и нравом построже и за волосья могли оттягать. Так вот мама с подружкой Ритой нашли какой-то источник, где можно было недорого купить чешские, польские и английские комбинации. Они были, в отличие от советских, сшиты так, что если их малость подправить, то они превращались в нарядные лёгкие платья вроде сарафанов. Такая вот забавная мода была. И, кстати, мама мне рассказывала, что ходили в перешитых шикарных комбинациях-платьях поболее тысячи молодых женщин. И никому непосвященному в голову не могло прийти, какую наглость позволяли себе полячки и зараженные их новаторством русские, немки, кореянки, переселенцы из Прибалтики и юные казашки. Но общую серость обыденной жизни модницы нарушить не смогли и в целом счастливый внутри советский народ и места, где он жил, смотрелись уныло. До сих пор страсть к скромности и серой (в полосочку и клеточку) усредненности советского  народа за рубежом путали и сейчас путают с убогостью существования нашего в СССР. И крупно в этом ошибаются. Жизнь была счастливой, яркой внутри всех советских, духовной и душевной, а будущее  виделось светлым и благостным как земной рай.

Сейчас все, к сожалению, перевернулось с ног на голову. С точностью до  «наоборот». Яркое вылезло наружу, а серость засосалась внутрь наших, свободных, демократичных граждан, которые искренне думают, что при капитализме, хоть и местного разлива, скопированном  интуитивно и наугад,    всё так и должно быть.

Глава семнадцатая

Новый, 1961 год  мы всей семьёй встретили красиво. В ноль часов взрослые приголубили шампанского.  Я – три стакана томатного сока. Съели всё, что влезло, спели новогоднюю песню про ёлочку, которая родилась в лесу. Мы на двух баянах с отцом играли, а пели все: Шурик, Зина, жена его молодая, тётя Панна, сестра бабушкина с мужем Виктором Фёдоровичем. И их сын Генка, шкет шестилетний. Потом отец  достал картонную коробку из-под кровати и высыпал на пол, прямо под ёлку, штук пятьдесят хлопушек с верёвочками, торчащими петлёй с одной стороны. В  хлопушках было конфетти разноцветное. Маленькие такие кружочки бумажные. Вот мы толпой рванули на улицу, растолкав по карманам хлопушки. Во дворе моей школы стояла огромная ёлка, рядом с ней десятиметровая горка. Сделали её  из снежных кубиков, вырезанных лопатами прямо из огромных сугробов. Какие-то дядьки из какого-то ЖЭКА. Мама сказала. Что это за «жека», я знать не знал, но горка получилась просто как испытательный полигон для смелых. Или для храбрых. Ступеньки сзади аккуратные, наверху площадка на пятерых взрослых или десяток маленьких. Скат залили из шланга водой и горка вышла, как каток. Хоть на коньках с неё катись. Ёлка вся была в фонарях ярких, а по бокам горки поставили маленькие, но мощные прожектора. Они освещали всё. Было почти как днём.

Народу во дворе школьном и вокруг него было огромное количество. Изо всех ближайших кварталов пришли все, кто не сильно напился и мог ходить самостоятельно. Они резвились, валили друг друга в снег, забрасывали знакомых и чужих плотными шариками из лёгкого снега, пели и танцевали под чей-то звонкий аккордеон, пили шампанское и водку из прихваченных специально стаканов и закусывали яблоками. Яблоки и мандарины продавали перед Новым годом прямо с машин на многих улицах тоннами.

Ну и, конечно, всё лезли на горку. Напротив неё школьные ворота были открыты, а дорога ледяная вылетала за них далеко на улицу. Я заметил швыряющих снежками в кого попало Носа и Жука.

– Эй, Жук! – заорал я, победив трель аккордеона. – Давайте ко мне! У меня хлопушек десять штук.

– У нас тоже все карманы набиты ими! – на бегу ко мне кричал Нос. – Давайте все вместе пальнём. На раз, два, три!

Мы залезли по ступенькам на площадку и стали стрелять. Из хлопушек вместе с конфетти вылетало маленькое желтое пламя и от этого становилось шумно и красиво. Конфетти взлетали метра на два вверх кучкой, а потом как в сказке волшебные пёстрые снежинки  рассыпались по сторонам и нежно ложились на снег, на людей, на санки с малышами, а остальные ветерок ночной уносил куда-то за прожекторы, в темноту. Все катались на кусках картона, фанеры или на том, в чём пришли. На штанах и платьях. Несло всех с горки со скоростью автомобиля на хорошей, гладкой трассе. Народ, крутясь по оси на быстром льду, пулей улетая вниз, заваливался-таки на бок и в таком виде – кто головой вперед, кто ногами, на спинах и животах – уносился в темноту за ворота. Особенно смешно катались пьяные. Лежа на спине, они стреляли на ходу из хлопушек, ухитрялись доставать из карманов новые, снова дергали за веревочку, а потом  суетливые и размашистые движения  скидывали их с дорожки ледяной и они улетали в сугробы сбоку от горки, зарываясь в снег почти целиком.

Было очень весело. Все обнимались, поздравлялись, угощали друг друга выпивкой и закуской, бегали хороводом вокруг ёлки. И трудно было отличить взрослых от детей. Все делали одно и то же. Потом прибежали опоздавшие с соседней улицы. Кто-то приволок несколько мотков красного и зеленого серпантина и уже минут через десять большинство  гулявших и веселящихся пытались выпутаться из объятий серпантиновых змей, громко хохоча и выкрикивая новогодние поздравления и пожелания.

По домам стали расходиться часам к трём. Очень уставшие и очень радостные. Пошли допивать и доедать всё припасённое к любимому празднику. Чтобы потом поспать с шести до двенадцати и идти обратно на школьный двор с вениками, лопатами и  мешками. Убирать всё, что оставили после себя  весёлой  праздничной ночью: кожуру от мандаринов, огрызки яблок, пустые бутылки, конфетти, плотным разноцветным слоем укрывшие белый снег, потерянные варежки, шапки и шарфы. Все, кто гулял на школьном дворе пришли чистить место.

И это тоже делали весело, празднично, обнимаясь снова, поздравляясь и опохмеляясь шампанским.  Так встречали каждый новый год. И это нравилось всем. И только потому, что люди сами искренне нравились друг другу и наступившему Новому, от которого все ждали только добра и сбывающихся желаний.

Складывать в мешки огрызки, кожуру мандариновую и пустые бутылки не ходила только моя бабушка Стюра. Мы дождались грузовик, который объезжал с утра все места, где народ бушевал ночью, закидали в кузов мешки и замели снегом конфетти. Весной  ручьи унесут их в овраг рядом с дорожкой, сбегавшей  по склону к Тоболу. Оглядели большим хором площадку, на которой резвились, остались довольны чистотой  возвращённой, врезали по стаканчику шампанского, а дети слопали по здоровенной конфете «Гулливер» из огромного кулька, который кто-то, возможно сам Дед Мороз, подкинул с утра под ёлку. Ну, и по домам нехотя разошлись. Даже не нехотя, а неохотно. И только потому, что все без исключения обязаны были предельно активно прожить первый день года. Под активностью ничего другого кроме питья водки, уничтожения  салатов оливье, винегрета и селедки под шубой  в виду не имелось. Традицию допивать и доедать не дольше, чем за три дня  всё, что сами сдуру наварили и нарезали на неделю, не имел морального прав никто. Поэтому все ходячие  жители города два первых новогодних  дня метались с кастрюльками и бутылками по соседям, родственникам и знакомым, потом их же радостно принимали  у себя дома и пели песни, пили, ели, и танцевали до тошноты. После чего третьего января на работу все приходили мятые, мрачные и болеющие головой. Да и расстройством кишечника тоже. И эти последствия считались идеальным итогом чествования одного из самых заветных праздников.

Мы своей бригадой сели за стол, который бабушка накрыла снова так, будто всё только должно было начаться. Но мы поклевали всякую вкуснятину без особого усердия. Пить, кроме меня, не стали. А я доконал до опустошения трехлитровую банку томатного. Тут, конечно, все тихо спели какую-то взрослую, незнакомую грустную песню и стали молча думать каждый о своем, впадая в полузабытьё.

А часа в три дня пришла тётя Оля с подвального этажа, принесла бутылку водки и пирог с рыбой. Она всех подряд поцеловала в щёчки, пожелала всем много всякого хорошего и поинтересовалась у наших после законной процедуры целования:

– А слыхали, небось, уже, что у нас деньги отменили? Мишка мой по радио слышал. С первого января.

– Дурь полная! – изумился Шурик, брат отцовский. – Я час назад ходил в магазин за халвой и лимонадом. Купил за деньги. И сдачу дали деньгами, а не воздушным поцелуем. Вот сдача.

Он вынул из кармана шестнадцать рублей и семьдесят копеек.

– Ну, Мишка мой не идиот же, хоть и безногий, – обиделась тётя Оля. – Он трезвый с утра, как дитё малое. Двести граммов всего поутру принял. Для него это – ровно и не пил ничего. Левитан сказал так, что, мол, деньги это пережиток царизма и капитализма. А мы уже на пороге коммунистического настоящего. И первый признак того – нет больше денег, как и обещали. Все же знаете – при коммунизме денег не будет. Бери всё, сколько надо тебе задаром. Но больше, чем нужно – не хапай. Вот оно и пришло, светлое будущее. И подгадали-то правильно. С первого дня Нового года наступает закономерный коммунизм.

Отец включил радио погромче и задумчиво сказал:

– Как-то это всё не стыкуется ни с чем. Особенно с экономикой. В ней пока ещё дыры латать да латать. Сельское хозяйство весь прогресс назад тянет. Целину вон подняли за четыре года, а урожаев нет. Зерно за деньги завозим из Канады. Коровы, свиньи и бараны мрут тоннами от болезней и морозов. Да и кормов мы мало делаем. Не хватает. Какой тут к черту коммунизм! Нет. Что-то тут не то. Пойду позвоню в редакцию дежурному выпускающему.

И он без шапки, в пальто и ботинках пошел в двадцатипятиградусную зиму

к магазину сбежавшего от советской власти во Францию купца Садчикова, возле которого имелась будка с телефоном-автоматом.

– Ну, мы пойдем пока домой, – бодро сказала тетя Панна. – Подготовим всё и ждём вас к шести часам.

Они оделись, укутали шестилетнего Генку в толстое пальто ниже колен, валенки, ушанку с опущенными ушами, обвязали вокруг поднятого воротника шарфом, оставив на виду только глаза, и помахав нам прощально, исчезли.

– Прямо вот разогнались они всем всё бесплатно раздавать. – мрачно сказала бабушка. – Чего они тогда налоги подоходные с трудящихся высчитывают? Эти деньги куда идут? Государству. Значит оно, государство, у нас денежки забирает за надобностью. Нужны, стало быть, ему денежки наши. А тут оно их  какого-то лешего берет и отменяет. Вот неказистость где лежит. Враньё всё это.

Тётя Оля обиделась, фыркнула, закатила глаза. Мол, отсталые вы все. Радио не слушаете. И стала быстро удаляться к двери, оставив в комнате длинную осмысленную фразу.

– Поднос из-под пирога, Стюра, завтра занесешь. Толик с Галкой придут к вечеру. Новый испеку. Рыбы Мишка мой со своими дружками-калеками из лунок на Тоболе надергал килограммов пять. Тебе дам мороженую. Если после всех гостей останется чего. Занесу.

В дверях они в прямом смысле слова столкнулись с отцом. Причем  тёте Оле не повезло больше. Она быстро уходила, а батя стремительно влетал. Крупнее тёти Оли он был раза в три. Поэтому тётя взвизгнула от тяжелого толчка, оторвалась от пола и её свободный неуправляемый полет должен был закончиться на столе, в тарелках с винегретом и холодцом. Но отец-то у меня был перворазрядником по лыжам. Бегал очень быстро. И, хотя сейчас на ногах лыж он не имел, но возле стола оказался раньше и тётя Оля зависла над холодцом в его крепких руках. Вместо того, чтобы испугаться, она весело засмеялась, после чего развеселились все. Отец поставил её на пол и все мы стали обнимать их обоих и говорить всякие шутки. А когда отшутились и тётя Оля, осторожно, как разведчик, покинула комнату, отец сказал, глядя на маму.

– Аня, ты помнишь, что почти  год назад, весной, правительство издало какое-то  постановление Совета Министров СССР «Об изменении масштаба цен и замене ныне обращающихся денег новыми деньгами»?

Мама аж испугалась такой строгой, как приговор суда, формулировки и короткой перебежкой переместилась подальше от отца, на кровать. Села и замахала на него руками.

– Нет, конечно! Ты, Боря, с кем-то меня путаешь. Я знаю только, что главнее всех сейчас Хрущёв Никита …Э-э-э…

– Сергеевич, – отец сел рядом. – Я звонил сейчас выпускающему редактору нашему. Он сказал, что в свёрстанном номере уже стоит    постановление Совета Министров СССР «Об изменении масштаба цен и замене ныне обращающихся денег новыми деньгами» То же самое, что и в мае прошлого года. Только тогда они ещё собирались реформу делать, но не уточняли – когда. А тут – бац!  С 1 января! И за  один день сделали нам и девальвацию и деноминацию! Надрали-таки народ под звонким и доброжелательным названием.

Мы не знали слов, которые знал отец. В редакции он занимался экономикой сельского хозяйства, добросовестно выучил финансовую структуру советской экономики. И новость изложил он нам языком попроще: для серых масс годным и ясным.

– В общем, рубль – это с сегодняшнего дня десять копеек. Сто рублей – это десять рублей.

– И чего я куплю на десять копеек? Как вас кормить буду? – бабушка Стюра подняла фартук к губам. То есть, заволновалась и расстроилась.

– Да не в этом дело. Всё вы купите. Всех накормите, – отец сел на табуретку, оперся локтем о подоконник и глядел на небо. – Но только до тех пор, пока всё в магазинах будет и подорожает пока не втрое-четверо, а раза в два.

– А куда оно всё денется? В войне победили, к коммунизму идем, живём все лучше с каждым днём. Вон на холодильники «Саратов» очереди у людей на производствах из пяти человек состоят. То есть набрали уже все холодильников. А лет пять назад по двести человек в списках было. Вон, на Танькиной кондитерской фабрике…

– Это у меня теперь зарплата будет какая? – настороженно спросила мама.

– Сто тридцать рублей, – засмеялся отец. – У меня двести пятьдесят. Я ж заведующий отделом. В десять раз меньше. Но и стоить всё поначалу тоже будет в десять раз меньше. Ну, скажем, года два-три от силы.

– А пенсия моя, родимая? Мои шестьсот рублей дармовые тоже в десять раз уменьшатся? – баба Стюра аж за голову схватилась.

– Мама, всё уменьшается в  десять раз. И то, что мы получаем, и цены на товары. – Так ведь, Боря? Только почему два-три года всего? А дальше что?

Отец пригладил шевелюру. Волны темно-каштанового волоса взбрыкнули вихрами и плавно улеглись на места.

– Есть у меня предчувствие, что реформу эту сделали совсем не для удобства народа. Это мы в редакции толпой умников наших обсудим завтра. Но мне кажется, государству надо из чего-то выкрутиться. Есть тут какая-то хитрость, ядрёна вошь!

– Боря! – воскликнула моя аристократическая мама учительским голосом. – Ребенок слушает. Слова приличные выбирай.

– Мам, я про ядрёну вошь слушаю и в городе и во Владимировке. Вошь как вошь. Только крепкая, ядреная как квас у бабушки. Сами про квас так говорите.

– Вот смотри, Аня, – поднялся и начал грузно, с силой наступая каблуками на пол, ходить по комнате отец. – Был рубль, да?

– Был…– на всякий случай вздохнула мама. Отца она знала наизусть и понимала, что сейчас он чем-то сильно удивит.

– Есть у нас сейчас монета десятикопеечная? Есть. Но теперь она уже не десять копеек, а уменьшена в десять раз. Просто – взяли и в десять раз монету сократили. Сколько стало копеек?

– Да копейка одна, чего тут считать! – мрачно сказала бабушка,  тоже предчувствуя  не очень радостную  новость.

– А вот девять копеек где? Куда делись целых девять копеек? – засмеялся отец.

Все, и я тоже, начали думать: куда, действительно, пропали девять копеек.

Мне в голову ничего не прилетело, ни одной умной мысли. Бабушка высказалась, что их аннулировали. Ну, вроде просто отказались от каких-то девяти копеек. Не миллионы же. Мама сделала круглые глаза, потрясённая догадкой.

– У нас что, просто забрали их?

– А теперь прикинь масштаб. Миллиарды, триллионы десятикопеечных монет лишились девяти копеек и государство тихо, спокойно спрятало триллион раз по девять копеек в свой бездонный карман. Который после реформы сталинской сорок седьмого года стал худеть. Мы же почти задаром живём. Лечимся даром, учимся без денег. На курорты и в санатории путевки копеечные. Билеты на любой транспорт – гроши. Уголь для частного сектора почти ничего не стоит, за свет и квартплату с нас берут чисто символические суммы.

– Власть о нас заботится, Борис, – бабушка погрозила отцу пальцем. – Вон у нас в Польше как было?! Ничего бесплатного или дешевого. Только самое плохое. А так, напрягайся, вытягивай сам себя за волосы, как барон Мюнхгаузен. Всё есть, но все дорого. А в СССР чего нет? Всё есть. Но бесплатно или дёшево. А ты про какие-то девять копеек… Ну, подхитрило маленько государство. Так для нашей же пользы. Ещё дешевле всё будет, коли казна на миллиарды рублей пополнится.

– Да нет. Вряд ли простому народу деньгами, у народа же и отнятыми, будут райскую жизнь организовывать. Тут какой-то другой замысел. Более важный властям, чем благодать народная, – батя снова начал кудрявить волны красивого волоса. Волновался, значит. – С точки зрения власти, мы и так уже давно в раю живем. Водка простая – семнадцать рублей, московская – двадцать восемь рублей семьдесят копеек. Нигде в мире крепкие спиртные напитки не стоят такую мелочь. Рай! Тут государство замыслило что-то очень крупное для себя. Но что – непонятно пока. Понятно одно. Через пару лет наша налаженная, славная, простая и легкая обывательская жизнь начнет трещать по швам и разваливаться. Я не экономист. Но есть логика. Вот по ней, по логике, власть поимела с нас миллиарды рублей на свои дела. Увлечется ими и станет ей не до нас, бедолаг. Это, ребятушки, начало краха, чую я так. Краха  гарантированного приближения к светлому будущему. Хрущев в передовой статье в «Правде» уже намекал, что коммунизм будет в восьмидесятом году. Скоро он это ляпнет на ближайшем съезде КПСС. Точно. А съезд в октябре. На носу, можно сказать. Так я скажу, что фигу нам всем, а не коммунизм к восьмидесятому году. В это время мы как раз наоборот, будем искать, где купить пожрать и каким хреном оплачивать жизнь в государственных, да и в своих домах.

– Фу, Боря! Зачем так грубо при ребёнке?– мама вздохнула.

– Я не ребенок уже. – Обиделся я, хотя ничего из разговора и речи отца не понял толком.

Батя переобулся в валенки, которые ему Панька свалял, нацепил вместо шикарного своего драпового пальто телогрейку. Шапку он не носил, имея волос, густой и непродуваемый. Прихватил с собой только толстые вязанные из овечьей шерсти варежки, сделанные во Владимировке бабой Фросей. И пошел в сарай за деревянной лопатой – прокладывать свежую дорожку в снегу от ворот до дороги.

После него пришла тётя Оля, радостная и возбужденная.

– Вы уж не серчайте, милые мои, на дуру старую. Послушала Мишку свого полоумного. Тот сам толком не понял, чего радио говорило, а сам рассупонил смысл, как ему захотелось. Ну, про то, что деньги отменяются. У, заноза, а не мужик! Деньги-то просто уменьшились для удобства населения. Это я уже сама  радио слушала. Раньше на базар  тащила я сто рублей. Если мелкими, вот такая пачка. В кошелек не влезает. А теперь всего десять рубликов надо брать. И всё, что тебе надо, купишь. Получается, что всё подешевело. Без объявления  про снижение цен. Вот это, я понимаю, забота о советском народе! Умный и добрый дядька наш Хрущёв! Прямо под ручку с народом идет в коммунизм. На базаре обменный  ларёк поставили. И в центре города, возле почты. Пошли со мной, Стюра, менять гроши наши.

Мама достала из ридикюля свой большой желтый кожаный кошелёк, посчитала купюры и мелочь. Высыпала её на стол и задумалась.

– Мне  женщина, которая из бочки молоком на углу торгует, сдачу дала мелочью. Так… Вот двадцать копеек. Шесть штук. То есть по новому – двенадцать копеек. Вот пять штук по две копейки, всего, значит десять. Поменяют – дадут одну копейку. Девять копеек отдаю правительству, – она засмеялась тихо и не совсем весело. – А это – три монетки  по одной копейке.  Делим на десять и ничего не получаем. Ноль целых и три десятых копейки выходит. Таких денег не бывает. Выкидываем, стало быть. У кого копейка есть ещё?

– Ну, вот она, – тётя Оля сунула руку в карман фартука и выудила одну копейку. – Спичек коробку куплю.

– Выкинь к лешему, – бабушка моя забрала у подружки копейку и бросила её в мусорное ведро. – Она без надобности теперь.

– А сколько теперь спички будут стоить? – тётя Оля скорбным взглядом проводила полет копейки в отходы.

– Так же и будут. Копейку, – бабушка развеселилась. – А она, копейка сегодняшняя, это вчерашние десять копеек. В десять раз коробок, значит,

подорожал! Вот что получилось-то!

Мама испуганно сказала всем: – Так. Всё, Закончили эту самодеятельность. А то вы сейчас насчитаете тут. И так голова кругом кружится. Ничего не понятно пока. Бориса подождём. Он всё по полочкам разложит. Ай! Вру. Сегодня и он вряд ли точно сам знает. Вот завтра в редакции они пригласят для интервью специалиста из горфинотдела, тогда и обсудят, в чём нам, населению, выгода от такого  обмена.

Но бабушка с тётей Олей оделись потеплее, собрали все домашние деньги, даже заначки «на черный день» раздербанили и ушли на базар. В ларёк, где обмен шел. Вернулись они часа через четыре усталые. Ближе к вечеру возвратились. Видно, очередь была приличная. Отец намахался лопатой, выпил чаю, лёг на кровать с газетой «Известия», раскрыл её и через три  минуты отключился, опустив газету на лицо. От дыхания середина газеты вздувалась бугорком, опадала, снова подпрыгивала и опять падала, приглушая легкий батин храп.

Бабушка дала мне рубль. Маленький, раза в три меньше бывшего. Узкий, длинный, цвета  мутного, немытого медного таза.

– Вот тебе на кино, на мороженое, на халву, лимонад, семечки, двухлитровую банку томатного. А на остаток завтра сходишь на карусель с дружками.

– И что, мне рубля хватит? – я оторопел и, похоже, лицо моё поглупело основательно.

Бабушка моя вообще была весёлая, ироничная и неунывающая никогда. Ну, поэтому и засмеялась громко, хлопая в ладоши.

– Вишь ты, какой подарок народу подарили! На рубль неделю жить можно теперь. Если есть хлеб и запивать молоком. Ладно, поживем-поглядим, куда дунуло тёпленьким – на нас или наоборот. Иди, давай. На семь часов в клуб успеешь.

Я побежал, как на соревновании. Шустро. Было уже без десяти семь. Добежал за пять минут и сунул в маленькое окно кассы свой усечённый со всех сторон рубль.

– Один детский!

Токая женская рука в полукруглую дырку стекла кассы вытолкнула билет и горсть монет. На билете была напечатана цена – один рубль. Ручкой её перечеркнули и написали рядом: десять коп. Девяносто копеек я ссыпал в карман и он стал тяжелым.

– А кино какое идет? – я так заинтересовался экспериментом с новыми деньгами, что даже неважно было, что смотреть придется.

– Хорошее кино. Про оборону Ленинграда. «Балтийское небо», – крикнула кассирша. – Беги, третий звонок уже. На журнал опоздаешь.

Но я успел. Журнал был «Наука и техника». Понравился. И кино понравилось. Про войну мне все фильмы были по душе. Потому, что из них я узнавал, как и из каких мук складывалась наша победа.

После фильма я медленно шел домой и по дороге удивлялся тому, что посмотрел кино за десять копеек всего, а девяносто оставшихся  – это ж целый капитал. Или девять раз ещё в клуб сходить, или с пацанами завтра повеселиться на полную. С мороженым! Зимой, что всегда было кустанайской традицией и особенностью. Никакой холод не в силах был заставить городских подростков, да и многих взрослых, не есть мороженое. Ещё купим завтра с Носом и Жердью, а, может, и Жук пойдет с нами, двадцать пирожков с ливером. Они теперь должны стоить в десять раз меньше – всего четыре копейки штука. Четыре копейки – целый пирожок, вкусный до одурения, ароматный, всегда горячий. Продавщицы доставали их из большого темно-зеленого цилиндрического бачка, который стоял перед ними на обычной табуретке. Я прикинул, что ещё мы сможем набрать всего на девяносто копеек. Получалось просто очень много. Да если ещё у Носа или Жука будут копейки, так мы и карусели обойдем все три. Они в кустанайском парке и зимой крутились, и лимонада с конфетами употребим от пуза. От всей души.

Выходило так, что отец мой умный в этот раз ошибся. Вот же я на десяточек всего-то в кино сходил. И на завтра денег – завались. Да, погорячился батя. Зря государство наше ругал  с недоверием. А оно вон какой благородный и щедрый поступок совершило. Вон как простым людям уважение выказало. Значит,  будет коммунизм. Чего государству врать народу? Да на фига ему это нужно вообще?

Я успокоился сам и решил, что отец тоже сам попробует жить широко и раздольно за гроши мелкие, и сам поймет, что ошибся. И тоже станет жить и радоваться, что светлое будущее с нового года после такого подарка от правительства уже почти пришло. А и не пришло пока, то скоро прибежит.

Куда оно денется при такой любви народа к великому Ленину, и любви Ленина, который и в мавзолее – живее всех живых, к нам, к советским людям, которые идут строго по указанному им пути? Никуда не денется. Так и объясню отцу. Он умный. Он поймет и перед государством мысленно извинится за неправильное недоверие. Мне было хорошо и радостно. Впрочем, как всегда. Жить мне нравилось. А с новыми волшебными деньгами – вдвойне!

Глава восемнадцатая

Тянет, но я больше не буду писать о реформе 1961 года, которую тогдашняя советская власть так и струсило реформой назвать.

Нет, не могу удержаться.

Одно только скажу – батя мой, когда предположил, что всё это броское и фундаментальное реформенное дело нам, народу, боком выскочит и к краху приведет, вот он тогда крах и накаркал. А может, и не он, конечно. Может, так задумано было. А, скорее всего, задумано было с энтузиазмом и надеждами на процветание государства, но злые ветры, как всегда случалось с нашей большой страной, подули не туда. Поперек щерсти. Отец тогда мрачное будущее наше вычислил после въедливых расчетов в редакции со всем коллективом.

Приглашали на пресс-конференцию и какого-то валета козырного из экономического отдела обкома КПСС. Вот после этой посиделки с чаем, печеньем и шоколадными конфетами батя пришел злой и молчаливый. Мама с бабушкой его накормили ужином, но сами разговор не затевали. Ждали. Ну, отец поел крепенько, на душе у него отлегло временно и он спокойно  объяснил, почему вот эта прекрасная послевоенная жизнь начнет прокисать, как молоко в тепле, уже через пару лет.

Повторить, то, что он тогда говорил, я попросил его аж в 2000 году, когда мне уже самому перевалило за полтинник. Потому, что того, первого объяснения запомнить не мог в силу отсутствия взрослого ума. Вот как батя объяснил предвидение:

«Дело в том, что тогда, в шестьдесят первом, мало кто знал, что настоящая трагедия  произошла  с золотым содержанием рубля, не смотря на то, что он стал на десять копеек дороже доллара. А золотое содержание, собственно, и составляет ценность самой рублёвой бумажки. Так вот, вместо того, чтобы соответствовать двум с хвостиком грамма золота, рубль потянул всего на ноль целых, девять десятых грамма . В общем – обесценился рубль вдвое.

Потому и образовался в среднем более чем двукратный рост цен. А многое подорожало и в десять, и в сто раз.

Вот это и были  предвестники ухудшения жизни замечательной, к которой все привыкли как Великому советскому дару народу. Примеры, чтоб понятнее было, самые простые: если пучок зелени до реформы стоил пять копеек, то и после его продавали за те же  пять, но теперь уже новых. То же было и со спичками. Если раньше коробок стоил семь копеек старыми, то теперь он стал стоить одну копейку новыми. Намного дороже стали и телефонные звонки по уличному телефону-автомату: две новых копейки  вместо 15 копеек старых. Но  больше всего государство наварилось на газводе: цена стакана газированной воды – три копейки с сиропом и  копейка без сиропа осталась неизменной. Поднялась, стало быть, в десять раз.

Рост цен не ограничился этим первым скачком, а продолжался и в последующие годы. Цены на базарную, например, картошку в к 1964 году по сравнению с дореформенными взлетели аж в триста пятьдесят раз с лишним. Ну и, главное – в десятки раз дороже стало всё импортное.

И общество потихоньку стало расслаиваться на тех, кто может позволить себе покупать дорогое, и на остальных, обречённых иметь дешевый и не очень качественный магазинный ширпотреб. Отсюда снова попёрли все недостатки людские, которых при устоявшемся  реальном социалистическом равенстве практически уже не стало: зависть, жадность, чувство превосходства у одних и униженности у других. Вот с этого крах и начался. Результаты мы все видим. И имеем их только в тягость. Так хрущевская денежная реформа подложила мину замедленного действия под экономику СССР. Спустя три десятилетия после знаменитого постановления о замене денег могущественная страна прекратила свое существование. Причин тому с годами нацеплялось много, но эта была главная. Толчковая».

Всё. Батя высказался. Я добавлять ничего не буду. Вы всё, чего бы не хотелось видеть, видите и, к сожалению, имеете.

***

Поэтому вернемся назад. В мой отрывок существования от семи до тринадцати лет, когда мне лично было счастливо и радостно жить. Потому, что нам, пацанам и девчонкам той эпохи плевать было и на реформу, и на международную политику, на всякие железные и шелковые занавесы, а также на все существующие правительства и их величественные глупости, да грандиозные проделки, оформленные под стремление к дальнейшему процветанию.

На  январских каникулах пришел ко мне утром весёлый Жук с фингалом под хитрым глазом и с лыжами. Он был в фуфайке, ушанке и валенках. Между фуфайкой и тёплой обувкой  проглядывались стёганные ватные штаны. За плечами у Жука болтался туристический рюкзак, тощий как он сам, но хранивший в недрах своих стандартный наш набор для путешествий. Хлеб, соль, воду и пять луковиц.

– Синюху кто подарил? – ткнул я пальцем в фингал.

Жук взвыл, но обижаться передумал. Потому, что имел дело ко мне поважнее. Он сунул в карман фуфайки толстые овечьи варежки и сел на порог, вцепившись в короткие свои лыжи и бамбуковые палки.

– Это мне братан младшой, Витюня, въехал ботинком. – Жук нежно погладил синяк. – Метнул через всю комнату и, гад, попал. Да псих ненормальный! Я ему сказал, что у него ноги кривые потому, что он жрёт много хлеба с маслом. Булку за раз может зажевать. И масла полкило. И чтобы он завязывал это обжорство, хоть мама и работает на молочном заводе. На Витька нашего, блин, всё ворованное масло уходит. Несправедливо.

– А тебе что, на лыжах легче ходить, чем просто в валенках? Ты, видать и спишь – лыжи не снимаешь. И щтаны стёганные, -укусил я друга нежно, уважительно.

Жук едкость пропустил, вроде не заметил. И доложил, зачем пришел в такой «боевой» униформе.

– Мы на каникулах собирались двинуть в воинскую часть к друзьям солдатам? Они нас обещали научить стрелять из карабина СКС? Хочешь пострелять? У них там мишени стоят в виде фигур вражеских. Фанерные. Все в дырках. Сам же ты и сблатовал всех нас в часть на лыжах сбегать, когда каникулы начнутся. Забыл что ли?

И тут я вспомнил. Идея была моя. Точно. Нос согласился с радостью. Жердь просто не отказался. По-дружески. Хотя дальних путешествий не любил. Военный городок ПВО с радарами и высотомерами стоял в чистом поле за двадцать почти километров от города. Летом мы к солдатам и пешком ходили, и на великах  ездили. Военные нас любили почему-то. Кормили. Пускали в радары, на радиостанцию, ночевать оставляли и играли с нами в  «дурака» до полуночи. Устав заставляли учить. На будущее.

Потому мы к ним и зимой три раза  бегали. На лыжах. Они у нас были широкие и короткие. На сыромятные ремни крепились к валенкам. Хороший транспорт такие лыжи. Особенно там, где лыжни нет. Не тонули в снегу и не просили широкого шага. Можно было и быстро бежать без напряжения, а хочешь – иди коротким шагом. Как пешком. Лыжи наши почти ничего не весили. Не то, что длинные гоночные. Те как гири на ногах висели, да и разворачиваться на них – целая работа. А без лыжни бежать на длинных и узких –  вообще пытка.

– А Нос где? А Жердь? – я стал собираться. Тоже надел ватные штаны. Рубашку фланелевую, а на неё свитер. Баба Фрося связала  из собачей шерсти. Когда две здоровенных собаки линяли во дворе, они цепями своими сгребали осыпавшуюся шерсть в кучки. Бабушка их собирала, чесала, потом толстые нитки из неё крутила на веретено. У неё деревянная установка для этого дела имелась. Дед сделал. Весной, после того как собаки облезут полностью, она начинала всем вязать тёплые свитера, носки и шарфы. Я уже обулся в свои валенки, дратвой подшитые к толстой подошве, плотно валяной, а тут баба Стюра пришла из сарая. Огурцов принесла соленых из погреба и кастрюльку капусты квашеной. Щи варить собиралась.

– Куда несёт вас, родимцев стогнидных? – спросила она вежливо. – Далеко не убегайте. Радио обещало буран с метелью на сегодня и двадцать пять градусов с ветерком.

– Ба! – успокоил я бабушку.– Мы на Тобол. С обрыва покатаемся и к вечеру – по домам. А чего сидеть в избе на каникулах?

– И то!– согласилась баба Стюра. – Фуфайку надень желтую. Она потеплее будет. Шарф собачий намотай. Варежки вон те, серые, тёплые. Ну и рюкзачок тоже с едой. Вон, Толик же взял. А я тебе его сейчас быстренько соберу.

И она ушла в сени резать хлеб, сыпать в кулёк соль и укладывать лук. Стукнула дверь калитки и внизу, под окнами прошли голоса прямо к крыльцу. Это подоспели Нос и Жердь. Жук, видно, к ним сначала забежал. Они поднялись в комнату без лыж, но в одежде, которую можно было носить на Северном полюсе. В ней они смотрелись как отъевшиеся молодые свинки, которые с трудом поворачивались от избытка сала. Нос с Жердью тоже старались не делать лишних движений, поскольку масса всего пододетого под фуфайки и штаны, да ещё огромные, до колен, валенки,  делали их похожими на неподвижные  скульптуры Иванов-Царевичей, заколдованных Бабой Ягой или кем-то ещё позлее. За спинами у них болтались рюкзаки более пухлые, чем у Жука.

Нос поймал мой изумленный взгляд и сказал гордо, что он читал в книжке про полярников, что они даже за пять километров на рыбалку к полынье одеваются как под тяжелое испытание ветром, морозом и метелью. И что лучше пример брать с героев севера, чем с нас, дураков.

Через полчаса мы, сопровождающие бабушкиными напутствиями кататься аккуратно и не лезть на лёд, а также греться, толкаясь друг с другом, спустились с крыльца, привязали и затянули покрепче сыромятину на валенки и лёгким накатом двинулись вниз по улице к мосту через Тобол. А с него – в любимую, таинственную, бесконечную и прекрасную снежную степь.

На мосту мы остановились.

– Блин! – Жердь посмотрел через перила вниз. Как стол, на который пролили варенье, бывает облеплен мухами, ценителями сладкого, так и лёд под мостом был облеплен рыбаками. Они сидели плотно и кучно как  за праздничным столом, но стол этот был круглым, а круг в диаметре приближался к ста метрам. Тобол в этом месте разлился, может метров на пятьсот.– Как они сюда всю рыбу сманили? Глядите, нигде больше и нет никого. Два мужика откололись от этого сплоченного коллектива, сидят в стороне. Чего не идут в кучу? Странно…

– А вы гляньте, какой обалденный спуск идет от начала моста! – я подкатился к краю и глянул вниз. Это был прекрасный  спуск. Длиной метров в триста. А высота моста от его дороги до берега Тобола – сорок метров. Склон не то, чтобы крутой, но и не пологий. Скорость можно набрать аховую. – Катнёмся?

-А к солдатам когда? Успеем?– Жук разглядывал мужиков на льду и зевал.

Но если бы смотрел художник, то он определил бы картинку на льду как натюрморт. Потому, что вполне живые рыбаки напоминали мумии, которых я насмотрелся в Детской Энциклопедии. Они напялили на себя несколько слоёв всяких одежд, а на некоторых было по две шапки. Одна вязанная снизу, а поверху – пухлая волосатая ушанка. Двигаться эти любители зимней  рыбы и рыбалки могли только в двух режимах. Подергивать мормышку – первый режим. Вытаскивать из лунки рыбешку и, повернувшись всем корпусом влево или вправо, снять её с крючка и уронить на лёд – режим второй. Третий вариант движения этих «мумий» использовался реже, но труда требовал большего. Временами то один, то другой стягивал зубами с ладони брезентовую варежку, в которую была вставлена толстая шерстяная, проталкивал ладонь за пазуху и доставал фляжку с водкой или спиртом. Откручивал крышку, закрепив посудину между коленками. Потом её выдёргивал, отклонялся назад и полусогнутую руку с фляжкой размещал сверху надо ртом. Заливал спирт струйкой в себя и совершал полный обратный процесс. Прятал фляжку, зубами натягивал на руку варежку, поднимал мормышку, разгонял в лунке тонкий ледок брезентовым большим пальцем и снова застывал. Какой должна быть страсть к ловле окуньков длиной в два пальца, чтобы терпеть ветер, почти тридцатиградусную холодрыгу и многочасовую скованность в движениях, объяснить мог, наверное, только какой-нибудь крупный учёный-психиатр.

– А давай катнёмся! – смело выкрикнул Нос, уперся подмышками в верхушки лыжных палок, крутнулся и с толчка вылетел на край ската.– Полетели!

Он разогнался так быстро, что я подъехал к склону, когда Нос  был почти внизу. После него остался глубокий, иногда виляющий след. Через три минуты мы все, наглотавшись ледяного воздуха, проморозив легкие, горло и носы встречным ледяным ветром, стояли возле рыбаков. Интересно было наблюдать за ними не сверху, а стоя рядом. Мы потихоньку, чтобы не злить мужиков, которые изо всех сил охраняли рыбий покой, чтобы выдернуть чебачка или окуня из родной стихии и заморозить на льду, стали ходить от одного к другому. Рыбаки эти были молчаливые и полностью погруженные в процесс. Лица у всех были красными от холода и ветра, Похоже, что сидели они тут с рассвета и будут сидеть до заката.

Бабушка Стюра мне давно уже, правда, когда мы с пацанами летом с удочками бегали на Тобол, совсем не  в шутку советовала ловить простой удочкой, у которой удилище из длинной ветки, леска обыкновенная, копеечная, один стандартный крючок, самодельные грузило из кусочка свинца и поплавок из пробки со вставленным в него пером от гуся. Она объяснила мне так, что люди, имеющие дорогие хитромудрые причиндалы для рыбалки: удилища раздвижные, лески под цвет воды, не заметные рыбе, да ещё наборы отштампованных крючков из нержавейки, специальную прикормку, всякие сачки для вывода рыбы, коробки с двадцатью всевозможными поплавками, раздвижные стулья и фабричные подставки под удилища, которых всегда минимально  пять, – это просто фанатики. То есть, двинутые на всю башку. И что вообще любой фанатизм убирает у человека весь остальной полезный комплект интересов и делает его кособоким, неразвитым и злым на всех, кто не разделяет его захватывающей любви к тому, во что он вляпался по уши.

– Всего надо делать и иметь в меру,– сказала бабушка Стюра. – А мера эта правильная, если ты с удовольствием имеешь только то, что есть и не  затариваешь себя кучей модных, но не очень нужных вещей. Если делаешь ещё много разных дел и ни одно из них не отнимает у тебя интерес к разнообразной жизни.

Мудрая у меня была бабушка. Справедливая, честная и разборчивая в делах и людях.

Мы уже примерно двадцать минут бродили между этих закоченевших изваяний в брезентовых накидках и толстых шубах под ними. И никто нас не видел в упор, как нормальные здоровые люди не видят нигде никаких привидений и злых духов. Но Жердь остановился вдруг, широко открыл рот, долго пытался, но наконец громко, звонко и затяжно чихнул подряд три раза. Над простором ледяного Тобола его чих повис как сигнал военной сирены и расколдовал большинство мужиков, завороженных азартным  гипнотизированием своих лунок.

– О! Пацаны! – воскликнул хорошо подогретый изнутри спиртом рыбак в овечьем тулупе с голубой мормышкой в сиреневой пуховой варежке. – Рыбы надо? Возьмите рыбу. Видите, сто штук поймал. Она замороженная, не растает в рюкзаках. Возьмите. Мне столько не надо. Я один живу. Да и не ем почти рыбу-то…

– Берем? – спросил меня Жук.

– Спасибо, дяденька! Нам пригодится, – Я собрал со снега штук десять скрюченных окуньков.

– Эй! Ребятки! – крикнул какой-то рыбак издалека. От множества одежд он выглядел бесформенно и страшновато. – И у меня берите. Я тут наловил столько, что жена из дому выгонит. Ей же чистить! Возьмите, а! Вкусный чебачок. Только здесь такой водится. В других речках похуже. Берите, сколько хотите!

Нос поехал к мужику и накидал в рюкзак штук двадцать.

В общем, остальные вскоре тоже очнулись и все заставили нас взять у каждого понемногу.  Мы рыбаков поблагодарили, пожали руки почти всем и попрощались.

Можно было подняться на мост, но мы пошли прямо по заснеженному льду наискось через реку к посёлку Затоболовка, чтобы оттуда выйти к развилке двух трасс и между ними выбраться на целину, в степь, на которой почти за двадцать километров от развилки базировалась воинская часть ПВО с радарами и высотомерами. Одно из наших заветных мест, куда всегда тянуло, где было интересно и где чувствовалось, что хоть и не солдаты мы, но парни уже взрослые, способные уже, если вдруг что – надежно защитить Родину.

Шли мы коротким скольжением. Почти как пешком шли, без лыж. Да спешить-то особенно и не требовалось. А и требовалось  бы – так по такому рыхлому насту шибко не ускоришься даже на наших, специально сделанных  для снежного бездорожья лыжах. Идти таким способом надо было около трёх часов. Нормально. Будем на КПП часам к пяти вечера. Как раз пересменка  будет у них на дежурствах боевых. На радарах,  высотомерах, у дневальных и обслуги. Погуляем по машинам с техникой, полюбуемся, насладимся, а потом ужинать. А часов в восемь пойдем домой. Направление знаем чётко. Не в первый раз в части. Километров за пятнадцать вечером кустанайские огни как маяк работают. Город стоит на бугре и свет всех его уличных фонарей, витрин и лампочек в окнах издалека виден как один огромный прожектор. Свет взлетает над дорогами и домами метров на пятьдесят, а то и выше. Идешь на это громадное озеро света и всё время смотришь на его переливы. Завораживает так, что отвернуться просто невозможно.

Снег под лыжами шуршал как мелкий дождь на асфальте. Если бы не сопение наше и кряхтение на ходу – только этот шелест и слышно было бы. Ну, да ладно. Сопение и тяжеловатое дыхание получалось от того, что мы катили на лыжах не только себя, но ещё и килограммов по семь утепленных шмоток, довольно увесистые палки лыжные плюс рюкзаки, набитые доверху. Там, внизу, лежали завернутые в тряпочку хлеб, соль и лук, а сверху – рыба мёрзлая. Килограмма по три у каждого. Но мы не тягость имели от перегруза и глубокого снега, а удовольствие. Потому что, одно дело взрослеть, вцепившись в мамину юбку и с восьми вечера плавно сливаться с полусонным домашним  уютом, когда ублажает тебя теплом натопленная голландская круглая печка. И когда бабушка, совсем молодая от лучей лампочки, прикрытой  светло-розовым абажуром, поет вполголоса протяжную польскую песню про любовь. Мама шьёт, а отец пишет что-то важное для своей газеты.

А совсем другое взросление, если зарабатывается оно  в напряжении всяких испытаний тела и силы воли, опасных и не очень. А то и просто трудных.

Мне и Шурик, брат батин, и тренер сто раз повторяли, что всё трудное – самое полезное для души человеческой. Оно вбивает в душу, в голову, да и во всё тело понимание того, что ты сильнее всего, что подкидывает тебе жизнь для проверки: годен ты для мужской жизни или обречён остаться просто существом мужского пола. А если ты покрепче, чем всё, чем треплет тебя любая природная или людская сила, то побеждаешь ты, а не тебя пригибают. А вот победа над невзгодами и собой – это не просто забава для настоящих мужчин. Это тот корень, через который от всей земли идет в тебя вера, сила, воля, ум и разум. А к старости может появиться и мудрость. Если доживешь, конечно. Мне казалось, что старость – это такая недосягаемо далёкая штука! Как звезда какая-нибудь в Туманности Андромеды.

…Лиловое марево над снегом у горизонта настораживало. Мы много мотались зимой по степи и всегда такой отсвет от линии, соединяющей небо с землёй, приносил непогоду. То буран, то метель. Или сильный ветер. Иногда – всё в одной посуде сразу.

– Слышь, Жук! – сказал я, не оборачиваясь. – Скоро что- то будет. Не то, что нам надо.

У Жука было чутьё на опасность. Он всегда первым чуял, что сейчас будет драка. И постоянно настраивался перед любым нашим намечающимся приключением. Он настраивался, а мы глядели на него и ждали. Он говорил, например:

– Да, ништяк, проскочим.

И мы были уверены, и проскакивали.

А бывало, что Жук произносил только пару слов:

– Не покатит, не пофартит.

И мы от этой опасности уходили в сторону. Жук не ошибался никогда. Природный дар был у пацана – когда надо дергать судьбу за хвост, а когда притихнуть и не рыпаться.

Сейчас Жук остановился, глядел на горизонт, лиловый изгиб земли его не обрадовал. На морде нарисовалось всё сразу. Потом он посмотрел вверх и помрачнел  окончательно. Снял варежку, послюнявил палец и поднял над головой. Подержал, а когда опустил, то шепотом произнёс, закрыв глаза.

– Назад мы уже не сможем повернуть. Далеко ушли. А вперед идти – страшно. Скоро начнется такое, что лучше сдохнуть сейчас и не ждать, когда нас степь сама похоронит. Будут ураган, пурга, метель с бураном беспросветные.

– Идти надо вперед, – сказал Нос уверенно.

– Вперед, конечно. Прямо по курсу, – подтвердил Жердь.

– Ну, готовимся к худшему, – закончил я обсуждение наших будущих действий. – Проверили все крепления на лыжах. Палки петлями два раза обернули вокруг рук, шапки завязали потуже, шарфы намотали до глаз, чтоб носы закрытые были. Идем гуськом. Я первый, Нос за мной, потом Жук и Жердь. Тогда на него меньше давление ветра будет. Он у нас не любитель лыж. Свалит нафиг ветром. Иди, Жердь, последним.

Минут двадцать мы шли спокойно, ровно. И ждали. До воинской части оставался десяток километров, но метель с бураном могли растянуть нам эти километры раза в три.

Всё началось внезапно, несмотря на напряженное ожидание. За минуту стало темно и холодно. Это мощный ветер с севера притащил с собой лавину снега, который нёсся над землей с нудным свистящим завыванием. Эта бесконечная снежная лента была выше нас. Как ни сгибайся, ты всё равно был в её середине. Дуло так, что приходилось ложиться грудью на летящий внутри урагана снег. Вой ветра и сама пурга пугали. Хотелось лечь на снег, выставить палки перед собой, воткнуть их и надеяться, что тебя не поднимет с наста вверх и не унесёт чёрт знает куда ещё живым, а после уронит с высоты и убьёт. Но лечь было невозможно. Как ни клонились мы к земле, ураган поднимал нас до вертикального положения. Мы снова падали на ветер всем телом, но коснуться земли было невозможно. Движение наше почти остановилось. Минут за двадцать мы продвинулись на десять шагов, не больше. Снег был во рту, залеплял глаза, влезал под шарфы, фуфайки и шапки. Валенки стали тяжелыми как утюги угольные, потому, что снег влез в них до самых щиколоток и шерстяные носки стали мокнуть сверху и сырость эта медленно опускалась до самых подошв.

Разговаривать было бессмысленно. К волчьему вою ветра добавился звенящий шум несущихся с бешеной скоростью снежинок бурана, которого не было ещё пять минут назад. Стена снега, несущегося со скоростью самолёта над землёй, соединилась с такой же стеной, сделанной из бурана. И видимость пути исчезла окончательно. Мы понимали только то, что пока ещё идем и не падаем, но вот куда идем, стало непонятно. Казалось, что движемся прямо. Но если сделать поправку на ураган, который всё же сносил в сторону, чуть левее, то мы шли уже в пустоту. Странное было ощущение: вроде и не ночь ещё, а вечер, и то ранний, когда светло на улице, а шли мы в  непроглядной темени. Темно сверху. Ни неба не видно, ни облаков под ним, близких к земле. Темно впереди и сзади. И не ясно – от чего. Страшный общий гул от всего, что летело, дуло, кружилось, взмывало вверх и обрушивалось на головы килограммами снега, который падал и мимо голов на наш путь, теперь уже совсем неизвестный, всё это вместе с визгом позёмки, стоном метели и шипящим, как тысячи змей, шорохом буранного снега создавало не иллюзию, а вполне реалистическую картину конца света, о котором мне часто говорила баба Стюра. Она в него верила тогда одна, а сегодня, сейчас и я в него поверил, да и пацаны мои тоже вряд ли думали о том, что они попали в привычное и обычное приключение.

Я с трудом остановился, уперевшись палками впереди себя, и стоял с наклоном в сорок пять градусов. Прямо стоять не получалось. Могло уронить назад. Жук и Нос тоже встали. Мы с трудом разглядели друг друга. Понимали, что это мы, поскольку других тут быть не могло, но сказать конкретно, что это вот Жук, а это Нос, я бы с уверенностью не рискнул. Это были два снеговика, только без морковок вместо носов. Мы молча глядели друг на друга и единственное, что можно было понять по осанкам и блестящим от холодных слёз глазам, – всем было страшно. Сам я отловил себя на мгновенно мелькнувшей мысли, что я испытываю не просто страх, а ужас.

По-моему, друзья мои чувствовали то же самое.

Передохнули. Надо было пробиваться дальше. Хотя все уже поняли, что нас сдуло в сторону. Влево. А вот когда надо повернуть вправо и куда именно двигаться, ни я не знал, да и никто не понимал тоже. Мы уже собрались идти. Легли на ветер грудью и готовы были оттолкнуться палками, когда вдруг Нос стал махать руками и, оглядываться и показывать рукой назад. Вот тут все всё поняли и остолбенели от неожиданного и противного, липкого, как жижа в помойке, страха. С нами не было четвертого – Жердя.

– Жердь!!! – заорали мы вслед пурге и ветру. Они летели именно туда, назад, где мог потеряться Толик.

Жук развернулся и его мгновенно унесло в обратную сторону. Через три метра его уже не было видно. Мы с Носом посмотрели друг другу в глаза. Я в его взгляде отчетливо увидел животный страх. Наверное в моих глазах он разглядел то же самое. Мы быстро отвели в сторону взгляды и, подпрыгнув, развернулись спиной к ветру, поземке, бурану и метели. И нас подхватила дикая сила дикой природы и как вату метнула туда, куда летел ураган. А ещё через минуту, а, может быть, через три, сила пурги уронила нас на снег и волоком потащила вперед. Сколько катились мы на животах – не помню. Несло так, что даже лыжи, болтавшиеся позади, не помогли затормозить этот полет по ровному снегу. Не понятно было всё. Куда несет, сколько метров тащило нас назад и можно ли подняться снова. Вдруг мы оба ударились обо что-то большое и мягкое, чем создали дополнительно беспросветное облако снежной пыли. Когда её унесло от нас подальше, мы с Носом сообразили, что ударились об Жука. Жук издал предельно возможный в этих условиях вопль, который удалось расслышать.

– Жердь сзади меня! Я в него уперся.

– Жердь, идти можешь? – заорал я. И, наверное, потому, что орал по ветру, Жердь меня услышал и замахал рукой, показывая вперёд. Это на языке перепуганных насмерть, но не сдающихся путешественников, означало: «Нормально всё. Могу идти».

Не буду рассказывать, как мы поднимались на ноги и пытались снова гуськом сдвинуться с места. Это долго и однообразно. Но через десять минут нам это удалось. Мы прошли метров сто, не больше. Потом встали кругом, прислонились шапками друг к другу и я прокричал:

– Надо двигать направо. Нас унесло в сторону. Пойдем прямо – промахнемся. В часть не попадем. А буран с пургой не кончатся через час-то. И мы тут и сдохнем. И хрен нас до весны найдут. Засыплет так, что будем как обычные сугробы  выглядеть. Никто и не догадается, что под снегом трупы.

– Пошли! – махнул рукой вправо Жук.

Я плюнул переполнившей рот слюной по ветру и слюна в полёте застыла. Улетела в темноту ледяным шариком.

– Давай, двигай, Чарли, как раньше – первым! – крикнул Нос. – А ты, Жердь, встань перед Жуком. Жук последним пойдет.

Я ещё раз поглядел на небо. Оно стало темнее. Значит, уже настоящий вечер. И до темна нам надо было постараться убежать от погибели. То есть найти воинскую часть. Или всем – гроб без музыки и нормальной человеческой могилы.

– Погнали! – махнул я палкой вправо. Ветер тут же прибил палку к земле.

Мы согнулись как больные радикулитом, выматерились с чувством для возрождения боевого духа. И пошли. Падая, матерясь, вставая и, матерясь, падая, снова вставая, припадая на колени, заваливаясь набок и поднимаясь с трудом…

Но пошли.

Глава  девятнадцатая

Пошли. Палками бамбуковыми я пытался упираться двумя с одной, левой, стороны. Потому, что развернулись мы вправо и пурга с бураном, вьюгой, позёмкой и ветром бешеным теперь измывались над нами сбоку. Пацаны сделали то же самое, но эффекта такой трюк не дал. Наклоняться боком на две палки, ложась на ветер ребром, оказалось хуже. Устойчивость пропала напрочь. Мы валились  на правый бок, высоко задирая  лыжи, которые пурга сразу начинала крутить как пропеллеры и ветер винтом вращал наши детские в общем-то тела. Вращались мы почти на голове, пытаясь остриём палок вонзиться в снег и упасть. Вот это удавалось, хотя и с трудом. Под одеждой чувствовалась влага. То ли пот это был от перенапряга, то ли снег таял на ещё тёплых животах.

Одно из падений  снесло нас в кучу. Лежали мы друг на друге частями, а другими частями тела старались разъединиться. Получалось неважно. Носа сдуло сверху. Он на мне дергался во все стороны, чтобы встать. Видно чересчур бодро дернулся, пурга его и смела метров на пять вправо. Лежа на снегу, прижимаясь к нему плотно и не поднимая голов и рук, можно было ползти. Я полз к тому месту, откуда нас снесло, и чувствовал в голове застрявшую строчку великого поэта – « Ветер, ветер, ты могуч! Ты гоняешь стаи туч».

– Блин! – успевал осмысливать я строчку. – Сюда бы сейчас классика, к нам до кучи. Ух, он бы потом поточнее написал! О том, что вообще может сотворить в природе ветер, когда у него в помощниках снег сверху, посередине и снизу.

Нос полз быстрее всех. Боязнь отстать и потеряться в темени и буране толкала его сильнее, чем нас. Мы-то сплочённо ползли, фуфайка к фуфайке.

Если бы не было урагана, а стояла ясная солнечная погода, то Бог, если он есть, ржал бы над такой нелепой картинкой. Четыре не совсем маленьких паренька плыли по снегу. Иначе сверху и не показалось бы. Плыли как по воде против течения. Вразмашку. Хорошо, что и Богу, если его, действительно, не выдумали, ничего не было видно сквозь мрак, вихри и занавес пурги. А раз не видно ему ничего, то и помогать не надо. Придется самим отгонять от себя бабульку с косой.

Доползли с горем пополам до места. Там ещё вмятины от наших падений не занесло. Легли мы в линейку, прижались телами, сцепились лыжами и палками, и стали громко, в четыре рта, вслух думать – как  ковылять дальше.

– А попробуем так идти, как будто на гору поднимаемся, с которой съехали, – перекричал всех нас Жердь.

– Лицом на ветер, грудью на пургу и боком шагать вправо, – обрадовано уточнил Нос.

– Идея! – крикнул я. – Только ложиться на ветер надо ниже. Если получится.

Жук толкнул меня плечом, потом толкнул лежащего справа Носа и, используя свой дар предчувствия, заорал истошно, чтобы все прорицанием  его прониклись.

– Это, пацаны, покатит по фарту! Чую я! Мы находимся напротив части. Километрах в пяти-семи. Надо вставать.

– Сначала на колени. Лыжи набок. Палки острым концом подальше от себя по земле протяните вперед и подмышками упритесь в них. И вставайте. – Я кричал и смотрел, чтобы все повторяли точно за мной.

И, надо же, получилось с первого раза. Теперь боком первым пошел Жердь. Я передвигался последним. Мы шли с наклоном на ветер и снег примерно в сорок пять градусов. Но движение началось. Оказалось, что так шагать легче.

Поэтому скорость немного добавилась.

Стало совсем темно. Часов ни у кого не было. Но все понимали, что уже поздний вечер, не ночь. А значит настоящий ночной холод, которого страшились больше, чем метели, ещё будет добираться до нас часа три. За это время, если мы ничего не перепутали, до части можно было успеть доплестись.

Неожиданно сквозь пыль снежную в темноте, на высоте наших колен, метрах в ста впереди блеснули сразу шесть или восемь тусклых искр. Они располагались попарно, на расстоянии метра друг от друга.

– Это глаза чьи-то! – крикнул Жук.

– Какие глаза? У зверей глаза блестят если попадают под луч света. – Я стал присматриваться к искрам. Но забивающий глаза буран вглядеться толком не давал. – Я сто раз с дядь Васей на машине под фарами видал как блестят глаза у лис, корсаков, даже у зайцев.

– Это волки! – визгливо встрял в моё воспоминание Жердь. – У них и без луча глаза светятся. Палками не отобьёмся, нет! Чего делать-то будем?

– Хрен там,  не волки это! – Нос подал голос после недолгих раздумий. – Волки дураки, что ли? Кого им ловить в такую погоду? Лежат где-нибудь за сугробами, ждут когда этот кошмар кончится.

Искры стали перемещаться то влево, то вправо, то вдруг поднимались чуть повыше и опускались ближе к снегу.

– Есть, что ли, другие выходы?  – крикнул я. – Если нападут, попробуем отмахаться палками. Не получится – сожрут.

– Обойдется. Всё ништяк, – вставил заключение Жук. – Беды не чувствую. Жердь, пошел шустрее! Быстро пойдем, то нападут, если это волки.

Жердь откликнулся нормальными словами, поматерившись с минуту на Жука.

– Тебе, блин надо, чтоб сожрали – давай, беги, если сможешь! А я как иду,  так и пойду.

Что это было, я и сегодня не могу сообразить. Перед тем как писать эту главу, проглядел кучу статей о том, что может показаться людям, попавшим в такую же ситуацию. Понял только, что это могли быть галлюцинации. Отблески лунного или звездного света, прорвавшегося через заслон снежных облаков. Но вот почему искры эти мутные разбились по парам – нигде не нашел ни  слова. Может, это всё же волки и были. Лисы стаями не ходят. Тогда почему они не напали? Мало того, они ещё минут десять светились и двигались, а потом просто испарились. Как и не было их. Но мы, конечно, изрядно струхнули, хотя готовы были отбиваться. Но Жук опять оказался прорицателем: ничего не произошло.

Сколько мы ещё топтали занесённую порошей почти до колен степь, не помнил никто из нас. Время сжалось, расширилось или стерлось. Короче, не было отсчета ни часам, ни минутам. Шли и всё. Наугад шли, но верили, что идем правильно.

Странно, конечно, но к этому ужасу мы просто приноровились и привыкли. Никто не ныл и никак не обозначил усталости. Хотя, конечно, сил уже почти не было. Зато имелась настырная уверенность в том, что победим мы, а не ураган с бураном. По крайней мере, у меня она была точно, да и пацаны потом тоже говорили, что было страшно, но страх был не сильнее надежды на то, что всё будет хорошо.

Выл ветер, свистела поземка, жужжала метель и громко шелестел буран. В этой какофонии мы бы не услышали даже пушечных выстрелов, если бы пушки грохали за пару километров. Но один единственный звук, взлетевший в небо над нами и пронзивший насквозь буйную стихию, заставил нас, не сговариваясь, заорать нечеловеческими голосами  – «УРА!!!». Мы кричали так радостно, что всем пришлось заплакать. Радость тоже заставляет плакать. И это обезоруживает страх, снимает скованность с мыслей и убеждает сердце биться резвей и уверенней.

Мы услышали звук, который никак не совпадал с  шумами катастрофического явления, отловившего нас, маленьких пацанов, посреди дикой и нехоженой в этих местах степи. Это был звук запуска огромного электрогенератора. Его в части запускали на ночь для освещения территории и зарядку аккумуляторов, на которых днём работали станции слежения. Прежде, чем запускался сам движок и загорался свет, раздавался громкий, как выстрел, выхлоп и пронзительный, ни на что не похожий свист. Длился он недолго и когда запускался движок, исчезал. И самого генератора слышно уже не было. Но свиста этого нам хватило, чтобы понять и рассчитать, что мы почти дошли.

Мля! – воскликнул Нос, поднял радостно палки вверх и его тут же сдуло метров на пять вправо. Никто не побежал его доставать из сугроба, потому как теперь было понятно, уже никто не пропадёт. И Нос приполз самостоятельно. Без обид. С радостным лицом.

В общем, через каких-то сорок минут противоестественного передвижения боком к цели, мы к ней доползли и уперлись сначала в бетонный забор, а потом обогнули его слева и прилепились ветром к бетону. Опора ускорила наш ход и очень быстро добрались мы до красивой, зелёной и большой двери контрольно-пропускного пункта – КПП. За высоким бетонным забором надежно сокрыты были от стихии люди, техника, еда, тепло и место для нас, бродяг.

– Э-э-эй! – Жук стал стучать палкой  по оцинкованной двери. – Дежурный! Открывай!

А мы засвистели, стянув рукавицы и сунув в рот себе мерзлые пальцы.

– Кого принесло там!? – спросил истеричным криком дежурный с той стороны. – Свои все дома!

– Это мы, ваши друзья! Пацаны из города! – крикнул я под аккомпанемент палки Жука. Он всё не мог остановиться: – Чарли, Жук, Нос и Жердь. Свои!

Дежурный стал открывать дверь. Отворялась она наружу. В данном случае – против ветра. Точнее – против всего этого кошмара и ужаса. Поэтому открыть он тяжеленную дверь пытался без результата. Он толкал её, давил, кряхтел и надрывался, но она не поддавалась. Ураган был сильнее доблестного воина, который, однако, уперся и сдаваться не думал. Наконец, когда порыв на секунду стих, между косяком и дверью образовалась щель в ладонь и дежурный воткнул в щель сапог. Тут навалились мы вчетвером, ухватили край негнущимися пальцами и потянули эту зелёную «дуру» на себя. Она открылась ровно на столько, чтобы мы на лыжах успели проскочить внутрь. Нос проникал в помещение последним. Естественно, никем не подпертая дверь мгновенно захлопнулась. Нос-то зашел, а концы лыж не успели, и дверь с удовольствием врезалась в несчастные лыжи, придав Носу мощное ускорение. Он, мявкнув что-то невнятное, пронесся через весь коридор и воткнулся головой в дверь противоположную. Но не пострадало ничто. Голова Носа была в толстой шапке, а дверь в зелёном цинке.

– Ну, мля, вы и придурки! – обрадовался дежурный Ваня Салтыков, дембель на весну. – За то, что вы все живые и целые, за героизм, командир наш – старлей  Усольцев вас наградит золотыми звездами и орденами Кутузова с бантом!

Ваня довольно заржал как молодой конь и мы пошли доложиться командиру. Проще говоря – повиниться, покаяться в глупости своей и тем самым завершить свою незагаданную эпопею. Всё закончилось. И  ураган с метелью  да бураном. И наши могучие, но самые последние силы.

Усольцев на столе в своей каморке, где удачно втиснулись кроме стола кровать и три книжных шкафа с книгами, папками и толстыми журналами с боевых дежурств, разложил  чистые листы и что- то чертил. Стол вместил ещё стакан крепкого чая и штук десять колотых кусков нерафинированного, жесткого как булыжник сахара в тарелке для супа.

– Оба-на! – поднял голову командир. – Грачи прилетели! Весна уже? Чарли, весна, что ли там, за забором? А если бы вас, курносых шкетов, захоронило  по дороге в сугробах? Или пурга скинула бы вас метров с пяти лыжами вверх – головой вниз колом в тугую породу степную? Кто-нибудь дома доложился, что вы пошли к нам?

– Ну, я сказал матери. – разглядывая дощатый пол промычал Жук. – А чего врать? Врать не мужское дело.

– Много ты понимаешь, что мужское, а что свинячье. Мы, мужики, и врем везде, всем и всюду. Не все, правда. Мне вот сорок два года. Я  – старший лейтенант, хотя уже должен быть минимум подполковником. И служу в заднице у чёрта, а не под Москвой. Потому как дурак. Не вру никому. Всем правду тычу. И платину  со станции не ворую. Другим тоже не даю. Урод, в общем. Надо бы научиться врать и тырить ценное. Тут много чего есть. Но уже поздно. Пропустил тот момент, когда ещё мог научиться. Помру старлеем. И хрен бы с ним.

Он долго глядел на нас без выражения на лице. Просто смотрел и всё.

– Вот, допустим, замело вас или пургой убило, или замерзли бы к свиньям собачьим ночью, если бы сбились в этой заварухе. А? Куда бы все ваши родители пришли? Ко мне. И на кого бы в военную прокуратуру заявы подали? А? Правильно. Меня бы лет на пять посадили и офицерское звание отобрали бы. А я бы вышел потом и куда подался? Водку хлестать и радиомастером  работать в кустанайском быткомбинате. Вот вы, пацаны, какого попёрлись ко мне  в такую гробовую погоду?

– Мы вышли – тихо было. Солнце. Рыбаки на Тоболе рыбу ловили. Мы вон с собой  килограммов десять окуней да чебаков принесли. Они нас угостили.– Я говорил виноватым голосом и смотрел старлею в глаза.

– Ладно, хрен с вами, – обмяк командир. – Вы же не метеобюро. Они вон и то на пару суток путаются в снегах да ветрах. Сильно перетрухали-то?

– Устали немного, – героически  сбрехнул Жердь.

– Побудем у вас часа два-три. Вы нам в прошлый раз обещали дать пострелять на полигоне из карабина. – Я глядел на командира ласково, как моя бабушка на меня. – А потом пойдём домой потихоньку. Если ураган кончится. А не кончится сейчас, ночью пойдём.

– Ну да! – хмыкнул Усольцев. – Пойдёте. Кто вас отпустит. Напишу родителям каждого, что я вас не отпустил ночью. Они же про  пургу с ураганом не знают. Я в Кустанай час назад звонил по работе. Там тишина. Флаг на обкоме Партии как тряпка висит, нет даже ветерка. Напишу, что учили вы с нами устав, строевой занимались, на полигоне стреляли, а потом я вас не отпустил попоздну. Всё чистая правда.

– Что, стрелять будем? Точно? – обрадовался Нос.

– И устав повторим. И строевым походим. Сержант Никитенко вас погоняет по плацу. Его сейчас чистят как раз. А как вы хотели? К военным же принесло вас. Не на кондитерскую фабрику. Там бы вам конфет дали, а мы патроны дадим по десять штук на рыло. И строевым надо походить. В армию же вот-вот. Чирикнуть не успеете, как восемнадцать стукнет.

Он снял трубку внутреннего телефона и соединился с ротой обслуживания.

– Дёмина ко мне! – сказал командир тихо.

Через минуту в дверь постучал и сразу вошел огромный как шкаф у командира младший сержант Коля Дёмин.

-Пацанов сперва в горячий душ с мылом, одежду забрать и высушить горячим воздухом на теплоструйных обогревателях. Выдать им маленькие самые комплекты формы. Гимнастёрки, галифе, сапоги, портянки, кители и шапки. Рыбу из рюкзаков забрать. Половину – на уху. Пусть Миша сварит сейчас. Остальное нехай поджарит. В сухарях панировочных, – командир сладко потянулся. – Давно нормальной рыбы не ел. Нам по разнарядке морская положена. Треску едим. Иногда минтай. Он подороже. Дают мало. А окуня и  вкус забыл уже. Да… Потом пацанов проведешь на третью РЛС, на высотку тоже своди. Пусть понюхают, как военная техника пахнет. Небось, забыли уже.

– Да ну! –  аккуратно возмутился я. – Мы всё помним. Всё ваше любим.

– Завтра на стрельбы к половине восьмого, – Усольцев взял карандаш и наклонился над чертежом. – Оружейка пусть один СКС выдаст и по десять семь шестьдесят два на нос. После стрельб – полчаса строевого шага, час – на экзамен по уставу. Под твоим контролем всё. Порядок действий  запомнил?

– Так точно! – улыбнулся Коля Дёмин. – Разрешите забирать  бойцов? Есть! Пошли, салабоны!

Через час мы чистые, пахнущие хозяйственным мылом и лежалой формой,  которая была ну, самый чуток велика, гуталином свежим от старых сапог и ароматом нагретых измерительных приборов из кабины радара, сидели за длинным, на десять солдат, столом и ели уху с черным хлебом, после чего закусили уху жареными окунями, запили всё это двумя кружками компота и кружкой чая с белым хлебом и куском масла. После всего этого никто ничего не мог даже сказать. Коля бережно достал каждого из-за стола и махнул рукой: – За мной!

Он привел нас в ленинскую комнату, увешанную портретами вождя и стоящим его бюстом на постаменте, обшитом красным кумачом. На стенах висели всякие назидания ленинские в лаковых рамках, выдержки из конституции СССР и воинского устава. Между учебными столами вдоль комнаты стояли четыре раскладушки с простынями, подушками и синими пронумерованными хлоркой одеялами.

– Отбой, бойцы! – коротко бросил команду Дёмин Коля. – Сорок пять секунд на раздевание и полную укладку.

Мы, как на соревновании, быстро сбросили с себя всё, кроме трусов, аккуратно сложили форму на полу у края раскладушек перед сапогами. Но в сорок пять секунд не уложились. Устали, да и объелись. Отяжелели и расплавились жгучим огнём внутреннего покоя. Младший сержант Коля Дёмин сделал нам ручкой и вырубил свет. С этой секунды я исчез, пропал, потерялся в дебрях глубокого мёртвого сна.

Тут и описывать нечего. Никто снов не видел, не кричал во сне: – «Ой! Мы все погибнем!» и проснулся я в том же положении, в котором отключился. Но раньше подъёма. Дневальный ещё не орал. Гляжу – все наши тоже лупают глазами и соображают, где спали. Мы поглядели друг на друга и поняли, что пробудились раньше солдат не потому, что спешили на полигон пострелять, а из-за двух здоровенных кружек компота и такой же посудины с чаем. Вскочили все одновременно, натянули сапоги без портянок и физиологическая нужда придала нам такое лёгкое и быстрое ускорение, как вроде мы и не оставляли силы свои последние во взбесившейся степи. Мы вылетели из корпуса и с напряженными от терпения рожами унеслись мимо часовых через весь плац стометровый к длинному низкому кирпичному сооружению с одной буквой «М», написанной белым на синей фанере в рамке. Буквы «Ж» не было. Женщин-вольнонаёмных на РЛС не брали. Излучение большое. Опасное для потомства.

Нам всегда везло. Пофартило и в этот раз. Успели все без ненужных осложнений и конфузов.

Когда вернулись, два солдата-первогодка, что было сразу видно по отглаженной и аккуратно выправленной форме, блестящим сапогам и туго затянутым ремням, приволокли нашу одежду и рюкзаки.

– Спасибо! – поклонился им Нос. – А лыжи с палками?

– На КПП стоят, – солдаты, уходя, отдали честь, что нас смутило, но дух подняло. Значит,  Коля Дёмин уже всем раззвонил про нашу героическую битву со стихией, которую мы одолели и в награду поимели уважительное  отношение военных. Это радовало. Тут пришел и сам Дёмин. Честь отдавать посчитал глупостью, а приказ отвесить строго: достойным младшего сержанта актом.

– Оделись за сорок пять секунд в своё родное! Построились! И полчаса строевой подготовки на плацу. Время пошло.

– Как мы столько напялим на себя за это время? – ужаснулся я. – Лучше расстреляй нас сразу. Не уложимся мы. Одних штанов трое!  Да кофты, телогрейки и свитера. Шапки, шарфы, валенки. Ты чего, Коля? Лучше бы мы в степи сдохли!

– Пошутил я, пацаны, – Коля достал из кармана крупный носовой платок и протер бюст Владимира Ильича от лысины до начинающейся и обрубленной груди. – Одевайтесь в свободном режиме. Но через три минуты я жду вас на плацу. Опоздание приравнивается к дезертирству. Штрафбат и депортация в Сибирь валить сосну. Руками.

Удовлетворенный  качеством своего юмора, Коля вразвалку, задевая плечами косяки дверные, удалился на улицу.

Было на плацу градусов минус двадцать пять без ветра. По нашим кустанайским меркам – тепло. Если б ветер – уже прохладно. Мы полчаса ходили щеренгой, высоко поднимая валенки и делая строгие лица. Строевой шаг – дело серьёзное, не пляски под гармошку.

– Нос, тянуть носок! Чарли, отмашку рукой до груди чётче! Жук, валенки жмут что ли? Ногу выше! И ты, Жердь, не вихляй задом как баба. Солдат ты или хрен с грядки!? Левой! Левой! Рота! Стой! Раз, два!

После этой экзекуции мы пошли на полигон, где стояли фанерные фигуры врагов.

– Стрельба из засады. Положение лежа! – Коля снял карабин с плеча, лег на пузо, расставил ноги и левый локоть воткнул в снег. На ладонь он уложил цевьё и приладил к плечу приклад. – Все внимательно срисовали положение! Запомнили, легли и повторили без оружия!

Мы с радостью повалились на снег. Коля обошел всех, пинком сдвигал или раздвигал нам ноги до правильного положения. И приказал лежать пять минут, чтобы запомнить, привыкнуть и добиться того, чтобы не дрожал локоть и не гуляла рука. А после упражнения пришел самый долгожданный момент. Он раздал всем патроны! Мрачного желтого цвета с мутным зеленоватым отливом гильзы и острые, покрытые поверх стали тонким свинцовым слоем пули. По десять штук дал нам Коля, как и обещал старлей.

– Отщелкиваем затвор, ставим на предохранитель. Все десять патронов пальцем вдавливаем вниз до щелчка. Передергиваем затвор и первый патрон  загоняем в ствол.

Коля Дёмин делал всё медленно, отвернув дуло от нас. Мы склонились над карабином и заучивали каждое движение.

Он  отстрелялся первым. Карабин щелкал глухо и не шумно. Коля попал в фигуру все десять раз. После каждого выстрела фанерное чучело вздрагивало, дергалось назад и возвращалось на место. Потом стреляли мы. Правильно зарядили, без замечаний легли, курок нажимали плавно и точно совмещали вырез с мушкой. Мы с Носом и Жук попали семь раз. А Жердь, змей, все десять. И Коля вручил ему значок «Отличник боевой подготовки».

Большой, красивый, с двумя выдавленными винтовками крест-накрест. Он проткнул штырём значка дырку на фуфайке Жердя и накрутил с внутренней стороны щайбочку по резьбе. Жердь вытянулся, приложил  ладонь к ушанке и торжественно прокричал тявкающими интонациями:

– Служу Советскому Союзу!

– Выношу благодарность всем от имени командования, старшего лейтенанта Усольцева. После чего нам троим он дал по целому патрону.

– На память о стрельбах и в благодарность за хорошие показатели, – объяснил он. – Поставите дома в  укромное место. Кроме родных никому не показываете. Солдаты не хвастаются. Патрон – для каждого личный талисман. Храните его. А когда пойдёте в армию, спрячьте его, чтобы никто не знал – куда. И он будет из родного дома помогать вам служить верой и правдой!

После торжественной речи  Мы все двинулись к Усольцеву попрощаться. Коля сказал, что повторение устава переносится на следующий раз. Сейчас уже некогда. Служба.

– А, пацаны! Ворошиловские стрелки! Нормально отстрелялись? – Усольцев так и чертил что-то, как и вчера.

Дёмин Коля нас всех похвалил, выделил Жердя, показал значок и сказал, что солдаты из нас получатся на страх врагам.

Мы сказали хором и по очереди спасибо за всё, Пожали старлею руку.

– Вот бумага каждому. Родителям покажете. Тут я написал, что я вас сам не отпустил ночью домой после пурги. Вот тут расписался. А тут вот – печать нашей части. Только давайте я имена ваши настоящие напишу. Место оставил. Не писать же мне – ваш сын Жук или Чарли.

Мы назвались, он вписал это в пустое место на листке и отдал бумаги нам.

– Это здорово!– поблагодарил я старлея от имени всей нашей гоп- компании.– Спасибо! Это хорошая, ценная поддержка. Век помнить будем!

Усольцев улыбнулся, сказал, чтобы мы приходили ещё, но в ясную погоду, пожал нам руки и Коля проводил нас до КПП.

Мы вынесли лыжи на улицу, привязались к ним ремнями, поправили похудевшие рюкзаки, Коля похлопал нас дружески по плечам и мы пошли в город. Было тихо как в читальном зале библиотеки. Дурные вороны, не соображающие, что в такой холод летать вредно, проносились над нами в сторону Кустаная. Взмахи их крыльев на морозе заканчивались звонкими хлопками. Снег лежал нежный, пуховый, обласканный белым утренним солнечным светом. Он смотрелся как ровная, выглаженная хорошей хозяйкой простыня. Да и запах от него шел такой же, как от простыни этой свежей, пересыпанной в стопке сухими духами  «лаванда» и накрахмаленной. Так делала моя баба Стюра. И ещё было глаз не оторвать от переливов свежих, только поздней ночью улёгшихся до весны снежинок. Они отыгрывали солнечному лучу разноцветными искристыми бликами – розовыми, лимонными и бело-голубыми. Такой яркой и быстрой была смена цветов снежинок, так весело они играли с солнцем, что снег, казалось, шевелился и был живым существом. Красивым, добрым, спокойным и приветливым.

Мы бежали хорошим лыжным ходом, оставляя за собой восемь пар широких и глубоких следов, в которых и искры потухли, и солнечный свет пролетал над следами, не заглядывая вглубь.

– Как же я промазал три раза-то? – плавно, укладываясь в ритмичный ход лыж и палок, возмущался мой мозг. Потому что стрелял он. А мне оставалось только на курок аккуратно нажать. – Из пневматической винтовочки в тире нашем базарном насшибал призов всяких – девать некуда. Всех переигрывал. И Жердя – легко. А тут, с настоящим боевым карабином – не поладил. Осрамился. Защитник Родины будущий. Застрелят такого в первом же бою.

– Жердь, слышь! – обернулся я назад. Жердь бежал размашисто, почти летел над снегом. На лыжах он умел повыпендриваться. – Ты стрелял раньше из  такого карабина?

– Я его в первый раз видел. Вообще кроме воздушки ничего в руки не брал. Даже берданку у деда в колхозе. То есть, теперь – в совхозе. Как попал десять из десяти –  бегу вот и соображаю. Получается, что нечаянно. Ты ж знаешь, что я неважно стреляю в тире. – Жердь скосил взгляд на значок и сказал.

– Давай по справедливости я его тебе отдам. Ты всё равно лучше нас стреляешь.

– Ну, ты дурной! – мне захотелось врезать ему по шее. – Это, выходит, я на соревнованиях по лёгкой выиграл разок и теперь могу приходить каждый раз к концу соревнований, забирать диплом за победу и  всю спортивную жизнь считаться победителем? Я лучше потренируюсь из винтовки пошмалять дядь Костиной. Это брат деда моего. У него законный зарегистрированный винтарь есть. Не помню какой. Но бьёт не хуже СКС. А на следующих стрельбах посоревнуемся. А, Жердь?

– Забили! – весело ответил дружок мой.

Стало совсем тепло. Даже жарко. В степи было ниже двадцати градусов, но даже вороны летели ровненько, как к нитке привязанные. Наверх тоже не было движения воздуха. Пришлось расстегнуть фуфайки и шарфы размотать. Мы пошли не  на большой мост, откуда уходили в часть, а правее – к маленькому мосту. Его поставили давно, до моего рождения ещё. Мост был сколочен из какого-то дерева, которое не поддавалось воде вообще. Стоял он на кирпичных тумбах. Но кирпич туда поставили особенный. Белого цвета. Он тоже не реагировал на воду совсем. И мы  с малолетства ловили с него рыбу. Сядешь за перила на выступ бревенчатый и ногами почти до воды достаёшь. И это было, когда мы сами равнялись метру с кепкой.

Ну, взяли мы правее и бежали не спеша, радуясь искрам снежным, воронам над головами и чистейшему воздуху, который имел едва уловимый запах высокой степной полыни. Такой высокой, что и метель её не покрыла и буран не завалил. Было прекрасно. Радостно было. А что! Вчера не померли в дороге. Уже счастье. Поели от пуза у военных. Постреляли от души из боевого оружия. Это ж рассказать пацанве городской – посинеют ребятишки от зависти. Хоть хвастаться, конечно, не дело. Промолчим лучше.

– Эй! – крикнул Жук. – Направо гляньте подальше. Что это там зелёное?

– Может, сено? – ляпнул Нос. – Тут покосов много. Стогов навалом.

– Ну да. Стог сена, нА тебе, зеленый после такой пурги. И буран мимо него проскочил, не задел. – Я засмеялся, вглядываясь в предмет. – Братва, так он не стоит. Он движется. Скоро будет где-то в километре перед нами.

– Автобус это! – Почему – то обрадовался Жердь. Не любил он дальних походов на лыжах. Хотя катался отменно. – Из какой-то деревни едет. Там же трасса запасная от Борового. Старая трасса.

Точно.  Это был зелёный автобус «КАВЗ- 651» или, по-народному, «коробочка». Ими были обеспечены все колхозы и совхозы. Машины эти имели поразительную проходимость, хорошую амортизацию и почти никогда не ломались. Говорили, что их начали выпускать ещё в тридцатых годах с деревянной кабиной. А потом много раз улучшали и сделали вполне приличную машину, без которой то время представить уже просто невозможно.

С нами он поравнялся минут через двадцать. И остановился. Шофер вышел из кабины, закурил и стал пинать колёса. У всех шоферюг одна привычка – колёса пинать. Зачем – неизвестно. Но пинали все.

– Мужички! – закричал водитель когда нам до него оставалось метров сто. -Откуда прётесь в такую рань? И, главное, куда?

Мы подкатились к автобусу. В салоне сидели пять мужиков в фуфайках и шапках с отвернутыми вверх ушами. Тепло, видно, было в кабине.

– Вон из той воинской части катимся. Домой. Ночевали у них. А к ним вчера вечером пришли, – раскололся Нос как на допросе, хотя, возможно, шофер просто для приличия сказал, чтобы разговор начать.

Дядька выглядел лет на пятьдесят. Он был совершенно лысый, без шапки, в телогрейке-безрукавке и имел на ногах ботинки осенние на микропорке. Видно, из автобуса выходил редко и ненадолго.

– А! Так вы в город? – спросил он, потирая лысину и сплёвывая в сторону слюну с никотином, как это обычно делают курящие много и давно. – Поехали. Подкину. Мы в ГАИ едем. Ребята права получают сегодня. На «ГАЗонах» ездить будут. Знаете, где ГАИ?

– На  улице  Ленина, сразу за мостом – четвертый дом, – доложил Жук. – Мы все  там рядом живем. Два квартала по Ташкентской от вашего ГАИ.

– Эй, пацаны! – зашумели из автобуса. – Ну, чего телитесь? Ехайте с нами! Намахались, небось, палками-то?

– Так мы ведь на лыжах, – показал я пальцем на все лыжи и палки. – Разве разрешается в автобусе с лыжами находиться? В городе шугают сильно, если в салон зайдешь с лыжами.

– Лыжи – не гранаты,– улыбнулся щофер, не отнимая ладони с лысой головы. Видно подморозило-таки лысину. – С гранатами я бы вас расстрелял за минуту. И он мгновенно выдернул из-под сиденья обрез двустволки. В кабине все захохотали.

Ого! – уважительно сказал Жук. – У Вас, видать, в милиции блатные все? Свои?

– Не…– дядька сунул обрез обратно.– Я инкассатор. Машина инкассаторская. Деньги возим с бухгалтером в город в банк. Потом из города наличные в мешке везём. Зарплаты и ещё на фигню всякую. На государственные наличные траты, короче. Давайте, развязывайте ремешки и мухой в салон.

Тронулись. Лыжи мы уложили аккуратно на пол салона. Сели на свободные сиденья и палки держали между ног.

– А вы как вчера могли в воинскую часть попасть? Да ещё пёхом. Ну, на лыжах. Одинаково почти. Вчера по степи ураган прошел часов с пяти до девяти вечера. Бешеный был ураган. С пургой, метелью и бураном.

– У нас в Янушевке заборы ломало, да три крыши снесло, деревьев покромсало штук сто. Весь посёлок в сучках и ветках. Дворы, улицы. Сугробы по пояс. А вы в это время в часть шли?

– Мы вышли из города – тихо было, – я старался перекричать мотор, чтобы слышали все. А потом задуло. Ну а как дошли – сами не знаем. Сперва промахнулись, левее нас снесло. Потом наугад выровнялись вправо и попали точь-в-точь. Повезло.

-А у нас мужик  один замёрз. Пошел из отделения, с работы, в совхоз, – стал рассказывать один из пассажиров. – Его пурга прихватила за семь километров до дома. А он больной. Что-то с лёгкими у него. И не дошел километр. Свалило его. Встать не смог. Утром трактор дорогу чистил лезвием и наткнулся на него. Окоченел уже к утру.

– А у нас на улице тётка пошла от соседки за пять домов в самый разгар! – вспомнил мужик с последнего сиденья. – Так её развернуло и она на заднице по дороге улетела аж в другой конец улицы. Воткнулась в дерево. Но не сильно. Ползком доползла до дома Машки Сивцевой. Это метров десять. Еле-еле калитку отодвинула и заползла. Переночевала у неё. А муж ейный потерял бабу свою. С работы пришел, а её нет.  И всю ночь он по поселку труп  жены своей искал. Сам пошел с тяжелым ломом в руках. Им и удерживался за землю. Живой остался. Пришел под утро. Напился до поросячьего. А баба его утром заявилась, увидела его, мокрого целиком, на полу и подумала, что он помер. Пришел с улицы и сердце не выдержало. Как она выть начала – ужас! Соседи рассказали утром. А он тут же и проснулся от воя, думал, что пурга  ещё воет. Сейчас сидят, бражку оба пьют на радостях. Целые остались оба. Счастье же.

– Вы, пацаны, молодцы! – шофёр аж посигналил три раза в знак особого одобрения. – Не сворачивайте никогда с пути. И не прячьтесь от беды. Так же как вчера проживите жизнь свою. Изо всех сил. Даже из самых последних. И ваши дети век вас помнить будут с внуками да правнуками.

Ну, поболтали ещё немного не только о вчерашнем урагане, а так, вообще. Да и приехали незаметно. Попрощались за руки со всеми. И мы пешком пошли по домам.

Бабушка моя ушла с тётей Олей на базар поболтать с подружками, семечек с ними полузгать. Мама на работе была. Отец один сидел за столом и писал. Из редакции специально ушел. Дома тише. Думать легче. Я ему бумагу от старлея дал. Он читал её минут пять и по красивому его лицу гуляла такая же красивая улыбка.

– Бабушка твоя поздно вчера к отцу Жука твоего ходила. Через заднюю калитку. Отец его и сказал, куда вы пошли. Ну, он-то знал. Не волновался особо. А мы вот не ведали, пока бабушка к ним не сходила. То есть, Жук твой – пацан правильный, к родителям уважительный. А ты, выходит, поросёнок ещё тот. Помнишь, мама мне запретила тебя ремнем пороть? Помнишь.

Я кивнул и выдохнул. Вроде обошлось.

– Но по башке тебе дать заслуженно она не запрещала. Нет же?

Я только собрался ответить, что впредь докладавать буду всем сразу и каждому по отдельности. Но не успел.

Батя развернулся и влепил мне такой едкий подзатыльник, что я отлетел за нашу круглую голландскую печку и там затаился. На всякий случай.

Отец хмыкнул, посвистел что-то знакомое. Какую-то мелодию из хорошего фильма. И сел писать дальше. Потом пришла мама. Ещё через полчаса – бабушка.

– Боря, нормально всё? – спросила мама тревожно.– Славик дома? Поговорил с ним?

– Поговорил, мама! – сказал я из-за печки. – Всё нормально. Отлично всё. Я всё понял и теперь всегда буду у всех вас отпрашиваться даже в туалет.

Все засмеялись и под это дело я вывалился из-за печки и обнялся с мамой да с бабушкой.

И всем стало хорошо.

– Не делай больше так, сынок, – попросила мама ласково. – Мишка Зуев вон пропал. Который с Чкаловской улицы. Вечером вышел в магазин… Месяц никто найти не может. Даже милиция. Так что, говори куда идешь, с кем и когда вернёшься, – завершила назидательный разнос любимая бабушка Стюра. Анастасия Кирилловна по новому паспорту.

Утром мы с пацанами встретились возле дома Жердя и поделились разборками с родителями. Больше всех досталось Жуку. Дядя Коля, отец его, шофер грузовика, твердой и справедливой рукой отметил ему левый глаз большим фиолетовым фингалом. Но Жук не обиделся. Наказание всё одно было меньше и беднее, чем полученное удовольствие от вчерашнего приключения.

– Ну что? – спросил я всю бригаду. – Сегодня у нас день без фортелей и загогулин? День искусства и культуры. Деньги у всех есть?

– А то! –  за всех ответил Нос. – Обижаешь. Мы же не шкеты пятилетние. Мужики почти.

И мы пошли в клуб на дневной сеанс не важно какого фильма. Там перед началом кино всегда играла радиола хорошую музыку в исполнении духовых оркестров, под неё танцевали влюбленные и желающие ими стать. А в буфете продавали лучшие в мире ливерные пирожки по четыре копейки, лучший в мире лимонад «Крем-сода» и ни с чем не сравнимый фирменный кустанайский пломбир в хрустящих вафельных стаканчиках.

И только ради всего этого стоило так  радостно жить и каждую минуту думать и верить, что с тобой всегда будут рядом вера и надежда на долгую, такую же счастливую, как вчера и сегодня, замечательную жизнь.

Глава двадцатая

После восьмого марта 1961 года мы с дружками Носом, Жердью и Жуком обанкротились до состояния унизительной нищеты, что ввело нас после кучи радостных моментов самого праздника в ступор и почти в прострацию. Нам было по двенадцать лет. Мужской возраст практически настиг уже и нас. Он твёрдо и нагло провоцировал нас на мужское поведение. Если ещё года три назад мы дарили в этот особенный для женского пола день копеечные открытки с искренними, но корявыми пожеланиями вечной красоты с молодостью и непроходящего счастья, то теперь-то мы скороспело выросли, и сопливые детские сюсюканья в специально отведенный для женщин день уже позорили нас как мужчин.

До отцов своих мы, ясное дело, не дотягивали. Я, например, не мог подарить маме креп-жоржетовый с шелком отрез на платье, духи «Красная Москва» и огромную коробку конфет «Слива в шоколаде» одновременно, а сверху  этого дорогущего набора  ленточкой перевязать толстый букет из красных и желтых тюльпанов, которые прилетели на наш базар самолетом из Грузии.

И Жук не мог, и Нос с Жердью. Их отцы женам тоже подкинули подарков рублей на пятьдесят каждый.

А мы шестого марта после уроков сели на скамейку в нашем скверике напротив моего дома и все деньги свои выложили в одну кучку. Посчитали. Вышло двадцать три рубля пятьдесят пять копеек. Поделили поровну и досталось на  нос по пять рублей восемьдесят копеек. Но если бы одним только мамам подарки делать, уложились бы. Но у всех было по две бабушки ещё. И у каждого к тому времени уже имелась возлюбленная, которая об этом не знала. Но дарить что-нибудь крайне необходимо было и ей. Классным руководительницам дарил цветы класс. Скидывались по рублю. Так что, это пока был единственный решенный вопрос. Над основными надо было работать смекалкой, неожиданной дерзостью и использовать нестандартное мышление.

– Давайте купим мамам по современной пудренице, – задумчиво соображал за нас Жук. – У моей обычная картонная банка. Пудра-порошок розовый. Она ватку макает в порошок и потом шлепает ватой по лицу. Но это устаревшая пудра. Сейчас есть тонкие металлические баночки с кнопкой. Внутри зеркальце. Пудра спрессованная, как мел, а сверху неё круглая тонкая штуковина вроде губки. Нажимаешь на кнопку, она и распахивается. Вещь!

Моя тётка, батина сестра, купила. Я у неё видел. Красивая баночка, бляха-муха. Под серебро. И с разными выдавленными узорами по всей пудренице. Такую достанет маманя моя как бы между прочим в автобусе, чтобы в зеркало глянуться, так половина автобуса от зависти скорчится.

Мы  описанием прониклись. Дело Жук говорил.

– Пошли в универмаг, – я поднялся и деньги сгрёб в карман. – Делать надо, времени в обрез. А мы сопли  жуём.

Нашим девчонкам школьным «классная» на свои деньги втихаря купила открытки и раздала пацанам. Нас оказалось меньше на три экземпляра. Кинули жребий. Перемешали бумажки в форменной фуражке. Кто вытаскивал бумажку с крестиком – подписывал по две открытки, Двум девчонкам. И по тюльпану каждой на парту перед занятиями. Тюльпаны купил завхоз в затобольской теплице. Он каждый год их там закупал на школьные деньги. И в этом году привез ворох тюльпанов в мотоциклетной  коляске. В общем, в школе всё сделалось само-собой. Продуманно и чётко. А вот за её пределами пацаны  наши многие растерялись. Тоже ведь подросли и не хотели больше дарить мамам и бабушкам, даже сёстрам, подснежников с ближайших степных полян, да стандартных открыток с мимозами на лицевой стороне. Хотелось сделать солидные подарки. Некоторые пацаны на базаре продавали аквариумных рыбок своих, футбольные мячи, лежавшие без дела коробки «Юный конструктор» или что-нибудь ещё, чего не очень жаль. Что покупали – не известно. Но не мелочились – точно. Не по-мужски это было.

Ну, мы пудреницы нашли быстро. Действительно, произведение парфюмерного искусства. Серебристые, с узорчатым багровым ободоком вокруг. По всей серебристой части, то есть весь круг был заполнен выдавленными рельефными снежинками. Красиво. Купили мы их за рубль тридцать каждую, четыре штуки. А потом каждый выбрал то, что понравилось и было нужной вещью. Я нашел замечательную вазу для цветов за два рубля восемьдесят копеек. Переливалась она разными красивыми оттенками, была большой и высокой с шестью рифлёными гранями. Любимой девочке я приобрел и запланировал сунуть в парту перед уроками  брошку-кошечку из чего-то, похожего на золото, плюс две сережки с тоненькими цепочками, на конце которых висели такие же золотистые сердечки. Бабушке Фросе нашел потрясающий  платок. Черный, полупрозрачный, с  красными мелкими цветками и зелёными листьями, разросшимися по всему платку. И всё. Деньги мои кончились. Бабе Стюре не хватило даже на ёжик для чистки примуса.

– Фигня! – успокоил меня Нос. – Пойди другим путём. Более оригинальным. Восьмого марта скажи ей поздравление и объяви, что подарком ей будет твоя самая мощная помощь в работе по хозяйству. Она обрадуется. Точно.

Я даже сам от себя не ожидал, что с Носом мгновенно соглашусь. Бабушке это будет и кстати, и приятно. Все всё купили, успокоились и пошли домой к Жердю, чтобы заныкать подарки под крыльцо его высокое, закрытое по бокам досками, которые в одном месте отодвигались. И тайник наш был там не один год.

Восьмого марта мы все радостно сделали радостным мамам  удивительные для них подарки, девчонок своих возлюбленных анонимно тоже поздравили, заложив купленное в парты. Так, чтобы они не знали, но догадались, от кого поздравление. Бабушке Фросе я передал платок с дядей Васей, который привез маме и бабушке красивые маленькие сундучки из берёзовой бересты. Их он сделал лично. Ну а я бабе Стюре объявил о своём способе поздравления, чему она, как и предполагал Нос, обрадовалась безмерно. После уроков я и начал дарить ей  свой необычный подарок.

А в этот праздничный день бабушка моя, которая плевала всегда на все предрассудки и, конкретно, на тот, что не велел в праздники работать, затеяла большую стирку. Штука обычная. Повседневная. Я тысячу раз видел, как бабушка стирает. Но не приглядывался внимательно. Ну, стирает и стирает. Вот если бы она самолёт конструировала – тут бы я вперился плотно, чтобы понять и тоже научиться. А стирка – любимое занятие женское. Кровное. Никому не доверят. А наше, мужское дело – ходить в чистом и глаженом. Спать под накрахмаленным пододеяльником на чистой крахмальной простыне и такой же наволочке. Но восьмого марта  бабушке вкалывать всё же было нельзя. Хоть и было ей это правило по фигу.  В праздник специальный, женский, она должна лежать на кровати и петь любимые песни, ожидая вечера, когда отец сам накроет стол и посреди него водрузит как знамя вазу с букетом тюльпанов и бутылку шампанского. Ну, и для меня лимонад. Ну, и для прекрасной половины нашей большой торт

в шоколадной обливке и с кремовыми лилиями на вершине. От которого и мы с батей откусим, конечно.

– Бабуля! – торжественно сказал я, выбегая в сени, и нежно отодвинул её от замоченного в цинковом корыте белья. От кучи простыней, пододеяльников, наволочек, полотенец и столовых салфеток. – Ты отдыхай. Пойди в комнату, ложись на кровать и пой любимые свои польские песенки. Газетки почитай, радио послушай. Пока батя не пришел. Без него праздновать не начнем ведь. Он будет угощенье выкладывать и тосты под шампанское про вас рассказывать. А стирать сегодня буду я! И сушить. Гладить тоже сегодня имею право. Нет! Обязательство!

Баба Стюра присела на табуретку. Она засмеялась и руками замахала. Вроде быЮ я – комар, а она меня отгоняет.

– А ты видел сколько всего в корыте мокнет? – Она сунула руку в горячую воду и под бельём со дна разогнала мыло в разные стороны и вверх. – Вот это всё надо сперва отбить колотушкой на крыльце, на бревне, какое дядя Миша мне выточил. Потом на стиральной доске всё продрать по два раза. Воду менять. Таскать её в ведре, чистую, из бочки от сарая. Потом надо выжать всё. Сперва отбить той же колотушкой, всю воду выбить. А потом руками всё скручивать надо. Последние капли выдавливать. А вон во дворе веревки натянуты. Развешиваешь всё. Сегодня не очень солнечно. Стало быть – надо белью помочь высохнуть побыстрее, чтобы до вечера погладить и сложить. Значит ты берешь вон ту фанеру, лист стоит внизу, под крыльцом. Берешь и бельё обмахиваешь воздухом. Тогда оно часа за три высохнет.

Бабушка замолчала и стала внимательно и с удивлением меня разглядывать.

– Скажи честно: зачем ты вместо меня собрался стирать? Ну, купил бы мне три тюльпана и было бы прекрасно. И тебе дальше не мучиться, и мне приятно, что не забыл про бабушку.

– Честно? – я аж покраснел. Неловко стало. – Я, бабуля, все деньги, что были на подарки, ухнул на маму, бабу Фросю и на девочку там одну. Ну, такая… Как тебе про девочку-то доложить? Не буду я. Девочка особенная и всё. А тебе решил самый  дорогой подарок сделать. Он дороже денег. Хочу вместо тебя трудную работу выполнить. Чтобы ты празднично отдохнула и расслабилась. Бабе Фросе я платок купил, а ты-то не носишь платки. Зато она сегодня будет сама коров доить, овец загонять, гусей и кур. И стол праздничный сама накроет. Не Панька же!

Баба Стюра, прикрыла рот фартуком. Как она беззвучно смеялась – не видно было. Это я просто догадался.

– И гладить сам хочешь? – Бабуля убрала фартук и улыбалась, не скрывая недоверия. – Утюг углём заправлять надо быстро, чтобы не остыл. Значит голландку растопить ты должен уже сейчас. Насыплешь углей, раздуешь угли-то в утюге на крыльце. А бельё уже должно быть готовым. Сложенным и немного влажным. На стол перед глажкой укладываешь вот это тонкое, но жесткое одеяло полосатое. Под которым летом отец твой спит на улице. Понял всё?

Ну как я мог сказать бабушке в праздничный день, что вник не до конца и поверхностно. Поэтому решил, что по ходу дела невзначай буду доспрашивать, если чего не вспомню.

– Всё, я пошла песни  петь? – засмеялась баба Стюра, не прикрываясь фартуком. – С праздником тебя, Настасья Кирилловна! С международным!

И она скрылась за дверью комнаты.

Если я буду описывать всю свою прачечную удаль полностью, то вы помрете либо от смеха, либо от жалости к бедолаге-пацану, который самоотверженно выбрал для любимой бабушки самый  дорогой для обоих подарок. Ей он дорогого стоил, она получила половину дня безмятежного отдыха. А мне обошелся раз в сто дороже, чем все остальные подарки, включая классную руководительницу и девчонок из класса.

Через час я был полностью мокрый, неравномерно, но густо обложенный со всех сторон мыльной пеной. Я выносил каждую не постиранную пока вещь на крыльцо, закручивал его вокруг отполированного бревна на крепких крестообразных стойках и со всей дури избивал его длинной, толстой и гнутой доской, у которой нижняя часть была полосками выдолблена стамеской. Спасало то, что сверху у доски была ручка. Я лупил бельё, изгоняя из него грязную мыльную воду, одновременно за конец раскручивая его и укладывая в руку. Парочка простыней упала-таки. Но пол на крыльце был чистый. Эта экзекуция белья длилась час. Бабушка успевала сделать то же самое минут за пятнадцать. Ну да ладно. Потом я носился с двумя вёдрами к бочке и обратно. Полоскал корыто. Наливал чистую воду, потом опускал в корыто доску стиральную. Такое здоровенное, в березовой оправе волнистое цинковое полотно. Кидал на доску мокрый конец пододеяльника, ездил по нему куском хозяйственного мыла и одновременно тер его об волны металла. Потом сбрасывал протертый кусок в корыто и натирал следующий. Чувствовал я себя после второго этапа стирки примерно так же как после соревнований по пионерскому  многоборью, в которых всегда имел неплохие, а иногда даже хорошие результаты. В стирке результат был тоже не самый худший, но сил забрал побольше. Хотел я передохнуть, но совесть сказала мне на ухо:– «Ты мужчина или хвост от блохастой собаки?!» Это добавило гонора и спортивной злости, но не сил. Все остальные прачечные операции я провел как бы в полусне. Куда-то бегал с ведрами, стучал доской, отжимал руками, развешивал с табуретки и создавал тёплый ветер куском фанеры, после чего руки захотелось отделить от себя и отложить их в спокойное место, чтобы они, деревянные, расслабились  и отдохнули. Случайно при полоскании я обратил внимание на то, что вода стала голубой и немного шершавой. Думал, что по запарке из другой бочки зачерпнул старую воду. Позвал бабушку. Спросить, можно ли полоскать в ней или выливать и набирать новую. Бабушка за голову схватилась.

– Ой, внучек, я и забыла сказать, что пока ты пятый раз за водой бегал я синьки подсыпала и крахмал разведенный налила. Чтоб как всегда всё было красивое и накрахмаленное.

Ну, я говорил вроде уже, что бабуля у меня быстрая, хитренькая и умненькая. Помогала мне тайком. Ну, что уж там! Простил я ей эту выходку и стал дальше мучиться. Стиральную доску я так свирепо давил простынями, что пальцы и костяшки кулаков стали красными и слегка опухли. Мне уже стало казаться, что пальцы после четвертого двухслойного пододеяльника примут форму цинковой  извилистой борозды и мне сложно будет играть на баяне. Выжимал я бельё с таким остервенением, что оно, бедное, должно было пополам порваться. Но пронесло.

Одно я стирал, другое сохло самостоятельно после размахивания фанерой, третье бил после стирки колотушкой и выжимал, подсохшее снимал, заменял его на выжатое, а в сенях перед гладильным столом стопка росла к моему неописуемому восторгу. Так резвился я уже часа четыре и скоро отец должен был притащить шампанское, лимонад и торт. А я не успевал. Уже надо было начинать гладить первую готовую порцию. Утюг был тяжелый как малый блин от штанги. С обеих сторон он имел по короткому крючку, которые скрепляли низ утюга с верхней частью. На них дядя Миша надел деревянные просверленные трубочки. Чтобы не обжигать пальцы. По бокам на утюге вырезали по  четыре  овальных дырки  с каждой стороны. Это затем, чтобы раздувать угли.

Ну, я уже настроился гладить, одеяло полосатое расстелил на столе и разровнял складки. Шло дело! Кипело, можно сказать, булькало и ползло к финишу. Но тут я с ужасом понял, что с размаху ударил своим неплохим лицом в самую грязную грязь. Я не разжег голландку и не имел углей. Это был крах. Позор на всю семью, а, возможно, и на весь белый свет, если бабушка расскажет во дворе про моё неоконченное поздравление. Я метнулся к сараю, к поленнице, и стал выдергивать дрова из середины, поскольку до верха не доставал, а бежать за табуреткой – это только время терять. На бегу несколько колотых дровишек высыпалось и я стал исполнять почти цирковой номер: жонглирование дровами и укладка их прямо с полёта на верх уцелевшей стопки.  Помогла спортивная реакция и через десять мину я уже бежал по крыльцу вслепую, потому, что охапка дров оказалась выше глаз. Когда я ввалился с дровами в комнату. Бабушка Стюра охнула и три раза ощутимо стукнула себя по лбу.

– Вот же, лихоманка меня забери, дура я престарелая! Вздремнула маленько ненароком и сказать тебе не успела, что дрова-то я разожгла давно. Незаметно, мимоходом. Всё равно делать было нечего. Дай, думаю, запалю печку-то. А то папа твой скоро явится и надо будет шампанское да лимонад пить. А у тебя бельё не глажено! Ты бы, конечно, и сам успел, но я совсем случайно затопила, автоматически. Видно, почти засыпала уже на  ходу. Не помню, что и делала.

Я аж сел. Дрова выронил. Умная и по-доброму хитренькая была моя бабушка Анастасия Кирилловна.

– Я унесу дрова-то, – баба Стюра быстренько подхватила стопку тонких полешек и исчезла, оставив после себя нужную для работы фразу. – А ты, внучок,  давай, уголь засыпай совочком и беги его раздувай на крыльце!

Сыпал я уголь в утюг, как деньги в карман: бережно и внимательно, чтобы мимо не проронить. На крыльце им махал им вверх-вниз с такой скоростью, что искры и даже целые маленькие раскаленные кусочки вываливались в дырки, чего я не мог заметить сквозь дым, который заполнил крыльцо. Над крыльцом была крыша, державшаяся на опорах перил. И дыму улететь было некуда. Хорошо, вовремя поднялась бабушка, сбросила угли на землю веником. Он всегда в уголке перед входом стоял.

-Так спалишь весь дом, – сказала она озабоченно. – А народу тут много живёт. Всем будет праздник с фейерверком. Международный женский день. И жить все будут во дворе. Скоро лето ведь. Смотри, как надо раздувать.

Она опустила руку с утюгом за перила вниз и раскачивала его со скоростью не меньше моей.

– Всё! – Она подала мне раскаленный железный агрегат, извергающий такой жар, что стоять с ним рядом было жутко. Как возле котла в аду, под которым пылало пламя, облизывающее весь котёл и грешника в нём заодно. Такую смешную картинку я видел в журнале «Крокодил».

И я начал гладить. Весь процесс занял у меня полтора часа. За это время я четыре раза менял и раздувал угли, а к концу работы рука так привыкла к утюгу, что мне даже  расставаться с ним было больно. Так, блин, это ещё хорошо, что у нас был раскрывающийся утюг, куда сыпали горящие головёшки. С ним полегче глажка идет. А у многих наших соседей имелись простые металлические болванки, отлитые по форме утюга. У него только подошва была отполирована. Но его надо было постоянно совать в печку и ждать, когда он раскалится, а потом бежать и быстренько гладить. Потом он остывал, и хозяйка снова укладывала его на угли. Некоторые разогревали такие утюги на примусах. Газа у большинства населения в те годы в Кустанае не было. Бабушка купила дорогой утюг, а выходило, что им гладить дешевле. Керосин был подороже дров и уходило его довольно много.

Ну, это отвлекся я. Случайно. Переходим назад, к празднованию восьмого марта

Пришел батя с огромной сумкой. Увидел меня грязного, взмыленного, аккуратно доглаживающего салфетки и наволочки, которые я в муках аккуратно сворачивал и укладывал в стопки. Увидел и стал хохотать так весело, будто я не горбатился над бельём, а рассказывал очередями, как из пулемёта, смешные анекдоты. Я, конечно, батин  непедагогичный поступок мимо себя пропустил, поскольку всё закончил делать и отнес бельё в шкаф.

После чего бабушка стала меня обнимать, целовать и спасибо говорить, как будто не у неё был праздник, а у меня. Потом и мама явилась с уроков второй смены. Все собрались. Баба Стюра рассказала родителям о том, какую огромную работу я выполнил на отлично и как здорово этим самым её обрадовал в день праздника.

– Это было самое приятное для меня поздравление! – говорила она с радостью.

Тогда  мама тоже стала меня обнимать и целовать, а отец пожал руку, шлепнул по плечу. Одобрил, значит. Потом мы с ним вручили подарки свои маме, а он ещё и бабушке купил два красивых фартука и набор деревянный для кухни: скалка, деревянная поварешка, толкушка для картошки, шесть ложек расписных, как и всё остальное, а ещё деревянный в цветах поднос, который после смерти мамы так и остался у меня. Я им не  пользуюсь. Берегу. Да, ещё в комплекте он доску подарил, на которой режут овощи с фруктами.

После этого мы все уселись за стол. Бабушка принесла из сеней свежие салаты и непонятно когда разогретые на сковороде котлеты с рисовым гарниром. Отец откупорил шампанское и мне обручальным кольцом отщёлкнул пробку на лимонаде. Посреди стола манил запахом и видом здоровенный торт. Наверное, все хотели его побыстрее прикончить и поэтому мы с батей сказали по очереди очень красивые поздравления и выдали признания в вечной любви. Женщины наши любимые со слезами радости в глазах нас поблагодарили, после чего началось самое главное – поедание и выпивание всего, чем богат был стол.

Сидели, долго. Это мне потом бабушка рассказала. Утром. А в тот замечательный вечер я съел котлеты, немного винегрета, выпил стакан лимонада, и, с трудом понимая, что уже ем вкуснейший торт, неожиданно стал ронять голову на грудь, плечи и даже на стол. Кто-то поднял меня и унес на кровать. И это был мой финал празднования дня любимых наших женщин. Но зато после него я понял главное. То, что ради  своих женщин я и в детстве, и в зрелости, и в старости буду готов на всё. На любые жертвы и хранящие их покой поступки. То есть, день восьмого марта 1961 года благодаря этой  правильной, внезапно появившийся мысли, стал и моим праздником. Потому, что я понял самое необходимое: беречь женщину и брать на себя ответственность за близкую тебе её  жизнь – главная мужская привилегия и святая мужская  обязанность. Ну, вроде бы, пока так и живу.

Больше ничего такого значительного как восьмое марта не было до конца месяца. Учился, бегал на тренировки, в кружки и студии, в музыкалку, в библиотеку и в народный театр. Рутина, в общем. По вечерам с пацанами грызли семечки на нашей скамейке, курили у Жердя  на чердаке, пересказывали книжки прочитанные и соревновались в умении смешно подавать старые и новые анекдоты.

Так и март проскочил, и апрель. Май тоже ничего особенного не нёс с собой, кроме близкого конца учебного года. В апреле шестьдесят первого, правда, случилось грандиозное событие всемирного  значения. Вы уже поняли – о чём я. Но вот об этом я расскажу подробнее в следующей главе. В этой места уже не хватает для описания события такого масштаба.

Продолжим вспоминать середину и конец мая.

После традиционного вечернего лузганья семечек, заплевав кожурой всё вокруг себя и на пару метров от скамейки, мы не убирали за собой сразу. Потом сметали всё в ведро, поздно вечером под фонарём, висевшим прямо возле дома на столбе. А до уборки этой мы гулять шли. Людей посмотреть, себя засветить. Май.Теплынь.Красота! Прохаживались как бы случайно мимо девчонок, прыгающих  хитро очень через двойную резинку, которую держали в руках двое, отскакавшие свою дозу. Некоторые из них играли в классики. Прыгали по одной им понятной системе в расчерченных на тротуаре мелом и причудливо расположенных квадратиках. То на одной ноге, то на двух, поворачиваясь в полёте над тротуаром на сто восемьдесят градусов. Потом они скакали спиной вперед, разворачиваясь и попадая сандалиями точно в квадраты. Мы бы так не смогли точно. Но не на мастерство девчачье мы шли любоваться. А потому, что как раз там и развлекались вечерком вприпрыжку наши возлюбленные. Все четверо. Ну, мы, ясное дело, шутили над ними,  не останавливаясь и делая вид, что никого интереса у нас нет к ним. И быть не может. Если бы те, в кого мы были влюблены, знали бы об этом, то, конечно, подбежали бы и поцеловали каждого в щёчку. За любовь. Но мы с пацанами договорились, что скажем им об этом ровно в шестнадцать лет, когда это уже не  будет выглядеть смешно и нелепо. В шестнадцать лет у парней с нашей улицы усы росли уже и они брились. Естественно, по законам физиологии они имели право на любовь.

А мы располагали только возможностью мечтать о ней. Но нам пока хватало и этого. Про физиологию и психологию  подростков отец ещё зимой мне подсунул незаметно в портфель тоненькую книжку «Как растут мальчики и девочки». Я сам её выучил почти наизусть. Много понял о том, что для подростка нормально, а что – не очень. Потом Нос прочёл, Жердь тоже. Они книжку одобрили и со многим согласились. А Жук читать отказался. Сказал : «Меньше знаешь – лучше спишь».  От отца, наверное, слышал. Сам бы не додумался.

Потом мы шли к Жуку во двор прыгать с шестом. Жук включал четыре лампочки во дворе. Было светло. Шеста настоящего, алюминиевого, конечно, мы не имели. Это я им рассказал про прыжки эти, которые видел на тренировках. Взрослые прыгали. Те, для кого прыгать с шестом – это основная работа. И десятиборцы. Они тренировались потому, что этот вид входил в рамки десятиборья.

А меня тренерша малышни, наша Тамара Ивановна, явно готовила именно в десятиборье. На тренировках она приглядывалась к будущим спортсменам и отмечала, у кого что получается лучше. Тем его и грузила. А у меня почему-то одинаково нормально получалось всё: бег, прыжки и метания. Потому я и выступал в щенячьем ещё возрасте по программе пионерского четырехборья. Потом, превратившись в юношу, занимался восьмиборьем, в итоге вырос-таки окончательно, и до конца спортивной жизни работал десятиборье. Пацаны мои росли вместе со мной, но спортом не занимались. Лень, чтоли, было, а, может, просто некогда. Но они всегда ходили на мои соревнования, орали громче всех и радовались когда я выигрывал или входил в тройку призёров. Однажды, насмотревшись тренировок и соревнований, Нос задумчиво сказал, когда мы случайно за лузганьем семечек заговорили о спорте.

– Интересно мне, какой дурак назвал лёгкую атлетику лёгкой? Вы же, как кони пашете там. И, насколько я знаю, таких перегрузок, которые имеют легкоатлеты, мало где встретишь. Я говорю про другие виды спорта. Тяжелее тренировок, чем ваши, я не видел, хотя и к брату ходил на футбол, и к Вовке Бабаеву на бокс. Да ещё смотрел, как тренируются гимнасты, тяжелоатлеты, баскетболисты. Они, ясное дело, тоже выкладываются. Вкалывают. Но по напрягу и затратах сил – до легкой атлетики им всем, как до Китая пешком. Лошадиный у тебя, Чарли, спорт, а не атлетика легонькая.

Я тренировался с семи лет и, видать, привык. Ничего жуткого в моём спорте не было. Хотя, конечно, в чём-то Нос был прав. Лёгкой нашу атлетику назвали либо по пьяной лавочке, либо с похмелья.

В общем, прыгали мы не с шестом у Жука дома, а с дрыном. Дрын был длиной метра два с половиной. У Жука во дворе имелся свободный угол, где мы и самокаты собирали из подобранных где попало деталей. Где строили кабину «грузовика» из фанеры, досок, проволоки и каких-то старых, выброшенных отцом Жука, старым шофером, приборов со стрелочками. Из неизвестных нам рычажков и кнопок. Но зато имели настоящий руль, который дядя Володя сменил на новый, а этот отдал нам. Там же, в  углу, мы боролись, когда дядя Вова привозил нужный для пристройки к сараю песок. В него мы и прыгали с шестом. Разгонялись, держа палку за верхний торец правой рукой, а левой придерживали её в равновесии. Планку, то есть, деревянную рейку, с одной стороны упирали в забор, а с другой  укладывали на гвозди, вбитые в пятисантиметровый брус. Его мы вкопали на полметра в землю. Перед планкой выдолбили ямку, чтобы шест при прыжке упирался в неё. Мы разгонялись с десяти метров от самой завалинки, зависали на шесте, задирали повыше ноги и перелетали через планку. Она была установлена на высоте метр семьдесят. Для нас это было высоко. Перепрыгивали, успевая отбросить назад шест, и имели две счастливых секунды удачного свободного полета. Ставили её на гвозди и повыше, но потом прекратили экспериментировать. Планку на непосильной высоте мы не просто сбивали, а запутывались в ней ногами, не успевали оттолкнуть шест и после корявого прыжка все ходили в синяках, ссадинах и разорванной в некоторых местах одежде. Но радость была не столько от победы над планкой, сколько от самого процесса. Мы точно знали, что в нашем краю никто из пацанов этого не делал, а потому равняться по мастерству с нами не мог. И это почему-то

обволакивало нас гордостью и возвышало над неспортивным приятелями.

А вот в конце мая интересное произошло событие у нас во дворе. Деду Ивану Молчунову  двадцать девятого числа внезапно стукнуло семьдесят пять лет. Дед был бодрый, сильный, весёлый. С войны пришел даже не раненый, хотя служил на передовой три года. Родственников понаехало с деревень и из Челябинска столько, что праздновали во дворе. Столы поставили через весь двор. Бабка Зинаида с двумя дочерьми, тремя племянницами да с пятидесятилетним сыном Анатолием, который  отсидел за хулиганство три года и недавно откинулся, организовали весь праздник. Все с нашего двора пытались им помогать, но Молчуновы  пояснили, что все мы гости, а гостям не положено черную работу делать. Им надо отдыхать, поздравлять деда, петь и пить. В гости позвали и соседей, с которыми были в дружбе. Пришел Осипенко Андрей, дедов друг, с гармошкой. Максим Жилин из дома напротив с гитарой. Весь наш дом завалил именинника подарками. Бритвами, электробритвами, хотя дед после войны отпустил бороду с усами и никогда их не сбривал. Ему подарили много рубашек, брюк, туфель, несколько наборов надфилей, потому, что дед увлекался изготовлением всяких деревянных скульптур, трубок курительных и мундштуков с красивыми узорами. Подарили ему родственники из Челябинска даже велосипед, на котором весёлый дед сразу же намотал кругов двадцать по двору. В общем , много было подарков. Наша семья купила ему большую коробку, в которой лежал маленький примус для походов, свёрнутый рюкзак, термос и посуда из ослепительно белого алюминия. Тарелка, два стакана и ножик с открывающейся вилкой, ложкой и штопором. Дед Иван ходил в походы за грибами и на озёра вокруг Тобола на рыбалку. А когда уже все усаживались на скамейки вдоль столов и готовились говорить тосты, выпивать и закусывать, открылись ворота и во двор вкатили тележку на велосипедных колесах отец и сын Булановы. Они приехали жить в Кустанай из Москвы. Отца направили поднимать здесь большой завод железобетонных изделий, поскольку он был одним из лучших инженеров в этом деле. Вообще, завод, как рассказывал нам его сын Женька, был почти засекреченный. Там делали какие-то конструкции для военных. Причем, для кустанайских военных городков отливали они только железобетонные плиты для заборов и для нашего аэропорта плиты подлиннее – для взлётных полос. Остальное отправляли неизвестно куда, неизвестно кому. А, главное – это было нечто очень важное и новое для армии. Потому продукцию эту никто из городских не видел, а спрашивать у работяг с завода было дохлым номером. Они дали подписку о неразглашении и даже в дымину пьяные ухитрялись тайну не выдать. Отец Женькин, Павел Буланов, был полковником и этого не скрывал. Все знали. Но форму не носил. Говорил, что поправился и она ему мала стала. А однажды мы с Жердью играли с Женькой во дворе у них в чику. В это же время отец его, Павел, и сосед его Сергун Бочаров, часовщик городского быткомбината, допивали третью бутылку водки, за которыми раз в час бегал Женька в садчиков магазин. Они пили в доме и мы им не мешали. Вдруг из дверей с песней про каких то птиц перелётных вывалились оба отдыхающих. И на отце Женькином была форма полковника. Красивая фуражка и хромовые сапоги. Сидела форма как влитая и в ней он был красавцем неописуемым, хотя и без неё выглядел прилично. За ним следом вылетела Женькина мама, тётя Галя.

– Паша, не вздумай в таком виде со двора выйти! Пьяный как сапожник полковник – это позор и нам и всей армии.

– А вот как раз, Паша, и надо народу показаться! Пусть глядят, какие орлы тут у нас под воробьёв прикидываются каждый день, – закричал Сергун. – Вот так выходим сейчас, до парка добираемся и всё! Все бабы центровые – твои! И мне под твой успех, может, перепадет чего! Пошли.

– Тьфу на вас! – натурально плюнула тётя Галя в сторону разнаряженного полковника. – Быстро, мать вашу, в дом оба! А то генералу в Москву позвоню, расскажу как ты тут управляешь режимным объектом.

Это сильно подействовало. Друзья прекратили петь, Буланов снял фуражку, обнял Сергуна и они  по сложной извилистой линии добрались до дверей и исчезли. Потом Женька бегал за последней бутылкой. Крепкие были мужики оба. А с дедом подружился Павел Буланов  на почве совместной любви к рыбалке.

Так вот. Когда народ глянул на тележку, возникло молчание как на похоронах в момент опускания гроба в могилу. На тележке стоял телевизор. Большой, с приличным экраном. Я подбежал к телевизору и успел прочесть название: «Рекорд». Все обомлели. Отец с сыном Булановы подкатили тележку к деду и торжественно объявили, что это подарок от них и знаменитого воронежского завода делается для того, чтобы дед Молчунов посмотрел по нему то, что не успел увидеть за длинную жизнь.

Но вместо радостных восклицаний, криков «ура!» и подбрасывания Булановых на крепких руках в воздух, затянувшаяся пауза не прекратилась. Послышались неловкие покашливания, нечленораздельный гул и  отдельные мужские фразы наподобие «Ну, ни хрена себе!» Семья Молчуновых сбилась в кучку возле деда и минуты три с ним о чем-то перешептывалась.

– Спасибо  тебе, Паша, спасибо огромное на добром слове! – сказал дед Иван и пожал обоим руки. – Но такой подарок я принять не могу. Не по чести дар!

Я рад, что так уважили меня, но общество наше, кустанайское, простецкое, провинциальное и к столичной  щедрости  не готовое. Прости меня, старика, но только из уважения к твоей семье и к тебе я беру твой подарок на месяц.

А после сам тебе его обратно привезу. И чтоб без обид, смотри у меня!

А ты за это время подыщешь в наших магазинах лучший для меня подарок, которого я стою: хороший спиннинг с набором блёсен. Годится?

– Ладно, батя Иван! – Буланов старший обнял деда. – Не привык я ещё к вашей простой скромной жизни. Прости уж. В Москве и люди другие, и правила. И я, вишь, тоже сплоховал. Богатого и размашистого тут изобразил, народ разозлил.

– Да всё хорошо, Павел Антонович, – закричали со скамеек гости и родственники деда. – Садитесь, начинаем праздновать. А вам огромное спасибо за уважение искреннее к деду Ивану!

И праздник начался. Играли, танцевали, ели, пили, пели до утра. Сам дед во втором часу спать ушел. Выпил лишку. Мои тоже после полуночи незаметно ушли. Отцу утром рано в командировку надо было ехать. В дальний конец области. А я до утра досидел. Лимонада выпил – бутылок десять. И конфет съел не меньше килограмма. Понравился мне день рождения деда Ивана. И гости все понравились. И музыка с танцами. Хорошая, теплая и добрая была ночь.

А через месяц мы с дедовым сыном Анатолием поставили телевизор на багажник подаренного велосипеда. Я его держал сзади, а Анатолий тихо вёл велосипед за руль.  Отвезли телевизор.

– А я размышлял так, что передумает Иван за месяц. – С сожалением сказал Буланов старший. – Оставит себе подарок. Эх! Ну, да ладно. Пойду сейчас с вами. Отнесу ему спиннинг чешский с прекрасными блёснами.

Пошли. Буланов со спиннингом, Анатолий с велосипедом. А я с радостью уважительной к деду Молчунову. Шел и думал о том, как это прекрасно, что мне всегда везёт на хороших людей, у которых не стыдно учиться жить правильно.

Глава двадцать первая

Второго апреля 1961 года, в воскресенье, я спал как хорёк в десять утра. До половины второго читал книжку Веры Кетлинской «Мужество». Я её взял в библиотеке вместе с тремя другими. Первые две читал урывками. Много всяких дел было. Сборы, соревнования на первенство области. А книжки уже надо было сдавать. Поэтому « Мужество» читать пришлось допоздна вечерами, а под воскресенье и подольше не запрещалось посидеть. Книжка мне жутко нравилась. Некоторые страницы по два раза перечитывал, чтоб получше  запомнить. Там писательница очень интересно рассказывала про то, как строился город Комсомольск-на-Амуре. А я тогда ещё хотел стать летчиком. К двенадцати годам мечту не отшибло ещё. Я читал и представлял, что закончу лётное и меня пошлют работать в молодой новый город. Я буду летать на тяжелом грузовом самолете в разные страны и привозить оттуда самое нужное для людей и города. То, чего нет у нас. И этим буду доставлять  столь необходимую всегда, везде и всем пользу и радость.

Когда уснул, точно не помню, но где-то ближе к двум. Успел аккуратно спустить книжку на пол с кровати и потерялся до утра в хитросплетениях странного сна, который унёс меня в океан какой-то. На толстом бревне, без еды и воды, без оружия, в одних плавках. И вот в нём, во сне этом, я убегал от акул, потом почему-то сам за ними гонялся, а под конец сна из океана во весь рост поднялся мой отец и сказал:

– Десять часов уже. Виктор пришел. Тебя ждет.

Я ещё успел догнать одну акулу, погладил её по голове и покормил бутербродом с любительской колбасой. Акула спросила: нет ли у меня с собой книжки Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка», но я даже мяукнуть не успел. Проснулся. Смотрю – батя мой стоит, волнистые свои кудри приглаживает, а сзади него мельтешит Жердь. Рядом с окном стоит и руку к уху прикладывает, хочет что-то услышать.

– Привет, па! – поздоровался я с отцом. – Читал до двух почти. Так-то вообще я рано встаю.

– Десять часов. Виктор вон пришел. Ждёт. Вылезай!

Отец полил шевелюру и добротно побритое лицо одеколоном «Шипр» из пульверизатора с резиновой трубочкой, которая плавно превращалась в грушу, очень похожую на маленькую клизму. Груща была оплетена тонкой сиреневой шелковой сеточкой. Шланг вёл к опрыскивателю, у которого имелась тонкая трубочка. Её опускали во флакон и завинчивали резьбой на разбрызгивателе. Все уважающие себя мужики не наливали одеколон в ладошку и не размазывали потом его по физиономии, а давили грушу на пульверизаторе, от чего одеколон ложился ровным слоем. Как правило – на всю голову. В Кустанае  мужчины, не работающие на стройках или очистке сортиров, частных и общественных, поливались «Шипром». Это означало, что они культурные, а не шушера какая-то там.

Батя бережно поставил прибор с пузырьком на полочку рядом с умывальником и пошел куда-то. Наверное, на базар за свежими газетами. Он оставил после себя суровый приказ вставать с койки немедленно и плюс к нему – бодрящий привкус этого сверхпопулярного в народе одеколона. Отец мой любопытный где-то ухитрился вычитать родословную любимого мужчинами СССР одеколона. И как-то за ужином, когда мы традиционно болтали обо всём интересном, он нас крепко удивил.

«Шипр», которому было  суждено было стать знаком советской эпохи, вовсе, оказывается, не советский. Его придумал во Франции аж в 1917 году известный тогда в мире парфюмер Франсуа Коти. А в СССР, благодаря фабрике «Новая заря», появился наш родимый «Шипр», точная копия французского. Он и воссоздавал в Советском Союзе запахи знойного острова  Средиземного моря. Поскольку Шипр – это Кипр по-французски.

– Аромат, богатый и аристократичный, – говорил отец всем, кто до «Шипра»  ещё не дошел и поливался «Тройным» или розовой водой.

Я тогда в одеколонах не понимал ничего, но батин рассказ за ужином меня так вдохновил, что после восемнадцати лет я на французских одеколонах тихо помешался. У меня лет до сорока пяти их было по десять-пятнадцать видов. И только под справедливым давлением семьи, которая была почти отравлена коктейлем мощных ароматов и предъявила мне ультиматум, я все одеколоны, страдая, частично выкинул, а в основном  раздал приятелям, чьи родные ещё не знали этой ароматной беды.

Вот снова отвлекся я на больную когда-то тему свою. Вернёмся к утру воскресенья 2 апреля.

– Давай, Чарли, шевелись! – гундосил Жердь, не отнимая руки от уха. – Там внизу уже Жук и Нос стоят. Ждут. Сегодня на Тоболе лёд взрывают. Ещё не начали. Но надо бегом туда чесать. А то опоздаем.

– Мы как пройдем туда? – Я одевался и думал с одинаковой скоростью. – Это ж взрывные работы. Всё оцеплено.

– Это они сами думают, что оцепили всё, – Жердь хихикнул хитро. – А мы что, первый год на взрывы ходим? Дырки те же. Будем метрах в ста от лунок с тротилом.

Апрель. Тобол уже должен был сам сдёрнуться с ледостава. Но погода мартовская лёд тоньше не сделала. Он так и оставался, как рассказывали рыбаки, толщиной под девяносто сантиметров. Такой лёд, когда сам ломаться начнёт, много неприятностей, а то и трагедий может выдать близкому к реке населению. Потому и взрывают. Помогают встать на дыбы и сдвинуться глыбам огромным, толстым как айсберги, потом упасть сверху на целый лед и поломать, продавить его. Взрыв  разбрасывает на десятки метров вокруг и крошку мелкую, и куски с портфель размером. Тогда и просыпается замороженное почти до дна течение, выбирается между обломками льда наверх и начинается верхнее течение, мощный ледоход. И всё обходится без драм и неприятностей.

И мы побежали козьими тропами к Тоболу. Через тальник ползком поближе к берегу. Тальник был такой густой, что никакое оцепление там не выставишь. Просто никому из военных в голову не пришло бы, что какой-нибудь придурок сможет там пройти. Но мы и не шли. Ползли на пузе. И вскоре подобрались к тому месту, откуда всегда были прекрасно видны настоящие оглушающие взрывы. Помню как над нами, мимо нас, но совсем рядом пролетали льдины небольшие, труха, пыль ледяная. И от всего этого так тянуло опасностью, что мы лежали, не шевелясь, зато гордо и смело.

Стали ждать начала фейерверка. Парни в военных бушлатах и кирзовых тяжёлых сапогах гуляли по льду и в намеченных местах сверлили лёд обычными рыбацкими коловоротами. Надо было досверлить все девяносто сантиметров до воды. Поэтому одну лунку крутили двое попеременно. Один бы быстро обессилел. Лёд на Тоболе всегда плотный. Наверное, вода такая. Особенная. Мы насчитали человек пятьдесят на реке. Просверлили они за полтора часа около трехсот лунок на одинаковых расстояниях одна от другой. За это время мы изрядно подмерзли на снегу в тальнике, но лежали как мёртвые. Шевелиться нельзя  было. Заметят – не просто выгонят, а запросто могут сдать в милицию  как нарушителей запретной зоны.

Терпели, в общем. Ради потрясающего зрелища.

Насверлив лунок, парни с коловоротами ушли на берег, а вместо них на лёд  выбежала рота саперов. У всех солдат в руках было по большой охапке  почти таких же, как новогодние хлопушки трубочек одинакового грязного желтого цвета. Из них торчали длинные тонкие хвосты толстого провода, шершавого на вид. Ребята разбегались в разные стороны и в пустые лунки опускали эти круглые пакеты тротила. Если поточнее посчитать, то получалось, что под взрывы было подготовлено почти семь квадратных километров, как раз на изгибе Тобола, где ледяные заторы чаще всего и появлялись. В некоторые лунки они опускали прямо на дно пакетики совсем маленькие, а провода закрепляли на льду гнутыми острыми скобами. Стукнут по скобе молотком маленьким и всё. Заряд на месте. Нос лучше всех из нас понимал в подрывных работах. У него старший брат Лёня служил сапером и много чего интересного рассказывал про минирование, обезвреживание мин, ну и диверсионные подрывы  тротилом. Он и лёд взрывал не раз. Так вот, Нос рассказал ещё в пошлом году, что сначала взрывают слабенькие заряды подо льдом в воде. Чтобы испугать рыбу и отогнать её подальше от мощных зарядов, которые вместе со льдом и рыбу в клочья могли порвать. Потом поджигают закладки средней мощности. Они создают разрывы поверхности в разных направлениях. И потом уже взрывают мощные заряды, чтобы поднять большие глыбы, дать инерцию крупным пластам, чтобы они могли подняться вертикально и рухнуть на потрескавшийся от первых взрывов лёд. Этим добивались измельчения, разрушения ледяного монолита и давали воде путь наверх, создавая течение.

Самые мощные заряды взрывали с берега. К электродетонаторам солдаты протягивали длинные провода и потом по команде крутили ручки динамо.

Наконец началось. Ребята в форме поджигали бикфордовы шнуры двухметровые и убегали на берег. Сначала послышался гул, похожий на свистящий шорох ураганного ветра и земля под нами чуть заметно дрогнула. Но лёд лежал, как и лежал. Это пугали рыбу. Дали ей пять минут, чтобы смыться подальше, потом на лед снова выскочили десятка три бойцов и подожгли по несколько шнуров каждый. Убежали. Через двадцать секунд нам показалось, что перед нами  Землю, покрытую сверху застывшим слоем воды, беззвучно вывернуло наизнанку. Разом взорвавшиеся сто с лишним заряженных лунок, оглушили настолько, что всё остальное для нас проходило как в немом кино. Слух на время отключился. Мелкие но многочисленные сколы от трещин и снежно- ледяная труха как пули просвистели над головами и, срезая на скорости тонкие верхушки тальника, уносились к  берегу, где и оставались постепенно таять. А ещё через пятнадцать минут взорвали основные заряды. На мгновение вдруг прорезался слух и мы услышали  тяжелый выдох всего окружающего пространства.

– Э-эу-уххххх-а-аа!!

Этот звук улетел вдаль, вернулся эхом, снова улетел, потом вновь оказался над нами и мы опять оглохли. Перед глазами, совсем близко, происходила гибель льда. Она была похожа на конец света, каким мне его когда-то нарисовала в память мою бабушка Стюра. Она сказала тогда, что всё поднимется вверх и всё рухнет вниз, пылая и разваливаясь на части. Конец света такой она видела во сне по молодости ещё. И с тех пор в него верила и ждала, потому, что на базаре, куда она ходила часто, гадалки со злой уверенностью называли год, день и час начала катастрофы. Таких годов и дней прошло много без происшествий, но бабушка ждала. Верила и хотела умереть именно так. Когда умрет всё. И никому не останется возможности для страданий и сожалений о жизни.

Лед поднялся вертикально. Как в кино огромные киты встают практически на хвост и потом всей тяжестью валятся в волну, создавая вокруг себя воронку, как от взрыва, и стену воды, сквозь которую не видно ничего. Лед скрипел, стучал, стонал и хрипел. Почти метровой толщины туши замёрзшей на всю зиму воды в окоченевшей задумчивости торчали как маленькие горы с остроконечными пиками надо всем, что происходило под ними и не желали менять положения. Но сила взрыва была на тот момент сильнее всех сил природы, разместившихся на реке. Она не просто нарушила, а разорвала в клочья зимний природный покой Тобола. Громадины, вставшие на дыбы по  всей многокилометровой площади, стали валиться назад и вперед. Они создавали ни на что не похожий гул, пугающий и отталкивающий. Хотелось вскочить и, ломая тальник, вылететь подальше  от этого скрежета, воя и рыдающих всхлипов рвущейся на волю воды. Но бежать не было ни возможности, ни моральных сил. Мозги наши парализовали две эти невообразимые силы: сила взрывов и разрушающего самого себя льда.

Когда огромные ледяные пласты высотой под пять метров заваливались набок, вперед или назад, то всё, что находилось под ними, превращалось в крошево, месиво, блестящие на солнце остроугольные обломки. Оно летало над всей рекой, задевая берега и  деревья у воды. Нижние ветви высоких карагачей и тополей будто бритвой срезали летающие повсюду как пушечные снаряды  острые куски льда. Нас засыпало крошкой, мелкой, холодной и колкой. Льдины, толстые и тонкие перелетали тальник со свистом и шорохом раздвигающегося перед ними воздуха. Пока всё, что было в русле Тобола, ныло, трещало, стонало и плескалось с оглушающим шипением, мы могли только слегка приподнять головы. Потому, что льдины и пурга из крошки не имели определенной траектории полета и довольно часто падали прямо рядом, укладывая тальник на промерзшую до самого мелкого дна воду. Её взрывать не требовалось. Сама растает. Тальник под этими снарядами не ломался, а падал навзничь. Он поднимется, когда растает лед и будет расти как рос много лет, переживая тяжелые зимы и вот такие весенние катастрофы со взрывами.

Минут через сорок всё стало стихать. Остался только лёгкий гул давящих друг друга льдин и радостный плеск воды, пробывшей в ледяном плену почти четыре месяца. Она текла всё быстрее и уносила вперед и опавшую рыхлую массу бывшего грозного льда, и большие пласты уцелевших ледяных кусков, похожих на маленькие островки.

Военные забрали всё, что привезли, запрыгнули в кузова своих больших грузовиков с будками. Командиры по двое втиснулись в кабины. И все пять машин поехали забирать солдат из оцепления, а потом – в свою часть.

– Ну, как в прошлом году? – спросил Жук у всех сразу.

– Только на вот этой, самой ближней. И не дальше поворота. Там и перебежим на берег, – ответил я и поднялся.

– Дальше поворота нельзя никак, – Нос откашлялся, встал и долго стряхивал с себя ледяную порошу, которая уже стала подтаивать на сравнительно тёплом теле. Мы сделали то же самое и побежали по целому прибрежному льду к плывущим островкам.

– Вот с этой начнем, – показал я пальцем и мы по очереди прыгали на выбранную льдину, с неё на другую, плывшую впритык, а уже потом – на самую большую по площади. Она стала нашим временным водным транспортом. Распределились по краям этого куска, чтобы льдину не притопило и она не дала крена. Катались мы уже в четвертый раз за жизнь и знали, что и как надо делать. Ноги промокли. Вода всё же залетала на поверхность. Прокатились мы метров двести, а потом наш плот пошел на сближение с берегом, которые изгибался, а дальше река выравнивалась и по прямому руслу ледоход брал разгон. Там нам уже делать было нечего. На такой скорости мы не смогли бы точно попадать с одной льдины на другую. И без жертв до берега не доскакали бы. А пока наш плот глухо ткнулся в берег и стал разворачиваться к повороту, подгоняемый течением. Нос, и Жук спрыгнули на берег, сняли ботинки и вылили из них стакана по два воды. Мы с Жердью имели ноги подлиннее, поэтому и прыгнули последними, когда глыба уже начала отчаливать от берега. Допрыгнули без проблем. Тоже вылили воду, отряхнулись. Я и Жук даже носки шерстяные сняли. Без них ботинки не казались такими мокрыми.

– Дома все говорим, что случайно попали на пожар в Наримановке. К друзьям ходили. А там загорелся небольшой дом. Приехали пожарные и в процессе случайно облили всех наблюдателей с головы до ног, – рассказал я друзьям общую легенду.

Врать было нехорошо, противно и унизительно. Но ложь во спасение – это не брехня ради выгоды. На том мы и успокоились. И, подмерзая на бегу от ветерка, который сами же и создавали, рванули мы изо всех сил к своим домашним печкам. Было радостно на душе, было приятно чувствовать свою замечательную жизнь, богатую

прекрасными впечатлениями, яркую, удачливую и мужественную. Так нам казалось тогда. А, может, и не казалось. Наверное, так оно и было.

Дома была только бабушка. Она посмотрела на меня весело, когда я ещё только возник на дверном пороге.

– Если скажешь, что играли с дружками в снежки или помогали тушить пожар, когда горел горисполком, то лучше не говори вообще ничего.

Вот как она догадалась, что мы придумали врать про пожар?

– Мы, бабуля на взрыве Тобола были, потом на льдине катались, – я поднял руку в салюте пионерском, чем подтвердил, что клянусь чуть ли ни самим дедушкой Лениным.

– И не ври никогда, – баба Стюра посадила меня на табуретку и за несколько секунд раздела меня до трусов. – Даже в шутку не ври. Там внутри после вранья заводится маленький червячок. Ещё раз соврешь, ещё один появится. Будешь брехать постоянно, эти черви съедят внутри тебя твою совесть. Все, кто много врёт – бессовестные. А это самая тяжелая болезнь. Первый признак болезни – тебя перестают люди уважать и не хотят с тобой дел иметь. Остаёшься ты один сам с собой и заболеваешь какой-нибудь гадкой болячкой от тоски. От неё и помираешь. Понял?

– Не, бабуля, ты скажи как догадалась? – я вытаращил глаза. Ну, не бегала же она подсматривать за нами. Радио про нас тоже не могло ничего сообщить.

– В зеркало глянь, – засмеялась баба Стюра. – У тебя всё написано на лбу. И сфотографировано глазами. Ладно, одевайся в сухое и садись читать книжку. Морщи лоб, как будто очень сильно думаешь над написанным. Сейчас мама с работы придет, а я пока твою одежду у тёти Оли посушу. Маме про Тобол ни-ни. Ей без тебя в школе нервы мотают такие же родимцы стогнидные, как ты. До инфаркта мамулю свою доведешь. Отцу, тем более ни слова. Потому как может радости твоей не разделить и выпороть.

– Мама ему запретила пороть ремнём. Я большой уже.

Мне аж смешно стало.

– Но подзатыльник или щелбан с оттяжкой он тебе подарит. Этого мама не запрещала.

Бабушка собрала все мои мокрые шмотки, аккуратно сложила их в большую корзинку, с которой ходила на базар, и понесла сушить их к тёте Оле. У неё была большая русская печь. Закинут наверх, на лежак барахлишко, а через полчаса оно уже сухое. Такая печка добротная. Бабушка всю праздничную еду готовила у тети Оли в этой печке. В чугунках да на противнях. Ухватов у соседки, подружки бабушкиной, было штук пять разных. Под всякие чугунки. А на противнях они пекли булочки, кексы и пироги с такой разнообразной начинкой, что перечисление половину этой главы займёт. Поверьте так. На слово.

Отец раньше мамы пришел. Пообедать и сесть писать статью дома. В редакции шумно чересчур.

– Сегодня Тобол взрывали, лёд подымали, – батя налил в миску горячий суп, который разогреть вовремя бабушке подсказывал кто-то из волшебного мира. Только там могли знать, когда отцу захочется обедать и писать не на работе, а дома. Потом он достал из ящика белого кухонного буфета свою любимую здоровенную деревянную ложку, отрезал хлеба, доставленного утром дядей Васей из Владимировки, и стал быстро есть, а сбоку от миски уложил газету и зараз читал, ел и со мной трындел. – Был на взрывах-то?

Я вспомнил бабушкин рассказ о червяках в совести и честно раскололся, что был.

– Мы-то слышали, как ухало. Тонн семь-восемь тротила потратили вояки. Факт. Ну, сдвинули они лёд? Нормально пошел?

– Шустро запустили они ледоход, – доложил я. Как рапорт сдал.

– На льдине, конечно, побоялись с пацанами прокатиться? – батя доел суп и налил из кувшина компот из сухой вишни, кислый как три лимона.

– Чего бы мы боялись!? – я аж встрепенулся. – Метров сто, сто пятьдесят плавали. Потом льдина в извилину ткнулась и мы домой пошли. Хорошо проплыли.

– Маме не вздумай ляпнуть про взрывы и Тобол. У неё и так по воскресеньям дополнительные занятия с двоечниками. Нервы как моль едят. – Отец взял газету, лёг на кровать, сказал, что вот такой махонький чуток передохнёт, чтобы легче писалось, уложил на лицо газету и мгновенно отключился. Даже захрапел культурно, вполголоса.

Потом пришла мама, замученная двоечниками, спросила, слышал ли я, что сегодня лёд взрывали. Весь город слышал. Такие взрывы были страшные.

Я врать не имел права и честно ответил, что слышал. А после маминого прихода всё закрутилось, как пружинкой заведённое. Бабушка прибежала маму кормить, батя соскочил, умылся и сел писать статью. Нос пришел попросить книжку. Третий том детской энциклопедии. Соседка тётя Зина прибежала, пирожков принесла полную чашку. С кислой капустой пирожки. Наши с батей любимые. После них объявились нежданно сестра бабушкина тётя Панна с сыном Генкой. Купила на всех нас билеты в кино, в большой кинотеатр «Казахстан», куда мы часто ходили толпой родственников и дружных соседей на любые фильмы. Не столько из-за кино, сколько из-за красоты внутри, двух больших буфетов с обалденным мороженым и песнями цыганского маленького ансамбля перед сеансами. С самого пятьдесят седьмого года ходили, почти не пропуская выходных. Это было одно из самых привлекательных в городе мест для культурного и солидного отдыха.

Вернулись уже к девяти вечера. Я успел сбегать к дружкам своим, чтобы выяснить, как для них закончился наш рейд отважных на взрыв льда. Всё, в общем, обошлось. Жуку, правда, отец непедагогично дал ремня. Но Жук не обиделся. Потому, что был парнем добрым, а отец справедливым.

Ну и вот. На этом интересный день закончился. И дальше на целых десять дней опять прихватила меня сплошная рутина. Ну, учёба, секции, тренировки, музыкалка, студии. Рассказывал я уже.

А вот двенадцатого числа прямо с утра произошло чудо и начался великий праздник всего народа по всей нашей огромной Родине. И длился он как в сказке – три дня и три ночи.

Утром после гимнов СССР и КазССР всегда минут 15 играла народная казахская музыка или какая-нибудь классическая. Потом бодрый дядька, которого я представлял себе лысым, в трико, с животом и в кедах, возбужденным от значительности своего дела голосом произносил призывно:

– Здравствуйте, товарищи! Начинаем урок утренней гимнастики. Встаньте прямо, ноги на ширине плеч, выполняем махи руками вверх, вниз, в сторону. Вверх, вниз, в другую сторону.

Тут же начинало тарахтеть непонятные мелодии старое фортепиано, а дядька, попадая в такт, командовал задорно:

– Раз, два, три, четыре! Раз, два и снова – три, четыре! Мо-лод-цы!

Двенадцатого, в среду, в самый рассвет напряга рабочей недели, когда перед трудовыми подвигами народу как никогда необходимо было поприседать с утра и покрутить талией, дядька не появился вообще. Было около половины восьмого. Мы все суетились в нормальной утренней неразберихе, Умывались с чисткой зубов, батя ускоренно брился, потом ели, потом искали, где валяется то, что надо брать с собой на работу и учебу. Бабушка суетилась просто за компанию. Ей спешить было некуда, она уже находилась на рабочем месте.

Мы уже одной ногой были на пороге, когда радио внезапно стало исполнять первую музыкальную фразу всенародно обожаемой песни «Широка страна моя родная» Но её никогда с утра не играли просто так, без высокого смысла. Её исполняли всегда перед особо важным правительственным сообщением.

– Какую лихоманку опять подсунут нам эти родимцы стогнидные!?– бабушка прижала конец фартука ко рту, плохо думая о правительстве. В глазах её мерцала неподтвержденная пока тревога. – Нешто война опять? Господи, прости мою душу грешную, бесконешную.

Так она говорила всегда, когда была испугана и хотела испуг изгнать.

– Не…– Многозначительно протянул отец. – На войну пока сил ни у кого не осталось. Разве что у государства Лихтенштейн. Оно никогда не воевало. У них сил много. Но народу мало. И армии нет. Не война это, вот посмотрите.

А музыка всё играла, нагнетая напряжение и расталкивая в головах какие попало фантазии. Одна страшнее другой.

– Наверное, повышение цен будет! Сейчас нам всем по башке как дадут этой новостью! – патетически произнесла мама. – Всё уже и так понемножку дорожает. Без объявления правительства. А сейчас как скажут, что в три раза всё в цене подрастёт! Тут мы с нашими зарплатами и сядем на хлеб да воду!

Наконец Левитан, наслушавшись, наверное, музыки сказал, что в ближайшее время ожидается важное правительственное сообщение. И кто-то сразу после его слов стал рассказывать вчерашние новости сначала на казахском языке, потом на русском. Сегодня с утра новостей, достойных сообщения по радио произойти ещё не могло. Восьми нет. Не все умылись ещё.

– Слава Богу, милостивому да праведному! Не война, значит! Коли бы война, то чего тянуть – сразу бы и перепугали народ. А тут, видно, приятное сообщат, раз не шибко торопятся. – Бабушка перекрестилось на чистое небо, где, как многие считали, размещался Господь. Икон у нас дома не было. Отец категорически пресёк появление ликов Богородицы, Христа и святых в доме.

– Вон целая церковь в их портретах. И у Ольги Тимофеевны вся квартира в образАх. Ладаном через их потолок, то есть, через наш пол прёт так, что с непривычки гостям плохеет. Мы-то привыкли. Ничего. А дома не надо вешать. Шурка вон часто приезжает, Василий, Володька. А они не материться не могут. Речь не идет гладко. Но при иконах-то не ругнешься даже по-мужицки. Да и не верит у нас никто ни в Христа, ни в царствие небесное. Кроме, конечно, вас с Тимофеевной.

Бабушка с отцом в дискуссии не лезла. Проигрывала всегда. Отец живее был на язык, да и знал всего книжного побольше раз в десять. Не переспоришь.

– А, может, они цены хотят снизить наоборот, а не поднять!? – сказала задумчиво мама, укладывая косметику свою в треугольный ридикюль с двумя смешными шишечками на самом верху. Замочек такой. Щёлкал крест-накрест, шишечки друг за друга заскакивали и ридикюль сам уже не открывался. – Хрущёв, он про народ думает всегда. Вон, дома хрущевские скольким помогли. Народ из халуп-мазанок переехал в них. Унитаз, душ, газ. Это же коммунистическая партия делает. Она же сегодня возьмёт, да снизит цены как, Сталин несколько раз снижал. Потому и живём хорошо.

Отец покашлял предупреждающе. Не неси, мол, пропагандистскую околесицу. А вслух сказал:

– Давай, Аня, доживём до сообщения правительственного. На картах легче гадать, чем на планах КПСС.

И мы пошли кто куда. Я учиться, мама работать, отец – думать над построением статьи. А баба Стюра пошла к тёте Оле помолиться за то, чтобы сообщение важное было ещё и радостным, а не грустным.

И вот тут я вынужден сделать отступление. На пять минут переместить вас в день сегодняшний. Правительственное сообщение особой важности было о Гагарине. Прошло с того дня почти шестьдесят лет. А я пишу главу и не могу вспомнить точно: когда именно Левитан передал текст ТАСС о запуске «Востока-1». Когда Гагарин полетел или когда он уже успешно приземлился. Сам я всё же был маловат тогда для запоминания на всю жизнь таких ответственных деталей. А родителей с бабушкой нет давно. И дяди Васи нет, и Шурика, и тёти Оли с дядей Мишей. Умерли все. Никого нет из родных кроме их детей и внуков. Многих детей в шестьдесят первом вообще и в проекте не было, не говоря о внуках. То есть, уточнить не у кого. А это важно. Поскольку сразу после сообщения начались такие всенародные ликования, такие домашние и уличные празднования, что ни в сказке сказать. Ни, тем более, описать клавиатурой компьютера. Вот я и влез во всемогущий Гугл. Хотел узнать – когда же он приземлился, после чего Левитан зачитал сообщение ТАСС. Риск был огромный. Гагарин вполне мог и не спуститься живым. Потому ТАСС мог сообщить о благополучном полёте только после его триумфального завершения. И никак иначе. Так вы тоже посмотрите в Гугле. И убедитесь, что с этим делом была потрясающая путаница. Один и тот же источник рассказывал абсолютно разные версии. Мне вот запомнилось, что вернулся на землю герой Гагарин утром. Левитан сказал по радио, что в десять часов и две минуты утра по Москве. Я послушал его голос и полное сообщение о полёте. Напечатанные сообщения того же ТАСС убеждали, что сел он в десять пятьдесят пять, но народу об этом и Левитан и ТАСС доложили в двенадцать двадцать пять.

В принципе, конечно, глупо к этому цепляться. Люди там, наверху, тоже волновались, Могли и врезать по стаканчику для подавления волнения. Могли просто перепутать, но не тогда, а лет через десять, двадцать, сорок, шестьдесят. Времени-то с тех пор улетело о-ог-го! Сколько за эти почти шестьдесят написано всего про полет, про Гагарина вообще! За полгода не перечитаешь.

Поэтому я буду писать так, как запомнил сам в двенадцать лет. Сегодня это в принципе мало что меняет. Да не о полёте писать хочется. Было кому это сделать и до меня. А я хочу рассказать о том, как в маленьком, но гордом городишке Кустанае обрадовались победе человеческого разума и технического совершенства, героизму человека и превосходству над не совсем уже в то время друзьями-американцами. Поэтому отталкиваюсь от голоса Левитана, который обрадовал нашу страну и сообщил остальным эту фантастическую новость в десять утра и две минуты московского времени двенадцатого апреля.

В Кустанае было двенадцать ноль две. Радио было всюду как всегда включено. И в жилье и на улицах. И вот ровно в ту минуту, когда Левитан торжественно-металлическим своим тембром оповестил о том, что советский человек, майор Гагарин побывал в космосе, облетел планету нашу за сто восемь минут и сейчас прекрасно себя чувствует, город Кустанай, как и все другие места проживания советских людей, взорвался ликованием. Общий тонус праздника выплеснулся бурно в честь Гагарина, нашего советского технического и научного могущества, покорения неведомого космоса, о котором все знали только то, что конца ему нет и края, как и звездам в нём несть числа.

– Мы первые! Мы самые счастливые и лучшие! Мы, советские люди!

Каждый радовался так, будто или сам слетал удачно с Гагариным, или, в крайнем случае, подготовил его к полёту и мысленно был с ним рядом в пылающей капсуле, несущейся к земле в плотных слоях атмосферы.

Людей отпускали с учебы и работы. После обеда по улицам было невозможно не то, чтобы автомобилю проехать. Пройти пешком, не касаясь плечами радостных частей ликующих толп, казалось невозможным. Откуда-то взялись люди с баянами, аккордеонами и гитарами. В центральный парк быстро сбежался состав духового оркестра и заиграл торжественные марши. На улицах появилось раз в пять больше больших желтых бочек на колёсах.

В бочках плескались тонны пива, и кваса. Студенты техникумов и учительского института носились по центру Кустаная с флагами СССР, воздушными шариками, портретами Хрущёва. Снимков самого Героя еще не было ни в прессе ни на телевидении. Да и смотреть-то малочисленные телевизоры было некому. Все вывалили на улицы. Обнимались с первыми встречными, жали руки, целовались в щёчку, пили пиво из бочек и водку на ходу. Гул над городом стоял такой, будто это сама Земля своим могучим басом приветствовала Юрия Алексеевича и ленинскую партию, сотворившую это чудо.

– Ура! – кричали те, кто повзрослее. А дети, уже не пелёночного возраста, вроде нас, подражали взрослым и тоже верещали многократное «Ура!»

Молодежь бесилась по-своему. Студенты уже успели на кумаче белой краской написать «Слава покорителю Вселенной Юрию Гагарину», « Мы в космосе, буржуи в заднице!» и всякою такую же скороспелую муть. Которая была, к счастью, искренней и радость людская была настоящей. Старики говорили, что похожее ликование видели они и сами участвовали в первый день победы в Великой Отечественной.

Накал счастливых победных чувств со всеми сопровождающими радость делами: водкой, плакатами, танцами и пьяными гуляниями днём и ночью не спадал три дня. Не меньше. Пока все разом не устали от радости всеобщей, выпитого пива и водки, да беспрестанных митингов и постоянного перемещения в пространстве улиц.

На четвертый день ликование переместилось в дома и квартиры. И коммунальные службы выкатились на грузовиках очищать город от остатков уличной еды, питья и брошенных портретов с транспарантами.

Мы тоже собрались на четвертый день к вечеру всей почти роднёй и примкнувшими к ней любимыми соседями у нас во дворе. Чтобы компактно отпраздновать очередную победу советского строя и поделиться мыслями о будущем. Всем тогда казалось, что после полёта в космос наша жизнь должна стать ещё лучше. Хотя, вроде бы, лучше уж и некуда.

Отец с братом Шуриком вытащили на улицу наш единственный на весь дом телевизор «Рекорд» и поставили его на крайний стол. Шурик наш работал электриком, поэтому из каких-то кусков провода, валявшегося за сараями, сделал удлинитель. Он зачистил провод, намотал его на вилку шнура телевизора, тётя Оля принесла изоленту, а мама доставила из комнаты серебристую антенну, растущую как ветка из черной подставки, похожей на пенёк. Воткнули удлинитель в розетку перед дверью сарая. Телевизор легко поймал сигнал и все стали смотреть на то, как Гагарин выходит из самолета в Москве и четким шагом идет докладывать Хрущёву об успешном выполнении задания партии и правительства. Он шел по ковровой дорожке так легко и уверенно, будто и не летал недавно почти в неизвестность, будто не было у него еще недавно ни страха перед бесконечностью космоса, ни ужаса во время посадки, когда в иллюминатор видел он с плохим предчувствием как пылает свирепым пламенем вся поверхность падающей на Землю капсулы.

О первом на планете космонавте телевизор показывал и рассказывал с первого дня после полёта почти неделю. Газеты тоже. И это не надоедало. Но в самый первый вечер на него смотрели как на чудо. Он не выглядел героем, никаких феноменальных отличий от всех нас, простых и обыкновенных, не было. Показывали все его фотографии: с тренировок, с отдыха на рыбалке, за чтением книжек и семейные. С женой и маленькими девочками. Мы все смотрели всё это за длинный вечер раз десять. Радовались. Было какое -то странное чувство почти у каждого. Будто с сегодняшнего дня все мы стали жить в другом мире. В добром, как потрясающая, милая и миролюбивая улыбка Юрия Алексеевича. И в самой сильной и могущественной стране на Земле.

Сидели допоздна. Приходили посмотреть телевизор и немного выпить за Родину и космонавта соседи из других домов нашей улицы. Все поздравлялись, обнимались и радовались, будто летали в космос сами. Все! И все вернулись, сделав за час нашу Родину примером и ориентиром. Теперь всем, а особенно хвастливым американцам придется утереть носы и догонять нас, СССР, ещё недавно потерявший миллионы людей и на треть превращенный в развалины.

Так думал я, уходя вместе со всеми малолетками спать после двенадцати. Я шел и слышал песни, музыку и громкие возгласы из разных дворов нашего квартала. Праздновали все. Кричали: « Слава нашей великой Родине!», «Гагарину – ура!», «Да здравствует социализм и КПСС!», ну и много чего ещё в том же духе.

Бабушка уже постелила мне, взбила пуховую подушку и ушла во двор ко всем.

Я лег, укрылся легким и тёплым, тоже пуховым одеялом, полежал минутку и улыбнулся. Хороший был день. Один из самых замечательных за всю мою длинную уже жизнь. Вспомнил как в школе, в двенадцать часов и пять минут, когда до конца урока ещё оставалось чуть ли не полчаса, тётя Наталья Васильевна, наша строгая и серьёзная заведующая распорядком дня и порядком в стенах школы, которая давала звонки на уроки и перемены, вдруг врубила на всю мощь оба звонка на первом и втором этажах. А после этого побежала по коридору, открывала двери классов и кричала во всё горло до хрипоты:

– Все на улицу! Сейчас по радио опять будут говорить. Слышите меня!? Человек на Луне! Наш человек на Луне! Советский! Быстро все к радиоприёмнику! Советский человек на Луне! Мы первые! Ура!

Вся школа побежала слушать Левитана о полёте Гагарина. Учителя обнимали нас и аплодировали. Мы смеялись. Радовались.

Я ещё раз с удовольствием улыбнулся от того, что мне невероятно повезло и я живу в такой замечательной стране, которая умеет быть счастливой и потому во всём побеждать.

Потом из последних сил натянул одеяло до самых глаз, вздохнул счастливо и мгновенно уснул. И не видел снов.

Глава двадцать вторая

В апреле 1962 года тепло прилетело в Кустанай с самого начала месяца. Меня бабушка послала в магазин за хлебом и я пошел в футболке, спортивных штанах из хлопчатобумажной ткани, да в легких сандалиях на босу ногу. И это в десять утра так солнышко грело. В магазин купца Садчикова, смывшегося в двадцать третьем году во Францию, ходило чуть ли не полгорода. Он стоял рядом с домом Жердя, а от нашего тоже не далеко – в пяти минутах передвижения неторопливым прогулочным шагом. А народ шел сюда чуть ли не из центра города, где было аж три больших гастронома. Потому, что наш магазин всегда имел практически всё, причём самое свежее и высшего сорта.

Говорили, что в горпищеторге работал сын купца. Старый пятидесятилетний дед. Хозяином, как папа его, при социализме он быть не мог. Государство везде само хозяйничало за всех. Но в горпищеторге сынок буржуя работал главным начальником, а потому папин магазин оберегал от всяких комиссий и прочих желающих потрепать нервы директору и продавцам. Ну и, конечно, отписывал туда всё самое высокосортное, недорогое и недавно изготовленное. Какое он от этого имел удовольствие, многие догадывались, но проверять его особый интерес к отцовскому магазину то ли стеснялись, то ли почему-то не очень хотели.

В общем, замечательный был магазин. Поэтому просто прибежать, быстренько купить, что хотел и убежать, никак не получалось. В магазине всегда стояло в очереди человек пять-десять, которые брали помногу, раз уж шли издалека, медленно выбирая и неторопливо расплачиваясь. А продавщица работала одна. Алевтина Сергеевна. У неё был пышный белый волос, собранный в высокую и замысловато сплетенную прическу, ярко красные, блестящие дорогой помадой губы, отделанные со всех сторон фиолетовыми тенями глаза и созданные толстым слоем туши огромные ресницы. Она носила два перстня, кольцо на толстых пальцах и длинные лакированные перламутром ногти. Завершали красоту её розовое от пудры лицо и постоянно разные, но обязательно голубые блузки под белым халатом. Это была очень солидная женщина.

Учительницы наши в сравнении с ней меркли и блёкли, хотя тоже пудрились, брызгались духами и ресницы тушью утяжеляли. Проигрывали они внешне тете Алевтине. Зато были богаче внутренне и в магазине потому держали себя гордо и достойно. Так гордо, что смущалась сама продавщица. Я это лично видел. Школа-то наша прямо напротив магазина. И на переменах мы бегали покупать фруктовый чай в брикетиках или кубики какао с сахаром. А учительницы пили там виноградный сок. На прилавке стояла конструкция из стекла, металла и пластмассовых краников. В одной треугольной колбе был сок томатный, в другой яблочный, а виноградный, дорогой, в третьей. Алевтина Сергеевна как артистка цирка метала вдоль прилавка стакан. Он скользил точно до колбы и никогда её не задевал. Продавщица открывала краник, сок тёк, а она успевала продать мужику, например, папиросы или взвесить сто граммов карамелек ученицам третьего класса. Она была виртуозом прилавка и лично я, дай мне волю, наградил бы её орденом Трудового Красного знамени. Или каким-нибудь вымпелом с белыми буквами и шелковой желтой бахромой.

Но всё было так до первых новогодних дней шестьдесят второго. Никто из населения нашего провинциального и не следил особенно за новеньким в газетах. Так, читали пробегом мелочёвку. Большие статьи никого почти не заманивали. Передовые колонки на первой странице, где всегда большие люди определяли партийные и государственные задачи по улучшению нашей жизни, а ещё ругали всякие проблемы и клялись их почти сразу ликвидировать, вообще никто не пытался осилить. Мудрёно уж больно писано было. Не все умы это расшифровать могли. Ну и, естественно, пропустил народ закамуфлированные под очередные задачи КПСС сообщения о том, что Никита Сергеевич Хрущев и товарищи его по борьбе за наше счастье начали мощную, мощнее сталинской, индустриализацию Родины и подъем на небывалую высоту сельского хозяйства. Почему-то всё грандиозное замышлялось, чтобы догнать и перегнать всеобщий ориентир абсолютного благополучия – Америку. Заводы-фабрики в Кустанае стали появляться неожиданно, быстро, и стало их за год в два раза больше, чем было. А ещё, конечно, хорошо оценил народ, что Хрущёв решил всех рассовать по отдельным квартирам. Поэтому двухэтажек одинаковых за год тоже налепили по окраинам и ближе к центру навалом. Всем, конечно, не хватило и частные домишки всё продолжали портить вид и воздух вонючим дымом из печек.

И это всё было прекрасно. Но вот сама жизнь простецкая, банальная, ежедневная и привычно ровно текущая стала как-то неброско и аккуратненько ухудшаться. Сбои стала давать местами. Батя мой предрёк почти пророчески в январе шестьдесят первого, в первый же день свалившейся на головы наши денежной реформы, что вот с этого момента и начнёт подкрадываться к народу, разомлевшему от дешевизны и доступности благ, финал радости. И наступит постепенно конец обещанному процветанию. И вместо коммунизма к восьмидесятому году получим мы гору проблем бытовых и государственных, а вдобавок нехватку всего, что едят, носят и в квартиры ставят. А мечтать будем не о светлом будущем, а о возвращении послевоенного прошлого, когда безо всякого коммунизма жилось легко и с удовольствием.

Как отец, хоть и умный дядька был, догадался об этом, почти не раздумывая и ничего не отщёлкивая на счётах или арифмометре «феликс» – поразительное откровение для меня и сегодня.

Ну, бегу, значит, я в магазин за хлебом. Бабушка послала. Но покупать его не буду. Я бегу занять очередь. Повернул за угол, до магазина было ещё метров двадцать. И сразу остановился. Очередь спускалась с магазинного крыльца и, извиваясь, доползала почти до угла. Это был народ, который ест белый хлеб. Те, кто обожает чёрный, шли лёгкой поступью мимо очереди внутрь и затаривались булками тёмно песочного или коричневого цвета из муки низших сортов пшеницы или хорошей ржи. Но избалованные мягким белым хлебом, батонами, сайками и сдобными булочками граждане стояли и ждали. Всё это должны были вот-вот привезти. У каждого в кармане лежали бумажки со штампами. На бумажке была накарябана фамилия мечтающего о белобулочных изделиях и количество булок хлеба, саек и так далее, назначенное и прописанное в жилищно-эксплуатационной конторе, проще – в ЖЭКе.

На семью из стольки-то человек – одна доза. А на семью побольше или поменьше – другая. Вот нам было положено два килограмма белого хлеба в любом виде на день. Хочешь – кирпичи высокие из нежной муки забирай в двух экземплярах. Тогда булка весила ровно килограмм. Хочешь – два килограмма плюшек набирай и ешь их с борщем или водку ими занюхивай. Я вот даже и не помню как эти бумажки назывались. Не карточки – точно. Памятуя военное голодное время – карточками бумажки не рискнули назвать. По-моему, всё же это были талоны. Но не суть. Главное всё равно не в названии, а в принципе. Хлеба не хватало.

Бабушка отсчитывала примерно час после того, как я влип в очередь, а потом приходила и отлавливала меня уже человек за пять до прилавка. Талоны эти были у неё. Она закупала отписанное нам число булок, брала попутно ещё что-нибудь, на что пока не требовались талоны, после чего мы шли домой, довольные тем, что хоть и нет сколько хочется хлеба, зато порядок есть. В виде гарантии, что по талонам мы всё одно своё возьмём.

Вот эта кутерьма с талонами на хлеб довольно долго длилась. Года три. Привыкли к ней. Ничего. Хуже было то, что на остальные продукты талонов не придумали, а они тоже стали потихоньку уменьшаться в количестве. И становились вроде и не намного, но дороже. Крупы всякие, консервы из привычной пресноводной рыбы. Тушенка, сгущенка, сахар, молочные продукты вроде творога, масла сливочного, катыка, кефира и самого молока. А молоко бутылочное постепенно поменяло вкус и стало жиже. Многие старушки, которые бутылки молочные собирали и сдавали в обмен на молоко, смеялись с грустью над тем, что после того как такое молоко выпьешь, бутылку и мыть не надо. Выручали тётки из ближайших деревень. Они приезжали на лошадях с телегами на углы кварталов и орали как громкоговорители с истерическими интонациями: – « А молоко! А кому молоко? А утрешнего подоя молочко парное! Э-эй, поспешай быстро, пока не скисло!»

Где-то в шестьдесят четвертом тёток с домашним молоком, сметаной и маслом прижали крепко и запретили им незаконную, оказывается, частную торговлю. То же самое сделали и с уличными торговцами свежим мясом всех видов и рыбой местной. Грибы лесные и полевые, привычные населению городскому, ягоды, фрукты из своих садиков и мёд с окрестных пасек на улицах тоже перестали появляться. За всем этим ходили на базар, где цены за год поправились в толщину и высоту изрядно.

Но хлеб – он всегда ведь был всему голова. За ним готовы были стоять сколько влезет, а остальные продукты уместились всем скопом на втором плане. Даже мясо с рыбой. И продавали белое желанное чудо даже по талонам два раза в день всего. С утреннего завоза и с вечерней выпечки.

Хватало вообще-то. Грех было жаловаться. Даже отписанные ЖЭКом килограммы не все съедали до последней крошки. Но сам факт того, что хлеба и всего прочего, растущего и пасущегося, сельскохозяйственного, проще говоря, стало вдруг не хватать именно для свободного выбора и беспрепятственного закупа любого количества, народ насторожило. Пошли разговоры всякие, не очень любезные к правительству. Да и советскую власть многие продолжали любить за революцию и победу в Великой войне по привычке, по инерции. Но уже появились и в начале шестидесятых годов разочарованные. Никто не предчувствовал раньше перемен к худшему. А теперь для многих, даже для учившихся на тройки с двойками, трещины в благополучии стали видны, ясны, хоть и не понятны.

Я, конечно, не помню всего. Что-то переспрашивал у постаревших родственников и знакомых. Но основное всё вбилось в память само собой, потому, что я стал работать корреспондентом областной газеты, а потом ещё учился в высшем политическом ВУЗе – ВКШ при ЦК ВЛКСМ в Москве. Там готовили первых руководителей, а потому не скрывали от нас ничего, чтобы мы знали, что говорить народу, а чего – не стоит. В общем, в итоге я узнал всё о прямой связи денежной реформы с желанием главных людей государства возвеличить мощь страны. Но уже за счет продажи нефти за границу, цветных металлов, твердых, самых дорогих сортов пшеницы и железа, угля, драгоценных металлов и минералов, которых в Союзе было бессчетное множество. Деньги уходили на строительство заводов-гигантов и изготовление техники, всё это добывающей и перерабатывающей. На народ стали тратиться меньше. Только и всего.

Кстати, я только недавно узнал, готовясь писать эту повесть, что великую, огромную и кошмарно дорогую Саяно-Шушенскую ГЭС построили всего-то ради разработки бокситов и получения нужного нам и загранице алюминия. Это мероприятие и коммунальные услуги народу подняло в цене, и стоимость бензина, ухудшило снабжение едой и несъедобными, но нужными товарами. В общем, думаю я, что остальное всем, кому довелось жить в семидесятые и восьмидесятые годы, удалось пощупать и вкусить самим. Поэтому я переключаю их на самостоятельные грустные воспоминания и меняю тему, время, события, без которых эпоха пятидесятых и начала шестидесятых так и останется забытой и побеждённой в итоге годами девяностыми. Они и добили ум, честь и совесть социалистической, в меру справедливой действительности, жуткой, извращенной формой неведомого нашему девственному народу дикого как бы капитализма. Который принёс всё, что едят и пьют без меры, во что одеваются, не стесняясь вульгарности своей, ездят на машинах, о которых и мечтать двадцать лет назад не смели. Но капитализм этот самодельный отобрал, возможно, самое ценное, что было в нашем народе: доброту, дружелюбие, честность. И поломал неписанные законы равенства и братства. От чего люди очень скоро стали жить не вместе, а просто на одной территории.

Но мне скучно и не интересно писать вместо повести о времени повесть о политических и экономических ошибках наших бывших правительств.

Вернёмся к самой жизни моей в ту эпоху. Она шла всё-таки независимо от того, как её корёжили и утаптывали правители. Я жил так, как жилось и хотелось. А о государственных замыслах и партийных амбициях знать не знал и не думал никогда. Мне и сейчас совершенно безразличны разные потуги активистов – инициаторов всяких масштабных перемен, большинство из которых разворачивают жизнь к худшему. Меня от любого политического или экономического хвастовства и игры с народом в одни ворота и тогда мутило натурально, и сейчас тошнит.

***

В августе шестьдесят второго, за две недели до начала занятий дядя Вася привез меня из Владимировки часам к семи вечера. Лето я там отгулял с пользой для здоровья и попутно освоил пару новых деревенских профессий. Потом расскажу. Отец уже дома был, мама и брат батин, Шурик, который вернулся час назад с рудненского горно-обогатительного комбината. Он туда ездил устраиваться работать электриком. Взяли его. Вот они втроём сидели за столом в большой комнате, заплёвывали пол кожурой семечек и обсуждали комбинат огромный, на всю страну работающий, ну, и зарплату, обещанную новому электрику. Я быстро сбегал ко всем дружкам. Носа не было дома. В кино ушел. А с Жуком и Жердью мы договорились на завтра идти на Тобол, резать прибрежный камыш и раскидывать его выше берега на сушку. Через неделю августовской жары почти тридцатиградусной камыш высохнет. Потом мы сделаем из него такие же маты, какие готовят для строительства камышитовых домов бригады бичей, мужиков без адреса, паспорта, семьи, еды и денег. Вот их тогда втихую нанимали шабашники строители. Ну, те, которые сами по себе. Не от СМУ, треста строительного или жилконторы, а просто друзья-товарищи, собравшиеся в бригаду строго по знакомству, заколачивать приличные деньги. Они заключали договор с каким-нибудь совхозом, как строительная артель, и строили там отличные камышитовые дома. Дадут денежку директору совхоза, ещё местному участковому, и строят. Никто их как частников не трогает. Начальство и милиция на защите стоят.

С утра собрались у Жука, зашли за Носом и побежали к шабашникам. Они в Затоболовке строили пять здоровенных коровников. Мы у них попробовали выпросить десять матов для плота, чтобы по Тоболу сплавиться километров на сто хотя бы. Не дали, жлобы. Повел нас дежурный по надзору за «бичами» прямо на площадку недалеко от берега, где вязали маты. К старшому из работяг.

– Вот эти пацаны будут сидеть рядом и смотреть как вы маты переплетаете, – сказал он старшому. – Чего им будет не понятно, объяснишь. Это им надо плот сделать самим. Камыш берут далеко от вас, не переживай. Понял?

– Да нет базару, хозяин, – махнул нам попутно старшой и мы пошли туда, где вязали маты. В общем, часа за три мы вникли в суть. Там было много хитростей всяких. И как слои укладывать, как перевязывать толстой бечевкой всю массу, а потом волнами пропускать через десять сантиметров вязальную проволоку туда и обратно. Сводить между собой все концы проволочные подтягивать вбок и скручивать вместе, закреплять. Тогда мат получался крепким, почти не гнулся и раздвинуть камышинки по отдельности мы попробовали по очереди, но не смогли.

– Куда плыть намылились? – улыбнулся бич.– Не от родителей когти рвёте? А то лучше не надо. Я вон убёг от своих алкашей. Когда самого пить подтянули. Отец меня по пьяне бил крепко ни за что. Я в семнадцать лет и убёг. Жил в Свердловске. Ну, решил с Урала вообще уехать и в ПТУ поступить в Кустанае, да жить самому, своей башкой и деньгами. А поехал- то без копейки фактически. Пятнадцать рублей всего на кармане. Ну, а без поддачи жить уже не мог. Билет в Кустанай купил, а когда приехал, комнату нашел в Наримановке. Там подешевле всего хазу снять. А что район бандитский, не сказал никто. Ну, чтоб меня там не мутузили почем зря, я местных уркаганов подпаивал. И сам с ними гудел не дай Бог как. Так наедался, помню, бормотухи всякой, что спать падал, где шел. А где именно- это уж как получалось. Ну, у меня паспорт-то ночью и приговорил кто-то. Тиснули грамотно, тихо, аккуратно. Просыпаюсь утром под завалинкой какой-то избушки. Похмелиться надо, аж ломает всего. А остатки денег я под обложку паспорта прятал. Ну, они и помахали мне платочком тоже. Вместе с документом. Чего делать? Куда теперь без документа, в какое ПТУ? Вообще, без гроша и без паспорта кранты хоть кому. Похмелить меня братва наримановская похмелила. День целый парни шмонали всех доходяг по району. Но никто из наримановских паспорта моего не брал. Ладно. А платить за комнату тоже нечем. Ну, я извинился перед хозяйкой, разъяснил, чего к чему, какой случай вышел со мной. Она долг скостила, но дальше жить у себя не дала. Вот на вокзале отночевал три раза. Милиционер подходил. Я ему трепанул, что брат из совхоза должен был приехать с деньгами на билет. Вот его и жду. Ушел милиционер, не вязался больше. А как-то подходит ко мне мужик один. Приличный такой. Одёжка на нем дорогая, модная.

– Чего, братан, киснешь на скамеечке? – говорит. – Деньги украли, билет, паспорт. Угадал?

А у меня морда пропитая, сам грязный. Чего тут угадывать? Ну, вот он меня и забрал сюда. Ихний бригадир. Шабашут по деревням. Сперва обещали дать заработать на вязании матов. Потом сказали, что взяток надо теперь больше давать. Работайте, мол, пока так. Кормить будем хорошо. Да и не обманул. Все мы сытые тут. А бригадир говорит, что скоро утрясут дела с начальством колхозным, да с мусорами, и платить начнут. Паспорт выправлю новый, домой уеду, женюсь и пить завяжу.

– А давно тут маты собираешь? – Жук с ним с ходу на «ты» стал говорить. Хотя парень лет на десяток постарше был. Но пьяница горький уже пол-человека.

Так нам отец Жердя однажды сказал. Не помню, правда, к чему.

– Три сезона, считай, – почесал в затылке бич. С поздней осени увозят нас в один совхоз. Там мы в клубе, в подсобке зимуем. Печка своя. Тепло. На улицу только в сортир бегаем. Зимней одежды нет ни у кого. А еду привозят постоянно. Два раза едим. Утором и вечером. Нормально, пацаны. Только вот вы не вздумайте из дома сматываться. Вон как потом может получиться. Теперь я уже и не знаю, как уехать. Хотя и не держит никто. Уеду – быстро нового найдут. А как уедешь?

Мы с ним попрощались за руку и ушли к реке, к нарезанному камышу. Разложили его там по одной былинке, чтобы они друг друга не касались, да домой пошли. Молча. Не то, чтобы пуганул нас этот бездомный мужичок, пропитый и потерявший свой след обратно домой. А как-то тяжко стало внутри. И жалко было этих ребят с камышовых приисков, которых судьба уже почти скрутила в бараний рог. И грустно стало от того, что все мы понимали: любой из нас, мечтающих скорее вырасти и вырваться на волю, где начнешь сам управлять своей жизнью, ошибается. Не ты, а жизнь будет управлять тобой. Не ты будешь проверять её на любовь к себе хорошему и умному, а она с самого начала самостоятельности твоей поставит перед тобой столько соблазнов и ловушек, что не влететь в них и не застрять – этому надо сейчас учиться. Не потом, когда припрет. А перед нами, маленькими, уже столько мелькало ломаных судеб, так много потерявших всё людей проскочило мимо, уже не верящих в то, что можно вернуться обратно. Туда, откуда начал проваливаться в бездонную яму пянства, безделья, неверия в хорошее и безразличия к судьбе своей треснувшей. Всё это мы видели неподалёку совсем от радостных и удачливых, довольных жизнью людей в одном маленьком своём Кустанае. Который приютил у себя и счастливых, и несчастных, прекрасно освоившихся и навсегда потерявшихся в житейских дебрях. Приютил одинаково равнодушно. Городу было все равно, кто и как живет. Лишь бы жили. И то хорошо.

Через три дня жаркой погоды мы пошли на место. Камыш был тот, что надо. Сухой и свежий. Мы приволокли с собой два мотка проволоки, шпагат толстый джутовый, ножницы, топорик и кусачки. Проволоку резать. Три дня с утра до вечера мы вязали маты, соединяли их, укладывали один пласт на другой, а на них поперек положили третий слой. Красивый, хоть на выставку посылай. Получился слоёный камышовый пирог. Жердь сбегал к бичам, привел старшого посмотреть, правильно мы связали всё или напортачили. Старшой поправил нас малость. Сам расслабил стяжки между матами двух нижних слоёв, чтобы плот стал гибче и балансировал на волне. Даже на маленькой. Тогда он поплывет ровнее, и лучше будет реагировать на руль. Он же рассказал как сделать руль из толстой ветки, тряпки и проволоки. Ну и объяснил, что дальше по течению глубина Тобола в центре русла метра четыре. Значит шесты для отталкивания от дна нужны пятиметровые.

– Вот так всё сделайте и можете плыть спокойно, – уверил нас старшой, пнул плот пару раз, закурил и пошел обратно.

Через день мы все подготовили, сделали руль, как подсказал бич, шесты вырубили из сухостоя березового в чураковском саду. Вечером сложили в рюкзаки стандартные наши наборы еды и питья, да кое-как дождались утра. Часов с восьми до десяти мы перетаскивали тяжеленный плот на тридцать метров от места сборки к воде. А в десять с хвостиком забросили на середину этой махины рюкзаки, шлёпнули все друг друга ладонью о ладонь, оттолкнули плот от берега, запрыгнули. И, представляете, вполне профессионально поплыли. Гордые, сильные и смелые.

Мы никому не говорили об этом путешествии. Причем в основном потому, что все назвали бы нас сразу чокнутыми на всю голову. Ну, была бы какая-то цель! Научная, например. Тогда понятно. А её не было. Вообще никакой. Любопытство имелось пацанячье. Но не цель же это! Просто хотелось увидеть – какая она вдалеке, любимая и привычная речка, на которой провели за жизнь ужасно много времени. Рыбу ловили, купались, с обрыва прыгали. А зимой на лыжах с горы до самого берега гоняли. И на коньках по льду зимой бегали и вверх и вниз довольно далеко. Давно нас тянуло проплыть по течению. Но сперва маленькие были. Куда нам? Потом не знали, как это сделать. Где лодку взять? А мысль про плот появилась нечаянно, случайно. В кино посмотрели мы с Жердью фильм про пограничников. И они ловили нарушителей границы, которые в нашу страну заплыли на плоту.

Вот мы и выбрали себе, на чем поплывем. Дело было незнакомое нам. Потому втихаря к нему и готовились. Не сказали даже родителям. Не пустили бы они нас. Точно.

Тобол – река вроде небольшая в нашей местности. И не глубокая как Волга, и шириной тоже не удался Тобол наш. Ну, в некоторых местах разбегаются его берега на целых полкилометра почти. Но не рядом с городом. А вот где? И читал ведь я в книжке «Узнай свой край» про то, что чуть дальше на север, больше ста километров, почти перед городом Курганом, река становится похожа на большие, полноводные, знаменитые советские реки. Вот где-то там эти четыреста с лишним метров и есть между берегами. Если я всё правильно понял из книжки.

– Надо сделать плот и самим посмотреть, спуститься по течению, – объявил я дружкам. – Сто пятьдесят километров – не тысяча же. Возьмем как обычно хлеба с солью и луком. Со скоростью течения все знакомы. Примерно двадцать километров в час, да? Значит через пять- шесть часов будем на этом разливе.

– А потом что? – хмыкнул Жук. – Ну, прибъёмся к берегу, если получится. А домой потом как? Откуда и куда?

Нос взял его за плечи, посмотрел в глаза как удав на кролика и не очень культурными выражениями посоветовал ему остаться дома, гулять по скверу с подружкой Галкой, есть конфетки, а спать ложиться в девять часов, помыв предварительно ноги и почистив на ночь зубы.

В общем, раздора в команде не вышло и сейчас мы мирные, сосредоточенные и ответственные друг за друга шли на камышовом нашем корабле по волне и по ветру в неизвестность.

Плот держать передом точно по течению оказалось не так легко. Жук сидел на руле, а руль был сделан так: кол, воткнутый вертикально в камыш на всю толщину. К нему проволокой наверху примотана длинная толстая жердь. Ствол от ровной сухой берёзы. На конце ствола – прибитый десятью гвоздями лист фанеры. Взяли для руля крышку от ящика из-под печенья в магазине нашем. Конец жерди с фанерой был под водой и Жук, двигая стволом, изменял с помощью этой фанеры курс движения. Но ствол оказался для маленького Жука тяжеловатым. Он ворочал им поначалу как кочергой в печке. То есть, беспорядочно. Мы со своими шестами держались, расставив ноги, на краю камыша и отталкивались от воды. Мы с Жердью толкали дно вдвоем с левого бока, а Нос – один, с правого. Потому, что река уходила вправо и усилий побольше требовалось с левой стороны. Но все равно временами нас закручивало. Плыли мы и боком, и задом. Иногда вращались там, где были водовороты, но примерно через час освоились, приноровились и пошли практически как сплавщики дерева, которые сами впереди плыли на плоту деревянном, а за собой тащили двухкилометровую связку кругляка. Тоже в кино видели мы все. В каком-то киножурнале перед фильмом.

Вот когда мы пошли ровно, появилась возможность оглядеться и рассматривать медленно плетущиеся навстречу нам пейзажи. По левому берегу сплошной камыш, тола, мелкие кусты непонятные издали, короткие песчаные плёсы и редкие возвышения берега метров до трёх. Земля от верха до воды у этих горбов пологих, не похожих на обрывы, была желто-коричневой и на вид очень твердой. Ничего интересного. Самым приятным зрелищем на левом берегу стали всякие дикие утки. Под камышами и тальником они плавали большими группами, поодиночке и строго парами. Утка с селезнем. Мы не знали пород утиных. Никто. А их было минимум с десяток. Маленькие серые с длинными плоскими и тонкими клювами. Ещё большие, толстые, с тёмно-бежевыми спинами и шеями при сизых крыльях.

Рядом и между ними быстро носились сине-бело-зелено-серые крупные утки с ярко красным кольцом на шее под самой головой. Они постоянно ныряли и торчали подолгу над водой ногами вверх. Причем перепонки на ногах просвечивались. Или у них был такой, похожий на воду, цвет. Некоторые утки взлетали с разбега короткого, делали небольшие круги над камышами и, сделав несколько витков, выставляли вперед ноги, тормозили о воду перепонками и снова тихо, не спеша плавали, изредка опуская шеи под воду. Постоять бы, посмотреть подольше на красоту эту! Но якорь мы сделать не додумались. Да и некогда нам было стоять. Нам ещё идти да идти!

У Жердя были часы. Шли мы уже час и двадцать минут. Значит позади осталось всего семь-восемь километров. А ширина реки почти не увеличилась. Даже пятидесяти метров не было. Мы плыли по центру и просчитать расстояние до берегов было не трудно.

Правая сторона была без растительности и уток. Обрывы сплошные. Высокие. Метров восемь. А между ними – ровные зелёные луга с желтыми и розовыми цветами, высокими осинами, клёнами и берёзами. И вдруг появился сад! Настоящий, с красными, желтыми и зелеными спелыми яблоками и мелкими ранетками. Он, ничем не огороженный, явно был саморостком. Ну, проще – диким садом. Растянулся он вдоль берега километра на три, да вглубь примерно так же.

– Пацаны! – вскрикнул Нос, большой любитель яблок. – Айда причалим, блин! Ну как проехать мимо, вы чё? Ничейный сад. Наедимся и домой привезем.

– Засохни, Нос, – тихо посоветовал Жук. – Мы потом от правого берега не отчалим. Видишь, Тобол виляет потихоньку налево. Прижмет нас ко дну. Не стронемся. В Чураковский потом слазишь. Может, пронесет на сей раз! Штаны не продырявят, может.

Все дружно засмеялись и от этого стало совсем спокойно. Мы беззлобно стали по-разному шутить над Носом, ценителем прекрасного фрукта.

Он от любви своей бесконтрольной к яблокам и грушам в одиночку лазил под колючкой в Чураковский сад, который начинался прямо от обрыва, с которого мы прыгали. А тянулся вглубь почти до самой Затоболовки. Километров семь. Росло там всё, кроме апорта. Даже груши, похожие на электрические лампочки. Нос брал с собой холщевый мешок килограммов на десять вместительностью и набирал всего понемногу. В отличие от нас. Мы лазили в сад всегда в конце лета. Но набирали яблоки в майки. Обратно возвращались как страдающие сильным ожирением. Яблоки размещались под майками вокруг всего тела. Казалось, что мы очень толстые. Ловили нас неоднократно, но мы возвращали краденное, сторож делал нам суровое матерщинное внушение и отпускал на волю. А вот Нос отдавать добытое однажды не захотел, ослушался деда-сторожа и рванул от него с мешком к колючей проволоке. Вот когда он согнулся, чтобы пролезть под ней, сторож из берданки всадил ему заряд соли точно в правую часть задницы. Раненый Нос заорал как резаный, бросил на краю обрыва мешок, а сам сиганул солдатиком в волну и отмокал там, пока вся соль не растворилась. Но отпечатки той солёной картечи остались у него надолго. Как память о расплате за наглый налет на государственное добро.

Показалась какая-то красивая деревенька. Крыши, крашеные красным и синим. Много зелени во дворах. Построили её люди, похоже, очень смелые. Потому, что огороды деревенские доходили почти до воды. В разлив весной вода вполне могла похоронить огороды и притопить любой дом на половину высоты его. Но как-то не случалось беды, наверное. На берегу построили мужики несколько мостиков. С них стирали бельё три тётки, стоя на карачках. А ещё, видно, мужики рыбу с них ловили и насосы поливные ставили. Один конец шланга в воду, второй, длинный, на огород, на полив. Сейчас таких насосов много стало. Я во Владимировке видел. У всех же во дворах колодцы-«журавлики» стояли спокон веков. И вдруг мужики попривозили из города вот эти насосы, тянули электропровода к розеткам в дом, а шланг бросали в колодец прямо через сруб. Второй конец шланга крепили к срубу, включали насос и вода сама лилась в ведро, флягу, или прямо на огород, если этот кусок шланга соединяли с длинным. Советский Союз очень старался облегчить и улучшить жизнь народа и с шестидесятого года появилось много всяких штучек, помогающих в трудной работе. Все мысленно и вслух благодарили власть и всё крепче в неё верили. Как оказалось позже – напрасно почти.

– Эй, Жердь! – крикнул я, когда сзади остались согнутые в три погибели тётки, которые полоскали с мостиков простыни. – Ты глянь на время, вроде часа три плывём уже, но что-то шибко медленно.

Жердь одной рукой придерживал шест, а ту, на которой крепким ремешком были пристёгнуты часы, картинно вскинул вверх. Рукав свалился до локтя, а часы блеснули на солнце как зеркало. Он среди пацанов нашего района почти один носил часы. Было ещё от силы пятеро из двухсот примерно ребят почти одного возраста, имевших этот предмет, выделяющий человека из толпы и автоматически повышавший его авторитет. В то время ещё не все взрослые были при часах. Они были и украшением, и верным знаком житья в достатке. Часы тогда стоили дорого. На них копили месяцами все, кто хотел переместиться в глазах братвы и взрослых на ступеньку повыше. Местные бандюганы в конце пятидесятых и начале шестидесятых на гоп-стопе прекратили граждан раздевать. Перешли исключительно на золотые всякие бирюльки: цепочки, медальоны, серьги и обязательно снимали часы. В автобусах профессиональные карманники не охотились за лопатниками, кошельками, то есть, а искали тех, кто с часами. В кошельке могли три рубля лежать, а часы барыги скупали за хорошие деньги, а перепродавали за отличные. Жердю старший брат часы отдал свои старые. Он работал фрезеровщиком на заводе контрольно-измерительных приборов, работу делал важную и очень тонкую. Получал много. Ему менять часы было так же просто, как мне носки хлопчатобумажные. Мы все умело делали вид, что к часам Жердя равнодушны, как и к другим часам вообще. Другого-то варианта и не было. Сам я первые свои часы выиграл только в семнадцать лет на соревнованиях в виде приза за второе место.

Жердь подтянул часы поближе к глазам и без особой радости доложил, что плывем мы уже почти четыре часа, а Тобол как был узким, так и остался. Ну, метров пятьдесят-то вмещалось от берега до берега. А вот ожидаемого превращения речки в реку полноводную всё не происходило.

По берегам с обеих сторон жизнь веселее стала. Деревни маленькие чаще высовывались из-за бугорков береговых и тальника. Люди ездили с удочками вдоль правого берега на велосипедах. Рыбаки как суслики столбиком торчали над водой, погрузившись в воду до колена. Поплавки метрах в десяти от плота подпрыгивали на мелкой волне.

– Эй, на корабле! – крикнул мужик с удочкой, и пальцем стал показывать на наш плот. – Потонете скоро! Крейсер ваш течь дал. Пробоина в нём. Наверное, подводная лодка торпедой вас зацепила. Или на мину напоролись и не заметили. Короче, рулите к берегу, а то скоро нырнёте насовсем.

– Жук, а Жук! – сказал я и присел на корточки у самого края плота. Шест плыл рядом. Я придерживал его одной рукой. А другой замерил ладонью расстояние от камышовой палубы до воды. Когда только тронулись в дальний путь, до воды была ровно ладонь, Если держать её вертикально. Сейчас до воды было сантиметров пять. – Ты, Жук, рулём своим за дно случайно не цепляешься? Чего мы такую осадку дали? И твой край вообще ниже. Вода наверх залетает.

– Мля! – спохватился Жук. До этого он почти дремал. Рулить совсем не надо было. Мы шестами плот держали точно по курсу. По центру русла. – Вы гляньте! Через камыш снизу вода проступает! Твою ж мать-то так!

Нос попрыгал на месте. Когда опускался с прыжка на мат, вверх взлетали фонтанчики брызг из камышитового пола.

– А я думаю, чего это мы медленнее идти стали. Течение одинаковое. А идём раза в два тише. Промок камыш. Все три слоя. Это ж надо было его просмолить снизу да с боков. Вот, мля, мореходы хреновы!

– Ладно, – я взялся за шест и поднял его повыше. – Жердь, дрын из воды вынимай. Ты, Нос толкай к берегу. И Жук – туда же рули. Пойдем по-над бережком. Посмотрим, двинется глубже осадка или камыш уже весь пропитался и так останется.

Плыли метрах в десяти от кустов тальника и камыша. Прошли один песчаный плёс, метров через сто – второй. И стало ясно, что зря мы его пропустили и не причалили. Очень напрасно. Потому как на мелководье плот повел себя просто бессовестно. Он цеплялся за подводные растения, двигался рывками и почему-то начал энергичнее погружаться в воду. Мы стояли уже по щиколотку в ней, сняли сандалии, подняли и повесили на плечи рюкзаки.

– Совсем не затонем, – предположил Жук. – Не чувствую беды.

– Нос, слышь! – сказал я. – Колдун говорит, что пронесёт в этот раз. А ты руку можешь просунуть между связками матов? Может, это сверху захлестывает водой? Хотя вряд ли. Волны нет совсем. Похоже, пропитался камыш. Но ещё не до конца. Жук прав. Просмолить надо было.

Нос воткнул руку между матами по самое плечо. Вынул. Рукав рубашки был мокрый сверху донизу.

– Ку-ку! Приплыли! – засмеялся Жердь. Сплавщики из нас, как из дерьма пули.

– А кто знал? Каждый день на плотах ходим, что ли? – Нос пошел на передний край плота и вытянул шею, глядя влево. – Два плёса песчаных проскочили. Туда надо было причалить. Теперь жди следующего. Если не сядем на дно, конечно. Тут и вплавь до камышей – ерунда. Спички только намочим и соль растворится.

– Хрен тут вплавь получится. – Я опустил шест вертикально и он тут же застрял в траве. – Два метра глубина и трава – ряска вот она. С самого дна и до верху. Плыть не получится. Затянет на дно. Будем двигаться на плоту до упора. А уж когда совсем кранты, – рискнем. Спрыгнем.

Жердь покашлял. Думал, значит. Он когда что-то придумывал, всегда кашлял.

– Надо крикнуть всем что-нибудь вроде « Эгеге-й!» – завершил он думы. – Тогда, если впереди плёс недалеко, то люди откликнутся, и мы поймём точно – дотянем туда или потонем к едреней фене.

Мы уже два плёса проскочили, – заржал Жук. – Ты много народу там видел? Пустые пески. Какого дурака сюда занесёт? Все деревни, вся рыбалка с правой стороны. Там и люди. Но нам надо к левому берегу приткнуться. Иначе в город не доберемся.

Жук, зараза, точно был колдуном или шаманом. Он чувствовал, что беды не будет. И опять, змей, не ошибся. Только мы вдохнули поглубже, чтобы заорать пошибче, как в эту паузу внезапно вклинились звуки музыки. Приёмник играл что-то заграничное вроде рок-н-рола. Метрах в пятидесяти от нас. Впереди. Мы стали усиленно толкать плот шестами. Шли уже практически рядом с камышом. И когда камыш вдруг кончился и появились первые признаки песчаной полосы, мы стояли на плоту, но уже по колено в воде. Как только показался плёс, вся наша смелая команда исследователей водных просторов родного края закричала в четыре глотки это «Э-ге-ге-й!»

А плёс был весь забит народом. Горел костёр. Четверо парней и девушек, взрослых уже, играли в волейбол. Ещё человек пять резались в карты. Недалеко от берега торчал на четырех ногах железный мангал и в нём тлели угли. Два парня боролись на песке, а трое девчонок хлопали в ладоши, визжали и подпрыгивали. Болели так за одного из борцов. Волейболисты увидели нас первыми.

– Витя, Серёга! – крикнул один из них. – Вон пацаны на чем-то плывут и тонут. Сейчас на дно пойдут. Пошли, подтянем их к берегу.

Пятеро здоровых мускулистых парней рванули к нам, продираясь через водоросли. Парни были высокие, но и им возле плота было по грудь. Они прихватили наше почти утонувшее чудо снизу и рывками за пару минут вытащили край плота на берег.

– Ну, чего застыли? – сказал один, который первым вышел на сушу. – Прыгайте сюда. Откуда вас принесло?

– Из города. – я первым спрыгнул на берег. – Хотели на камышитовом плоту сто километров проплыть.

Все остальные, держа в руках сандалии, тоже переместились на песок.

– Штаны снимайте и вон туда, на кусты повесьте, – сказала девушка в красном купальнике. – Через полчаса высохнут. Ничего не пропало у вас?

– Всё с собой, – Жердь повернулся рюкзаком к людям.

– А на фига именно сто километров-то плыть? – удивился крепкий мужик лет тридцати.

– А там Тобол должен расшириться до полукилометра, – я сел на песок, снял трико и рюкзак. – В книжке прочитали. Вот мы убедиться хотели, что Тобол наш не речушка средненькая, а через сто километров уже настоящая река.

– Так вы сейчас всего за семнадцать километров от Кустаная. – Подошла поближе другая девушка, загорелая и красивая. В желтом купальнике и с полотенцем через плечо. – А до города Курган ещё сто пятьдесят километров по воде. И то там ширина реки метров сто двадцать. А уже перед тем как впадать в Иртыш он расширяется до пятисот метров всего.

– Ну да, – подтвердил парень, который первым нас заметил и других позвал. – Это он в длину большой. Полторы тысячи километров. А с шириной вот не так повезло нашей реке. Зато Тобол вливается в Иртыш и они уже огромной рекой впадают в Обь, а потом вместе с Обью уходят в далёкое холодное Карское море. Так что, не простая у нас речушка. Вон какие знаменитые реки подпитывает и аж до Карского моря вместе с ними добегает. Гордиться надо.

– Получается, что в книжке ошибочка. – Я удивленно посмотрел на своих.

– Ну, книжки тоже не боги пишут, – засмеялся тот, которого звали Витей. – Давайте вон лучше поешьте с нами, передохните немного, да идите до трассы. Мы бы вас отвезли, конечно. Но выпили малость. А если попадётся ГАИ, то нам потом долго бегать, права забирать.

И они стали жарить шашлык. А мы пошли играть в волейбол с теми же ребятами, которые и до нас играли. Попутно выяснили, что все они с завода искусственного волокна. Вискозу делают. Наладчики, мотальщицы, два электрика и ткачихи с мужьями. Наигрались. Ребята раскинули на песке два одеяла, на которые выложили еду, бутылки с вином и лимонадом, помидоры, огурцы, картошку варёную, яйца и хлеб. А мы пошли смотреть их транспорт. У них было два мотороллера «Вятка» и «Запорожец» темно синего цвета. На крыше машины стояла настоящая «Спидола», лучший в СССР транзисторный приёмник, который выпускал рижский завод ВЭФ.

Мы все видели его только на фотографиях и в кино. Живьём – ни разу. В нашем краю ни у кого не было такой роскоши. Приёмник имел выдвижную антенну, два круглых регулятора. Один для поиска волны. Другой изменял громкость. Посередине приёмника в верхней его части под стеклом виднелась шкала с бегунком. «Спидола» могла ловить на коротких волнах даже заграничные станции.

В общем, посидели мы с этой дружной компанией, поели шашлыка по два шампура, поблагодарили их за помощь и потихоньку побрели к Боровской трассе. До неё было всего-то семь километров. Добрались часа через полтора по траве густой, хотя шли вроде быстро. Долго ни одной машины в сторону города не было. Потом проехали два грузовика с прицепами. Брёвна везли. Нас, естественно, не взяли. Длинномер – машина повышенной опасности. Пассажиров шоферам брать запрещено. Зато третий грузовик остановился. Ехал в Кустанай. Через полчаса мы уже шли по своей Ташкентской улице к моему дому. Времени было на часах у Жердя четыре часа. Ни день, ни вечер.

Я сбегал домой. Бабушка вязала из тряпичных полосок половичок цветастый.

– Гулять ходили? В кино? – она оторвалась на минуту от работы, сняла очки.

– На плоту по Тоболу плавали. Семнадцать километров отмахали. Потом на попутной обратно вернулись. Где у нас семечки?

– Ну, раз не утонули, значит, всё правильно делали. Молодцы! – Бабушка погладила меня по голове. – Родителям не будем докладывать?

– Да ну их. Начнут ещё уму-разуму учить. Так где семечки-то?

– А за печкой в мешочке, – бабушка надела очки и снова погрузилась в приятную для неё и полезную для дома работу.

Мы часа два молча сидели на скамейке возле ворот и покрывали землю слоем лузги. Сидели и думали кто о чём. Я о путешествии. А пацаны – не знаю. Тоже, наверное.

Вечер прибежал быстро, будто мы ему обещали что-то интересное. Так он спешил. Но все интересное на сегодня кончилось. Было, да прошло, затронув души наши, умы, сердца и нервы. И всё на пользу.

– Нормально отдохнули, пацаны? – спросил я.

– Прилично погуляли, – ответил за всех Жук. – Чистая одежда. Шашлык в пузе. Речка в глазах рябит ещё. Хорошо!

– Тогда завтра утром собираемся вот тут подметать лузгу. В девять часов. Лады?

И мы разошлись по домам. Устали. Оказывается, и от радости можно устать. От счастья, от любви к интересной жизни.

Я пришел в комнату. Разделся и лег на кровать. Помню только, что подошла бабушка, поцеловала меня в щеку и укрыла тонким одеялом.

Тепло было. И на улице. И в комнате.

И на душе.

Глава двадцать третья

Отпрыгал я своё на всю катушку за лето шестьдесят второго. Особенно последние августовские дни перед школьным сбором и линейкой шустро и удачно мы с дружками раскидали на всякие вольные удовольствия. Секции всякие, кружки и студии тоже на каникулах не работали. У меня оставались только тренировки двухчасовые по три раза в неделю. То есть, практически всё время дорогое, бесценное, перед началом школьного заточения в седьмой (нет, я ещё раз повторю, усилю акцент – аж в седьмой класс!!!) – было свободно и просто требовало отмочить что-нибудь напоследок такое, чтобы до весны вспоминать и ахать от воспоминаний о дерзких и высоких полетах своих в испаряющейся летней свободе.

Ну, кроме героического заплыва на плоту по Тоболу, мы перед первым сентябрем ухитрились два раза подраться стенка на стенку с «наримановскими» и «колёсниками». Колесные ряды обосновались почти на берегу Тобола раньше, по-моему, чем сам Кустанай. Это был посёлок мастеров. Колёса для телег делали, сами телеги, глиняную посуду всякую и даже из стекла выдували разные забавные фигурки, вазы и огромные двадцатилитровые бутыли. Оттого пацаны из этих рядов считали, что главные в городе – они. И все остальные шкеты обязаны были их уважать и носить им то папиросы, то по пять рублей в неделю от каждого района, то разрешать великодушно кадрить девчонок в любой точке Кустаная. Наримановские жили от них недалеко, но не дружили и в союзники не писались. В Наримановке существовал чернорабочий люд. Мешки судьба определила носить им на элеваторе и базаре, вагоны разгружать, на стройках подсобными работниками служить. Кирпичи носилками таскать, песок разгружать с машин и копать котлованы под фундамент. Мужики жили там на жизнь маленько злые и по этой уважительной причине сильно пьющие. Пацанва наримановская отцов копировала только в одном: лет с восьми попивали шкеты бормотуху и курили план. А жили, как могли. Вкалывали на пару с родителями и попутно подворовывали везде и всё. Без разницы. Они доживали дома максимально до шестнадцати, а потом расфасовывались по зонам для малолеток или по крыткам. По тюрьмам, значит.

Но вот мы с ними в суровых боях за правду и место под солнцем трепали друг другу внешность строго по договоренности. То есть, от инициаторов бойни шел к врагу посыльный и там утрясал день и час встречи. Бились исключительно по звонку и только в рукопашную. Без предметов тупых и острых. Наш район звался «Красный пахарь». Потому как образовался он из деревенской публики. Она свалила в город за более длинным и увесистым рублём, чем давал в селе даже самый трудовой трудодень. Ну, ещё селились тут сельские умники. Они поступали учиться в ПТУ, всякие техникумы и учительский институт, чтобы процветать дальше при знаниях и дипломах.

Вот мы числа двадцать седьмого побились с «колёсниками», потом пошли с ними же в парк поесть сахарной ваты и хорошего пломбира. В этот раз нам повезло больше и мы их одолели. Потому и вату, и мороженое ели на халяву.

Договорились в следующий раз спихнуться стенками зимой. В декабре. А «наримановским» через день проиграли уже мы. Нас и поменьше в этот раз было, да ещё после сражения с врагом предыдущим многие из нас руки поотбивали и мышцы потянули. Ну и ладно. Пошли, купили им пива на базаре по три кружки на нос. И карася сушеного, из местного озерка перед Затоболовкой.

Пиво с ними пить не стали, а по три рыбки сгрызли, конечно, за компанию.

Ну, сильно в двух боях не пострадал никто. По понятиям бились же. Кровь появилась – тебя уже не трогают. Садишься, смотришь со стороны. Лежачих нельзя было бить и если вдруг кто-то сам руку поднимал над головой. Это означало, что ему или в пах попали, или порвали рубаху, кофту, а то и штаны. А, бывало, даже ботинки разваливались. В таком виде домой через весь город тащиться было уже не шибко прилично, а продолжишь дальше махаться, рубашку и всё уже разодранное вообще можно было в клочья разнести. Родители не поцелуют за такой сюрприз.

Ну, короче, развлеклись таким образом. По графику и без злобы. Просто с уговором: проигравшие в драке не просто пивом или мороженым отделываются, а выполняют желания победителей. Ну, там, девчонок наших не клеить, в нашем районе не жиганить. То есть не воровать по мелочам. И ходить у нас свободно хоть по одному, но без ножей, кастетов и прочей ерунды, а драк ни с кем не затевать, держаться. Что самое интересное, слово всегда все держали. Кто срывался, от своих же получал по тыкве. Понятия, которые положено соблюдать, не воровские были, не блатные, а просто «законные». И соблюдались они, насколько помню, годов до семидесятых До середины их. А потом подросло странное поколение, которым честь была не знакома. Как и совесть. Как и верность слову своему.

Ну, хорошо. Эти развлечения до школы мы провели с энтузиазмом и в целом удачно. А потом ещё успели съездить в Рудный на карьеры, поискать минералы после взрывов и по паре раз прыгнуть с ковша любимого шагающего экскаватора ЭШ-15. Потом уже тридцатого после линейки порыбачили хорошо на Тоболе. Окуней надергали с полведра и мама Жука нам их зажарила в панировочных сухарях. Утром тридцать первого мы собрались все у меня на скамейке перед воротами, сгрызли полкило семечек и решили попытать судьбу в аэропорту. Может, удастся совершить круг почета над городом в честь нового учебного года.

– Чарли, уговаривать начальника порта ты будешь, – посоветовал Нос. – У тебя и не жалобно получается просить, и не нагло. И гладко словами сыплешь, что тоже действует.

Мы добежали бегом до вокзала, а там прямиком через пять рельсовых пар переметнулись в аэропорт. Николай Петрович, начальник, попарил нас долго в приёмной. Кто-то нужный у него сидел. А когда мы невинной маленькой толпой к нему ввалились, он первый без слов понял что к чему.

– Ах, блин, пацаны! Вас же завтра на каторгу запрягают. Грызть гранит многих ненужных вам наук. И вы перед мучениями хотели бы получить последнее удовольствие. Пролететь над городом и помахать на прощанье ручками воле вольной! Понял. Сейчас сделаем.

Он взял рацию и вызвал всех на ответ.

– Второй, ты облет когда делаешь. Уже? Ладно. Четвертый, ответь первому!

– Я слышал, Николай Петрович, – прошелестел в режиме шипения рации четвертый. – Я через десять минут на рулежку иду и потом на три круга облёта города перед рейсом в Лисаковск и Джетыгару. А что?

– Пацанов наших, любимцев, будущих пилотов ТУ-104, возьми на круги. Пацанам волю завтра прикрывают. Первое сентября-таки.

– Да нехай бегут по-быстрому! Это Чарли, Нос с Жуком и этот… как его? -Летчик замялся.

– Жердь я! – крикнул в рацию Жердь.

– Ну, ноги в руки прихватили! – проскрипела рация голосом дяди Володи Пашутина. – Через десять минут борт задраиваю и рулю на взлётку. Там уже не возьму.

Благодарили мы начальника уже на бегу из приёмной. И успели на дяди Володин АН-2. Летали мы уже далеко не в первый раз. Всё сверху было нам ясно и хорошо видно. Воздух, уже почти осенний, даже на высоте в километр был таким, будто кто-то растер в пыль желтые и бордовые осенние листья и раздул эту пудру высоко над городом. Мы пялились на знакомые дороги, дома и улицы. Загрустили, пролетая вдоль Тобола над коричневатым камышом и потемневшей водой, втиснутой между травяными охристыми берегами.

Это был наш последний прощальный полет в году. Теперь только весной. В зиму будет просто некогда.

Обратно по домам мы шли по центральной улице Ленина мимо флагов СССР и КазССР, вставленных в покрашенные серебрянкой трубы-флагштоки, мимо швейной фабрики «Большевичка», на крыше которой через всё длинное здание были установлены красные щиты, а по ним не бежали, а солидно шли одна за другой огромные белые буквы: «Делу Ленина и партии верны!» Вся улица Ленина была загружена разными красивыми призывными стендами, плакатами, транспарантами и фанерными панелями на крышах. Начиная от предложения летать самолетами Аэрофлота и хранить деньги в сберегательной кассе, кончая клятвами верно служить идеалам коммунизма и напоминаниями о том, что партия – наш рулевой!

На такой красивой, в любое время года торжественной кроваво-красным кумачом, на праздничной всегда улице Ленина – от вокзала и почти до самого Тобола – разместилось кроме призывов и клятв много автоматов с газированной водой по три копейки с сиропом, ящиков на колесах с мороженым и ливерными пирожками, газетных киосков и магазинов промтоваров, куда почти никто не заходил, поскольку покупать там было в общем-то и нечего.

По улице вверх и вниз степенно катались оставшиеся с пятидесятых годов автобусы «ЗиС-155» с маленькими окнами и ужасно хлопающими дверями, которые складывались гармошкой при открытии. Навстречу им гордо и мягко ехали новые большие желтые автобусы «ЛиАЗ» и огромные, украшенные горбом сзади и окнами на потолке, шикарные по тем временам комфортабельные «ЛаЗы». Ну и, конечно, самые многочисленные, шустрые и юркие «ПаЗики». Возле парка мы присели на скамейку неподалёку от центрального Главпочтамта и Универмага, на крышах которых тоже красовались портреты нынешних вождей и вечно молодого Ленина, флаги СССР и нашей республики, а также напоминания о том, что все мы строим светлое будущее. Эти плакаты были почти одинаковые: «Вперед – к победе коммунизма!» и «Народ и Партия едины!»

Народ по улице Ленина ходил не спеша, многие останавливались возле чистильщика обуви Ашота, который много лет сидел между почтамтом и парком. Он доводил до идеального блеска самые тусклые туфли или сапоги. Чистильщик, старый и седой, с тонкими белыми усами на потускневшем лице, выглядел энергично и всегда что-то напевал тихо, даже когда чистил. Брал он за работу совсем недорого. Пять копеек за пару любой обуви. Слева от него стояла сколоченная из тонких досок ступенчатая пирамида с ваксой, гуталином, щётками и полиролью. Рядом лежал большой кожаный чемодан. Стульчик и пирамиду, даже подставку для обуви, скошенную книзу, дед Ашот никогда не забирал после работы. За всё время, сколько помнили его наши старики – бабушка, соседи, знакомые взрослые – никто ни разу ничего из оставленного чистильщиком на ночь не украл. Уходя домой, укладывал дед медленно в чемодан штук десять разных щёток и бархатных, аккуратно сшитых, похожих на мочалки тряпочек. С петельками для пальцев. Ими он производил финальные пассы своего волшебства. Сначала Ашот аккуратно сворачивал в большую, пропитавшуюся гуталином тряпку, многочисленные баночки. Жестяные плоские, железные завинчивающиеся сверху банки, высокие и широкие. А последними в отдельную толстую тряпицу заворачивал стеклянные разноцветные бутылки с полирующим составом.

Трудился он с восьми утра, когда народ шел на работу и до десяти вечера летом. Потому, что после восьми праздное население шло гулять по улице Ленина и в парк. И, что до сих пор удивляет меня загадочностью своей, каждый третий останавливался возле чистильщика и наводил блеск на то, в чем сегодня вышел. Он ставил ногу на косую подставку и наблюдал за волшебством, которое творил дед Ашот. Чистильщик в работе напоминал циркача. Жонглера и фокусника одновременно. Никто не успевал уследить за тем как он менял щётки, которые вылетали из его рук, а вновь появлялись уже другие. Как он прихватывал на конец щетины щёточной точную дозу гуталина и как ухитрялся, работая двумя мелькающими щетками, не задеть одну другой, не успевали сообразить даже самые въедливые клиенты. Дед Ашот в это время не переставал напевать и изредка поглядывать на клиента. Изучал по лицу, доволен ли человек. Ну, можно было и не смотреть. Довольны были все. На полную обработку обуви тратил Ашот меньше пяти минут. Но после него на сияющих туфлях или старых ботинках не оставалось ни одной мелкой трещинки. Обувь отбрасывала от себя солнечные лучи днём, а вечером – свет уличных фонарей.

В общем, после Ашота не стыдно было бродить по городу среди разнаряженных для вечернего променада граждан. В Кустанае всегда было много любителей в свободное время, хоть днём, хоть вечером, гулять по центральным улицам. Кто-то в сотый раз заглядывал в краеведческий музей или в его двор. Там была стена кирпичная, вся побитая пулями на уровне груди и голов красноармейцев. Здесь их расстреливали белые. Здесь же позднее красные расстреливали белогвардейцев. В начале шестидесятых на главной улице и рядом с ней поставили много тяжелых железных будок, массивных, с маленькими стеклянными окошками и блестящими внутри белыми металлическими телефонами-автоматами с огромными черными трубками. Их пристёгивали к аппаратам шнуром в мощной металлической пружинистой оболочке. Чтобы не отрывали вандалы. Но вандалам, которым вряд ли могли пригодиться отдельно трубки, все равно их отрывали. Половина будок имели неработающие телефоны. Новые трубки прицепляли не торопясь. В течение месяца.

В общем, отдохнули мы на главной улице, полюбовались на лебедей в искусственном пруду парка, послушали вечный парковский духовой оркестр, игравший каждый день с обеда до позднего вечера марши, танго и модные фокстроты. Напились до упора газводы из автоматов и у тёток, наливающих разные сиропы из узких стеклянных колб. В финале поели пирожков с ливером, фирменных, кустанайских, съели по мотку сахарной ваты и разошлись по домам. Не знаю как остальным моим дружкам, а мне перед школой было тревожно. Потому как до шестого класса я был отличником, в шестом скатился до хорошистов. Много появилось отвлекающих дел. А что произойдет в седьмом классе, не смогла бы предположить даже самая проницательная гадалка, сидящая в воротах центрального входа на базар. Да я бы к ней и не пошел. Во-первых, денег мало. А кроме того, я сам себе не гадал, но точно чувствовал, что отличной учебе уже пришел конец. А интересной, насыщенной и увлекательной жизни, совсем уже взрослой, наоборот, уверенно нагрянуло начало.

Первые школьные дни, как, собственно, и все остальные можно вспоминать, а можно их и не трогать. Школа дала мне неплохой толчок для дальнейшего правильного поиска источников разных знаний. Но больше ничего. Не было дружбы в классе, не объединялись ученики в единое целое для общих дел. Жили так: отучились до звонка и все, по домам. Кучковались маленькими группками по два-три человека. Но классного коллективного разума и единства не имелось. Потому школьные годы я опускаю.

В середине сентября батя пришел с работы рано, выпил стакан чая и удалился в сарай. Не было его уже полчаса.

– Не мог же он в погреб загреметь, – размышлял я, оборачивая попутно учебники белым маминым полуватманом. Чтобы книжки не грязнились и не засаливались. Нам их выдавали на год учебный, а мы их потом сдавали классной руководительнице, чтобы она осмотрела учебники и отнесла их в школьную библиотеку. На следующий год их выдадут новым семиклассникам. – А может батя в капкан для крыс попал и вырваться не может!?

Я обернул последний учебник русского языка и побежал в сарай, выручать отца из беды. Хотя за то время, пока я размышлял и собирался, он мог или погибнуть уже, или помощь ему нужна была не моя, а медицинская.

Но отец сидел в сарае весёлый, переодетый в военную солдатскую форму без погон. Ему Шурик по-братски отдал насовсем после армии. Отец её надевал на рыбалку, на побелку квартиры извёсткой или на чёрную работу огородную.

– Нормально всё? – для приличия спросил я.

– Не то, чтобы совсем хорошо, – батя потянулся, зевнул, поднялся и пошел в дом. Но по дороге, уже покинув сарай, давал-таки мне распоряжения: – Мешки все, что я из погреба достал, проверь. Дырок чтоб не было. В каждый мешок кинь завязку. Они нарезанные из джутовой веревки возле мешков лежат. Потом сложи все мешки в один, самый большой, и аккуратно уложи возле порога. Завтра после обеда едем картошку копать.

– А лопат сколько брать? – дал я запрос вдогонку, но отец уже скрылся в сенях. Я побежал на крыльцо и влетел в комнату, когда батя уже маскировал лицо газетой, лёжа на старой скатерти, брошенной на белое покрывало. Чтобы солдатской робой не испортить бабушкин труд. Вздремнуть пришло время. Но хоть уже неразборчиво и лениво, отец дал-таки нужный совет:

– Бери три. Шурка приедет помогать – раз. Я буду копать – два. Ты тоже будешь копать – три.

После чего середина газеты начала мерно вздыматься и опадать. Отец мгновенно умел переключаться из состояния деятельности в полное бездействие с интеллигентным храпом и посвистыванием носом.

Я очень обрадовался, что отец позволил мне делать мужскую работу. Раньше я выкопанную им и одним из его братьев картошку складывал с женщинами в мешки и завязывал сверху скрученный хвостик мешка джутом. А тут – копать дозволено. Вырос я, значит. Гожусь теперь и для ответственных дел. Это хорошо.

Последний урок следующего дня заканчивался в час сорок пять. Я ближе к звонку почему-то стал волноваться.

– Можно выйти? – первое, чем меня осенило. Интонация вопроса могла кого угодно убедить, что если меня не выпустить сейчас, то через минуту будет поздно уже. Математичку просьба моя тронула и она тоже разволновалась.

– Конечно, Славик, конечно!

До дома бежать мне было три минуты всего. Если прямиком, перепрыгивая через клумбы и через забор. Помогал мне в преодолении преград первый юношеский разряд по лёгкой. Возле двора не было следов от машины, сарай был открыт и мешки с лопатами нетронуто сиротели в углу. Там, где я их вчера разместил.

– Значит, скорее всего, не уедут без меня. – уговаривал я своё сомнение, возвращаясь обратно на хорошей скорости к школьному забору.

– Вот с Малозёмова пример и берите, – посоветовала математичка Светлана Михайловна, пропуская меня, не сумевшего вовремя затормозить, мимо себя. Она отшатнулась назад с озадаченным лицом, но мысль-таки закончила. – Вот он сделал свое дело и ведь не сел курить за туалетом, не бегал в магазин лимонада выпить и к дружкам своим на втором этаже в классы не заглядывал, не вызывал их поболтать. А потому он сейчас успеет дослушать то, что пропустил за пять минут. А я повторю. И всему классу не лишне будет повторение послушать. Она рассказала что-то либо о биссектрисе, то ли о медиане. Не помню сейчас. Но помню, что с последними её словами и взмахом указкой перед доской грянул звонок. Он выбросил меня из класса как катапульта выстреливает креслом с лётчиком в экстренной ситуации.

– Эй, ты куда, Чарли!? – отловил меня на выходе Жердь. – Помер кто? Надо быстрее схоронить?

– Дурак ты, боцман. И шутки у тебя дурацкие.

Эту концовку анекдота Жердь услышал, когда я уже перелетал с портфелем через забор.

– А меня не берешь что ли? – Жердь залез на забор и обиженно орал вдогонку.

– Мы картошку сегодня копаем. – Обернулся я на скорости и доложил, не сбавляя темпа. – Вечером, часов в девять приходи трескать жареную с чесноком и с корочкой картоплю нового урожая. Я свистну, когда жарить будем.

Участки земли за городом для выращивания всего, чего душа просит, разным организациям черт знает сколько уже лет, когда меня ещё и в живых-то не было, уже выделял горисполком. В общем, сразу после войны. Все конторы, организации, заводы, фабрики и так далее получали свой кусок земли, довольно большой, и бесплатно раздавали на весну, лето и осень землю трудящимся предприятий или организаций. Делили по справедливости. Одинокие получали пять сотых гектара. Семейные без детей и родителей – по десять. Большие семьи имели пятнадцать соток. А начальники и очень крупные семейства – все двадцать. Больше двадцати соток не положено было никому. И ещё, если муж, например, брал землю в своей конторе, то жена у себя на работе не получала ничего. Обманывать не удавалось никому. Как-то там по-своему, по-хитрому, горисполком проверял и обманщиков отлавливал. На работе их стыдили публично как хапуг и чего-нибудь лишали. Премии, тринадцатой зарплаты, ну ещё, может, путевки на курорт или в санаторий. Сурово, но справедливо дело было поставлено. Про эту систему мне потом родители рассказывали. Потому, что сажали мы картошку всегда. Даже когда в армии отслужил, дембельнулся в конце сентября и только успел форму на вешалку в шкаф повесить для воспоминаний, как бабушка доложила, что через пару дней копаем картошку.

Не могу сказать, была ли земля, отданная народу хотя бы таким образом, напрокат – великим завоеванием социализма. Но выручал нас наш участок, как самый верный и надежный друг. Жили все при общей очевидной радости от человечного, гуманного и заботливого советского строя все-таки одинаково небогато. Средне жили, не имея при этом запросов, которых советская власть обеспечить и не могла бы. У неё, у власти, продыху тоже не было от всяких лишений. То революция, родившая гражданскую войну, после которой укреплять себя власти надо было чуть ли не заново. То тридцатые годы, когда все коммунистические силы тратились на грандиозные стройки века, съедавшие грандиозные деньги. Да ещё шпионов и диверсантов надо было вычислять, отлавливать, сажать и расстреливать. Это ж тоже – какая работа! Напряжение всей коммунистической воли, проницательности и бдительности. Потом война. После неё – разруху чинить! Радостно, конечно. Победили такого зверя! Но деньги на искоренение разрухи улетали в государственную бездонную прорву тоннами и миллионами. А народ жил на то, что ему выпадало крохами от огромных государственных затрат на приближение светлого будущего. И ничего. Всем всего было достаточно. Поскольку народу, собственно, хорошо было уже от того, что мир, что детские садики повсюду, школы, техникумы, институты, лечение бесплатное, квартиры давали даром. А все жизненно важные вещи – свет, радио, газ, уголь, дрова, бензин и вода питьевая не стоили почти ничего.

И какого лешего, как говорила моя баба Стюра, при этом ещё хотеть? Какого такого неизвестного счастья при наличии уже известного? А его все имели поровну. Не было ни у кого капризных желаний и страданий по роскоши.

Вот землю под огород дают бесплатно. А ты на земле расти что желаешь. Хоть все пятнадцать соток самосадом засади, руби его мелко и кури до полусмерти. Никто тебе слова не скажет. Не запретят. Но все без исключения граждане почти девяносто процентов подаренной им на время земли тратили на картошку. Без неё жизни не было полноценной. Как без хлеба. На одной картошке люди могли жить припеваючи и на жизнь смотреть весело, сыто и оптимистично. Это был продукт всеобщего уважения и почитания. Огрызок земли соток в пять, оставшийся после посадки резаной на четвертинки картофелины с «глазками» на каждом кусочке, народ использовал уже по вольной программе. Кто лук сажал, кто тыкву и черную редьку, некоторым нравилось сеять семена огурцов и помидоров. Бабушке моей, например. И если везло с погодой, если часто шли дожди летом, то одинаково богато вырастало всё. Если сухое стояло лето, выживали подсолнухи, без которых жить никто и не пробовал никогда. Кукуруза могла дозреть. Тоже любимое и сытное растение. Ну и картошка без полива, на богаре, то есть, со случайными и редкими дождями, всё равно к осени поздней формировалась в увесистые и не очень клубни. Вот на ней, да на всём, что дало хоть малый, но всё же урожай, держалась целая жизнь. Посадка и уборка овощей записывались умами в святое дело. И на тех, кто картошку покупал в овощных киосках и на базах торговых, смотрели с ухмылкой, как смотрят на ленивых и бестолковых.

Дядя Вася взял во Владимировке на МТС грузовик с высокими бортами и появился возле наших ворот часа в три. Мы все сидели на скамейке перед воротами с мешками у ног и лопатами, воткнутыми перед собой.

– Всё взяли? – спросил дядя Вася вместо «здравствуйте». – Тогда мужики в кузов, а женщины прыг-скок в кабину. Побежали. Надо засветло управиться.

И мы поехали за тридцать километров к небольшому лесочку, где моей маме школа много лет давала пятнадцать соток хорошей земли, добротно вспаханной и приглаженной бороной, на которой каждый год вырастало всего столько, сколько нам всегда хватало. Я держал двумя руками свою лопату и предвкушал удовольствие от вдавливания её правой ногой под жухлый картофельный куст. И уже чувствовал наслаждение от переворачивания захваченной штык-лопатой земли, из которой томившаяся в подземельной неволе картошка начнёт с благодарностью за освобождение густо сыпаться на землю. Копать урожай – мечта моя давняя.

И вот-вот она из мечты повернётся в долгожданное мужское дело: добывание пропитания всем своим и себе.

Наконец дядя Вася затормозил, заглушил движок и до того, как он крикнул, чтобы все вылезали и разминали кости, я услышал пение птиц из леска, который всё рос себе ввысь да вширь. Птицы пели нежно, переливчато и без остановок. От этого стало тепло на душе. А телу было и так тепло, без птиц. Двадцать пять градусов в сентябре. Бабье лето. Мама с бабушкой расстелили на траве скатерть. Разложили на ней яйца, хлеб, соль, лук и кровяную колбасу. Ну и кваса большую бутыль.

– Подзарядимся, чтоб силенок прибавилось, – сказал батя.

И мы стали есть не то, чтобы очень уж быстро, но торопливо, однако.

Не терпелось начать. Хотелось не разочароваться в надежде, что урожай будет хороший, а значит и жизнь – не голодной. С этой мыслью и приступили. Бабушка, помолясь. А мы просто так. С превеликим удовольствием.

– Победителю социалистического соревнования будет приз: килограмм халвы и пять бутылок лимонада. Три «Крем-соды» и два «Дюшеса», – объявил Шурик.

– А мы с Аней соревнуемся тоже? – удивилась бабушка.– У нас приз тогда наметился такой: комплект мулине в коробке по пять рублей сорок копеек. Будем коврики вышивать гладью.

– Так у нас соревнование – кто быстрее свою полосу выкопает, – батя крутил вокруг себя здоровенную лопату, ловко перехватывая её левой за спиной, а правой перед животом. – А вы как соревноваться будете? Вон, если Шурка от Славика отстанет, а я на тридцать метров вперед уйду, как вы промеж себя победителя выбирать будете? Давайте лучше вы не соревнуйтесь. Просто картошку в земле не оставляйте. А мы купим два килограмма халвы и лимонада десять бутылок! И всё слопаем с победителем нашей гонки совместно!

– Вот тут я не понял ни фига, – изумился я коварству отца. – Вы сколько лет картошку копаете? Лет пятнадцать, не меньше! А я?

– Ты мужчина или от блохастой собаки хвост? – куснул меня батин брат Шурик.

– А лопата-то у него поболее твоей будет, – отец воткнул в землю три лопаты рядом. – Потому он и выиграет. Если, конечно, не выиграет у него сама лопата.

Они засмеялись дуэтом и сели есть яйца с луком, хлебом и квасом.

– А как соревноваться-то? – я подошел к началу огорода. Десять соток оккупировала картошка. А на пяти росло всё остальное. Лук, чеснок, помидоры, огурцы, кукуруза, капуста и подсолнух.

– Мыкпамкартапотуберостальное! – батя говорил ртом, набитым до отказа яйцом, хлебом и луком. Поэтому он сам понял, что сказал.

– Нарезууутатидемпакартолькосталнвнекоонкурса! – у Шурика во рту еды было побольше, чем у бати, потому все, и он сам, засомневались в точном смысле текста.

Потом они дружно запили продукты квасом и членораздельно разъяснили, что соревнуемся только по картошке. Остальное просто так срезаем, ломаем, срываем и выкапываем.

Батя метровыми шагами прошелся от колышка, на котором химическим карандашом было коряво, но вполне различимо накарябано: «Малозёмова А.П.» до колышка с такой же надписью. Получилось десять метров. Шурик сбегал в машину к дяде Васе и приволок две монтировки для шин.

– Борька, куда втыкать?

– А десять метров раздели на три и втыкай, – батя говорил это Шурику, а делал сам. Воткнул первую монтировку через три метра и примерно тридцать сантиметров, от неё отмерил столько же и всадил монтировку в твердую землю как в сливочное масло. Батя был сильный. Шурика мог побороть, хотя и с большим трудом. Шурик тоже был сильным. И я хотел стать таким же, как они.

Перед тем как начать все собрались вокруг скатерти, дядя Вася тоже сел хлебнуть хотя бы литр кваса. Поели женщины и я. Мужики заправлялись квасом, чтобы сильнее потеть в работе. Тогда организм ровно работает. Не перегревается. Я тоже две кружки приголубил. Квас бабушкин был резче, чем хорошо газированная вода. Поэтому резвость и сила в теле от этой резкости возбудились и стали звать, прямо-таки тянуть к лопатам. Не спешили и не рвались в бой только бабушка с мамой. Они всё знали или чувствовали заранее. Понимали, что как ни копай со страшной силой и скоростью, а пока всё по мешкам не разложишь и пока не поломаешь кукурузу с подсолнухами, да помидоры с огурцами не соберешь, то хоть чемпионом мира стань по выкапыванию картошки, а домой всё равно раньше семи не попадём.

– Земля тут хорошая, – бабушка пошла к полю и набрала горсть оттуда, куда отец втыкал лопаты. Она потерла землю пальцами и даже понюхала. – Жирная, чёрная, пахнет сладко.

– Это точно, – отец взял землю у бабушки и тоже стал вдыхать и носом, и ртом привычный деревенский аромат, который из всех запахов на селе был главным. – А вы вообще весной обратили внимание на то, как нам подготовили землю для посадки? Скажу, что даже получше, чем владимировские пахари для совхоза сработали. Вот это, я понимаю, забота о людях.

– Которые ничего в сельском хозяйстве не смыслят, – вставила мама. – Городские изнеженные благоустроенностью дурачки. Любители картошки и капусты. Что мы смыслим в земле? Ничего. А её-то учителям дали. Русского языка, географии, математики. Могли подсунуть и солончак, и суглинок. Да и эту, хорошую, тоже могли бы легонько плугом приподнять и: на, учительница, сажай тут, жди и надейся. Так ведь смотрите. Мы весной приехали сажать, так наши делянки нам не просто добросовестно вспахали, их ещё и боронами прогладили, да мелко разрыхлили. Земля пуховая была.

Просто мечта!

– Нет, возразить нечем, – Шурик пересыпал из отцовской ладони землю в свою и стал так задумчиво и долго вдыхать её аромат, что просто забылся и ушел глубоко в себя А в это время все поднялись. Дядя Вася сказал, что приедет к шести вечера. Чтобы всё уже было собрано и по рядам лежало.

– Нам же сперва закидать всё в кузов надо, а дома разгружаться ещё. Часа полтора уйдет, не меньше. Ну, всё, по коням!

Он дал газу, попылил, как положено большой грузовой машине, и исчез за серой завесой.

Бабушка перекрестилась, мама поправила на себе спортивный костюм и тонкие перчатки, отец с Шуриком шлёпнули друг друга ладонью об ладонь.

Потом все посмотрели на меня и сказали, не сговариваясь, хором:

– Ну, готов?

– А то! – браво откликнулся я любимой репликой дяди Васи. – Всегда готов. Я ж пока пионер!

Все искренне засмеялись и я тоже. Взяли всё своё и с удовольствием пошли забирать на зиму у своей земли своё пропитание.

– На старт! – Шурик воткнул лопату под свой первый куст. Мы повторили.

– Внимание! – шепотом настроил нас отец. Я поставил ногу на правый край лопаты и закричал:

– Марш!!!

И меня понесло. Я начал с бешеной скоростью перебрасывать лопату с куста на куст, вгрызался остриём, поддевал и метал землю с красноватыми клубнями назад потому, что сам летел вперед. Скорость я включил сразу четвертую, минуя три предыдущих. Потому как сила у меня была молодецкая, волю к победе в меня вдолбили на тренировках, земля оказалась мягкой и легкой на подъём, а в крепких руках моих не детская лопаточка была для игры в песочнице, а такая же здоровенная, как у отца и Шурика. И наточил её лично дядя Вася сам, крупный специалист по заточке всего острого. Ей можно было даже бриться, если бритва сломается или потеряется. Мне – то оно пока без надобности, Но отца с братом я на всякий случай об этом открытии моём оповестил, не сбавляя хода и не оглядываясь. Но нутром чуял я, что справа сбоку нет никого рядом. Мне выпало копать по левой меже. Шурику – по средней, а отец играл в команде правого-крайнего.

На десятой минуте, раскидав по двенадцать кустов с пяти рядков, я почувствовал такой прилив энергии и такую высокую степень мастерства, будто копал картошку лет сорок, всегда был впереди всех и моя фотография висела на городской доске почета, на всех деревенских досках в области она тоже держалась вверху годами. У меня было переходящее красное знамя за лучшие достижения среди всех копальшиков картошки республики, но оно просто продолжало называться переходящим, хотя никто у меня его выиграть не мог и оно годами висело у меня над кроватью вместо бабушкиного коврика вышитого гладью., На коврике две девочки купались в голубом озере вместе со стаей лебедей. А на родине героя, в центре Кустаная, возле «Детского мира» мне поставили гипсовый бюст при жизни.

Так несся я к победе, что не видел никого и ничего. На ходу сбросил рубашку, ещё через пять метров майку потому, что пот брызгал из меня сплошным фонтаном, заливая газа, затекая в штаны и выливаясь через них по ноге в кеды. Хлюпало так громко, что слышали все наши.

– А чего плачешь, дитятко!? – жалобно пропел Шурик издалека.

– Тяжела доля крестьянская, – объяснил отец всем. – Не только хлеборобы море слез проливают, пока от семян доведут пшеницу до элеватора. Рыдают все сельхозники. А картошка – это наш второй хлеб. Поплачь, Славка, мученья свои залей слезой! И полегчает.

Послушал я эти издевательские идиотские шуточки и подналёг по-новой на черенок. И ведь не со зла, а подгоняемый энтузиазмом и страстью к победе понесся я дальше, оставляя за собой горки красного, какого-то очень высокосортного картофеля. Посадочную, почти проросшую картошку, в качестве семян дал друг деда моего Паньки дядя Гриша Гулько. У него всегда были самые богатые урожаи среди всех родственников. А дед себе оставил немного, а остальное раздал детям своим, которых имел в шести экземплярах.

И так бы стрелой всё летел я к победе над двумя здоровенными сильными и опытными в выкапывании картошки мужиками. Совсем близка была и халва чемпионская и лимонад любимый. Но только вот через очередные пять рядков сквозь хлюпанье в кедах и собственное дыхание, похожее на то тяжкое, с которым я заканчивал забег на восемьсот метров в соревнованиях, услышал я ужасные крики, стоны и звуки падения на сыру землю двух тяжелых крупных тел.

Я обернулся и меня прихватили то ли столбняк с оторопью, то ли жуть с кошмаром. Меж невскопанных кустов, в пыли, прикрытые с боков отжившими свой срок сухими ветвями картофельных кустов, лежали в смертных позах здоровенные тела моих близких родственников и соперников по социалистическому соревнованию, померших от истощения сил прямо на бегу. Они отстали от меня метров на десять, но мечтали догнать, перенапряглись и сердца их разорвались на бегу. Лопаты их валялись впереди тел. Видимо, из последних сил они попытались копнуть хоть ещё один кустик. Но злая судьба шанс догнать меня у них отняла. В оцепенении я просидел на земле не помню сколько времени. Рот, чтобы закричать или зарыдать, не открывался. Руки и ноги онемели, а выражение страшного испуга и вины скрутило моё лицо в маленький, пылающий горем комок искаженной ужасом плоти.

Наконец оторопь слегка ослабила хватку и я увидел маму и бабушку, сидящих на корточках возле своих тазиков с картошкой, которую они потом ссыпали в мешки. Мама улыбалась, а бабушка, та просто смеялась навзрыд. Это было страшно и больно. Так радоваться трагической гибели своих родных и близких – это просто несмываемый позор, отвратительное, мерзкое зрелище.

– Чего ж вы ржете, бессовестные вы люди!? – спросил я, давясь внезапными бурными слёзами.– Я же угробил до смерти отца родного и брата его.

– Так ты теперь наш кормилец! – мама никак не могла стереть с лица веселую улыбку. – И силы у тебя на троих! Ты быстрее их, стариков, расторопнее.

Будешь нас содержать, как мужчине положено. А они своё отработали и толку с них всё равно никакого уже. Сам видел. Да мы с ними с голоду вспухнем. Видишь, они даже картошку не могут из земли готовую добыть. Мальчик может, а они уже не годные и нам ненужные.

– И правильно сделали, что померли! – хохотала бабушка.– Нам тебя одного хватит. Вместо отца пойдешь в редакцию работать, а вместо Шурика – электриком на горно-обогатительный комбинат. Докопаешь всё, что сам не успел и они не сдюжили. Потом Василий приедет, мешки закинешь в кузов. Дома разгрузишь. В сарайку отнесешь. А пока перерыв сделай. Пойди вон подсолнухи оборви. Шляпки в тазик, потом в мешок. Я огурцы с помидорами соберу. Мама капусту срежет. А хоронить их пока не будем. Некогда. Урожай надо собрать. Нехай тут и лежат пока. Завтра приедем, заберем, если кто-нибудь раньше не приберет. Мужики-то видные! Ну, пошли потихоньку подсолнухи драть, да огурцы с помидорами. А ты, Анюта, давай, капусту срезай. Ножик в сумке моей.

Я был в таком ужасном состоянии, что уши мои не смогли пропустить в голову бабушкины и мамины веселые речи. Я их просто не уловил. Все их присказки пролетели мимо.

Глотая слёзы и наматывая сопли на кулак я, как древний дед, пошкандыбал согнувшись, почти ничего не видя из-за пота в глазах и льющихся как из бутылки слёз. Но не к огромным двухметровым подсолнухам с серыми, любимыми нашими семечками побрёл-пошкандыбал. А к бездыханным телам погубленных мной родных и близких. Метра за три до тела батиного присел и почти подполз к нему, содрогаясь от страха перед покойником и безмерной любви к нему. Подполз, обнял его и голову положил на широкую грудь отцовскую, заливая её слезами.

И вот тут я оторопел и обомлел во второй раз пуще прежнего. Жуть и мистическое оцепенение приклеили меня к телу. Потому что оно вдруг затряслось как машина на очень плохой дороге, задрожало, издавая странные звуки. А похожи были они на воздух, со свистом и шипением вылетающий из проколотой шины грузовика. Трясло меня на отцовском теле сильно, но не долго. Тело внезапно сделало акробатическое движение и восстало с весёлым грохочущим хохотом, унося меня, приклеенного объятьями своими, вверх. Через плечо батино видно было, что и Шурик воскрес. Подпрыгнул и к нам подскочил в два прыжка. Они оба подхватили меня под спину и бросили вверх, Поймали и снова подбросили раз пять. Пока я летал, они посылали мне вслед громкие похвалы и поздравления.

– Ура победителю! Настоящий мужчина! С боевым крещением, Славка!

Потом аккуратно поставили меня на твердь и стали по очереди жать мне руку, которой я трудился на меже.

– Как это?! – закричал я и поднял глаза, полные слез радости. Через них видеть было трудновато. Пришлось стереть слёзы ладонью. – Елки-палки! Живые все! А я-то подумал…

Тут уже стали смеяться все до одного, включая меня. Правда, я оказался единственным, кто почти истерически хохотал сквозь слёзы радости.

– Да это они, дураки здоровые, разыграть тебя вздумали, сынок, – мама подошла и стала целовать меня и гладить по растрепанной и мокрой от пота бывшей прическе.

– Ты же их опередил вон на сколько! – сказала бабушка. – Потому не обижайся. Это у них шутки такие дурацкие. Да ну их к лихоманкам, родимцев стогнидных! Пойдем покушаем да доделаем всё. Василий через три часа приедет уже.

– Загнал ты нас, пацан! – Шурик похлопал меня по плечу. – Мы, правда, чуть не померли, пока тебя догоняли. Молодец! Будет мужик из тебя!

– Халву ты честно заработал. И лимонад, – тоже примирительно похлопал меня по другому плечу батя. – Не обижайся.

– Да ну! – обрадовался я тому, что все живы.– Что ж я, юмора не понимаю, что ли?!

И мы стали весело есть, пить и думать о том, сколько ещё времени уйдет, чтобы убрать всё. От начала поля до середины его стояли на меже девять мешков картошки, уже завязанных джутом.

– А ведь мешков пятнадцать получится, Борька. – Шурик приобнял отца и с удовольствием потянулся. – Ну что, пошли добьём дело-то! А ты, Славка, не торопись больше. Соревнование ты натурально выиграл. Халву с лимонадом заработал честно. Иди, спокойно копай дальше.

И я пошел туда, где колом торчала сиротливая моя, острая как бритва лопата. Я копал и не оглядывался. Потому и не видел того, чего мне и не надо было видеть. Это мне бабушка потом рассказала, что от самого начала моей делянки пошел отец со своей лопатой и выкапывал с боков ямок, которых я нарыл сотни, картошку, которая осталась в земле. Сильно спешил я. Выиграть хотел. Отец после меня набрал два мешка. Но мне об этом никто не сказал. Только бабушка. И то – через неделю.

Пробежали ещё часа два, и мы закончили. Поставили ровно шестнадцать мешков картошки. Два – огурцов. Два – помидоров. И четыре мешка капусты.

Про подсолнухи и кукурузу вообще промолчу. На три семьи хватило бы.

А вскоре приехал долгожданный дядя Вася. Втроём они быстро закидали мешки в машину. Поставили их там ровненько. Я, отец и Шурик сели рядом с мешками в кузов, женщины – в кабину. И мы поехали домой.

– Добренько взяли с поля, а, Борис!? – не то спросил, не то подтвердил Шурик.

– Отлично взяли! – увесисто оценил результат батя. – И без этого урожая по миру не пошли бы. А с ним теперь всю зиму не жизнь будет, а малина.

Я трясся, ударяясь легонько об мешок, вертел головой, разглядывая вечернее сентябрьское небо, красное там, где был закат. И темно-синее над головой. Мне было легко и хорошо. Душа моя пела что-то приятное. Что-то о любви к своим, к хорошей жизни и хорошему, нужному, настоящему мужскому делу, которому меня сегодня научили. И я был в очередной раз в своей разгоняющейся к юности жизни рад ей и счастлив.

Глава двадцать четвертая.

На въезде в город, уже после моста, перепрыгивающего каждый день наш Тобол на высоте тридцати метров, стряслось с нами настолько необычное для Кустаная событие, что после того, как всё утряслось и мы снова собрались ехать домой, дядя Вася сначала три раза обошел машину вокруг и при этом непрерывно крестился, посылая взгляд в бесконечное небо. Он был самым загадочным верующим во Владимировке. Потому как верил исключительно под настроение. Нападали на него любовь к Господу и безграничное к нему доверие в основном с похмелья. Он так болел всем нутром от перепитого, что молился нетвёрдой рукой, милости Божьей заикаясь просил и клялся в своей истовой и глубочайшей вере в него.

Не знаю, может, в это время Всевышний был как раз ничем не занят и дядины мольбы мимо ушей не пропускал. Через пять-шесть часов похмелье он с него снимал и превращал в нормального. Который ещё день-другой по инерции крестился, а потом забывал напрочь.

А бабушка Стюра мне говорила, что Господь любит всех. Не только похмельного дядю Васю. Всех жалеет и всем помогает. Я, конечно, возражал, как мог. За что ему любить фашистов, воров, убийц, злых, жадных и завистливых придурков? Что с Богом в эти моменты случается? Путает, что ли, по старости всех, кого создал? Или считает, что плохие они только по неправильным меркам других людей? А по большому, глобальному счёту Господнему и сволочь всякая – не хуже остальных. А, может, и лучше. Потому как, у Господа из-под рук и уст святейших ничего плохого и негодного выйти не может в принципе.

Так вот крестился сейчас дядя мой, похоже, от неожиданности события. Более, кстати, редкого, чем падение метеорита к нему во двор. Наверное, он решил, что от постоянной езды на машине сильно устаёт ум и рождает галлюцинации. Но мы-то, сидевшие в кузове и кабине, ум вообще не напрягали, и нам ничего не могло почудиться.

Мы все, действительно, видели сейчас живого милиционера, работника ГАИ. У него даже синий мотоцикл был с коляской, перечеркнутой вдоль по борту красной полосой. А на полосе русским языком без ошибок написали слово «Госавтоинспекция». Милиционер стоял на обочине и ждал нарушителя. А их всегда было много, потому, что гаишников, как подозревали все водители, в Кустанае было всего два. Причем, один руководил и не выходил из кабинета. А другого раз в год видел кто-нибудь из нормальных, здоровых на голову шоферов. Поэтому призраком его не считали, многие даже мечтали с ним встретиться, но большинству до конца трудовой шоферской деятельности не везло. А вот нам пофартило просто сказочно!

Милиционер издалека засвистел в булькающий свисток, который висел на цепочке как православный крест. А потом, как рассказывал вечером за картофельным ужином дядя Вася, он вынул из-за спины страшно длинный черно-белый жезл и ткнул им в то место, куда мы должны были причалить.

Он встал на подножку и заглянул в кузов. В нём кроме мешков, но очень на них похожие, сидели два мужика и подросток.

– Для перевозки людей в кузове всё оборудовано? – гаишник снял фуражку и протянул шею с головой почти в середину кузова.

– А как же! – услышали мы уверенный отклик дяди Васи. – В настоящее время посадочные места придавлены мешками.

– Ну, это другое дело, – успокоился милиционер. Погладил на левом погоне три лычки и вернул фуражку на место. – А женщин в кабине две?

– Так точно! – отдал рапорт шофёр и пересчитал, загибая пальцы: – раз, два.

– Рулению не мешают, переключению коробки передач? – заинтересовался сержант очень профессионально.

– Никак нет! – вскрикнул убедительно дядя мой умный. Они прижимаются друг к дружке и к двери так, что от руля на полметра сидят. И от коробки.

– Вот это правильно! – сержант отдал честь и собрался было уйти, но вспомнил, что не задал главный вопрос. – Автомобиль у Вас в исправном состоянии? Сигнал работает? Фонари горят? Тормоза тормозят? А водку сегодня пили?

– Да! – воскликнул дядя Вася радостно. – Сигнал, фонари, запасное колесо – всё как часы работает. Водку пил вчера. И завтра буду после работы. На работе не употребляю. Не смею вас подводить и нарушать правила движения по дорогам.

– Ну, – с облегчением выдохнул сержант, – тогда езжайте и впредь всегда соблюдайте!

– А как же! – снова воскликнул дядя Вася. – Я вас не подведу. Трудитесь спокойно. Я всё держу под контролем и в установленной исправности.

Милиционер ещё раз отдал честь, щелкнул каблуками, развернулся и пошел к мотоциклу читать газету до следующей машины, которых в это вечернее время было меньше, чем лычек у него на погонах.

Вот после этого дядя мой стал ходить вокруг машины, креститься и поглядывать в сторону мотоцикла с гаишником, который разворачивал газету. Потом он поднялся на подножку, открыл дверь и заглянул в кузов.

– Вы тоже милиционера видели? – тихо спросил он и оглянулся.

– Ну да, – прошептал Шурик. – Он ещё спросил, не боимся ли мы с пьяным в стельку шофером ехать? Борис сказал, что ты в пьяном состоянии лучше ездишь. Реакция лучше и обзор дороги.

– Да вы чё, мужики, охренели в край? Я ж тверёзый как младенец в люльке! – он громко дыхнул издалека луком, яйцом и хлебным квасом.

– А мы ему так и сказали, – Шурик посерьёзнел.– Мы, сержант, охренели, пока копали шестнадцать мешков. И по литру врезали. Пацан поллитру только принял. Возрастной ценз соблюдаем. А шофер терпит. Бутылку открыл уже. Нюхает, но не глотает. Скоро дома врежет.

– Значит не показалось, – дядя Вася с облегчением плюнул в сторону, закурил, нырнул в кабину и скоро мы уже таскали мешки в сарай. А женщины отсыпали из мешка чуть ли не половину и пошли в сени картошку скоблить. Молодую картошку у нас никто никогда не обрезал длинной полоской кожуры. Потому что прелесть молодой картошки была именно в нежной, прозрачной почти пленке. Её слегка соскабливали, но не целиком. Чтобы полностью насладиться всем ароматом нового урожая. Все приступили суетиться и сновать повсюду. Быстро и с пользой для дела. И соседи по дому тоже. Столы выносили, стулья, скамейки. На столы кидали праздничные скатерти, расставляли хорошую посуду, рюмки, бутылки, соленья, стаканы для детей под квас. Батя вынес баян и поставил его рядом со стулом, где определился сидеть.

Бабушка, мама, тётя Оля и Татьяна Молчунова из второй подвальной квартиры пошли жарить картошку в печи русской на трёх противнях у тёти Оли.

Ритуал угощения соседей и родственников увесистой порцией привезённого с поля урожая был незыблем как таблица умножения и всегда широк размахом. Готовили и для тех, кто будет за столом, и для ближайших соседей из других домов, которым бегом относили горячую картошку на подносах, хлеб и бутылку водки. Праздник урожая был третьим по значимости. Первый – день рождения. Потом Новый год. Остальные тоже праздновали, но без того натурально осязаемого эпохального значения, которое могло быть только в день собственного старения на год, в день отсчета новой счастливой жизни с первого января, и в праздник свежего урожая – кормильца и хранителя веры в землю родимую, дарящую пропитание. А значит и дальнейшую жизнь.

Пока наши дворовые мужчины метали жареную с чесноком, луком, душистым перцем и шкварками сала хрустящую картошку, покрытую розовой корочкой, покуда под это увлекательное занятие крепко злоупотребляли они «московской» в сопровождении квашеной капусты и солёных огурцов из бабушкиного погреба, остальные не сидели сиднем. Мы, подростки-соседи и женщины разносили по окрестным дворам всё то, что ели мужики, но в сокращенном виде, объявляя, что глава семьи Малозёмовых просит их разделить с семьёй уважение к новому хорошему урожаю. Все нас благодарили, желали нашей семье ещё более богатого урожая и на следующий год. А сами давали нам конфеты шоколадные и карамельки, печенье, лимонад и литровые баночки томатного и яблочного сока. У кого что было.

Дары относились на большой стол. Женщины имели силу воли и ничего из подаренного не трогали. У нас, пацанов и девчонок, силы этой пока не накопилось столько, чтобы не слопать конфетку-другую, загрызая их печеньем или пряником. Потом за стол сели и женщины. Все, кроме бабы Стюры и тети Оли. Они продолжали заряжать русскую печь противнями с картошкой, поскольку ожидалось ещё прибытие бабушкиной сестры тёти Панны с мужем и сыном Генкой. Нас, мелкоты, набралось из трёх дворов человек десять, да ещё мои лучшие друзья – Нос, Жердь и Жук должны были объявиться в любое мгновение. А ещё ждали семью Васнецовых из Затоболовки, тоже наших родственников, и Володю, брата отцовского. Среднего. Они позже работу заканчивали, да ещё доехать надо было. Десять километров примерно.

– Чарли! – раздался голос Жердя из подворотни.

– Вот вы чухаетесь! – кричал я, подбегая к калитке. – Все тут? На восемь же договорились. А Жук где?

– Парадную одёжку, видно, гладит, – хмыкнул Нос.

– Ну, вы пока садитесь, лопайте. Сейчас ему позвоню! – Я вспорхнул на крыльцо наше и подошел к стойке, на которой болталась проволока, продетая через маленькую скобу. На конце проволоки висел детский игрушечный колокольчик. Он звенел почти как будильник. Проволока на весу пересекала двор и за забором точно так же была вставлена в скобу над входной дверью дома Жука. Ещё рядом с проволокой мы натянули толстую шелковую нитку. В середине двух половинок от старой картонной банки из-под пудры прокололи дырочки, вставили в них нитку и к ней привязали спичку. Если эту конструкцию натянуть и говорить в одну половину коробки, то она выполняла роль мембраны. Если Жук натягивал у себя свою половину, то по нитке голос мой добирался до его уха, когда он вставлял его в бывшую пудреницу. Это был безотказный телефонный аппарат. Я его нашел в журнале «Юный техник». Отец мне этот распрекрасный маленький толстенький журнальчик выписывать стал три года назад. В общем, подергал я колокольчик. Жук отозвался через минуту. У себя во дворе он взял половину пудреницы и аккуратно подергал. Я взял вторую половину, висевшую на гвоздике рядом с колокольчиком и натянул нитку.

– Чего такое? – заверещала моя мембрана узнаваемым голосом Жука.

– Ты чего чешешься? – сказал я в пудреницу.– Стынет картошка! Урожай наш тебе не нравится?

– Конец связи! – сильно задрожала мембрана-пудреница, а через какие-то секунды Жук перепрыгнул через общий наш забор и влился в жующий коллектив.

Батя прихмелел изрядно и баян взял. Начал играть любимый вальс «Амурские волны». Мелодия вальса, тревожная и торжественная, просто вынудила мужиков налить ещё по сто пятьдесят. Они задумчиво выпили, съели слегка остывшую картошку и стали подпевать мелодию без слов. Бабушка принесла нам картошки прямо с противнем и разложила по тарелкам. Мы ели, пили квас и лимонад, мужчины подняли с коляски дядю Мишу безногого, посадили его на стул между собой, пели, пили и немного ели. Если получалось.

– Борька, слышь! – перекрикивая общий стон, который задуман был как песня без слов, прокричал Шурик. – У меня выходной двадцать шестого. Так что ты там на работе своей подгадай. У меня будем копать. Потом через пару дней у Володьки. Васька сказал, что ему владимировские подсобят. Огород-то за двором сразу. Соседи будут копать. А у дяди Миши когда роем картоплю, а, дядь Миш?

– Ну, свою добивайте, – вставила трезвую реплику тётя Оля. – Потом ещё Валерка наш приедет и я вам дня за три вперед скажу.

– О! – восхитился Шурик. – Ценю женскую точность и благоразумие.

Расходились мы все кто когда. Нос и Жердь первыми ушли, потом нижние соседи, сытые и опьяневшие, с трудом унесли тела свои на ватных ногах. Мама, и семья тёти Панны пошли наверх. А бабушка – к тёте Оле. Разбежались наевшиеся и по-разному опьяневшие все. Только Шурик, отец, дядя Вася и Михалыч долго ещё не двигались с места, наслаждались поводом для такой тесной и плодотворной встречи за почти круглым столом.

– Давай, Борюня, теперь полонез этого, ну… – дядя Миша долго щёлкал пальцами возле головы.

– Огиньского, – подсказал Шурик и положил голову на руку, а руку на стол.

Мы с Жуком вышли за ворота с шестью бутылками лимонада на двоих в пузе и с двумя килограммами всякой еды там же. Тоже на двоих.

– Надо бы по сортирам, да спать двигаться, – предложил Жук.

– Дело говоришь! – Я пожал Жуку руку и он побежал домой в обход, не через забор. Видно, крепко нагрузился, лезть на забор тяжеловато стало.

А я пошел спать. Устал. Только сейчас почувствовал. Зашел в комнату, гляжу: кровать моя разобрана, подготовлена. Даже подушки взбиты.

– Вот когда успела? – подумал я то ли про бабу Стюру, а, может, про маму.

Разделся, лег и сквозь дремоту, звуки отцовского баяна и потусторонние голоса поющих, как им казалось, мужиков, увидел себя, несущегося по полю с лопатой наперевес. А вокруг картошка, картошка, картошка… Я вырубился незаметно, но моментально. Даже спокойной ночи себе не успел пожелать.

Но вспомнил об этом упущении только утром. Слез с кровати и начал делать зарядку вместе с дядькой из громкоговорителя и с его расстроенным фортепиано. Болели все мышцы. Даже почему-то правая пятка. Но я гнулся, крутился и всё потихонечку пропало. И боль в мышцах, и воспоминание о том, как было трудно выполнять чисто мужскую работу по полной программе.

Начался новый день. Естественно интересный и добрый. Как обычно.

У кустанайцев в те времена было три главных увлечения, которым не то, чтобы противиться, даже подумать против них не решался никто. Даже наедине с собой, где-нибудь в туалете, когда мыслей твоих крамольных не улавливал никто, не смел народ перечить общественным культурно-просветительским и гигиеническим традициям общества. Им было очень много лет и как-то незаметно они были нерукотворно вписаны в священные, незыблемые и ритуальные. Первую традицию я описывал в ранних главах. Поэтому просто назову. Это инстинктивная потребность ходить в областной драматический театр семьями, группами соседей или родственников, с любимыми на пару или необъяснимо почему, вообще в одиночку.

Вторая святыня: быть куда-либо записанным. В библиотеку, в кружок кройки и шитья, в самодеятельный ансамбль народных и современных танцев, на хор казацких песен, в студию народного творчества, где учились писать стихи, прозу, а также игре на балалайке, домбре и других инструментах, которые можно носить с собой в чехле. Это не всё, конечно, далеко не все примеры. В городе было несколько дворцов культуры, домов почти такой же культуры, плюс ко всему – станции юных и взрослых техников. Поэтому хватало всем. В принципе, всё население, кроме недвижимого, где-то состояло, чему-то обучалось и чем-нибудь обязательно облагораживалось. Чтением периодических изданий, например. Их можно был купить запросто в любом киоске. Но народ покупал только то, что читал крайне редко или не выписал на весь год по причине стеснённости в средствах. А вот выписывание периодики на дом в те годы было честью и доблестью любого, считающего себя современным и развитым представителем замечательного советского общества. В обязаловку, которая чётко контролировалась профкомами в любом работающем заведении, были включены только газеты «Правда», «Известия» и толстый журнал «Партийная жизнь». Остальное народ выписывал самостоятельно, причем в большом количестве и разнообразии. Тогда было множество всяких газет, не носящих партийного или профсоюзного налёта. И для взрослых, и для маленьких. Журналов издавалось, по-моему, не меньше. Были и политические, и образовательные, научно-популярные, сатирические и юмористические, познавательные, специальные для людей разных профессий, несколько прекрасных толстых литературных, да ещё «Роман-газета», где публиковали всех, действительно хороших писателей. Были журналы отдельно для женщин и для мужчин. И добровольная тяга населения к выписыванию и чтению массы всяких изданий хоть и съедала чуть ли ни половину семейного бюджета, хоть и выглядела откуда-нибудь из-за рубежа слегка маниакальной, именно она сделала то поколение разносторонне развитым и неглупым, что было ценно для строителей коммунизма. К гражданам, никуда не пристроенным и ничего не выписывающим из периодики, относились иронично, сочувственно, но без презрения и других нехороших эмоций.

А третья святыня, которую по значимости надо было бы всё равно поставить на первое место, – это Баня с большой буквы. Потому, что просто бани в Кустанае не было. Тем более, хорошей частной. В глубинах кварталов, застроенных маленькими домишками, домиками, времянками, землянками и бараками приспособления под баню имелись. Но то были либо варианты старинных моечных «по-черному», или маленькие глинобитные помещения, куда вставляли печку-каменку с трубой и одну лавку для мытья водой из кадушки, которая занимала половину бани.

Настоящих бань, очагов культуры и отдыха, искусства мытья и парения, получения эстетического удовольствия от научно обоснованных гигиенических испытаний, было в Кустанае только две. Истинно народная общественная городская и для утонченных, особо искушенных в поэзии банного священнодействия, – заводская. Вроде бы её построил для своих ещё в войну завод, где делали порох, а потом вискозное волокно. А другие окрестили её заводской, потому, что сам завод на соседней улице, рядом стоял.

В баню не ходили просто помыться с мылом, мочалкой и забежать пару раз в парную. Туда шли оголить не только тело, но и душу выпустить голышом, чтобы и она разомлела, откисла, помылась, пропарилась насквозь и передохнула от суеты всех сует, нападавших на душу с телом всю неделю. По одному тогда баню никому и в голову не приходило посещать. Ну, примерно так же, одному, можно играть с собой в шахматы. Но делают это немногие. В баню группами или вдвоём идут для расслабленного общения до входа в моечную, во время мытья и в парилке, а, главное – после. Никто и никогда, превратившись в розового, пахнущего разными вениками, мылом и свежестью обновленного человека, не шел домой раньше, чем через пару часов. Он сидел с друзьями или родственниками в одном из буфетов и много пил, восстанавливал водный баланс. Дети заливались лимонадом и газировкой, взрослые пивом с водочкой, водочкой с пивом или просто чем-то одним. Чаще пивом.

И вот часа через два, не в самой, заметьте, бане, а намного позже, сваливалась и гора с плеч, и камень слетал с души, да чистое тело стремилось внезапно к такой же чистой жизни.

– А! Так ты встал уже! – Шурик зашел в комнату и сел на подоконник. Он был серого цвета. Серая рубашка, брюки и лицо. Одежда такой и была, а лицо заимело мрачный окрас после ночи пения под баян и регулярной подпитки силы и красоты голоса «московской» водочкой. Затем зашел батя такого же цвета. Точнее, костюм на нём был светло-синий, рубашка белая, а лицо серое как пыль возле ворот.

– Вы, это…– сказал он, со вздохом опуская большое туловище на стул. – Готовьтесь на баню. В городскую пойдём. Сейчас нам Анюта с тёщей всё чистенькое соберут. Полотенца там, мыло, мочалки, простыни и порошок зубной и тебе, Шурка щётку новую. Твою потеряли куда-то. Не могут найти.

– А вот же она. – Шурик вынул свою щётку из кармана рубашки. – Я ж рано встал. Во рту – фу-у! Так я почистил.

Помолчали. Они потому, что тяжело было беседу вести. А я просто не знал, что говорить и думал только о том, как сманить с собой в баню Жердя, Носа и Жука. Отец блёклым взглядом исследовал мой внешний вид и состояние духа. Возможно, ему удалось глянуть в меня глубже. Потому, что он поднял вверх указательный палец и вынес приговор.

– В баню идем втроём. Вот мы идем. Я, Шурка и ты. Никто больше. Откликнись.

– Ну ладно…– упрашивать отца было так же бесполезно, как заставить радиоприёмник спеть ещё раз песню, которая понравилась.

Зашла бабушка с большой хозяйственной сумкой коричневого цвета, которая сверху затягивалась толстым шелковым шнурком.

– Вот здесь всё. Бельё и полотенца внизу. Простыни, мыло, вихотки – наверху. Зубной порошок, щётки. Пакетик с валидолом, валерианкой в пузырьке и корвалол сбоку в отдельном мешочке.

Шурик взял сумку, отец достал из портфеля деньги, я накинул на себя толстый чесучовый спортивный костюм с белыми полосками на штанинах и рукавах. Можно было переходить от одного праздника к другому.

И наша маленькая дружная бригада попёрлась пешком за пять километров до самого лога, разделявшего город на старый и совсем старый. Перед склоном в сторону совсем старого Кустаная стояла одноэтажная, выложенная из добротного кирпича прошлого века, огромная в ширину и длину одноэтажная баня, окруженная клёнами, желтой акацией и скамейками для отдыхающих после бани, да ждущих своей очереди в земной рай немытых граждан.

В очередь мы вписались удачно. Впереди страдало предвкушением радости банной всего человек пятнадцать.

– Повезло, – обрадовался Шурик. – Час посидим, подождем. Не больше.

– От силы, полтора, – батя глянул на часы, потом на меня. Причем, часы он разглядывал внимательно, а мне достался короткий взгляд и такой же приказ. – Вот тебе рубль. Принеси три бутылки «Дюшеса».

– Давай возьму два «дюшеса», а одну «Крем соду», – я уже взял рубль. Ждал, что отец скажет.

– Бери себе что хочешь, кроме пива, – батя вытянул ноги и лёг на спинку стула. Стул не шевельнулся даже на миллиметр, хотя отец пристраивался поудобнее довольно резко и долго.

– А прибит стул к полу, – поймал мой удивленный взгляд Шурик. – Казённая мебель. Вон, видишь, на ножке сверху вниз номер написан инвентарный. Несмываемой краской. Не украдешь. Найдут по номеру. Да и как украдешь, когда приколотили его намертво. Как на корабле. Но там боятся шторма. Мебель гулять будет по всей каюте. А тут нас с тобой боятся. Вдруг у нас дома стульев нет. Так и снесём все, пока в очереди торчим. Да потом ещё и помоемся с удовольствием.

– Ты это серьёзно? Про то, что кто-то захочет из бани стул украсть? – мне стало смешно.

– Да пошутил, конечно, – Шурик тоже вытянул ноги и принял батину позу. -Положено в общественных местах, не во всех конечно, кружки пристёгивать цепочкой к баку, из которого пьют. В парках, например, в больницах. Стулья, диваны, столы и шкафы кое-где прибивают. Вот какой-то придурок предложил для сохранности применять этот приём. А другие придурки, которые начальники, предложение оценили как правильное и записали его в документ важный. И раздали всюду. Тем, кто управляет общественными местами. Они ж ослушаться не могут. Да ладно. Главное, стулья-то есть.

Купил я лимонад, на сдачу газировки попил вдоволь, отдал «Дюшес» мужикам и пошел на улицу. Сел на скамейку, подёргал её, подвигал под собой. Нет, не прибита. Посидел, приговорил лимонад до последней капли и спустился в лог. Откуда он взялся, что тут было раньше? Может, речка маленькая? Или специально выкопали, чтобы обозначить границу старинного города? Все говорили, да и в газетах писали, что Кустанаю и ста лет нет. Но когда знаешь все его уголки, то видишь, что построены там домишки и кирпичные здания далеко не двадцать или пятьдесят лет назад, а куда раньше. И подсознательно гордость почему-то появляется. Старинный город наш. Лет пятьсот, не менее. А то и тысяча. Просто кому-то надо утвердить, что Кустанай – это дитя советской власти. Город будущего.

Вот я перешел лог в сотый, наверное, раз, и опять не заметил ничего новенького. Даже бочки с квасом за лог не возили. Автобус за него ходил всего один. Остальные разворачивались возле бани. И продуктовых магазинов было всю жизнь два. Все говорили. И что за логом ни парикмахерской нет, и будочек по ремонту обуви, примусов и керогазов тоже ни одной. Из наших краёв сюда никто не ходил. Ни у кого не было за логом ни друзей, ни родственников. Мы, пацаны, конечно, залетали сюда из любопытства. Интересно было посмотреть, что там вообще. Но кроме мазанок старинных, землянок и избушек из тёплого и крепкого кизяка ничего мы здесь больше не видели. Людей встретить попутно – большой удачей было. Да и люди, наши вроде, кустанайские, а выглядели не так. И даже походки у них не наши были, не кустанайские. Что забавно, никто толком мне за всю жизнь так ничего и не рассказал об этом отдельном городе в нашем родном городе Кустанае. И до сих пор я не знаю, то ли тайна какая-то числилась за этим местом, то ли просто не было у местных вообще никаких денег, чтобы обосноваться по другую сторону лога, там, где кипит быстрая и складная советская действительность. Однажды только слышал я уже ближе к старости своей, что жили за логом какие-то сектанты. Может, староверы. Или баптисты. В те годы я ничего не знал ни про тех, ни про других.

– Эй! Славка! Эй! – Шурик кричал с крыльца бани.– Пять человек осталось. Давай, бегом!

И я из мрачного места этого рванул на полной скорости к бане, чтобы не подвести своих, не опоздать. А то у меня и билета даже не было. Но успел. Через полчаса мы уже искали свободные шкафчики в раздевалке. Нашли, разделись, взяли с собой всё, что надо, и сухой банщик (сухой, потому, что никогда не заходил в моечное отделение) длинным крючком из толстой спицы через дырку в двери изнутри закрывал шкафчик на внутренний замок. Снаружи теперь без него уже ничем не откроешь.

– Ну! – воскликнул батя и похлопал себя кулаком по мощной груди. – Ну, Шурец, я тебя сегодня попарю от сердца! Не обижайся. Ты ж мастер спорта? Значит будешь легко переносить перегрузки. А я их тебе открыто обещаю. Лишь бы дед Иваныч веник мне хороший нашел. Чтоб даже такую кучу мускулов пробить можно было.

Шурик изо всех сил врезал брату ладонью по голой заднице и они, удобряя друг друга шуточками, дернули дверь в моечный зал. И передо мной отворились врата в тот самый рай земной, про который все, даже женщины, говорили только с нежным придыханием.

В «раю» было туманно от конденсата, ни тепло, ни холодно, но мраморные стены из маленьких светлых плиток сбрасывали с себя природную прохладу благородного камня на намыленных мужиков и «мокрого» банщика Соловья. Так его все звали. Он всегда свистел какие-нибудь мелодии. От простеньких, до замысловатых фрагментов из классики. Мужики постоянно рисовали ему словами плохую финансовую перспективу.

– Не свисти, Иваныч, денег не будет!

– Дались мне эти деньги как собаке пятая нога! У меня вместо денег любимая работа. Вот эта. Копеечная. И если бы мне за неё вообще не платили, а давали поесть и место, где поспать, то и не надо больше ничего, – банщик на всех глядел хитро так, с прищуром. Он себе цену знал. К нему веником стегаться в очередь записывались. На неделю вперед. Вот он себя и держал вровень со своей ценой. – А рубашек летних у меня две. Свитер есть. Фуфайка. Валенки и ботинки. Шапка есть. А на работе мне на кой хрен одёжка? Вот она – фартук кожаный. Никогда не сносится. А я-то, почитай, цельными днями вам тут спины тру, да веником парю. И вы, голые, все для меня одинаковые. Начальники – не начальники. Много у вас денег или только на баню наскребаете, мне лично не интересно.

Шурик с отцом с Иванычем поручкались. Я тоже руку протянул. Банщик аж повеселел.

– А чего, малой, веником прогуляюсь по тебе? Не супротивничай. Только лучше станешь. Ишь, мускулистый какой. Спортсмен, штоль?

– Ну да, – засмущался я. – Спортсмен. А как меня веником парить, если я не записывался ещё?

– Батю твоего уважаю. Статьи читаю евойные. Голова мужик. И правду пишет, не врет никому в угоду, – Иваныч похлопал батю по спине. – Потому я на вашу семейку выделяю премиальный пакет удовольствий. То бишь, без очереди обслужу завсегда. Никто не обижается. Если я кого поперёд записавшихся забираю на обработку, то так мне надо, и перечить не смей никто. А то сам будешь возюкать по себе веником. Такие у меня, малой, правила и распорядки!

Я ещё раз крепко пожал скользкую огромную руку «мокрого» банщика и пошел догонять отца с Шуриком. Догнал и мы как три богатыря с картины Васнецова приставили ребром ладони над глазами и крутили головами по всей моечной. Отслеживали для перехвата освободившиеся тазики и места на столах моечных. Места появлялись внезапно, поэтому наблюдать надо было зорко и цепко. Вот вроде только полминутки назад мужик ещё фыркал, обливаясь холодненькой, да снова бегал к кранам за новой порцией, как вдруг незаметно и неожиданно исчезал, прихватив свой моечный инструментарий: пару разных по жесткости мочалок и кусок хозяйственного или дегтярного мыла. Тут надо было моментально и кратчайшим путем, первым из нескольких претендентов, добежать до стола с пустым тазиком. По скользкому цементному полу, отлитому с уклонами для стока воды в специальные дырки с решетками, огибая торчащие в разные стороны голые ноги и согнувшихся, отклячивших задницы, мужиков, которым соседи или друзья свирепо терли мочалками спины. При этом надо было ухитриться не слететь с колёс на скользких мыльных ошметках, устилавших огромные участки похожего на ледяной каток пола. Мы охотились за тазиками, которые в бане надо было назвать только «шайками», ну, не менее тридцати минут. Первому повезло отцу. Прямо возле него товарищ, ополаскивающий почти лысую голову водой с уксусом, поднял глаза на отца и оповестил, что он уже уходит. Батя сел на пустое место возле пустого тазика, но за водой идти не собирался. Ждал, когда мы тоже пристроимся. Потом и Шурик отследил толстого розового деда, который, стоя, поливал себя из шайки сверху. Стол его был рядом с кранами. Поэтому он раз пять наливал в шайку холодную воду и с криком « оп-па!» обрушивал на себя литров десять воды. Шайки большие были, глубокие. Цинковые. А на них прицепленные к ручке цепочкой такие же цинковые жетоны с номером тазика. Зачем на них вешали номера – загадка. Они расхватывались хаотично, присваивал шайку всегда самый проворный. Поэтому номер шайки никогда не совпадал с номером покрашенного коричневым суриком шкафчика, где сохранял ты свои шмотки. Вот дед вылил на себя воду в последний раз и бросил в маленькую клеёнчатую сумочку своё мыло и мочалку. Он сказал напоследок радостное «оп-па!» и трусцой убежал в раздевалку. Шурик тоже сел на край стола. Он был рядом с кранами, поэтому набрал в шайку кипяток, ополоснул её со всех сторон, а потом кипятком продезинфицировал после деда сам стол моечный.

Остался я один неприкаянный. Но пофартило и мне. Из парной вывалился крупный красный мужик, подбежал к своей шайке, в которой уже была холодная вода. Он сунул для начала в таз голову и задержал дыхание на минуту. Здоровый мужик был. Вынырнул и, не обливая тело, взял в левую скользкое мыло хозяйственное, в правую – огромную как полотенце мочалку и легко выдыхая мокрый воздух, тяжело побрёл к шкафчику своему. Переборщил, видно, с парной. Тут и я сел. Оказались, что находимся мы друг от друга далековато. Тут Шурик применил несколько элегантных дипломатических приёмов и ещё через двадцать минут мы сидели в рядок. Три стола подряд – наши. Мы по очереди обработали столы кипятком, то же самое сделали с шайками и начали с удовольствием мыться. Я намыливался и попутно в сто первый раз любовался моечным столом. Это было неподдельное произведение искусства ручной работы. Не в бане ему стоять, а в кабинете председателя горисполкома. Толстое тело стола выточено было из куска серого гранита. Ножки к столу мастер придумал необычные. Вырезал из цельного тонкого гранитного пласта внутреннюю дугу. Получились полукруглые ножки, вставленные в продолбленное по размеру углубление в массе стола. Нигде никогда ничего подобного по простоте исполнения и завораживающей, совершенной красоте, я не встретил до сих пор. У стола были мягко закругленные бока, два параллельно прорезанных углубления, в которые стекала лишняя вода. Она сливалась на пол, а тот, кто мылся, сидел не в луже воды, смешанной со смытой грязью, потом и мылом.

Он совершал гигиенический моцион в культурной обстановке, сидя на практически сухом столе, да ещё на таком красивом.

– Слышь, Славка, – Шурик махнул мне мочалкой. – За водой пойдешь, то мыло в мыльнице и вихотку клади на середину столика. Чтоб никто не занял пока ты там себе разбавляешь горячую холодной. Я так и сделал. Набрал воды в меру горячей и с большим удовольствием стал намыливаться, потом намылил мочалку из куги, настоящую, природную, прочную и шершавую как тонкая наждачная бумага.

Мылись мы долго, делая десятки забегов за водой за час. Натирали друг другу спины до пурпурного цвета, а сами себя не то, что не жалели, а просто-таки испытание творили каждый себе на стойкость к горячему и холодному, на терпимость к жесткой мочалке и добротному коричневому мылу с берёзовым дёгтем, которое пахло так, что не будь это баня, лично я выкинул бы его так далеко, как в лучшие времена швырял на соревнованиях имитацию гранаты.

Время ползло медленно, как пар из парной, когда кто-то открывал дверь.

И настал-таки, прозвучал призывно наконец долгожданный и самый важный банный аккорд. Подошел сбоку, незаметно и плавно «мокрый» банщик Иваныч к отцу моему и сказал, маня за собой одной только интонацией.

-Борис Палыч, мой лучший березовый помощник просит всю вашу троицу отведать его угощения по полной программе. Только шайки водой наполните, поставьте рядом с мочалкой и мылом. И пошли!

Мы налили шайки. Банщик Иваныч принес два молодых веника. Один из берёзы. Из такой, какая растет и во Владимировке. С крупными листьями и длинными ровными ветками.

Мы поглядели друг на друга, на Иваныча и веники. И Шурик задорно так подколол нас:

– А они, Иваныч, жару боятся. Городские. Мы-то у себя в деревне баньку до ста греем. Аж шкура пятнами под жаром идёт. А городским и ваш лёгкий парок – почти казнь.

– Вот же балабон! – засмеялся отец. – А чем болтать, пошли проверим веником да парком хорошим – кто тут у нас покрепче, городские или ты, дерёвня неотесанная.

И мы пошли туда, откуда все возвращаются обновленными, просветленными и готовыми к житейским подвигам. В святая-святых бани нашей. В парную. За острыми ощущениями и несравненной пользой.

Иваныч-банщик первым вошел. Веников у него было два. По одному в руке. Один был большой берёзовый, а второй – куцый, без листьев. Ветки с шишечками светло-зелеными. Они вместо листьев на ветках. Нет, коротенькие скрученные листочки вроде имелись на ветках. Но всё равно выглядел он по-дурацки. У нас в школе дворник метлой двор метёт. Вот на неё этот веник и смахивал

Народу на каждый полок набилось как в автобус, когда все на работу едут. А полков – широких деревянных сидений от стены до стены, почти от пола и почти до потолка, поместилось в парной пять штук. Получилась такая лестница без перил. На вершине лестницы сидели самые, наверное, хладнокровные мужики. Если внизу даже стоять было жарко, то все, кто сидел на двух верхних полках, по всем законам химии и физики, которые я уже учил в школе, должны были вскипеть изнутри и расплавиться до состояния жидкости. Но каждый раз, когда я приходил в парную, на самом верху обязательно жарился мужик, всегда другой, который орал нижним, населяющим первый полок:

– Эй, братки, а ну, плесни, кто поближе, ковшик на камушки!

– Да засохни ты там! – угрюмо отвечал один из нижних. – Хрена тут плескать, когда и внизу сидеть – уши скоро отклеются.

Тогда верхний хладнокровный поднимался и сходил вниз, наступая на разные части тела красных людей, совал руку в бочку, доставал полный ковш воды и метал её в нишу стены, На дне ниши лежали в два этажа друг на друге раскаленные булыжники. После броска двух литров воды на камни из ниши вырывалось похожее на дым от взрыва кипяченое облако пара перегретого. Оно, как высший военный командир приказывало всем: «Ложись»! И народ сгибался в три погибели, ложась друг на друга, чтобы пониже была голова. Обжигающего урагана из испарившейся за долю секунды воды боялись все и прятались от него как могли. Хотя, что странно, в парную ходили именно за этими мазохистскими ощущениями.

Я присел на корточки, не поднимаясь на полок, а Шурик с отцом поползли, вежливо раздвигая обомлевшие от жары тела, и уселись на предпоследней площадке. Банщик опустил оба веника в бочку. Размягчал листья. Взгляд мой недоверчивый к одному из веников он отловил ещё до парной. Поэтому достал его из бочки, пошел, подержал над камнями и дал мне понюхать. Запах веник имел одеколонный. Приятный своей свежестью и ароматом, который если и напоминал одеколон, то очень уж дорогой, французский. Я читал, что французские одеколоны и духи – это вершина искусства парфюмерного.

-Это, малой, можжевельник. Мне присылают эти веники из Ташкента. Лечебный веник. Мало кто знает, что после него кровь начинает улучшаться и правильно течь внутри человека. А для здоровья это главное. Кровь, она ж не просто там по артериям носится. Она всякие вещества переносит в нужные места. В сердце, в печень, в почки, в кишечник.

– У вас что, образование медицинское? – удивился я.

– Да нет, – Иваныч вздохнул. – Шофером я был. Зимой как-то полаялся с женой и ночевал в машине. В гараже. Движок включил, печку. И уснул. Потом еле откачали. И то потому, что в гаражных воротах большая щель была. Отрава понемногу туда вылетала. Так все равно, чуть копыта не откинул. Лечили меня почти год. А потом один друг стал таскать меня в баню. Вот сюда. И через три месяца я стал как новенький. Помолодел. Сила вернулась, здоровье. Баня – это чудо чудесное. А потом меня сюда один большой человек устроил банщиком. Я сначала трёхмесячные курсы прошел в Челябинске. Получил бумагу, что могу работать как лечебный массажист. И уже одиннадцатый год тут. Пока никто не обижался и морду мне не бил. Значит, это моё место. Я точно знаю.

Он рассказывал мне это как взрослому. Но зачем стал рассказывать о себе я так и не понял. Может, думал, что я отцу всё расскажу, а он про него статью напишет. Так мог бы самому бате и рассказать. А, возможно, просто совпало так и человеку надо было выговориться. Не знаю.

Парились мы долго. Отец с Шуриком раз пять выходили в прохладную моечную. Там Иваныч их и обрабатывал вениками. На столах.

– В парной нельзя веником стегаться, – объяснил мне банщик. – Кроме вреда ничего другого.

– Всё! – заключил батя. – Я готов. Обновлен и оздоровлен. В парную больше не иду. Пошел мыться.

– Я тебя помою мочалкой, Борис Палыч, – сказал банщик. – Посиди просто. Охолони покудова. А я пока малого твоего попарю, да брательника.

Я попытался посидеть на втором полочке, повыше, там, где жарче. И уже было привыкать стал. Но тут опять какой-то хладнокровный с самого верха спустился к бочке и полный двухлитровый черпак воды швырнул в каменку. Многие мужики обматерили его с ног до головы, соскочили и выбежали из парной, толкаясь в дверях. Я убегать не стал, но сполз на пол и снова сел на четвереньки. И было мне не ясно – получаю я сейчас удовольствие от парной или просто терплю из последних сил обжигающий до нутра раскалённый мокрый и тяжелый воздух. Или мне просто никак невозможно было показать свою слабину Шурику, усевшемуся удобно на третьем ярусе и с удовольствием на лице млевшему от беснующейся там жары. Он покайфовал там минут пять и легким пружинистым шагом спустился вниз.

– Сеанс окончен, Славка! – Он игриво станцевал на полу вприсядку, насвистывая «эх, яблочко!», и пошел в моечную. Я согнулся поближе головой к полу, где было прохладнее и в таком виде выскочил в общий зал.

Иваныч уже прошелся несколько раз двумя вениками по батином туловищу и уже натирал его мочалкой, пропитанной мылом с дёгтем. На отцовском лице было изображено блаженство волшебного, гипнотического состояния. Это когда душа парила над его намыленным телом, на несколько секунд влетала обратно, снова выпрыгивала, любуясь сверху и телом батиным, и работой мастера. Наконец она вернулась в туловище насовсем, когда Иваныч несколько шаек вылил на отца и похлопал его по спине, что означало конец священнодейства.

Меня он сразу же уложил пузом на стол и стал аккуратно гладить слева направо березовым веником, потом постучал по всему телу посильнее и поменял веник. Передать словами чувство от обработки тела можжевельником нельзя в принципе. Ни слов таких нет, да и само чувство доходило до полного бесчувствия. Густой, маслянистый аромат веника идеально сочетался с его жесткостью, колючестью и обжигающей прохладой. Непередаваемое ощущение. Потом Иваныч помыл меня с мылом и мочалкой. Я сто раз делал это сам, но так, как массировал меня мыльной мочалкой банщик, я бы никогда не смог сам. После веников и мытья мы с отцом пошли в раздевалку такой нетвердой походкой, будто шли по палубе корабля, идущего на волну шестибалльного шторма. А Шурик залёг под веник сначала, а потом под мочалку мыльную. Но блаженства его мы не видели. Сухой банщик открыл нам все три шкафчика. Мы достали простыни, завернулись в них и начали медленно остывать и возвращаться с небес на землю.

– Па!– спросил я, с трудом ворочая языком. – А почему он парил только нас троих? И мыл нас как детишек сопливых? А другие и парились сами вениками, и мылись самостоятельно. Мы что, особенные?

– Ты, Славка, даже думать так не моги, не то чтоб сдуру вслух кому сказал такое! Никакие мы не особенные. Мы обыкновенные люди. Как все. Я с ним договорился ещё позавчера. Заходил специально перед тем как картошку ехать копать. Заплатил в кассу подороже. За дополнительные услуги.

– Ему надо было заплатить. Кассирша, что ли, как за детишками за нами в бане ухаживала? – мне стало обидно за Иваныча.

– Не берет он денег, – отец начал одеваться. – Думаю, что правильно делает. Душу бережет. Совесть свою уважает. Ну, а тебе-то как? Понравилась сегодня банька?

– Остались бы силы, ещё раз сейчас сходил бы.

Мне стало смешно. Сил у меня никаких не осталось. Было хорошо, тепло, приятно и чувствовал я себя настолько расслабленно, что не очень хорошо представлял себе, как доплетусь до дома.

Тут и Шурик пришел в раздевалку. Он был розовый, блестящий и по лицу его гуляла улыбка, которую и глупой назвать неловко, и умной совестно. Он плюхнулся на сиденье кожаное перед шкафчиком и сказал всего одно слово.

– Охренеть!

Мы согласно кивнули с отцом разом, поскольку устами Шурика так образно и сочно глаголила истинная истина.

Пока брат батин отдыхал от банного отдыха, мы с отцом пошли в зал занимать очередь в буфет и поджидать свободные места за низкими круглыми столиками, вокруг которых на мягких набивных кожаных полукреслах приходили в себя и возвращались из райской в обычную жизнь уже давно помывшиеся мужчины, женщины и разнокалиберные дети. Никто никогда не уходил после бани домой, не задержавшись на час-другой в буфетном зале. Слева в нём сосредоточилась банная пивнушка, вмещавшая человек двадцать. А справа был буфет с разным лимонадом, квасом, соками, мороженым, пирожками и бутербродами с разной колбасой. Туда мы и стояли в очереди. Наконец один столик освободился и батя пошел держать три места. Пришел Шурик, когда до лимонада с пирожными оставалось всего три человека. Он дал мне пять рублей. Сказал, чтобы я брал всё, на что упадет взгляд. И тоже сел за столик, достал расческу, зеркальце и занялся своим внешним обновленным видом. Я накупил всего много. По три бутылки разного лимонада каждому, пирожных по два на нос, соку томатного три стакана и по два пломбира. Носил все это бегом на дрожащих пока после всех приятных экзекуций ногах.

– Да ты уже садись, орёл. – улыбался отец. – Куда столько набрал-то? Ну, съедим. Выпьем. А как пойдем потом? Мы уже и так почти недвижимое имущество.

Я сел и стал открывать бутылки. Сначала всего три. И вот пока я это делал, вспоминая детали банного удовольствия, Шурик мой дорогой добил меня контрольным выстрелом из своего необъятного портфеля. Он сунул в глубину его огромную свою ладонь и достал в серой пропитавшейся маслом бумаге … Нет, вы все сейчас упадёте в обморок! Гарантирую! Потому что в бумаге этой была моя любимая, обожаемая, бесценная свежая халва.

– Ё! – одной буквой выразил я все свои потрясающие эмоции и морда моя, похоже, заимела такой идиотский от радости вид, что Шурик испугался и немедленно обосновал появление халвы.

– Мы же договорились вчера, что победитель социалистического соревнования на картошке получает приз: килограмм халвы помимо лимонада. Помнишь или отшибла тебе банька память?

– Ё!– ещё раз вылетела из меня буря восторга. – Конечно, помню! А я разве выиграл?

– А кто ж по-твоему? – засмеялся батя. – Мы вон скопытились. Упали, силы ушли из нас. За тобой же не угонишься. Так что, победил ты. Тебе и халва!

– А ножик есть? – спросил я машинально.

– Вот, – Шурик протянул мне большой складной нож, совсем не похожий на перочинный.

Я взял нож, тщательно отмерил и вонзил его ровно в то место, где кусок делится на две одинаковых доли. Разрезал легко. Вышло два килограммовых куска.

– Победителю, договаривались мы, будет приз – один килограмм халвы, – Второй кусок, разорвав напополам бумагу, я подвинул между отцом и Шуриком.

Они оба привстали и молча пожали мне руку. Сели и Шурик сказал тихо, чтобы я не слышал. Но я-то слышал. Слух у меня – во какой!

– Мужчина растет, – сказал брат батин.

– Поживём – увидим, – Отец разлил в стаканы лимонад и откусил от пирожного. – Но, похоже, ты, Шурец, прав. Оно и нормально.

И мы стали есть, пить, разговаривать про всякую чепуху. Не помню о чем. Но было весело.

И через два часа мы опустошили стол, да пошли домой.

– Заночую у вас? – Спросил отца Шурик. – Во Владимировку уже не доеду. Устал. Да и поздно.

– Останься! – Закричал я. – Поболтаем ещё. Ты мне про электричество расскажешь. А то я путаю эти вольты, ватты, амперы и омы.

– Конечно, оставайся. Куда сейчас ехать? Поздно уже.

И мы пошли молча. Каждый о своем думал.

Я думал о том, что подслушал, когда Шурик шептался с отцом за столом в бане. Может, и вправду я потихоньку превращаюсь из мальчика в мужчину?

Не будут же взрослые такими серьёзными словами попусту трепаться.

И стало мне так хорошо! Как бывает только тогда, когда человек счастлив.

А я-то был не просто счастлив.

Я был счастливее всех. Точно!

Глава двадцать пятая

Дольше всего дни тянутся всего два раза за весь год. Первый – это когда заклинивает последние две недели перед концом учебного года. Я даже у физика нашего Бориса Дмитриевича спросил: – А может такое быть, чтобы в сутках так и оставалось двадцать четыре часа, а время всё равно затормозилось? Медленнее стало от утра к ночи двигаться. Вот в мае такое бывает. В самом конце. Вот прямо нутром чувствуешь, что не так как-то оно идёт. Думаешь при этом медленнее, ешь врастяжку, от дома до школы идешь как будто часа три. Что за явление такое физическое? Возможно, ещё необъясненное наукой.

– Бывает такое, да, – физик сел на учительский стол. Он всегда туда присаживался, когда в голове у него закручивался оригинальный ответ. – Причем именно в мае, верно. Когда до каникул пара недель остаётся. У меня такая же штука. Один в один. Вы мне за учебный год так осточертеваете, такая у меня грусть от вас, недоумков, что я этих каникул жду больше, чем зарплату последнюю. А она не просто получка, а с премиальными за год безупречной работы над вашими безмозглыми умами и убогими знаниями.

Есть такой закон в физике. Первый закон Ньютона. Его еще называют закон инерции. Он так объясняет: "Всякое тело пребывает в состоянии покоя или прямолинейного равномерного движения до тех пор, пока действующие на него силы не изменят это состояние". Вот на нас с вами сейчас действует сила огромного желания побыстрее соскочить в отпуск. Это я про себя. А вас вышибает из состояния покоя нетерпячка поскорее свалить на каникулы. Поэтому и сами мы, и в головах у нас с вами время движется не прямолинейно и не равномерно. Очень сильно давит на нас желание побыстрее друг от друга подальше разбежаться до сентября. Я понятно объяснил?

Никто, конечно, вместе со мной ничего толком не понял. Но было ясно, что я не ошибся, раз уж и у физика время замедлилось.

Второй раз затормаживает время примерно за месяц до дня рождения. Тут такое грандиозное подгребает событие: на год приблизиться к взрослому возрасту. А тянется перед ним время как больное на все ноги. Как не интересное кино, с которого не уходишь от жадности. Деньги заплатил ведь. И сидишь, ждешь, перебирая ногами, когда наконец появятся два слова: «Конец фильма».

Так вот, школьная канитель только потянулась полтора месяца назад в шестьдесят втором. А день рождения у меня девятнадцатого октября. Тринадцать лет близилось. Но так медленно, будто кто-то очень хотел, чтобы я не рос, а так и замер шкетом двенадцатилетним. И этот кто-то силу и власть над природой имел могучую. Явно не простой человек. Колдун или Господь бог. Потому, что я в него не сильно верил. Вот он и наказывал меня за недоверие. Время мне замедлял перед каждым днём рождения. А как я его ждал всегда. Не из-за подарков. А только ради того, чтобы мозг отметил: «Всё, ты ещё теснее приблизился к взрослым. Скоро уже будешь в их рядах. Скоро!»

Ну, скоро – не скоро, а неделя оставалась до девятнадцатого.

***

Октябрь шестьдесят второго в Кустанае был тёплым. Бабье лето, что ли, затянулось? Или природа просто растерялась, перепутала тепло с прохладой и не знала пока, как всё расставить по местам.

А мы в тёплый денёк после уроков сидели с дружками во дворе нашем возле палисадника, где за штакетником донашивала свои желтые листья наша с бабушкой березка, бархатцы, цветущие обычно до снега, и бессмертники. Почти картонные цветы, крепкие и красивые. Говорили мы с пацанами о высоком. О космосе, который открылся всем внезапно и стал не просто модным, а родным и близким. Так стало после четвертого октября пятьдесят седьмого года. Вот этот день мы ни с того, ни с сего вдруг и стали вспоминать. А может потому, что и сейчас шел октябрь. Вот и вспомнилось.

– Мы же тогда как раз во дворе у тебя в лапту играли, – напряг память Жук. – А мама твоя на крыльцо вышла и крикнула, чтобы мы шли в квартиру радио слушать. Она сильно волновалась и говорила дольше, но не очень понятно. Мы как- то всё же догадались, что по радио сообщают постоянно о невероятном и запредельном для ума нашего событии. Ну, и побежали поближе к громкоговорителю.

Нос задумался:– А, точно, так и было. – Поднялись, слушаем. Сперва музыка играла. А потом Левитан сказал, что СССР запустил впервые в истории человечества искусственный спутник Земли на орбиту в космическом пространстве.

– Точно,– подхватил Жердь .– Мы тогда совсем сопляками были и ни черта это нас не впечатлило. Чего-то там куда -то… Космос какой-то. Спутник.

– Ну да, – подтвердил я. – Сперва не поняли. А потом отец с работы пришел и всем нам рассказал, что, собственно, произошло. Что космос – это неведомое и неизученное пространство без конца и края. Что там воздуха нет вообще. Вот туда на ракете подняли этот спутник и выпустили на волю. И он без моторов и топлива, сам по себе, со страшной скоростью, какой реактивным даже самолётам не снилась, стал летать вокруг Земли. И сигналы подавать типа «бип-бип-бип». Чтобы весь мир по радио слышал.

– А потом Левитан ещё сказал, что все люди на земле ночью могут его увидеть. Помните? – оживился Жук.

Нос почесал затылок и вспомнил: – Блин, мы же тогда три ночи подряд не спали. Все. И родители. И соседи. Да весь город не спал. И в других городах во всем мире, наверное, никто не спал. Ждали когда над ними спутник пролетит.

– И мы где-то шестого числа его увидели, – я тоже поднял из глубины мозгов воспоминание о той ночи.

Это было действительно сверхестественное событие. Набился полный двор. Стояли часов с девяти. Уже стемнело. Мужики наши много курили, женщины грызли семечки, а мелкота бегала между ними, играла в догонялки. Чтобы согреться. В пятьдесят седьмом в начале октября почти холодно было ночью. Вдруг сначала заорал один мужик. Вижу, мол. Летит слева направо. И стал пальцем в небо тыкать. Показывать. Но никто пальца его в темноте, конечно, не видел. Все просто стали смотреть вверх налево, спрашивая стоящих рядом: видят они или нет. Сначала никто и не видел. Шумели, кричали: «Ну, где, где?» И вдруг стало тихо как на похоронах. Увидели все сразу. Вверху прямо над нами пролетала звезда. Мы все много раз видели, как падают звёзды. Они валились сверху вниз, рисуя яркий след. Они пропадали за два-три мгновения. А эта летела медленнее падающих, но быстрее всего летающего, ездящего, бегающего в сто раз. Так быстро не летало ничто. Никто из нас ничего похожего не видел. И тишина, возникшая в нашем дворе и во всем городе, имела причиной изумление и потрясение. Народ даже дышать на пару минут перестал от чудного зрелища – летящей от горизонта к горизонту звезды по имени «искусственный спутник Земли».

А потом вдруг что-то людей расколдовало и они начали во всю дурь кричать «Ура!», бегать по двору, свистеть и улюлюкать. Женщины визжали радостно и хохотали, повторяя примерно такие слова: – «Ну, это же надо!» и «Господи, помилуй!». Некоторые крестились. Мы, мелочь пузатая, радовались бурно и бессознательно. Махали вверх руками, подпрыгивали и бежали в ту сторону, куда он летел. Упирались в забор, отскакивали и снова во все глаза глазели на чудо, сопровождаемое сильнейшим гулом, несущимся со всего города. Это кричали радостно практически все жители Кустаная. Это было невообразимое тогда событие, неизмеримое никакими масштабами, которое и сегодня стоит у меня перед глазами. Как будто кто-то прокручивает мне кинопленку из того времени о той странной, слегка жуткой и потрясающей небывалым чудом холодной октябрьской ночи.

Ну, как ни измывалось время надо мной, а куда ему в итоге деться-то? Всё одно, надо когда-то приходить по делу. И вот девятнадцатого октября шестьдесят второго вскочил я с кровати в семь утра уже «стариком». Я и родился в семь. Выскочил на крыльцо уже мужичком раннеспелым. А вокруг, блин, всё так же. Мне ещё вчера думалось, что вот выйду во двор утром и глядеть-то буду на жизнь взрослым взглядом. Да и мир на меня тоже поменяет точку зрения. Не пентюх же я теперь двенадцатилетний, а мужчина. Бриться скоро начну. А, может, уже и с завтрашнего дня. Ну, то что надо сегодня уже на взрослую одежду переключаться – это само собой.

– Бабуля! – крикнул я во двор, в открытые двери сарая. – А где родители мои?

Баба Стюра выглянула из сарая. В руках у неё был напильник по дереву. Драчёвый. То есть, специальный. Грубую работу делать. Стачивать большой слой с деревяшки.

Отец у нас был человеком интеллигентным, самоходом вышедшим в большие люди из задрипанных деревенских. Это в те годы не часто и не со всеми случалось. Поэтому копать картошку он ещё брался. Как-никак – работа с землёй. Сами деревенские бы его не поняли, откажись он сдуру и от исконно священного сельского дела. А вот молоток уже в руки не брал, пилу тоже, стенка облупилась в квартире, не стал штукатурить, хотя умел. Шурик отштукатурил, бабушка побелила. Шурик же простой электрик. Ему любая чёрная работа авторитет не сшибала. Бабушка – она хоть и аристократка польская в прошлом, а сегодня ровня всем стандартным провинциальным советским бабулькам, жившим незаметной жизнью.

Она с утра распухшую крышку от бочки обтачивала напильником. Посолила капусту, а крышку передержала в воде. Щели-то сошлись, а края стали шире и в бочку крышка не лезла, чтобы камень – гнёт на неё поместить, капусту прижать. Отцу такая работа, какую делала аристократка, была теперь не по статусу. Корреспондент партийной газеты в те времена был голубой крови и белой кости, из какого бы яйца он ни вылупился. Одевались корреспонденты не легкомысленно, как простые горожане, а «под обком». В стиле начальников из обкома, но чуть проще, чтобы не перегнуть палку. А от чёрной работы ребята, выбившиеся в отдельную, высшую касту, уходили моментально. У них был один инструмент на все случаи исправления житейских поломок. Голова. А в ней – ум.

И постороннее, и знакомые да родные относились к этому положительно. Борис Павлович – персона умственного труда. Это ценилось, пожалуй, чрезмерно. Уважалось. Ну, естественно, сами умственно трудящиеся быстро привыкали к своей отдельности и потихоньку менялись, сами того не ведая, не к лучшему. Не обошла дьявольская кара гордыней и моего батю, Он только за несколько лет до смерти снова стал простым и снова доброжелательным, даже сентиментальным, жалостливым человеком. Но жизнь его уже плавилась, таяла, испарялась. Он ушел из семьи почти стариком и ни я, ни Шурик, никто не смог спасти его от водки и от смерти в семьдесят пять лет. Я забрал маму в Алма-Ату и он умер при полном безлюдьи, уйдя ото всех. Нашли его мёртвым в своей квартире соседи. Случайно и только через неделю.

Но это всё жуткое и направляемое злой чьей-то неукротимой волей произошло гораздо позже того времени и той эпохи, о которой я пишу. И пусть простит меня покойная душа его и силы небесные за это отступление, которого, возможно, делать было и не надо. Но вычеркнуть написанное нет сил моих.

– А они, внучек, не успели тебя с утра поздравить. Вчера им сказали, что с утра будут какие-то митинги у каждого на работе, а в одиннадцать – общегородской собирают митинг на площади возле горкома партии. Что-то серьёзное в мире случилось. Как бы не война, будь она неладна. А я тебя поздравляю, мой золотой. Пойдём, я подарок тебе подарю свой.

Мы пошли в комнату и баба Стюра достала из шкафа кожаные перчатки для взрослых, шарф, такой же, как у отца и ботинки на меху, высокие, с каблуком и металлическими набойками. Такие носили мужчины лет двадцати пяти.

Ну, вот как она догадалась, о чём я мечтал? Ведь никому ничего не заказывал и мечты мои о взрослой одежде были тайными. Даже лучший друг Жердь не знал ничего.

– Это к зиме всё, внучек, – бабушка аккуратно усадила меня, обалдевшего, на стул и надела мне на одну ногу ботинок. – Как раз впору.

Очень замечательно. Зимой будет жарче, чем в валенках.

Подошли и перчатки, а шарф не то, чтобы просто меня украсил. В нём я выглядел ну, прямо совсем мужчиной. Как отец.

Целовал я бабушку, обнимал и радовался так неумеренно, что даже, по-моему, её испугал слегка.

– Ну, будет тебе, – засмеялась она, но от меня отодвинулась. – Иди погуляй пока, а на три часа обед намечен уже. Я к тёте Оле готовить пойду, а ты друзей всех своих пригласи. Да наши приедут из Владимировки, Панна с Виктором да Генкой придут. И мамина подружка Рита. Иди пока, с друзьями поболтай. От школы вас сегодня освободили четверых. Мама директора уговорила. Так что дома они. Ступай.

– Ура! – провозгласил я на ходу, слетая через две ступеньки с крыльца. -Отдыхаем сегодня! Вот это праздник! Никаких подарков больше не надо.

И я побежал к Жердю, который как знал сегодняшнее расписание действий: сидел на скамейке возле калитки. И держал в руках фонарик-жучок. Ручку снизу нажимаешь-отпускаешь-нажимаешь. Лампочка горит, фонарик жужжит.

– С праздником! – бодро сказал Жердь и сунул мне в руки фонарик. – Дарю. Новый.

– Будем теперь спокойно по темнякам ходить. – Обрадовался я. У самого Жердя фонарика не было. – Мы ж по вечерам всегда вместе, да?

– Мы вообще всегда вместе, – Жердь пожал мне руку. – Поздравляю! Да всегда вместе и будем.

– Ну, это-то само-собой! – я обнял Жердя за плечо и мы пошли к Носу. День рождения начался.

Нос встретил меня так, будто я уезжал лет на двадцать в очень опасное путешествие и чудом остался живым. Он кинулся мне на шею с истерическими причитаниями:

– Ах, как сильно ты постарел, друг мой вечный, Чарли! Седина покрыла мудрое твоё чело, зубы выпали, ноги дрожат, но горб старческий тебя украшает и облагораживает!

– Вот чего ты несёшь, Нос? – Жердь снял с моей шеи нашего друга и поставил его ровно. – Где подарок? Давай, дари, да пошли к Жуку. Берём его и чешем в центр. Надо мороженного поесть, газировки попить, в кино сходить в «Казахстан». По-солидному. На фильм для взрослых. Старик нас проведёт. Ему тринадцать уже, а мы, сопляки двенадцатилетние, прицепом пойдем за ним. Вроде как дети мы его.

– От второго брака. – Очень смешно сострил Нос, пошел в комнату и залез под кровать. Задница его двигалась вместе с руками, хотя рук видно не было. Но по движению было ясно, что он пытается что-то найти. Мы вышли на улицу и закурили вольно. Дома у Носа никого не было. Все сегодня ушли тоже почему-то раньше.

– Митинги какие-то у всех, – я сделал страшное лицо. – Я слышал, что вроде как война началась опять.

– На нас опять напали? – ужаснулся Жердь. – Этого прощать нельзя. Все пойдем добровольцами. Стрелять умеем. Портянки наматываем за пятнадцать секунд. А главное, у меня такая злость к фашистам! Тьфу, блин!

– Надо узнать сначала точно, – я затянулся папиросой поглубже и стал мыслить. – Ну, ещё неизвестно пока – война или нет. Если бы война, то Левитану чего скрывать? Сказал бы. А, может, и говорить-то уже нечего. У нас же атомные бомбы тоже есть. Как у Америки. Только побольше и помощнее. Ракет полно всяких. Прицепят по бомбе к ракетам. Думаю, штук пять хватит, чтобы врага больше не было. Ну, это займет не годы, как в прошлую войну. Никто даже переодеваться не будет в полевую форму. Шуганут пяток ракет с подвешенными атомными бомбами и через пятнадцать минут никакой тебе больше войны. Опять мир и покой.

– А у нас бомбы-то пошибче будут американских. Раз в десять. И ракеты, сами знаете, поядрёнее. Такую, на какой Гагарин летал, пошлют, так от врага только запись в истории останется. Мол, была когда-то такая сволочная страна. Агрессор, блин, – Жердь с удовольствием засмеялся ехидной манерой. – На наш СССР сейчас сдуру только сильно пьяный король или президент могут напасть. Когда пьяный, из башки вся память улетает. Могут забыть про несчастный конец Великого Рейха. Тут им и хана. Сегодня наши бомбы, атомные да водородные, долетят так быстро, что у них там и мяу не успеют сказать. Команду «прячьтесь, куда сможете» выдать не успеют. Мы и тогда были непобедимой страной, а сейчас только псих ненормальный решится на нас гавкнуть или просто посмотреть косо. Вот так я думаю.

Пришел Нос. Он не слышал, о чем мы вели речь, но согласился с ходу. Потому как знал точно, что мы никогда глупостей и неправильностей не излагаем вслух.

– Правильно думаешь! – похвалил он Жердя. А после этого вытащил из-за спины коробку и подал её мне. – Поздравляю! Вот тебе электролобзик. Пилит фигуры хоть на каком материале. Кроме железа. Доску, и ту берет. Вещь для взрослых. Детишки вручную на фанере выпиливают, а ты можешь хоть на толстой доске любую красоту выпилить. В десять раз быстрее, чем ручным.

Я пожал Носу руку. Сказал коротко: – «Спасибо, друг!» Взрослые люди от детей тем и отличаются, что подарки принимают сдержанно, с достоинством, без пацанячей трескотни и подпрыгивания от радости с хлопаньем в ладоши.

Потом мы пошли к Жуку. Он подарил мне свою пневматическую винтовку. Такие точно – в каждом тире. Ему отец в прошлом декабре на Новый год купил. Вместе с винтовкой Жук сунул мне мешочек с пульками. Мешочек весил чуть ли не килограмм.

– Отец сказал, чтобы я подарил тебе винтарь. А он мне потом другой купит. – Жук был доволен. Он увидел как понравилась мне винтовка.

– У меня все и будем теперь стрелять во дворе. Сделаем чучело фашиста из тряпок и фанеры. Будем его расстреливать. Спасибо за такой подарок! – Мы с Жуком обнялись и похлопали друг друга по спине.

– А что, мы со всем вот этим гулять пойдем? – заржал Жердь.– С ружьём! Надо тогда ещё ножи за пояс, кастеты на руки и пиратский флаг с черепом и костями.

Двинулись ко мне домой. Подарки сложить. А дома у меня уж народ стал собираться. Шурик приехал с дядей Васей, баба Фрося и тётя Панна с Генкой, племянником маленьким.

– Ну, мы тебя в три часа поздравим,– Шурик пожал мне руку, потом обхватил меня всего и подбросил вверх.

– А-ах! – испуганным хором вскрикнули все женщины.

Но Шурик поймал меня на вытянутые руки и аккуратно приземлил.

– Крупный стал с сегодняшнего дня, – отметил он, чтобы слышали все. – Возмужал ужасно. Еле подкинул и просто чудом поймал!

Все засмеялись и мы с дружками пошли делать то, что задумали. Вот именно об этом я и не буду писать. Потому, что уже рассказывал раньше о нашем стандартном наборе развлечений при походах в центр города.

Вернулись мы, наполненные газировкой, как заправленный керосином самолет дальнего следования. Набитые до горла сахарной ватой, которая почему-то не лезла наружу из ушей, хотя должна была.

Было как раз три часа. Народа было уже много. Человек десять из Владимировки, включая пахнущего «Русским лесом» и брагой одновременно Гулько Григория Ивановича, вечного тамаду на всех праздниках. Мамина подружка пришла, тётя Рита, диктор областного радио. Ну, отец с мамой, бабушка Стюра, дядя Миша и тётя Оля, соседи Молчуновы и друзья нашего дома Булановы с соседней улицы.

Они как-то не очень празднично и весело, а, чего скрывать? – совсем не весело и почти подавленно сгрудились вокруг бати моего, Шурика и Михалыча. Вся толпа окружила их, сидящих на скамейке возле штакетника дворового палисадника и говорили о чем-то очень уж серьёзном и грустном. Все выглядели озабоченно, озадаченно и тревожно.

– А что, Борис, теперь будет? – спросила тётя Оля, вытирая передником пот со лба, проступивший то ли от волнения, то ли от жаркой печки. Она от неё с утра не отходила. Жарила, варила, пекла разные вкусности вместе с бабушкой моей городской.

-Трудно сказать, – мрачно высказал предположение отец.– Если уж Америка решила напасть на Кубу, то, считай, это они нам, Советскому Союзу, вызов бросили. Куба – наш друг. Даже брат. Точнее, сестра наша кровная. Тоже строит социализм. И Америка понимает, что мы заступимся, если что. Тем более, что Куба попросила у нас поддержки. Это сегодня на митинге говорили.

– А чего им Куба-то помешала? – Удивилась баба Стюра. – Приличные люди там. Танцуют всегда, карнавалы проводят. Бедно живут? Так это, пока социализм не достроили. Мы-то вон как прекрасно живем. У нас человек человеку – друг, товарищ и брат! А в Америке той же? Все друг другу волки. Всё из-за денег проклятых. Все там за ними гоняются, локтями друг дружку пихают. Конечно, позавидуешь тут Кубе. Она же с нас пример берёт. Деньги не главное. Главное мир и дружба народов, стремление к счастью не через деньги, а через взаимоуважение и полное равенство всех людей.

Все повернули головы и стали внимательно разглядывать бабушку. Такой политической грамотности в ней просто никто не предполагал.

– Ерунда это всё, – раздался снизу, прямо с поверхности земли, хрипловатый от плодовоягодного напитка восемнадцати градусов строгий голос дяди Миши безногого. – Не сорок первый год, чай. И тогда фашистов никто не боялся. Просто напали они неожиданно, да мы сами после гражданской войны-то ещё не оклемались. А сегодня – совсем другой коленкор. Сейчас Советский Союз никто не тронет. Столько силы и такого авторитета ни у кого нет в мире. И друзей наших задеть войной, чтобы нас позлить – это очень опасно. Дурь полная. Мы же их сейчас перекусим напополам так быстро, что они и переобуться не успеют в белые тапочки для гробика.

Отец мой усмехнулся и толкнул в бок брата.

– Чего молчишь-то?

Шурик смотрел в небо. Днём не видно было ни звёзд, ни спутников. Но именно их, сотворенных разумом наших конструкторов, он чувствовал. Он ощущал их молниеносное движение в космосе.

– Сколько сейчас спутников летает, не знаем мы точно. Не обо всём нам докладывают. Но вот подумайте все. Станут наши тратить такие деньги просто забавы ради? Мол, запустим-ка ещё один за пару миллиардов рубликов. А пусть тоже полетает. А то им, десятерым, скучновато в космосе.– Шурик посмотрел на отца. – Вот, Боря, скажи, как ты думаешь: что можно затолкать в большой спутник? Атомную бомбу можно засунуть?

– Технически это несложно, – отец расслабился, улыбнулся. – Да никто из нас и не боится никакой Америки. Я сегодня со многими говорил. Даже с людьми из Обкома. Они поболе нас знают секретов. Если Америка нападет войной на Кубу, она будет последней дурой. Сейчас мы можем стереть с лица земли это вонючее государство за десять минут. Шурка прав. В спутниках наверняка и атомные заряды, и фотокамеры. Они всё видят и всегда готовы уничтожить любого, кто поднимет руку на нас или на друзей наших. Никто у нас сейчас никого не боится. Боятся нас. Но временами от злобы и глупости смеют нас дразнить. И когда-нибудь им это боком выйдет. Точно говорю!

Все отцу стали аплодировать, а дядя Вася сказал, когда хлопать перестали: – Кубе, конечно надо помочь. Хорошие они ребята. Фидель Кастро один чего стоит! Орёл! А Че Гевара! Светлые люди. Добра хотят народу своему. Тоже будут строить коммунизм. Ленина уважают. По нашей дороге идут. Таких надо поддерживать. Если мне завтра скажут, где надо: – Собирайся, Василий и езжай на Кубу, помогай, чем сможешь изо всех наших советских сил этому народу! Так я в тот же день поеду! Вива Куба! Это я по радио вчера слышал. Да здравствует Куба!

– Вива Куба! – сказали все разом, будто перед нами стоял дирижер.

– И сколько я сегодня в городе прислушивался к людям – никто не боится Америки. Все считают, что они вот поклацают сейчас зубами, да и заткнутся. – Отец поднялся и поднял вверх два кулака: – Вива Куба! Ни один даже самый наглый идиот-правитель не осмелится развязать бойню на территории друзей СССР. Не говоря уж о том, что на нас додумаются напасть. Наша страна сейчас – грозная великая и могучая сила. Так что, спим спокойно. Всё обойдется. Вот увидите. Подождите недельку ещё и увидите.

Все поднялись и пошли к длинному столу во дворе. Хоть и теплый был октябрь. Но не лето же. Надо было согреться изнутри «Московской» и успокоиться. Продолжать радоваться сегодняшнему маленькому празднику. Не было причин для волнений. Не было боязни ни за себя, ни за друзей наших. С тем настроем и стали праздновать моё персональное замечательное событие – переход в более тяжелую весовую категорию. И праздновали под баян и радиолу до позднего вечера. Разошлись, когда за уличными столами всех не смогла больше согревать могучая и уважаемая московская водочка, лучший друг и соратник нашего оптимистичного народа.

Утром рано без похмельных стенаний в доме проснулись пять человек. Бабушка, мама, я, тётя Оля и Танька Молчунова. Остальные сползлись к скамеечке перед палисадником к Михалычу. Он выкатился на своей тележке раньше всех, имея в руке бутылку самогона, между культями ног два стакана гранёных, кусок колбасы, нарезанной кружочками и завернутой в магазинную серую бумагу. За спиной у него лежала на боку возле бортика тележки вторая, резервная, бутылка. Отец мой проснулся позже. Поднимался с кровати трудно, неуверенно и так медленно, будто за ночь кто-то его к простыне приклеил. Я даже говорить с ним не стал. Знал, что он ответит. Не впервой же. Отец качнулся в сторону окна, но попал к подоконнику не сразу. Сначала его мотнуло левее и он всем весом ткнулся в бабушкину вышивку крестиком. Она висела в промежутке между кроватью и окном. Со второй попытки бате удалось сесть на подоконник. Он неуверенным взглядом засёк-таки собирающихся к скамеечке соседей, Шурика, гостей из других дворов. Видно, вчера с Михалычем договорились. Он надел какие-то спортивные штаны, фуфайку на майку, сказал в воздух, что хрен он пойдет сегодня на работу и убыл, нечетко перемещаясь в пространстве, вниз, к массам. Мама уже ушла на работу. Бабушка убирала с соседками по дому останки от гулянки во дворе.

А мне одна мысль не давала жизни спокойной со вчерашнего дня. Я и спал плохо. Думал половину, наверное, ночи. О несчастной красавице, сестре родной СССР, преданной нашей стране маленькой Кубе. Мне почему-то казалось, что я не согласен со вчерашними бравыми рассуждениями народа нашего, который пришел на мой день рождения.

– Как-то не стыкуется всё, – думал я с сожалением. – Если американцы приплывут на Кубу на кораблях и солдаты под чьим-то командованием станут давить на Фиделя Кастро, чтобы он не дружил с нами, то на фига нашему правительству сразу стирать с лица земли всю Америку атомными бомбами, от которых и самой Кубы там не останется? Пять бомб в десятки раз мощнее, чем Америка сбросила в Японии, не только всю Америку грохнут, но и Мексику, да все острова вокруг И не только острова. Страны в Латинской Америке тоже. Их же уйма там. Я полез в портфель, достал атлас карт всего мира, приложение к учебнику, нашел Америку. И схватился за голову. Там, вокруг и в середине Карибского моря – куча островов и стран, никаким боком не подтянутых к СССР. Ни плохим, ни хорошим. Живут себе люди на Ямайке, Гаити, на Багамах, в Панаме, Доминикане и Перу, в Гондурасе или в Гватемале. И по фигу им американская зависть к СССР и его друзьям. Ну, там и ещё навалом совсем непричастных к дружбе Кубы и Советского союза государств. Так ведь атомные бомбы наши и их в прах растерзают. Вряд ли наше правительство сможет найти в себе такую дикую ярость, чтобы погубить напрочь полсвета.

Бомбы-то есть. Ракеты есть. Имеем, чем всех запугать и заставить нас бояться. Но атомные и водородные бомбы – это скорее пугалка такая страшная. На самом деле Америку, да, мы не боимся. Никого не боимся, это точно. Но мужики наши вчера палку перегнули насчет атомных бомб, которыми мы будем спасать Кубу от злых американцев. Я пошел к Жуку. У него, я уже рассказывал, имелся дар предвидения.

– Слышь, Жук, – спросил я его пока он открывал коробочку с зубным порошком и макал в порошок мокрую щетку. – А что, наши точно закидают Америку атомными бомбами? Слышал, что наши мужики вчера говорили?

Жук долго чистил зубы, прополаскивал рот прямо из умывальника, висевшего над большим тазом. Ртом толкал вверх клапан-ходунок и вода лилась на зубы. Потом почистил ещё раз, прополоскал рот и тогда только ответил спокойно.

– Вообще ничего там не будет. Поорут все друг на друга, поугрожают страшными страхами, а потом всё заглохнет само по себе. Хотя сейчас вот как раз есть угроза войны. Кубе, конечно, надо помочь. Кроме СССР кто поможет? Никто. Скорее всего, американцы туда своих солдат пошлют, чтобы испугать, а наши своих скинут на Кубу самолётами. И поставят напротив американцев. Тоже попугать. А, может, пару деньков и повоюют. Но Куба от нас не откажется. Так я чую.

– Ладно, – почесал я в затылке. – Без пяти восемь. Пойду в школу. Хорошо тебе учиться в вторую смену.

Я перелез через забор от Жука, быстренько прихватил портфель и ровно по звонку забежал в класс. На первой же перемене я отловил Жердя и без предисловий вогнал его по колено в землю вопросом: – Едешь со мной?

– Еду, – машинально ответил Жердь, потому как мы всюду и так ходили и ездили вместе. – А куда?

– Ну Кубу, бляха-муха! Сейчас такая ситуация. Надо помочь друзьям. Чем больше нас, советских, встанет горой за кубинцев, тем скорее американцы очухаются от сволочных мыслей своих. Увидят, что за Кубу реальные советские люди пришли заступиться. Пока без атомных бомб. И отвяжутся от этой гордой социалистической страны. Думаю, так будет.

– Мысль ядрёная! – восхитился Жердь. – Только как туда доехать, доплыть, долететь? Вот где загогулина. Думать надо. После уроков у меня соберемся. Посидим, покурим. Подумаем. Должны же где-то добровольцев набирать. Проезд бесплатно, еда, обмундирование. Короче, приходи.

После уроков пришел я домой, а в дворе во всю идет продолжение празднования дня рождения моего. Сидят мужики, человек восемь, из которых я знал только троих. Отца, Шурика и Михалыча. Они громко спорили, но о чем – сами потеряли нить красную. По количеству бутылок пустых ясно было, что спор имеет принципиальное значение, но никто не может точно вспомнить с чего начали и понять, куда занесло.

– Па! – тронул я отца за рукав фуфайки. – Не в курсе – что там сейчас на Кубе творится? Наши американцев ещё не бомбили, ракеты не запускали?

– Каких американцев? – батя поглядел на меня искрящимся глазом. Значит, легче ему стало. Отпустило похмелье. – А! Это ты насчёт Кубы? Пойдем в комнату. Я тебе газету дам .Сегодня сходил купил на базаре в киоске. «За рубежом» называется. Там почти вся газета про Карибский кризис. Ну, то есть, про СССР, Кубу и Америку.

Эту газету я знал. Отец её всегда покупал. Толстая, небольшого размера. В ней всегда была вся правда о международном положении. В ней и в журнале «Крокодил» очень сурово ругали проклятых капиталистов-империалистов художники Кукрыниксы и Борис Ефимов. Они рисовали злые карикатуры, увидев которые империалисты, по-хорошему, должны были покаяться перед Богом за своё свинство, а потом срочно повеситься. Такие сердитые были карикатуристы. Мне их рисунки смешными не казались. Наверное, я всё же был маленьким и до понимания высокого их мастерства не дорос.

Я прочел газету от корки до корки и понял только то, что американцы – сволочи. Не дают спокойно жить и развиваться молодой стране социализма. Потому, что им не нравился и сам Фидель Кастро вместе с Че Геварой, а также не нравилось то, что они нравились нам, Советскому Союзу. И американцы начали кубинцев запугивать, применяя при этом всю свою подлость и несправедливость.

С газетой я пошел к Жердю и мы долго читали статьи вслух попеременке на чердаке при свете керосиновой лампы. Выкурили от волнения чуть ли ни всю пачку сигарет «Архар», зная, что даже от половины капли никотина, находившегося в них, могли помереть сразу три лошади. Прочитанное нас впечатлило до потрясения. Это же какими мерзавцами надо быть этим американским буржуям, чтобы маленький островок Кубу гнобить только за то, что кубинцы желали жить счастливо, как народ Советского Союза и быть свободными людьми, строить социализм, никому не мешая.

– Надо письмо написать Фиделю Кастро,– твёрдо сказал я.

– Надо. Обязательно,– Жердь разволновался и снова закурил, хотя уже тошнило обоих.

Мы спустились с чердака и в доме у Жердя стали искать бумагу, конверт и ручку. Не было только бумаги. Вернее, тетрадки имелись, но писать такую серьёзную бумагу, можно сказать, исторический документ на тетрадном листе было просто невозможно.

– У отца моего должна дома быть редакционная бумага. Он статьи на ней пишет. – Я последние слова кричал уже на бегу, поворачивая за угол.

Бумагу нашел сразу. Красивые, почти белые, аккуратные листы. Я бережно взял за кончики пять листов на всякий случай и рванул обратно.

Полезли на чердак, подложили под бумагу фанеру мне на колени и стали думать над текстом. И с ужасом выяснили сразу же, что не знаем его отчества. Вот Жердь – Анатолий Михайлович. Я – Станислав Борисович. А Кастро? Фидель Кастрович? Вряд ли.

Я опять спустился с чердака и побежал домой. Мужики во дворе допивали седьмую бутылку и были в очень хорошем настроении.

– Па! – снова дернул я отца за фуфайку. – У Фиделя Кастро как отчество будет?

– Какого Федула? – батя очень удивился.

– Фи – де – ля! – сказал я, добавляя сказанное жестами пальцев. Бороду изобразил, усы. – Кастро. Герой Кубы и ихний первый секретарь.

– А! – обрадовался батя, что понял. – Так нет у них отчества. Не принято называть. Там как-то всё длинно. Чуть ли не все родственники вспоминаются. А зачем тебе?

– Письмо ему пишем! – Гордо сказал я. – Поддерживаем и готовы встать в их ряды против американской сволочи.

– Дело хорошее, – отец потрепал меня за короткий волос. – Только не пиши, что мы тут сейчас, когда у них беда, твой день рождения празднуем и пьём водку на радостях, что ты у нас вырос большим и умным. Не пиши, ладно? А то неудобно получится.

Двадцатого числа шестьдесят второго года мы с Жердем создали очень важный документ. Выглядел он так. Я воссоздаю его по памяти. Мы очень много фраз взяли тогда из газеты «За рубежом». Поэтому, думаю, что текст был похож на тот, который вы сейчас прочтёте:

«Дорогой друг нашей советской страны, а, значит, и наш личный друг, Станислава и Анатолия, любимый, уважаемый, смелый, храбрый и справедливый борец за социалистическое счастье своего кубинского народа, герой на все времена, самый замечательный человек мирового значения Фидель Кастро!

Мы уже собрались, чтобы прилететь или приплыть на ваш остров и готовы вместе с Вами и Вашим верным адьютантом и политруком Че Геварой стать в ряды беззаветных защитников вашей прекрасной революционной страны от наглых и несправедливых американских военных, которые совсем страх потеряли, потому что напрасно не боятся вашей революционной силы и нашей поддержки.

Мы уверены, что своим добровольным решением помочь защитить вашу социалистическую Родину, не оскорбим вашей личной доблести и смелости вашего народа. Вышлите, пожалуйста, на адрес кустанайского военкомата телеграмму, чтобы он срочно отправил нас на Кубу в ваше распоряжение. И предупредите американскую военщину, что нам терять нечего и мы все силы отдадим за вашу правду и от имени СССР готовы сражаться с американцами до победы, до последней капли крови. С уважением к Вам лично и с любовью к вашей стране, Станислав и Анатолий. Ждём телеграмму. Моральный дух наш высок, как и ваш! Наше дело правое! Победа будет за нами!

Вива Куба! Вива револьюсион совьетико!»

Мы послюнявили конверт, аккуратно вложили в него письмо, заклеили и написали так, где положено: Латинская Америка. Социалистическая республика Куба. Товарищу Фиделю Кастро. Лично в руки.

Обратный адрес: КазССР. Город Кустанай, ул. Ташкентская, 165, Малозёмову С.Б.

Пошли и аккуратно опустили письмо в синий почтовый ящик между домом Жердя и Садчиковым магазином.

И стали ждать. С учетом прохождения письма по международным правилам, нас должны были вызвать в военкомат через неделю примерно. Ну, числа двадцать восьмого. Ждали мы с огромным нетерпением и волнением. На святое дело шли. Своих защищать.

А двадцать восьмого как раз числа в обед, после уроков, Левитан сообщил

без каких-либо пояснений, что конфликт Карибского кризиса исчерпан и ведутся уже совсем другие, мирные переговоры сторон. Опасность военного конфликта миновала.

Жердь долго смотрел на меня, а я на него. И в глазах друг друга мы прочли, что Фидель Кастро все же вовремя доложил американцам о нашем письме и наших намерениях.

– Только никому об этом, понял? – сказал я Жердю. – Это – операция секретная.

Понял. Не дурак, – Жердь обнял меня, и мы пошли к базару, пересчитывая на ходу мелочь. Надо было отметить наш скромный вклад в урегулирование Карибского кризиса хорошей дозой лимонада и любимыми ливерными пирожками.

Мы три раза стукнулись ладошками. Сверху, снизу и сбоку, соединив в конце руки в двойной кулак.

Хорошо было на душе. И радостно от того что мы и сами счастливо живем и за чужое счастье заступиться можем. И что именно в этом смысл настоящей мужской судьбы.

Глава двадцать шестая

В самом конце мая шестьдесят первого последний школьный звонок своей финальной трелью провожал нас на заслуженный отдых, на каникулы, не во дворе школьном, как обычно, а в своих классах. Все годы мы выходили под флагшток, на котором сверху вниз расположились два флага – СССР и Казахской ССР, ну, и ещё наш школьный вымпел. Голубой шелковый треугольник с отпечатанной на нём раскрытой книгой. Символом наших скудных знаний. Потом учителя по очереди врали нам о том, что мы старательно изучали все предметы. Чем они, учителя, сильно гордились и нас за это уважали. Мы аплодировали, после чего тётя Таня, глядевшая на последнюю в этом году линейку из открытой двери, бежала на своё рабочее место и включала последний звонок минут сразу на пять. После чего все с радостными лицами разбегались по домам.

В шестьдесят первом традиционное счастливое расставание с учителями и самой обителью знаний под священными флагами и родным вымпелом было сорвано грубо и бесцеремонно бешеным майским ливнем с громом и молниями надо всем городом. Все преподаватели, почти целиком дамский коллектив, вздрагивали в момент кромсающего небо на куски раската громового. Но сначала они зажмуривались, когда расплавленная ломаная струя огня небесного ослепляла и пугала загадочной опасностью.

Поэтому прощание наше с ними и школой до самого сентября прошло в торжественной, но молчаливой атмосфере. Говорить что-либо было бессмысленно. Никто из говорящих сам себя и то не услышал бы. Наконец, классная руководительница Галина Максимовна сделала всем ручкой и разослала во все концы класса воздушные поцелуи. Это и было знаком.

Ученики похлопали в ладоши, девочки вернули учителям воздушные поцелуи и через минуту в помещении школы не осталось ни одного отличника, хорошиста и троечника. Ну, а на двойки сплошные никто у нас и не учился.

Я рванул к дому на предельной скорости, но ливень стоял стеной от неба до дороги и пробиться сквозь стену эту без потерь мне не посчастливилось. Мокрый как тряпка для мытья полов, я влетел в сени, швыряя по сторонам крупные брызги.

– Стоп! – приземлила мой полет внутри большого дождя баба Стюра. – Вот тут на коврике замри и жди. Сейчас сухое принесу. В комнату дождь не заноси!

Я переоделся, выпил чаю с любимыми карамельками «Рио», облитыми какао,

Почитал через страничку новый номер журнала «Юный техник» и затосковал.

Дядя Вася должен был сегодня после обеда заехать и увезти меня во Владимировку. Но хоть и висела у него на бензовозе сзади цепь для заземления, молния все равно могла пронзить бензовоз и сделать из него негаснущий под ливнем страшный факел. А от дяди Васи моего остались бы только фотокарточки в моём альбоме и у него дома. В рамках на стенке рядом с иконами Господа и святых, которые дядю моего не сберегли, хотя это их прямая обязанность.

Обняла меня грусть, обволокла пеленой дремотной и прилег я на свою кровать. Ливень хотел переждать. Проснулся к вечеру. Дождь прошел и в окно открытое дразнящим вкусным эфиром струился озон и мягкая, нежная прохлада. За столом сидели отец с мамой. Он листал журнал «Сельское хозяйство Казахстана», а мама раскладывала по спичечным коробкам разные плакатные перья, которыми весь учебный год писала на ватмане наглядные пособия для своих старшеклассников.

– Ну, всё! – ужаснулся я, не подавая признаков пробуждения. – Накрылась сегодня Владимировка. Пойду тогда к Жердю. Покурим на чердаке, школьный год сгинувший помянем лимонадом. У меня под кроватью заначка была. Две бутылки «Дюшеса». Я сел на кровати и сказал торжественно:

– Мамочка, поздравляю тебя и себя с кончиной учебного года. И тебя, папа, поздравляю. Теперь у вас с мамой будет больше времени, чтобы ходить в музей, в драмтеатр и к тёте Панне в гости пить цейлонский чай. Который она берёт где-то, но не колется, где именно.

Сказал так и полез под кровать. Достал лимонад.

– Идешь пьянствовать? – засмеялся отец. – К Жуку своему?

– Ну, Боря! – пристыдила его мама. – У парня имя есть. Александр.

– К Жердю пойду, – вставил я, обуваясь. – У него тоже имя. Анатолий.

– Ну, ты особо-то не напивайся! – захохотал батя. – Дядя Вася всё равно приедет попозже. Он в Рудном сейчас. Выпили, конфеткой занюхали, папироской всё это поверху испоганили, и домой. Ждать.

– Да не курим мы, – сказал я таким фальшивым тоном, что даже мама замахала руками на меня.

– Курить – это плохо вообще, а не просто в твоём возрасте. А врать – вообще последнее дело. Родителям – тем более. Ладно, беги.

И я послушно побежал. Лимонад в бутылках плескался на скорости моей так, что чудом пробки не соскочили. Жердь мне обрадовался. Он думал, что я уже уехал и всё лето мы с ним в разлуке будем. А тут я, да с лимонадом. Мы достали из-под крыльца пачку «Архара», спички и полезли на чердак отмечать первый день свободы от постижения наук и углубления знаний.

Домой я вернулся поздно, после десяти. Мы с Жердём спорили о том, нужно ли получать среднее образование или после восьмого класса поступить в строительный техникум и через два года стать бригадиром на какой-нибудь кустанайской стройке. Жердь убеждал меня, что, когда наш класс закончит десятилетку, то начнёт хором мыкаться в поисках подходящего института с простеньким факультетом, таким, на котором не мучительно учиться. И потом четыре-пять лет угрохают одноклассники бывшие на получение высокого звания учителя истории КПСС. После чего их по распределению заткнут в один из далеких посёлков нашей огромной области на девяносто рублей для начала.. А мы в это время будем честно вкалывать на стройке, получать за отличный труд отличные деньги. Купим мотоциклы или мотороллеры, «Спидолы» или «Романтики», магнитофоны «Аидас» костюмы пошьём в индпошиве из бостона или коверкота. Лодку купим с мотором. Девчонок по Тоболу начнём катать с брызгами и визгами. Надо же когда-то и девчонками всерьёз заняться. Против девчонок я не возражал. Надо, конечно. Время летит. Постареешь – не заметишь как. В тридцать лет кому ты нужен как жених? Смешно даже. Но на стройке работать меня не влекло никак. Не потому, что трудно, а вот не моё это. Так я чувствовал. И лётчиком работать уже не хотелось. И спортсменом до конца жизни не прокувыркаешься. А что моё – не определилось пока в сознании. Наверное, тринадцать лет – это всё же не взрослость ещё. Взрослые все всегда знают, чего хотят, А я понятия не имел, куда меня закинет биография моя. Или, точнее, судьба. Бабушка Стюра мне говорила иногда, что Всевышний никогда не даст человеку чужой судьбы. Только ту, которая ему ещё до рождения «выписали» Высшие силы. Я над бабушкой хихикал тайно, чтобы она не видела. Не верил я ни в Господа, ни в Высший разум. А подрос до тринадцати и понял, что в словах её есть большой смысл. Пусть нет никакого Бога, но какая-то неведомая и всемогущая сила управляет жизнью нашей. Сто раз убеждался, что многое происходит со мной совсем не так, как мне хочется. И не потом, что я не могу делать так, как мне надо. Я точно знаю, что и могу, и хочу. А вот как бы не подпускает меня что-то к желанному. Причём, аккуратно так придерживает, что кажется, будто ты сам не успеваешь, мимо проскальзываешь. То времени нет, то отвлечёт что-нибудь.

В общем, есть в бабушкиных мыслях необъяснимая, почти мистическая правда. Вот Бога, вроде, и нет, а сам себе ты всё равно полностью не хозяин. Что-то тебя поворачивает в другую сторону против воли. А вот плохо это или хорошо – не разобрался я в те свои годы.

Короче, Жердю я сказал, что учиться буду десять классов. А он пусть хоть вообще не станет учиться даже в техникуме, а прямо завтра идёт наниматься в магазин таскать ящики с водкой или мылом из машины на склад. Погавкались мы с ним, со злыми мордами выкурили по последнему «Архару» и разошлись, не прощаясь.

А дома, надо же, за столом сидели отец с дядей Васей и ели жареную рыбу. Кто-то угостил дядю моего в Рудном. Штук двадцать довольно больших окуней дали.

– Ну, готов ехать? – поинтересовался дядя Вася.

– А на чём? – я сделал вид, что удивился. – Бензовоза что-то не видел я возле дома. На автобусе, что ли? Так они уже не ходят. Поздно.

– Машина возле дома, – по лицу дядиному проскочила тень внезапного испуга и он пулей махнул через комнату, крыльцо и двор. Быстрее, чем я на соревнованиях. Через минуту он лениво возвратился и с ходу влепил мне щелбан в затылок. – Шутник, блин! Стоит как миленькая. Кстати, баба Стюра едет с нами. Они дня три будут с моей Валентиной и бабушкой Фросей собирать травы лечебные и витаминные. Самое время. Конец весны.

Тут пришла переодетая под деревенскую тётку баба Стюра с корзинкой, набитой доверху разными по размеру холщёвыми мешочками.

– Ну, давай, Вася, поехали! – она махнула корзинкой в сторону окна. – Темень вон какая. До утра ехать будем.

– Вась, езжайте, – отец поднялся и протянул ему руку. – Точно. Поздно уже. Поспать тёще моей тоже надо нормально. Травы собирать – это не развлечение. Устаёшь так, будто окопы копал.

И мы поехали. Наконец-то я снова буду жить в моей любимой деревне Владимировке и дышать вкусным воздухом, который с ветром посылает в деревню наш лучший друг – берёзовый лес, вросший корнями в землю навечно прямо у околицы.

Ехали мы очень быстро для той дороги, по которой ехали. Километров пятьдесят в час. Дорога называлась асфальтированным шоссе. По нему положено было гнать, лететь, слегка касаясь колесами этого самого асфальта. Но на дороге нашей его было маловато. Уцелел от ветров, дождей, жары и тяжелых машин он кусками, островками такими. Побольше, да поменьше. И кто ездил тут редко, бил рессоры вдребезги, не успевая тормозить перед тысячами колдобин, рытвин и трещин. Дядя мой мотался здесь ежедневно по многу раз туда и обратно. Поэтому мог вообще двигаться вслепую. Для него рельеф этого шоссе был изучен до последней трещинки как картинка собственной ладони. Ладонь он имел трудовую, в буграх мозолей и канавках разных глубоких линий, по которым цыганки в городе читают желающим их судьбу. Добрались до Владимировки за час всего, потому как местами почти останавливались, переваливая через самые крупные бугры и провалы.

– Вон оно как! Прямо к ладу приехала добавочная рабсила! – поздоровался Панька. Он стоял возле ворот, курил крупную «козью ногу», свернутую из листка численника за прошлый день. – Завтрича на помощь все идём к Завертяевым, которые погорели в апреле. К Юрке с Лидкой. Мужики им подмогнули, дом из кизяка аккурат за месяц сварганили. Пятистенку. Завтрича прямо по зорьке дети окрестные пойдут глину топтать-месить с соломой. А женщины мазать будут дом-то. Ну, а мы, мужики с соседних дворов, покамест крышу ладить будем. Жесть Юрка вчерась из города припёр. И гвозди.

Дед Панька подтянул белую повязку марлевую и втрое свернутую белую тонкую подушечку заправил под неё. Прикрыл получше то место, где до войны глаз был.

– Поедим легонько на ночь, да спать. Пошли.

Я поел молочного киселя с бабушкиным пампушками. Кисель густой был. Я его резал ножом, раскладывал на пампушке и наелся за пять минут. Пока наслаждался киселём вспомнил про то, как у бабы Фроси семья ела сметану. У неё был довольно большой синий сепаратор с белой алюминиевой насадкой. На насадке имелось две выпускающие ложбины. Из одной лился обрат в ведро. Обрат – это отходы молока после перегонки. Бабушка им коров поила и коз. Из другой ложбины текли сливки. Нам с Шуриком, тогда неженатым ещё, она давала по половине граненого стакана. Больше не выпьешь. А выпьешь – тошнить будет долго. Ну, очень жирные сливки получались. Так вот из них она делала сметану и масло. Когда сливки сгущались в сметану, она с трудом переливала густое не понятно что в кастрюлю, заворачивала кастрюлю в клеёнку, а сверху высоко перетягивала конец скрученной клеёнки резиновым шнуром. Потом эту конструкцию ставила в глубокий таз с холодной водой. Холодильника у них не было никогда. Панька был против.

– У нас в станице и в нашем роду конкретно всегда делали только так, как мы сейчас. Потому кубыть! И не заикайтесь мне про холодильники ваши. Делайте, как всю жизнь наши делали. Оно и правильно и по-настоящему.

И при этих словах дед всегда сперва грозил пальцем неизвестно кому, а потом три раза крестился, глядя вверх.

Да, собственно, бабушка и сама иначе готовить сметану да масло и не думала никогда. Так вот. Сметана получалась после отстоя в холодной воде такая, что дед самолично огромным тесаком вырезал её из кастрюли и резал на кубики и ломти. Ломти мы ели руками, кусая их как сыр, пока они холодные, закусывая сметану нарезанными полукругом кусками домашнего хлеба, розового сверху и желтоватого, плотного внутри. Обычно так завтракали. После этого есть не хотелось и в обед. Но положено было обедать. Садились все и бабушка разливала деревянным черпаком суп или борщ по деревянным мискам, хлебали из которых деревянными же ложками. Их делал во Владимировке дед Назаров. Он из дерева умел изготовить всё. А ложки, миски и черпаки раскрашивала голубыми и розовыми цветочками на зеленом фоне его жена Анастасия. Тёзка моей городской бабушки.

Я немного отвлекся, но не могу не вспомнить как баба Фрося учила меня сбивать масло. Маслобойка была простая, проще не придумаешь. Что-то вроде миниатюрной кадушки из тщательно подогнанных гнутых осиновых дощечек. Прихвачены они были по кругу обручами. Сверху крышка с дыркой. Из дырки торчал конец маслобоя. Поршня такого, плотно прилегающего к стенкам. Работа маслодела смотрелась как лёгкая. Заливаешь в маслодельню густые сливки и гоняешь их поршнем вверх и вниз, мнёшь, давишь. Причем беспрерывно. Я в первый раз сбил хороший шмат масла, который баба Фрося сразу же размазала толстым слоем на разделочной доске и посолила. А потом сделала из него колобок весом с килограмм. Солёное масло любил Панька. Да и не скисало оно вообще. Не пропадало.

Так вот, после того как я со спортивной злостью довольно быстро сбил этот кусок масла, руками в этот день я мог только в носу поковырять. И то с горем пополам. Тяжелая, в действительности, работа. Болели, почти отнялись, руки, спина и шея почему-то. Но результат стоит любых трудов. Лучше домашнего масла что может быть? Только ещё одно домашнее масло.

Мы все легли спать. Я с дедом на печку залез. Легли на шкуры, и Панька задернул занавеску.

– Давай, глазами не моргай. Закрывай оба, не думай вообще и выключайся на сегодня. – Дед громко зевнул и почти сразу захрапел. А я его не послушал и долго ещё глядел на сложенную в три оборота белую дедову повязку. Он на ночь её снимал и аккуратно вешал на гвоздик, вбитый специально в печной кирпич. Я представил уже в который раз как больно ему было, когда вместе с куском костяной глазницы осколок вырвал глаз и залил кровью всё лицо, гимнастерку и даже галифе. Попробовал на секунду поместить себя на место деда в том бою, но не вышло. Испугался. И вот почему-то от испуга заснул незаметно для себя.

Утром выпили по полстакана сливок с плюшками и пошли на работу. Она в народе называлась «помощь». Это когда погорельцам или долгожданным новосёлам, специалистам хорошим или молодоженам, а то и простой семье, в которой вдруг образовалось больше пяти малых детишек, отстраивали новое жильё по доброй воле, даже без намёка на деньги за труд. Строить приходили ближайшие соседи, друзья и родственники. Причем о помощи никто и не просил. Хозяин в одиночку или с братом, например, начинал копать траншею под завалинку, а тот, кто жил рядом, видел это, обходил всех соседей и объявлял, что надо организовать «помощь». Это если у хозяина дом не сгорел. А к жертвам пожара народ сходился сам на другой же день, разбирал до ровной площадки обугленные останки бывшего дома, после чего все собирались у соседей за столом, выпивали браги, закусывали и расписывали действия каждого участника «помощи». Деньгами на стройматериалы частично скидывались, а остальное выписывал сельсовет. Привозили всё нужное для стройки на совхозных машинах и приступали. Делали большим количеством людей, хорошо делали и быстро.

Мы вот Завертяевым натоптали, намесили глины с соломой для обмазки стен снаружи и внутри вдесятером за два часа. Глину нам подбрасывали мужики, солому тоже и воды наливали из вёдер по кругу до середины. Мы бегали по ней босиком по часовой стрелке и против неё. Носились как угорелые с шутками и детскими песенками. А женщины подходили с ведрами, черпали полужидкую смесь и мазали стены под крышу с табуреток и деревянных лестниц. Баба Стюра и баба Фрося мазали лихо, ладно, быстро и не хуже молодых девчат и женщин. Шурик, Володя, братья батины, вместе с десятком других соседских мужиков и родичей самих Завертяевых крышу покрыли красиво и чётко за полдня. А когда всё сделали, оставили дом сохнуть и пошли к лучшим друзьям Завертяевых, к Николаю и Нинке Коростелёвым, чтобы до позднего вечера, до ночи, считай, отдыхать с бражкой, гармошкой, закуской хорошей и прекрасным настроением. Дело-то сладилось! Доброе, человеческое, бескорыстное, а потому особо приятное и радостное, утепляющее душу каждого лучше самой жаркой браги или «московской» сорокаградусной.

Я, наверное, ещё тогда, в далёкие и подзабытые теперь годы понял, что нет ничего полезнее для души и совести, чем доброе и бесценное для нуждающихся дело, тобой сделанное в помощь. Только за простое «спасибо» сделанное и от всего сердца. Благодарность искренняя за помощь всегда дороже любых денег. Но всё реже я вижу бескорыстие сегодня и потому мне дороже и ближе прошлое, до конца жизни занявшее главное место в памяти. А она почему-то почти ничего не желает забирать из сегодняшних дней даже на тот короткий срок, оставленный мне на доживание своё.

В общем, хорошо, полезно прошел день. Вечером я втихаря отсыпал из дедовского кисета, всегда лежащего на углу печной лежанки, махорки-самосада на три закрутки. Две до ночи и одну на утро. Из позапрошлогоднего численника, который Панька держал за своим фотографическим портретом, наклонно висевшим в коричневой рамке на простенке между окнами, я вырвал четыре листочка из разных месяцев. Пошел в огород. В самый конец, метров за сто. Большой огород был у деда с бабой Фросей. Сел там позади молоденьких картофельных кустиков и стал кропотливо скручивать «козьи ноги». Точно по-дедовски. Подсмотрел и запомнил. Табак дед растил, сушил и рубил сам в крупную крошку. Рос он у него «на задах». То есть, в самом конце широкого и длинного двора, огороженного жердями. Встать возле порога домашнего – так конца не видно двору. «На дворе», так в деревне говорили, стояло пять разномастных строений, без которых дом-не дом и жизнь пустая. Первое, главное сооружение – это сам дом. Дед Панька сам сложил его очень давно из двух рядов кизяка и камышитовой обшивки поверху. Тёплая получилась хата. А летом в доме всегда держалась прохлада.

Дед Панька мне про побег казаков уральских из родных станиц рассказал незадолго до смерти своей. Всё ли было на самом деле именно так – нет ли, утверждать не могу. Рассказываю так, как услышал от деда. Я тогда был взрослым, но всё равно очень немного понимал в сумбурной истории страны нашей. А рассказал он примерно так:

Как-то удачно, хотя из самых последних сил, смогли уйти от смерти многие уральские казаки. Их согнали с боями к низовью реки Урал и к берегам Каспия. Готовили к полному истреблению. Спасла зима. Январь девятьсот двадцатого года был холодным и красные в морозы решили не воевать. А издали официальный указ о полной ликвидации всего Уральского казачьего войска. То есть, уральских казаков просто не стало в жизни молодой революционной страны. И вот, в январе же, не надеясь на то, что даже после отмены уральского казачества их не перестреляют при первом же потеплении, вырвались они гуртом казачьим на все четыре стороны. Но перед побегом жгли казаки свои станицы, уничтожали всю живность, чтобы советской власти не досталось ничего казачьего. Но это были боевые казаки, побежденные и свирепо злые. Часть из них в морозы ушла в Форт Александровский и оттуда уже добралась уменьшенным числом до Грузии, до Деникина. Другие казаки при полной амуниции через Мангышлак и Туркмению перебрались в Иран.

Остальные, в том числе и станишники, с которыми жил Панька, отец его, мать и братья, сами сдали новой власти оружие и превратились в простых гражданских. Они так легко отделались, потому что не участвовали в боях с Красной армией. Ни в Сибири, ни в центре России. Они просто несли службу в своих станицах. Охраняли Россию от возможных вторжений с востока и юга. Туда их ещё царский режим определил. Избавились от оружия казаки и в крестьянской одежде разошлись по местным жилым местам. Кто в Уральск подался, кто в Гурьев, Некоторые попрятались по деревням окрестным. Рыбу стали ловить с мужиками, хлеб растить, коров разводить для советской власти, свиней и птицу. А те, которые без оружия остались жить там же, в своих станицах, тоже ловлей и переработкой рыбы занялись. Двадцатый год начался вроде тихо. Но все решил один весенний тёплый вечер. Прискакал почти из самого Уральска, из станицы, стоявшей прямо под городом, тамошний бывший хорунжий, какой-то дальний родственник Панькиного отца.

– Лихо, робя! – крикнул он, ещё с коня не спрыгнув. Потом соскочил и, размахивая руками, собрал казаков вокруг себя. – Весточку подогнали вчерась с Дону. Там вроде опять бойня идет на всю ивановскую, как в прошлые года. Казаков крошат из орудий, пулеметов и гранатами забрасывают станицы с машин. Терских казачков, на Тереке реке, побили поголовно почти всех почитай уж полтора года тому назад. Ушли немногие. Но там горы. Можно укрыться. А на Дону полукругом под станицы вроде бы опять, как в первые годы гражданской, ставят тачанки, прошивают из «максимов» всё насквозь. Живых, говорят, нет почти. И жен крошат, и детей. Потом на конях вдоль да поперек станицы пробегают, дома факелами забрасывают, да гранатами. Худо, братцы! Не нужны мы теперь большевикам. Говорят, что контра мы, холуи царские. Ехайте, робя! Не то – беда! Поспешайте!

И он ускакал обратно. От дедовской станицы гонец тут же поскакал к соседям-казачкам за двадцать пять километров. С той же вестью. А атаман станишный собрал немедля круг и на нём порешили: на подготовку – неделя. А потом – кто куда.

– Не неволю вас, братцы более! – горько сказал атаман. – Жизнь ещё не раз вокруг себя обернется да поменяется. Живыми надо остаться. Вернётся ещё нормальная житуха. Верьте. Разошлись! Все свободны! Благослови вас Господь, други мои!

У деда в станице служили ещё три родных его брата и отец их. Братья – один постарше, двое помоложе. Собрались в Панькиной хате вечером и рассудили, что неизвестно – правду ли сказал бывший хорунжий или передал то, что бешеная сорока на хвосте принесла. Но лучше уходить, чем ждать и думать: с перепугу ли принёс дурную весточку хорунжий или правду сказал. Если правду, то не жить казакам. Найдут всех и добьют.

И порешили, что ждать нельзя. Надо уходить. Двинуться ниже Уральских гор на восток. Может быть, удастся дойти до Сибири. А там – воля. И затеряться легче, да и власть советская там ещё не встала крепко на ноги.

– Пойдем! – сказали по очереди все его три брата. И через неделю распалась станица. Из восьмисот человек, не считая женщин и детей, на восток пошла только Панькина бригада. Триста с лишним мужчин, да женщины и дети. А другие на север пошли, на юг. В сам Уральск многие подались, спрятав в ближних кустах всё сохранённое казачье. Все в крестьянской одежке уходили. В Уральске и сейчас много Малозёмовых. Я туда летал как-то в командировку. В гостинице меня администратор сразу и спросила. Чего, мол, я у родственников не остановился? Что тут ответишь?..

Ну, в общем, быстро всё собирали и припасали станишники. Целую неделю. А ночью апрельской тёплой и ушли. Накидали они тогда в телеги добро своё невеликое, рассадили семьи по телегам и двинулись от Уральска на восток. Вот ведь, власть российская! При позволении Совнаркома с какого-то похмелья порешила она ещё через пару лет после революции уничтожить казаков поголовно. Были у власти боязни серьёзные. Опасный, сильный, свободолюбивый народ эти казаки. И не любо было им служить большевикам. Долбили казаков упорно и периодически аж до сорок первого года. Правда, с перерывами. Давали возможность недобитым успокоиться и подумать, что их не тронут. А через время наваливались снова. Расстреливали просто за то, что жили бывшие казаки в основном почти при полном достатке. То есть можно было их приравнять к кулакам и врагам советской власти. А уральское казачье войско было свирепо и выделялось особой отвагой. Да и, как-никак, это аж 174 тысячи сабель и ружей. К двадцатому году оно усилиями коммунистов уменьшилось почти в два с половиной раза. Но до указа о полной ликвидации существовало всё же.

Дед с друганами войсковыми терпел, надеялся, что обойдут их. Но после вот этой весточки от хорунжего больше не стал дожидаться когда их тоже грохнут. А потому тайно двинулся на восток, в сторону Сибири, под видом простых крестьян – добровольных переселенцев. Добирались они страшно. Чуть ли не ползком временами. И почти наугад. Они бросали телеги, делали плоты, плыли к северу по неизвестным речушкам. Потом волоком тащили добро своё вместе с плотами до следующей речки и случайно вышли на Тобол. Спустились по нему вниз и, обессиленные, пристали к берегу. Путь тот тяжкий отнял почти полгода.

Прошли они мимо трёх попутных сёл и остановились подальше от дороги большой и реки. Во Владимировке. Она тогда называлась иначе. Но дед не вспомнил – как. Там было всего восемь дворов. Стали звать новоё жильё как одну из станиц на Урале – Владимировкой.

Посчитали добравшийся, уцелевший в тяжком пути народ. Оказалось почти двести человек, считая женщин и детей. Остальные померли в дороге. Построились и стали тихо жить. Никто за всё время к ним не докапывался и не угрожал. Новая земля приняла казаков как простых хороших, трудолюбивых людей, которые легко приспособились к социализму и ему не перечили. Такая вот вкратце история семьи деда Паньки. А, стало быть, в какой-то степени и моя…

Ну, теперь дальше – про двор. После дома полукругом стояли большие сараи. Выгородка для сеновала, коровник, хлев для коз, овец и свиней. Ещё курятник, где и гуси жили. Потом мастерская. Туда всё поместилось. И для работы по железу, и по дереву. Даже гончарный круг был у деда. Иногда он из красной глины, которую возил с котлована, вырытого вечность тому назад в глухом лесу Каракадук. Выкручивал на круге кувшины и кринки для молочного. А ещё большие, литров на сто, кадушки глиняные, в которых делал крепкие настойки из лесной вишни да дикой сливы. Ну, и венцом творения всемогущих дедовских рук была здоровенная баня. В ней он сделал три помещения. Предбанник, моечную и парную. Предбанник был просто огромным. В нем не только отдыхали. Там дед поставил все, что нужно профессиональному пимокату. Угол предбанника был забит до потолка овечьей шерстью и прикрыт брезентом. Там шерсть продергивала и чесала бабушка, а Панька катал прекрасные пимы. Валенки, по-городскому. В них ходила вся Владимировка, ближайшие сёла, да и город покупал у деда серые, белые, черные и очень тонкие фетровые валенки, больше похожие на элегантные шерстяные сапожки. Он и меня подтянул пробовать пимы валять. К пятнадцати годам, отучившись у деда три года, я мог сам делать и мужские с отворотами, и высокие, расширенные кверху женские пимы. Даже для детей сделал пар пять. Ну и, конечно, бабе Стюре, отцу с мамой и себе да дружкам своим городским. А вот о работе пимоката я расскажу отдельно, чуть позже. После того как вы узнаете, как и зачем, а, главное, какие собирали травы мои бабушки и мы с Шуркой Горбачёвым, близким родственником моим и другом деревенским.

За травой мы пошли на другой день после «помощи» на стройке дома Завертяевым. Пошли рано, по росе. Когда солнце ещё не в силе, а оттого трава свежа и чиста после тихой ночи. Болело всё тело. Хотя, что там я делал, на «помощи» строительной? Да всего-то по глине с соломой и водой бегал кругами. Правда, вязкого этого месива было почти до колена. Да и носился я шибко. Демонстрировал физическое своё развитие. А глина, она к ногам липла и вниз тянула. Приходилось напрягать все мышцы, чтобы бегать быстрее других. Ну, утром хвастовство моё и откликнулось полным отупением тела. По дороге в лес я разминался, наклоны делал, вприсядку бегал, крутил руками и бёдрами в разные стороны. Медленно, но отлегло. В лес я вошел уже в хорошем самочувствии. Тем более, что уже рядом с его началом воздух менялся. Дышалось легче и весь организм через дыхание пропитывался всеми целебными ароматами трав, листьев и хвойных иголок.

– Ты, Славка, сейчас иди рядом, смотри, что мы рвём, и спрашивай, как называется. – Баба Фрося дала мне два мешочка с тесёмками-завязками. – А ужо потом отодвинешься от нас и рвать будешь поодаль.Так мы до вечера управимся. Сейчас ещё и Шурка Горбачёв подкатит на лисапете своём. Вот вы с ним, а мы со Стюрой наладимся и к ужину аккурат домой успеем. Я, правда, там всё заранее сварила да спекла. Только разогреть.

– Ничего себе, до вечера! – ужаснулся я от души. – Надо тогда быстренько траву собирать. А то мы с Шуркой как раз собрались в клуб. В кино на восемь часов. Можем, правда, и завтра пойти.

– Иди сюда, смотри внимательно. – баба Стюра взяла меня за руку и поставила рядом с собой. – Это шалфей. Ты его всегда пьёшь вместо чая. Потому и не простываешь никогда. Но живьём ты его хоть и видел, но знать не знал, что это цветок – лекарь. Вот у него темно-фиолетовые цветочки сверху и, видишь, длинные узкие листики вверх поднятые. Ствол внизу почти деревянный. Ты его обламывай. Нужны и цветы, и листья. А вот это багульник-трава. Чаще всего он нам, старикам, нужен при ревматизме. Ты не знаешь пока, что это такое. И слава Богу. А ещё при кашле пьём настой его. Это отхаркивающее средство при коклюше, бронхите. Вот его тоже рви.

– Пусть мать-и-мачеху ищет тоже, – посоветовала баба Фрося.– Вон там, за осинами, ручей течет. Он как бы внизу. А от него пологие склоны подымаются. Вот на этих склонах ближе к воде и смотри-высматривай. Цветки у неё желтые. Увидишь от них остатки. Опали уже. А нам нужны листья. Они большие. С ладонь твою будут. Сверху тёмно-зеленые гладкие, твердые, а с обратной стороны белые, покрытые тонкими волосиками. Верх листа холодный, а обратная сторона тёплая. Не перепутаешь ни с чем. Всё понял?

– А она зачем? Ну, что лечит? – я наклонился, сорвал первый кустик шалфея и уложил его аккуратно на дно мешочка.

– Воспаления все снимает как рукой,– бабушка Стюра подняла глаза к верхушкам берез. Где-то там, в путанице веток и свисающих листьев пела тоненьким переливчатым голоском невидимая маленькая птичка. – Кровь улучшает, убирает кашель при бронхитах и лечит воспаление лёгких. Для желудка полезная трава тоже.

Тут как раз и Шурка приехал. Прислонил велосипед к березе и бодро воскликнул:

– Так! Построились по одному через два метра и пошли драть подряд всё. Потом разберёмся.

Бабушки оценили шутку. Вернее, они подумали, что это шутка. И засмеялись. Хотя как раз надо было готовиться плакать.

Мы с Шуркой стали соревноваться. Он больше нарвет травы или я. Для начала – за час. У него были отцовские часы, он засёк время и мы погнали. В первый час гонки он у меня выиграл. Во второй и третий часы я изловчился и нарвал больше.

– Хорошо, – сказал Шурка расстроено. – Давай перекурим.

Мы спрятались в низину влажную, где как раз полно было багульника.

– Во! – обрадовался я. – Не сходя с места, норму сделаем. Давай курить.

Шурка достал из-под майки примятую пачку «Беломора» и мы, сладостно дымя, провалялись с ним пару часиков. Травили анекдоты, опять курили, пересказывали фильмы, какие один из нас не видел, снова закуривали и болтали обо всём подряд. Потому, что не виделись лет сто. С прошлых моих каникул. Ну, потом от курева стали трещать головы и захотелось пить.

– Давай быстренько нарвём багульника и отнесем бабушкам всё, что нарвали. – предложил я. – Ещё вот только мать-и-мачеху порвем на ручье и пойдем. Багульник сорвали быстро и почти весь, а мать-и-мачеху долго искали, потом долго сомневались, что это именно она. Но нарвали-таки. И с полными мешками побежали туда, где стоял велосипед и ползали по траве бабушки. И мы бы, конечно, застали их в лесу, если бы по дороге нам не попался странный заяц. Мы бежали прямо на него, а он даже ушами не пошевелил. Уши у него были короче, чем у других зайцев, которых мы встречали раньше. Сам он был не серый, не белый, а почти рыжий. Мы подбежали почти впритык к этому зверю и остановились. Заяц стоял на задних лапах, передние поджал к груди и шевелил носом. Принюхивался. Видно, очень сильно тащило от нас табаком.

– Поймаем? – предложил Шурка.

– А чего? Давай! Иди слева. А я с другой стороны. Из этого мешка траву пока выложим. Потом заберём. А в мешок – зайца. Домой его возьмем. Дрессировать будем. Научим по барабану колотить и коров в стойло загонять. Пенька спасибо скажет!

И мы стали бегать за зайцем, который, по-моему, не боялся не только нас, но и волков, тигров и слонов. Он не боялся ничего и никого. Бежал впереди, петляя, наворачивая круги, возвращался назад, обходя нас сбоку, и совсем задурил нам головы.

– Это не заяц! – зло сказал Шурка. – Это сволочь натуральная. Час за ним бегали. И где он теперь?

Огляделись. Среди зеленой травы и голубых, желтых и розовых цветов рыжего пятна не было. Заяц исчез. Испарился. Растворился в прохладе лесной.

– А мы часом не обкурились? – предположил Шурка испуганно. – Заяц точно был?

– Ну, по-моему, это был заяц, – не очень уверенно сказал я. – Пошли траву заберем и побежим к бабушкам.

Траву, выложенную из мешка, мы искали примерно тоже час. Вроде запомнили, где оставили. Но там её не было.

– Это был не заяц, – твёрдо сказал Шурка. – Это был леший. Лесной дурачок и хитрован. Нас заманил, закружил и траву нашу спёр.

– На кой хрен ему наша трава?! – Я захохотал на весь лес. – У него тут любой травы – тонны. От всех болячек. На любой случай.

– Ну, пошли тогда без травы,– Шурка закурил на ходу. Я отказался. – Завтра придем с утра и нарвем.

Мы сделали шага три вперед и наступили на нашу траву, аккуратно сложенную в кучку.

Пересказывать всё, что мы говорили о траве найденной, о лешем в облике зайца и о сборе травы вообще, я не стану, только исходя из своего правила – не писать на бумаге матерные слова.

Бабушки наши давно уже были дома, кормили Паньку, Шурика и моего батю. Он приехал, чтобы с утра помочь дяде Васе сено косить за деревней сразу.

Бабушки высыпали траву из наших мешков и так долго смеялись, поднося какой-нибудь стебель к глазам и выбрасывая его в большой таз с ненужными кусками стеблей, веток и цветков.

– Ну, какой весёлый день сегодня! – радостно сказала баба Стюра, вытирая слёзы от смеха. – Просто очень удачный, весёлый и добрый денёк.

-А то! – подтвердила бабушка Фрося. И тоже передником стерла со щёк слёзы.

Мы, конечно, с Шуркой расстроились. Подвели людей. Нарвали пёс знает чего. Полными придурками выставились.

Но баба Фрося посадила нас за стол, дала по полной миске жареных грибов сыроежек, которые здесь звали «синявками». Мы поели. Запили теплым парным молоком. И злиться на себя перестали. А чего злиться? У нас ещё всё впереди. В следующий раз пойдем за травой – так не смеяться над нами будут, а обнимать и спасибо говорить.

А в клуб к восьми часам вечера на последний сеанс мы всё-таки добежали. Успели. Правда, фильм совсем был плохой, не по войну, как все, что крутили в клубе, а про любовь, и до того скучный, что проснулись мы только, когда билетерша нас растолкала. В зале уже не было никого.

– Такие молоденькие, а напиваются, как свиньи. Тьфу на вас! – билетерша пошла выключать свет в фойе. А мы, вспоминая лес и воздух его, в котором тесно было всем замечательным запахам цветов и трав, пошли ночевать к нам домой. А завтра раненько снова двинуть в лес и принести много настоящего шалфея, багульника и всего, что любят наши бабушки.

Глава двадцать седьмая

Тридцатого мая шестьдесят второго года около шести утра мне снился жуткий сон. Какими внутренними силами мне удалось из него вырваться – не

знаю. Но обнаружил я себя уже спрыгнувшим с печи. Стоял я прямо напротив численника, который висел всегда над умывальником. По утрам все умывались и зубы чистили порошком «Особый». Прямо над крышкой эмалированного умывальника со смешной белой кнопкой на конце клапана-ходунка, между четырьмя гвоздями крепилось зеркало небольшое. Численник висел на пятом гвозде выше него. Панька вставал всегда первым. Он моментально соскакивал с печных полатей, гляделся в зеркало, потом долго чистил зубы и ополаскивал лицо и волос водой над табуреткой с тазом. Полотенца для дома бабушка нарезала сама из большого куска ткани, которую все называли вафельной. Кусок покупался в сельповском магазине. Полотенец из него получалось с десяток. Потом баба Фрося обмётывала края прочной шелковой ниткой и из неё же делала петлю. Остатками от материала она укрывала вёдра с только что надоенным молоком и сепаратор. А мелкие остатки она точно так же подшивала и все использовали их как салфетки во время еды.

Вот дед Панька полотенцем вафельным утирался, снимал с гвоздя приготовленную вечером полоску из марли и подушечку из неё же, перевязывал пустую глазницу, а уже после всего отрывал от численника листок прошлого дня для «козьей ножки», доставал с печной лежанки кисет с самосадом. Потом обязательно выпивал из кринки, прикрытой вафельной салфеткой, молоко вчерашней вечерней дойки и уходил крутить на завалинке самокрутку. Он с удовольствием высасывал из крупного тлеющего кулька порцию дыма с ядрёным никотином и только потом шел заниматься хозяйством. Делал он всё это одинаково всё время, сколько я его помню. Потому, что очень часто мне приходилось утром вставать вместе с ним. Дед любил давать мне какую-нибудь работу прямо с рассветом. Приучал быть сельским хозяином и очень хотел, чтобы я вырос и переехал жить в деревню.

Я глянул на численник, понял, что Панька уже курит на завалинке и тоже стал быстро чистить зубы и плескать воду на лицо и волос. Как дед. Попутно надеялся вспомнить страшный свой сон, но очнувшийся мозг воспроизвёл только самый конец. Вроде как несёмся мы с Жуком на велосипеде с горы вниз к Тоболу. Я впереди, а Жук на багажнике. Но несёмся не одни. Сбоку, не касаясь земли, бежит в черном плаще с капюшоном смерть. Вместо глаз – дыры, сверкающие таинственной глубокой синевой, рта вообще не видно. Плащом прикрыт. В левой руке коса, а правой она по очереди снимает с велосипеда руль, тормозные колодки, потом оба колеса. Причем не хохочет свирепо и зло, а молча всё делает. Ни колёс, ни тормозов, а мы летим к Тоболу всё быстрее. И орём от ужаса. А там, где должна быть река, – нет реки.

Вместо неё – бездна. Пустота бесцветная. Просто нет ничего кроме глаз, огромных, немигающих, занимающих всю пустоту. И ласковый голос из бездны, откуда-то ниже глаз этих, бархатно зовёт голосом Левитана: « Мы так долго ждали вас, пацаны! Идёмте в царство пустоты! Вас не будет нигде, но вы будете везде. У нас не надо учиться и работать, есть, пить, носить одежду и думать о будущем. Потому, что у нас всё-всё прошлое и одновременно всё будущее. Вы никогда не будете жить, но и не умрёте никогда».

– А чего тогда с нами смерть бежит рядом? – крикнул я в бездну.

– Это же бабушка твоя Фрося! – успокоил нас голос. Она вас проводила и теперь домой пойдет.

И мы полетели прямо в один из глаз, огромных, как всё небо. Прямо в зрачок.

Вот в этом месте я и проснулся. Бабушка Фрося зашла из сеней с кувшином молока и тремя плюшками, сверху завёрнутыми румяными кольцами.

– Давай, Славик, побыстрее ешь-пей и к деду иди. Он сегодня дежурить заступает на три дня бахчи совхозные охранять вместе с Гришкой Гулько. Вас с Шуркой Горбачевым с собой берет. Поможете им новый шалаш поставить. А то старый пересох в жару. Дождь пропускает.

– Во! – обрадовался я от души. – Бахчи – это красота. Жалко, что арбузы ещё зеленые.

– У него там полоска скороспелых есть. Пожуёте. – бабушка поставила кувшин на стол, на вышитую самостоятельно крестиком скатерть. Она была в разноцветных листьях из мулине. – Пей да иди вон. Ждут же все. Лошадь уже запрягли, в телегу всё сложили надобное.

Я быстренько глотнул молока с плюшкой. А две других сунул под майку. Сгодятся потом арбуз заедать. И мы поехали за тринадцать километров на сторожевой пост менять татарина Шарафутдинова и пришедшего осенью из армии Кольку Круглова. Охранять поехали, шалаш строить и арбузы лопать.

– Повезло, – тихо сказал я Шурке.

Он не ответил. А и чего отвечать? Дураку понятно, что повезло. Мы развалились на сене в телеге и, раскачиваясь на неезженой дороге, стали тихо петь нашу любимую песню «Эй, моряк» из удивительного фильма прошлого года « Человек-амфибия».

– Сейчас в горелый околок завернем, – повернулся к нам Панька. – Два топора хоронятся под сеном, прямо под вами. Достаньте. Пойдёте метров на десять за новорост берёзы и наколете сухостоя осинового. Так, чтобы на два шмата ровно ушло, в самый хват – шалаш укрыть.

– Ну, шалава горбатая, пошла шибче, пошто ползёшь ровно байбак-подранок! – вежливо попросил лошадь Булочку её хозяин и лучший друг дядя Гриша Гулько и поводья потянул влево. С дороги. Езда на деревянных колёсах по пересеченной местности, по целине, которая обросла разнотравьем, цветами разными и буграми, которых кроты насыпали вдоль и поперек лугов уйму – это испытание для телеги, и для лошади, а для седоков – пытка. Мы с Шуркой выковырнули из сена топоры, спрыгнули и медленно побежали впереди лошади.

– Что, Булочка, смерти твоей хочет хозяин? – спросил я лошадь, которая на тихом ходу ухитрялась отщипывать верхушки любимых трав.

– Айда ходчее! – дядя Гриша махнул в нашу сторону кнутом и уселся поудобней. Он по казачьей своей любви к нагайке с трудом, но на крестьянской работе с лошадью заменил её кнутом и очень любил остро и звонко щёлкать концом с короткого и резкого размаха. Свесил он культю и деревянную приставку к ней с телеги. – На заруб сушняка даю вам полчаса. А мы по цыгарке засадим покедова.

– А чего он лошадь Булочкой назвал? – на бегу поинтересовался я у Шурки.

– Она, когда жеребенком была, булочки выпрашивала. Любила сдобное. Когда тётка Зинаида булочки пекла в дворовой печке, то она не отходила, выпрашивала. Ну, тётка её и приучила. Размочит горячую в воде и даёт. Так она пять булочек с ходу заглатывала, как человек. И во дворе Зинаиде просто проходу не давала: вот вынеси мне пару булочек и всё! Дядя Гриша и обозвал её Булочкой. Лошадь молодая, сильная, добрая. Я на ней даже верхом ездил.

– А на бахчи приедем, попросим его, чтобы распряг и дал покататься?

– Да запросто! – подмигнул Шурка. – Главное, чтоб сразу разрешил, пока трезвый. А потом к ночи они с Панькой надерутся браги и будут петь песни, пока не уморятся. Упадут в шалаше сны смотреть хмельные. И катайся хоть до утра.

– А воры если? Бахчевня-то здоровенная. Километра три в длину и в ширину километр. Обход же надо делать. У них и берданки с холостыми патронами, да солью заряженные. Кнуты, – я так удивился. Думал, что сторожа беспрерывно обходы делают и добро берегут.

– А ещё не было случаев, чтоб воровали, – Шурка меня обогнал и, размахивая топором как индеец, с визгом вонзился в гущу молодых берёзок с осинами и пропал.

Панька с дядей Гришей дуэтом обратились к Булочке: – Тпру-у-у! И сползли с телеги. Ноги разминали. Панька две, а дядя Гриша – полторы. Потом вернулись к телеге, достали из дедовской котомки кружки, а что они делали потом – не увидел я. Тоже вбежал в лес. Шурка уже рубил сухие деревца. Они высохли после пожара. Лес горел с середины. Подпалил кто-то по пьяне. А может молния ударила да зажгла. Никто не расследовал. И, как рассказывала баба Фрося, если бы не дождь, неизвестно откуда принесённый небом к этому лесу, то весь бы он и сгорел. Но те деревца, которые не горели, а только оказались поблизости, засохли от перегрева почвы и под жгучим воздухом. Вот из них основа шалаша получиться должна была идеальной. А потом сверху на основу эту набрасывается трава слоя в три. Потом на траву один к одному укладываются толстые листья лопуха, которого на лугах – целые заросли местами. А потом уже на всю эту конструкцию сверху кладутся через каждые двадцать сантиметров стволики осины потолще и концы их вбиваются в землю. Всё. Теперь и лопух ветром не снесет, а он будет и от дождя прикрывать, потому как почти не промокает, и от жары будет помогать, и прохладу лишнюю в шалаш не пропустит. Финальная операция в изготовлении серьёзного шалаша – это закладка пола толстым слоем сена. Травы скошенной. И завешивание двери куском брезента. Сооружение получалось высоким, под два метра, широким и длинным.

Мы нагрузили рубленного сухостоя столько, что сесть в телегу не смог бы никто. Шли пять километров рядом с этой перегруженной колесницей, дядя Гриша ковылял рядом с головой лошади Булочки, держа её под уздцы, а Панька на ходу руками в воздухе рисовал нам форму, объём и принципиальную схему-чертёж нового дома-крепости для сторожей, сопровождая воображаемый рисунок словесно. Если из всей речи его выбросить матюги и прочие слова-паразиты типа «ядрена вошь» и «сука-собака», то задание по строительству нам с Шуркой было ясно и понятно как клятва пионера.

И мы стройку завершили в рекордное время при полновесной словесной поддержке обоих сторожей. У них в землю рядом со старым шалашом была вкопана по самую крышку баклага с бражкой. В грунте, где к тому же вода совсем рядом с поверхностью, бражке было хорошо. Прохладно. И пить её деду и дяде Гулько было приятно. Ну, а в насыщенных брагой их организмах быстро созрел комфорт душевный, который позволил им руководить стройкой не свысока, а тепло, по-свойски.

– Шурка, мать твою перемать! – ласково говорил Шурке дед Панька. – Вот на …-..-.–.. ты эти –..-…-..-угловые стойки шибко мелко в землю приткнул? Не камышовый жо шалаш мастырите. Первый же тарап (это ветер низовой) порывистый снесет оный шалаш к –..-..–..! И продольную кладуху-жердь ко всем сторонним стойкам пуще укрепи ремнями сыромятными. Вон они. Да ты вон туды зыркни, на розвальни. Ото ж тама аккурат двадцать ремешков. Я их наперёд нарезал. Висят вона, на жердю намотанные. Без них у вас такая..-.-..-. получится, что к ..–..–..–.-.. такую работу.

– ..-..–. ребята делают! – Встревал твердо дядя Гриша – Зря..–.-..-.– до них. Пошто с напраслиной в купырь лезешь? Мы в их возрасте ..–.. бы етакий шалаш подняли. Потому как старшаки сами всё мороковали. Сейчас вон лопухом покроют, да крест-накрест поверх лопуха осинкой прислонят и будет такой ..–..-.. домик, что ..–. кто допрёт, что это не ты, Панька, –..–.. шалаш, а пацанва желторотая. Со стороны глянуть – баско сгоношили ребятушки халабуту-то. Жило (жилище) вышло ровно крепкий посад!

Ну, мы часа два возились, а они столько же нас направляли, комментировали и хвалили. Мы наносили сена внутрь. Панька мимоходом незаметно накосил литовкой маленький стожок. Коса, оказывается, под телегой была вставлена в железные скобы. Расстелили мы сено, примяли три слоя и стало в шалаше так замечательно, что не хотелось вылезать. Времени было ещё три часа дня. Быстро управились. Но вместо нас устали деды. Потому как, хоть и прохладная была бражка, но злая, с ног валящая. А они омеломурили минимально кружки по четыре. А потому решили опробовать уют шалаша лично.

– Я Булочку распрягу пока? – Шурка сунул голову в шалаш, где деды уже выдохнули, расслабились и подобрели до кондиции добрых гномиков, которые в сказке всё-всё делали, чтобы всем вокруг было счастье.

– Ага.– Зевнул дядя Гриша Гулько.

– А…– начал Шурка выворачивать кренделем второй, главный вопрос, но выкрутить его не успел.

– Разнуздайте и балуйте на ней, скокмо влезет. Тольки спокой соблюдайте. Кобылу мне не псотить! Слышьте, чего гуторю? Тут вам зараз не ипподром, а Булочка – девочка не гоночная и от дюже ходкой скачки запросто может скопытиться. Седайте хошь по одному, хошь разом двое. Но не балуйте больно-то, – дядя Гриша сказал два последних слова уже в спящем состоянии.

Дед Панька покрепче был и в это время проходил только стадию зевоты.

– Ну ..–..– вы тут маячите? – Панька почесал спину. Травинка, видно, попалась колючая. – Свербит бок чегой-то. А вы сминайтесь на Булочке кататься покуда. Но аккурат держите. А то обмишуритесь, сковырнётесь с хребта – страма будет перед нами. Тут хист надобен. Сноровка, стало быть. Бахчу обскочите вокруг. Поглядите внимательно. Сдаётся мне, что..–..–. в этом году урожай, а это хорошо! Ну, мы ужо схилились и покедова мал-маненько прикемарим.

После таких значительных слов он затих и через несколько секунд выдал приличный богатырский храп. Здоровый и крепкий мужик был мой дед Панька.

Ну, а нам чего осталось? Пошли распрягать Булочку, которая тихо стояла вместе с телегой и съела вокруг себя почти всю траву вместе с цветами.

Шурка сунул руку под сено в телеге и позвал шепотом.

– Эй, Славец, подь сюды. Давай, мухой!

Я подбежал. Шурка раздвинул сено и обнажил три ружья с ремнями. Два из них были простыми берданками. В совхозе почти каждый имел. Вроде бы, чтоб на охоту ходить. А вот третье ружьё было не обычное. Я не видел нигде таких.

– Это что за игрушка такая? – я потрогал длинный чёрный ствол и красиво изогнутый спусковой крючок.

– Винтовка Мосина это. Трехлинейка знаменитая. Видишь, магазин внизу, коробочка маленькая. Там четыре патрона калибра 7.62. Пятый в стволе. У Паньки она как-то с войны вместе с ним приехала в разобранном виде. Как провёз – не говорит. Но любит её. Протирает маслом, чистит, разбирает. Старая машинка, но работает как часы. Он вот здесь и стрелял, помню. Поставили доску с дядей Костей и с Григорием. И давай в ней дыры долбать!

Никому не показывает кроме своих. И в деревне я не слышал, чтобы кто-то говорил про Панькину винтовку. Он один раз сказал, что живёт третью жизнь уже. Первая – это когда они с Урала смогли до Владимировки доползти живьём, вторая – это когда он остался только без глаза, а не забили в сильном артобстреле намертво. А третью жизнь в войну ему винтовка Мосина подарила. Он толком ничего не рассказывал. Знаю только, что безотказно сработала она, когда один раз уж очень крепко за жизнь свою бился. Не она бы, то и Паньку бы помнили по довоенным карточкам. Три штуки всего на стенке висят. Вон как, понял?

Я ещё раз ощупал всю винтовку от приклада до прицельной мушки и холодновато на сердце стало. Я тогда не догнал ещё, что это холодила кровь рождающаяся во мне чисто мужская страсть и любовь к оружию, оставшаяся до старости.

– Ладно, закрывай обратно, – я тоже стал сдвигать сено. – Поехали на Булочке бахчи объедем.

Умная и терпеливая лошадь была эта Булочка. Седла-то нет. А на неё надо взобраться как-то. Мы попробовали с земли взлететь на хребет. Но соскальзывали и валились в траву. А Булочка взяла и с умным лицом подошла к телеге и прислонилась к ней круглым боком своим.

– Вот, блин, как она догадалась!? – хлопал себя Шурка по ляжкам, сидя почти возле гривы.

– Мы, похоже, не от обезьян произошли, – вслух подумал я. – От лошадей. Фига с два бы нам обезьяна догадалась спину подставить и жизнь облегчить.

Я сидел и держался за Шурку. А он – за короткие уздцы. Тихонько шлёпнул Шурка Булочку кедами по бокам и тряхнул уздечкой. Поехали. Без седла я катался на лошади впервые и за часовое путешествие вокруг бахчевого хозяйства раз десять соскальзывал с лошади наполовину и трудно восстанавливался в исходное положение. Шурку тоже мотыляло в стороны. Но не свалились как-то. Повезло. Зато отбили себе всё, на чем сидели, всё что соприкасалось с довольно острым лошадиным хребтом. Хотя Булочка вполне упитанная была коняшка. Приехали мы к шалашу, потихоньку соскользнули с лошадки и пошли будить дедов, широко расставив ноги и слегка сгибаясь от неопределённых острых ощущений в определенных местах.

Деды храпели уверенно, устойчиво и слаженно. Разбудить их докладом сквозь брезент двери шалаша не выгорело.

– Слушай, Шурец! – тихо позвал я. – Пойдем глянем сколько там бражки у них. Как-то вот думается мне, что дежурить сторожами три дня будем мы с тобой.

Фляга была почти полной.

– Трындец! – определил наше ближайшее будущее мой деревенский друг.

Но обощлось. Панька с дядей Гришей вышли из шалаша свежие, как на свет народившиеся. Вдохнули глубоко воздух луговой, запашистый и терпкий, подставили лица прохладному ветерку предвечернему и занялись своими делами. Нас как бы и не было вообще. Только через полчасика, уходя поливать огурцы, капусту, редьку черную и тыквы, посаженные за толстой стеной подсолнуха, Панька, глянув на меня единственным умным и хитрым глазом, да посоветовал оставшиеся от строительства шалаша стволы осин и березок порубить топором, который лежит в телеге рядом с передним левым колесом. А потом сделать метрах в пяти от жилища закладку для багатицы, костра, значит. Вбить колья-рогатины по бокам и на них бросить толстый железный прут.

Прут прикручен проволокой снизу телеги. Это надо, чтобы воду вскипятить в бидоне жестяном. Чай, мол, потом заварим. И они ушли. Дядя Вася возле огорода с друзьями выкопали яму, краном опустили в неё бочку от старой «водовозки» и он постоянно заливал в неё воду из ближайшего озерка. Потом приладил какой то насос, который работал от аккумулятора. Изобретательский самопальный и доморощенный гений дяди моего легко позволил бы ему допереть до того, чтобы насос работал вообще без электричества. Но, видно, второпях создавал он конструкцию орошения, а потому поступил как средний по развитию технарь. Просто заряжал его регулярно от генератора бнзвоза и дед на поливе получал всё, что сажал. Причем в таких количествах, что хватало всей близкой родне. И нам, городским, тоже.

Вечером, когда стемнело и заскрипели цикады, когда между травинками стал прохладно сочиться сладкий аромат глубины земной и половина луны начала своё медленное плавание в океане небесном с одного края горизонта на другой, мы все занялись самым приятным. Едой, питьём и разговорами.

Прогорел костер и мы в живой ещё золе напекли картошки с полведра. Дядя Гриша прошлогоднюю прихватил. Напились до упора чая с плюшками бабушкиными. Деды влили в себя по паре кружек браги, а после всего этого все расслабились и легли вокруг костра боком на подставленные локти.

Прямо над головами, чуть не погасив костер ветром от крыльев, как призраки пролетели большие, совы.

– Неясыть бородатая, – как-то определил дед.

Вокруг нас всё время двигалась и летала всякая живность. Чуть поодаль, возле озерка, свистела с завыванием большая, видно, птица, свистели суслики и как дети маленькие плакали зайцы. Никто их не обижал. Просто они так разговаривают.

– А чего зайцы такие трусливые? – задал я вопрос коллективу. Как оказалось – глупый.

– Зайцы – ещё те звери! Бельтюки у их вроде косые, да? Ан нет! Это у них ноги разные. Правые длинше. Потому они по кругу-то и шарошутся, – засмеялся дядя Гриша. – Сами смирные, не нападают, но дерутся хоть с кем. И часто огарнуют даже больших зверей. Выигрывают. У нас один дурак поймал сетью зайца. Вытащил его за уши. Дружкам-охотникам показать ясыря(пленника) отловленного хотел. А пленный ясырьный заяц, вот те крест, извернулся, да забрухал задними лапами мужику пузо до самых кишок. А потом вырвался и замурил ходко. Токмо его и видали. Еле спасли мужика, лотоху ентого, в больничке совхозной.

– А сигает, однако, как! – вставил Панька. – Метра на три вверх почитай без разгону. Под фарами тикать могёт шибко ночью на дороге. Давишь акселератор, стрелка к восьмидесяти подходит на спидометре, а заяц чикиляет себе ровнёхонько и хрен догонишь. Бывалыча и мясо сырое они едят. Капканы зорят охотничьи. Так что, это только в сказках он такой миленький как плюшевая игрушка. А в жизни хоть и не волк, но зверь не слабый. Чумач ещё тот!

Дядя Гриша еле дослушал про зайцев до конца. На лице его, покрытом оранжевыми бликами от вяло горящего костерка, было крупными буквами написано, что пришла пора петь. Потому, что хорошо. Никто не поёт, когда плохо. Он откинул назад плечи, уперся руками позади себя в холодную траву и запел:

Ой, то не вечер, то не вечер,

Мне малым-мало спалось,

Мне малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиделось.

Ой, мне во сне привиделось…

Тут в дуэт своевременно вплёлся Панька с грубым вторым голосом. Пели они просто замечательно. Говорили, что у казаков душевно петь – от природы. Как у цыган. Панька тоже выбросил назад руки, выпрямился, освободил голос:

– Будто конь мой вороной

Разыгрался, расплясался,

Ой, разрезвился подо мной.

Ой, налетели ветры злые

Да с восточной стороны.

Ой, да сорвали чёрну шапку

С моей буйной головы!..

Песня была длинная и драматическая. Бражка не только помогала петь, но и будила потаённые чувства. Деды пели и костер высвечивал в трех их глазах маленькие слезинки, которые не скатывались по щекам, а замирали в глазах. Это и были нежные чувства суровых казаков, почти никому не видные. Слезинки выкатывались стеснительно и сдержанно. По-мужски. Они светились, жили отдельно от грубых крестьянских казачьих душ и застенчиво дрожали в ночном воздухе.

Пели они долго. Казачьи, само-собой, песни, которых мы не знали. А подпеть хотелось. Наконец они передохнули, выпили по кружке и с суровыми лицами исполнили «Летят перелетные птицы». Тут и мы с Шуркой вписались, хотя не знали всех слов. Но всё равно песня удалась.

А после этого все молча начали вспоминать каждый своё, то, что исподволь навеяли песни. Молчали так долго, что у меня первого силы сидеть как на поминках кончились.

– Панька, а Панька! Дед! А вот арбузов тут море целое. Мы же всю бахчевню объехали. Их в город свезут на базар? И почем продавать будут? Я пацанам скажу, чтобы ваши покупали. Больно вкусные. Сладкие. Маленькие, а куда вкуснее, чем нам в Кустанай из Ташкента привозят по пять копеек за килограмм.

– Ташкентские! – от души захохотал Григорий Гулько. После чего сказал, как отрезал: – Скуснее астраханских арбузОв не бывает в природе. Вот сюды забей себе, пацан! И вы ноне астраханские ели. Мы с Панькой тридцать, почитай, лет тому, когда с Урала-то ноги уносили, сховали и свезли всё. Неделю цельную гуртовали обоз свой. Забрали и семена от арбузОв. От нас там Астрахань была недалече, если мировыми масштабами судить. Посадили тут. Марь была, конечно. Неуверенность. Мы ажник чуток замельтишились, шугнулись. Думали, что не примет их эта земля. А оно вон как обернулось. Потом с первого урожая семян собрали прилично, со второго. Совхоз вон сколько земли отмерил нам. И дыньки-колхозницы местные садим. Тоже растут. АрбузЫ, правда, размером да весом не выходят как под Астраханью да на Урале. Но вкус тот же.

– А арбузЫ эти мы не продаем,– Панька скрутил «козью ногу» и задумчиво затянулся. – Я тогда ещё прежнему директору совхоза, царствие ему небесное, затесал мысль, что люЯм нашим надо радость нести, подарки делать, коли уж власть у нас ради народа существует. Золотых побрякушек да автомобилей мы всем подарить не могём пока. Не поспело время это. А по мешку арбузОв астраханских местного изготовления – запросто можем завезти в каждый дом. И все три директора, которые правили пока мы тут живём, ни разу и не пробовали наше арбузное производство прижучить. Наоборот. В запрошлый год вон ещё три гектара добавили. У нас две тысячи человек, если детишек не считать. И всем в достаток хватает. Даже бабе Стюре твоей в город свозим. Солит она их.

Я вспомнил солёные с капустой вместе бабушкины арбузики и сглотнул слюну. Безусловный рефлекс сработал.– Люди-то довольны как! – закончил повествование дед. – Оно-то да. АрбузЫ вкусные. Но не в арбузАх дело-то. В уважительности совхозной к людям своим дело. Настоящей, не для отметки в райкоме партии. Там, кстати, ни хрена про это и не знает никто. Директор наш не говорил никому. А и на фига бы? Дело наше, семейное, Владимировское.

Сейчас позволю себе небольшое отступление для некоторых уместных тут разъяснений.

Обратите внимание: удивительная была речь у стариков наших. Они и свой привычный казачий говорок естественно вплетали в простую крестьянскую речь. И матюгались безбожно, но беззлобно, не вкладывая в матюги ругательного смысла. А просто соединяли один способ изложения мысли с разными другими. Они читали много всяких газет и книжек, что не было чем-то необычным. В деревне нашей очень многие читали всё почти так же, как городские. Газеты, журналы, книги. Панька и детей своих приучил читать. А они потом выросли и все почти, кроме младшей Валентины, получили высшее образование и трудились на уважаемых интеллигентных работах. Потому временами и Панька, и родственники его излагали вполне уместно свои мысли, цитируя заученные большие фрагменты статей газетных, политических лозунгов и философских изречений, или книжек мудрёных. Выходило, со стороны наблюдая, что деды наши держат руки на пульсе всего самого актуального и современного, знакомы с философией и вообще могут свободно говорить на нескольких русских языках. На матерщинном, на простонародном, а также почти литературном, на родном казачьем и городском, в меру культурном. Лично я за долгое время общения с ними и сегодня довольно квалифицированно и свободно говорю минимум на пяти русских языках. Что временами шокирует родных и близких. Ну вот. Конец отступления

– Ты, Павел Иваныч, про корейцев забыл сказать, – дядя Гриша тоже свернул цыгарку и зашабил с удовольствием. – Их, когда сослали с мест родных в наши края, то они у совхоза зАраз землю запросили под лук да морковку. Ну да, не спорю, они продают своё. В город таскают. Но по мешку лука в каждый дом осенью завозят. Дарят. Потому как люди они не только трудящие, но и добрые. Порядочные. И ведь ничего за свои подарки у правления не просили никогда. Живут, как могут в своём закутке возле околицы. Сейчас у них уж домов сорок, не меньше.

Панька почесал под повязкой место, где когда-то имел глаз и вспомнил.

– Немцев, Гришка, поволжских, переселили к нам, помнишь когда? Только война началась. Вот как построили они во Владимировке свою игрушку-деревеньку, аккуратную да чистую, всю в цветочках, и сразу пошли в правление. Под них конкретно свиноферму сделали. Потом ещё одну. Потом ещё. Сейчас их три. Колбасный цех сделали. В городе хорошие сосиски днём с огнём народ ищет, а у нас их девать некуда. А окорока! А сало копченое, слоистое, сырой и сухой засолки! Работящий народ – немцы. И честный. Не схалтурили ни разу.

Всё, что они в наше сельпо сдают – полный обгимахт. А вот на Новый год и они детям нашим всем, которым до десяти лет исполнилось – тоже бесплатно развозят в каждый дом по ящику с колбасами, сосисками и салом всяким.

– Ну, так идём, значит к коммунизму, – сказал я, не успев подумать.

– Не идем мы никуда, – Панька поморщился. – Из головы выплюнь глупости всякие. Доброта, порядочность и уважение к людям честное, не показное, оно не имеет отношения к капитализму, социализму, коммунизму… Это всё от души, от совести идет. У любого народа совесть есть и честь своя. И тот народ, который уважает себя, который совестливый, не надо заставлять или упрашивать делать другим добрые дела, не требуя взамен ничего. Он сам тратит на других и совесть свою и честь и добро. Так и должна быть устроена хоть какая жизнь. Хоть где. Не только у нас.

– А что, только у нас во Владимировке люди добрые собрались? – хмыкнул Шурка.

– Да нет, конечно, – дядя Гриша сказал и задумался. Потом не очень уверенно закончил: – Так должно быть. По-божески. По совести. И есть, конечно. Но Земля большая. И социализм с коммунизмом не везде приспособился. Не у всего народа. Вот чего жаль. Социализм, он не даёт развиться грехам смертным. Жадности, зависти, гордыне. Вот победит коммунистическая сила везде – будет во всем мире как у нас.

Мы ещё долго говорили о чем-то похожем. О честных правилах житейских, о милосердии и несовпадении человеческих помыслов и представлений о чистоте жизни.

Я до этого дня и представить себе не мог, что мои родные, простые работяги, битые не раз судьбой до полусмерти, имеют философские взгляды на существование и могут рассуждать почти как ученые о сути хорошего и плохого. И о смысле жизни, который никак не удаётся понять, потому как не везде жизнь бежит в одну сторону и несёт на себе только доброе и светлое.

Мы с Шуркой пошли спать под телегу. На травку. И пока не уснули, думали о том, что услышали. А деды наши тихо спели ещё пару песен казачьих. И, видно тоже задумались над тем, что давно уже знали и испробовали. А, может, и уснули. Как-то незаметно ночь уже медленно перетекала в близкое утро. И костёр наш погас…

Ровно половину следующего дня с шести утра Мы с Шуркой выполняли самое ответственное поручение дедов. Обошли всю территорию бахчей с бумажкой и карандашом химическим. Слюнявили его и как чернилами записывали количество арбузов на каждой делянке. Считали маленькие и целые, отрывали подпорченные и подгнившие, больные, бросали их в мешки, поправляли ползущие друг на друга плети с большими листьями, чтобы они не застили арбузикам солнце. Потом относили порченные арбузы подальше, метров за сто, высыпали их там и оставляли пропадать окончательно на жаре. Мы три раза сбивались со счёта, потом додумались писать на арбузе цифру, его номер порядковый, втыкали возле него прут, которых наломали штук двадцать с ближайших к бахчам кустов. И вроде бы пошло дело. Подсчитали почти точно. Росло и наливалось сладким соком двадцать четыре тысячи триста двадцать восемь арбузов. Шурка записал цифру внизу на листке, а я на ладони. Правда, раздавили мы нечаянно на ходу штук двадцать, не меньше. Бродить по арбузному полю не такое уж простое дело. Иногда просто не видно, куда наступать.

Доложили Паньке, бумажку дали, а я для верности ещё и ладошку показал.

– Слышь, Гриня! – крикнул дед дяде Грише, который осматривал подсолнечный глубокий частокол. – А на ентот год пошибче выходит урожай.

По мешку в каждый дом закатим точно. Нам с тобой и Васькой где-то по три, да в город Славкиной бабушке тож три мешка посолить-поквасить будет. Ну, потом точнее прикинем, когда созреют. В прошлом годе арбузОв с мяч футбольный размером половина почти была. Так что, мешков, глядишь, и поболе надо припасать. Где брать? Нашить, что ли? Купить в сельпо три рулона мешковины, да пусть Фрося, Стюра да Валюха Васькина, дочка моя младшая, пошьют. Машинки у всех добрые старые «Зингеры», какие я им всем пять лет назад на восьмое марта сгоношил. Валька, так вообще – полог брезентовый мне сшила из шести кусков, да обметала. Вот я им такое и пропишу задание-то. Ага.

– Панька, ну а нам чего дальше считать или, может, поливать? – присев на корточки отвлёк я деда. – Руки-ноги чешутся, работу ждут.

– Та не бреши уже ты! – крикнул по пути от подсолнухов Григорий Гулько, утопая копытом протеза в рыхлой земле бахчей. – Ничего у вас больше не чешется? Работать они хочут! Ишь, передовики! Свободны на сегодня!

– Вон, идите, сок березовый подоите с больших деревьев, где не вся листва проклюнулась. В новоростах-то сок прошел ужо. Бидончик ентот возьмите, люминевый. – Панька показал пальцем куда нам идти. – А поработали вы дельно. Уважение вам от нас. Да вечера гуляйте. Корзинку возьмите тож. Грибов синявок полно ентой весной. Костяника опять же. Тоже штука. Нам чуток принесёте – не обидимся.

Мы всё взяли и пошли в лес. Освобожденный от рабочих забот и боязни не точно выполнить указания деда, я стал видеть окружающую действительность, слышать сотни всяких звуков и чувствовать аромат светлой жизни природы, исходящий от всего живого. А неживого нет ничего в природе. Даже старые, разваливающиеся на щепу пни, живут, потому, что из глубины, из-под чёрной земли сквозь плотный ковер трав и прошлогодних листьев прорываются на белый свет сильные, настырные ростки от расползшихся по сторонам и ещё не умерших корней бывшего дерева. Я шел в лес по перламутровому от молодого пушистого ковыля лугу, стараясь не наступать на отцветающие поздние маки, у которых уже отогнулись к земле потемневшие и больше не алые лепестки. Я обходил высокие белокурые букеты луговой ромашки и цветущие неестественно белыми листиками кусты вишарника, убегающего чередой с луга в глубину леса.

Через меня перепрыгивали, задевая за плечи и волос, огромные кузнечики с розовыми изнутри крылышками. Падали сверху и неожиданно зависали над желтыми шариками ещё не распушивших причёску одуванчиков большие чёрно-желтые бабочки с фиолетовыми разводами на крыльях. Низко над травами и цветами летали с трескучим шумом коричневые толстые жуки, а над ними, расслабив длинные острые крылья и растопырив раздвоенные хвосты парили быстрые ласточки. На секунду они снижались, забирали клювами жуков и улетали в лес, на ветки. На обед.

Разнотравье притянуло к себе столько диких лесных пчёл, что перед самым лесом мы с Шуркой остановились и посмотрели друг на друга.

– Продеремся через эту пчелиную армию? – засомневался Шурка.

– Так уже ходили недавно сушняк рубить. Мы их и не заметили. А они нас. Плевать на нас пчёлы хотели. Нужны мы им! Им цветы нужны. Сам не наступишь, они отвлекаться от работы не станут.

Я пошел дальше, огибая цветы с пчелами и ещё какие-то одинокие стебли с небесно-голубыми большими цветами, над которыми висел аромат шоколадных конфет. В лес мы вошли под аккомпанемент неслаженного хора птичьего. Птиц на каждом дереве, похоже, было по десятку, не меньше. Некоторых можно было разглядеть. Маленькие и побольше, серые, пестрые и голубоватые с оранжевыми грудками и хохолками на голове. Черные и сизые, с длинными синими раздвоенными клювами, а еще с красными, похожими на нос Деда Мороза. Они перелетали с дерева на дерево и постоянно переговаривались. Шум от них стоял такой, что мы с Шуркой кричали друг другу то, что хотели сказать. Хотя шли друг от друга в двух метрах. Прошли мы березовую полосу и попали в осинник. И стало тихо. Сюда птиц почему-то не заносило. Наверное, потому, что трава тут была пониже, редкая, и живности мелкой, козявок и жучков не видно было вообще.

– Эй, глянь! – Шурка вытянул руку и пальцем ткнул под толстый ствол метрах в пяти.

Ну! – сказал я, но ничего не заметил и пошел поближе. Рассмотреть

-Дурак ты! Куда!? – Шурка схватил меня за рукав и оттащил назад. – Смотри прямо под ствол.

И я увидел наконец. Большая серая с бежевыми узорами по всей спине змея уползала от ствола вглубь леса.

– Гадюка?

– Она, зараза, Сама не нападет, но рядом лучше не проходить. Испугается и хватанёт. Лечиться долго потом. Если успеешь до больнички доехать. А мы на Булочке не успеем точно. Пошли обратно. В берёзовый колок. Грибы поищем, – Шурка повернулся и быстро, глядя под ноги, пошел из осинника, а я за ним, след в след.

В березовом лесу мы пробыли часа два, набрали примерно две кружки сока, корзинку грибов и совсем немного костяники. Деды хлебнули по глотку, похвалили сок, нас и грибы.

– Костяника не поспела ишшо, – выплюнул ягодку дядя Гриша. – Но грибная поджарка на ужин будет знатная.

И точно. Грибов этих вкусных необыкновенно мы наелись так безрассудно, что ночь спали не целиком, а с перерывами на забеги в темень, но именно туда, где днём видели большие лопухи.

А утром в девять приехал дядя Вася и сказал, что мы с Шуркой вертаемся домой.

– Тебе задание. Бабушкиных коз попасти после обеда на лужайке возле нашего ближнего колка. Там трава нетронутая. А бабушке надобно в город ехать. Ей сегодня с утра домой пенсию принесли. Поедет покупать деду Паньке электрическую бритву на день рождения, который уже вот-вот. Через две недели. Я её в город и закину.

И мы поехали. Шурка вышел прямо возле начала нашей улицы, а мы дальше погнали. На МТС. На собрание по итогам месяца.

– Там быстро всё будет, – сказал дядя Вася. – А потом поедем позавтракаем. Я после этого мотнуся в город с бабой Фросей, а оттуда в Семиозёрку. Они нам кое-какие запчасти должны отдать. И сразу обратно. А ты до вечера, до сумерек с козами попасешься заодно, травку пощиплешь.

Юмор я оценил и смеялся до самых ворот на МТС. Хорошо, когда весело и радостно. А что? Два дня пролетели как в сказке какой! Много увидел, сделал и послушал. И всё на пользу. Здорово.

В воротах МТС стояла тётка с блокнотом и записывала приезжающих.

– Хлопчик с тобой будет на собрании, Василий? – мимоходом поинтересовалась она, записывая номер машины.

А то! – ответил дядя мой и воткнул первую передачу.

Мы въехали в новый для меня мир рабочих людей, техники, станков и разных машин. Где всё не так, как на бахче или нашей улице. Где происходят запредельно загадочные для меня события: собрание в честь победителей социалистического соревнования. И одно из них сейчас мне посчастливится увидеть и услышать.

Как прекрасно текла жизнь. И как легко и радостно мне было по ней плыть к счастливому, естественно, берегу.

Глава двадцать восьмая

Ой, многие из нынешних стариков в детстве своём, в пятидесятые и первые шестидесятые годы, уверен я, никогда не попадали хоть на какое-нибудь городское или деревенское производство или в любой ремонтный цех. Не были никогда на фермах и даже в советских учреждениях. Потому никто из них не может верно представить себе, ориентируясь только на собственную бытовую жизнь, что же это такое было на самом деле – социалистический труд. Газеты наши, радио, да и подоспевшее позже телевидение, конечно же, ретушировали его, подкрашивали, сочиняли про социалистический энтузиазм волшебные сказки. Но потрясающе другое: реально украшать-то и приходилось самую малую малость. Скорее, для пущей важности и хвастовства перед проклятой буржуазной заграницей.

А я своими глазами видел как работают строители коммунизма. Да, не я же один. Вспомните все, кому довелось хоть и не оценить, но просто увидеть труд работника, действительно вдохновленного тем, что светлое будущее делает вместе с остальными и лично он. Что он не винтик № 564398613 в машине, как обожали обзывать рядовых рабочих диссиденты. А именно он, и на него похожие, приближают обещанный коммунизм, который советский народ построит своими руками. Сегодня, конечно, любой тридцатилетний может справедливо издеваться и смеяться над наивностью той политики и трудового населения. Но, поверьте, на девяносто процентов СССР в то время состоял из людей, живущих искренней уверенностью в завтрашнем дне и в удивительном светлом будущем – коммунизме. Как это удалось сделать коммунистам – вот абсолютно неразгаданная сегодня загадка. Но у них получилось. И с середины двадцатых до середины шестидесятых скептиков и полностью отвергающих социализм почти не было. Основной народ, большинство простых людей, не просто верили в коммунизм, а искренне изо всех сил старались работой своей помочь стране до него добраться.

Это уже позже, с начала семидесятых, когда жизнь на глазах становилась тяжелее и хуже, родилось и недоверие к призывам прежним, к соревнованию трудовому, в котором побеждали не лучшие, а выбранные парторганами. Им создавали особые условия, обеспечивали всем новым и лучшим, тащили за уши вверх и делали из них героев, как в тридцатые «сделали» Андрея Стаханова Алексеем, но ошибку исправлять незачем было. Пойдет и так. Не это же главное. И подняли его выше всех трудящихся, не только шахтёров. Он был первой «звездой». Ещё Паша Ангелина, в КазССР – Камшат Доненбаева. Много было, не стану перечислять. Из хороших трудящихся делали почти богов, они уже и не работали почти, а исполняли роли Героев на форумах, пленумах, в президиумах и за рубежом.

А вот так скоренько и неотвратимо труд начал обесцениваться, соревновательность стала проформой, нужной только для отчетов с приписками. Потому именно энтузиазм народный и превратился в ироническое отношение и к строю, и к обещанному светлому будущему. Но это было потом. И я об этом не пишу. Моя тема – пятидесятые и начало шестидесятых. Я рос тогда. Мне было едва за десять. И я передаю свои детские впечатления. Детское чувство той эпохи. Я не пишу профессиональное историческое исследование, которых по-научному сотворено навалом и без меня.

В общем, возвращаемся в моё детство.

***

Мы проехали в самый конец двора МТС. Навстречу нам шли люди со своих рабочих мест. Кто-то на ходу протирал руки и лицо большой чистой тряпочкой. Стирал следы мазута, машинного масла, копоти и солярки. Некоторые, не останавливаясь, отряхивали с комбинезонов металлические опилки или стружку от дерева. Почти все на МТС – мужики. Форма на всех имелась всего двух видов – спецовки и комбинезоны. Под ними обязательно были рубашки. У кого в потаённую мелкую смушечку, у кого – в крупную и мелкую клетку. Но рукава все без исключения закатывали чуть выше локтя и кепки носил весь мужской коллектив, причём козырьком назад.

Дядя Вася пошел в контору какую-то бумагу выписать, а мне посоветовал не парить зад на сиденье, а погулять по МТС, в цеха всякие заглянуть, машины разные посмотреть. А через двадцать минут приходить и садиться незаметно на пустой стул сзади, когда все рассядутся напротив стола. Он был покрыт торжественным красным материалом, с графином посередине и стаканом в подстаканнике, да с кипой всяких красных и золотистых треугольных лоскутов, обшитых тесьмой, которая заканчивалась как петля. За неё можно треугольник или всё время держать, или на что-нибудь повесить. На столе том, но по другую сторону графина, лежала, придавленная сверху пресс-папье, не очень высокая стопка каких-то красивых бумаг похожих на почетные грамоты, какие я видел на стенах в комнатах дядь Васиного дома. На самом краю выделялся матовым солидным отливом медный или бронзовый колокольчик. А позади него – флаги из кумача и бархата. Они были вставлены в специальные маленькие флагштоки и на одном из них я издалека прочел крупные золотистые буквы «Переходящее красное знамя»

По всему, что происходило вокруг стола и стульев, было понятно, что сейчас произойдет что-то очень нужное, важное и долгожданное. Пока я ещё не нырнул ни в какой цех и успел легко заметить на лицах многих работяг волнение, которое они пытались погасить шутками, подколами и криками типа: «А Прошкин где? Опять опаздывает! Ему же отчет по кузнечному делать. Вот пентюх!»

После чего все смеялись, притворно возмущались и двигали стулья так, чтобы было и сидеть удобно, и встать если попросят. И чтобы было видно всё, что произойдет возле стола.

– Закревский вымпел возьмет, а ты долдонишь, что я, – ко мне приближались двое в комбинезонах. Шли они мимо меня к месту собрания. Разговаривали мужики громко и возбужденно. – Нам семерым дали по одинаковому участку вспахать. Помнишь, какая земля была второго мая, когда мы вышли? Тяжелая была земля после апрельских дождей. Я перепахал хорошо. Это да. Колька на полдня от меня отстал. А землю поднял тоже отменно. Так потом же комиссия участки ещё раз промерила и качество отметила. Вышло чего? А того, что у Кольки участок оказался на четыре гектара больше. Как они поначалу размечали – хрен докопаешься теперь. Но факт есть факт. Мой размер участка он перепахал почти на день раньше. Во как! Эх, блин, жалко!

Я пошел за ними, чтобы дослушать. По мне так без разницы – на полдня ты раньше дело сделал или позже на день. Сделал же. А спешки нет никакой. Сеяли-то потом отдельно. И никто на сеялках думать не думал: чего тут на полдня раньше вспахано, чего позже. Странно вообще.

– Ладно, – успокоился расстроенный тракторист. – Вот осенью зябь подымать будем под яровые, сорняки, стерню убирать, да влагу собирать-копить, вот тут я Закревского и сделаю. Заберу у него вымпел.

– Надо забрать, Витя! – второй горячился, аж подпрыгивал на ходу и в глаза Вите заглядывал ободряюще. – Наше звено, почитай, четыре года подряд первое место держит в соревновании. Все уже привыкли, это раз. А, акромя того, ты на тракторе – зверь-человек. Стаханов местный, не меньше!

– Стаханов – шахтёр, – Витя похлопал товарища по спине. – Я там у них в забое быстро спекусь. Вперед ногами вынесут.

– Ну, Стаханов на пахоте тоже геройство не выкажет. С-80 – трактор с норовом. Подход к нему нужен и ум особенный, чтоб рекорды бить. Тут такие как ты нужны.

Витя обнял товарища и они двинули к месту собрания. Ускорились.

Я становился. Дяди Васи ещё не было около кумачового стола с колокольчиком, да и остальные подтягивались по двое-трое, но степенно, никак не показывая интереса к разнообразным наградам и результатам торжественного заседания. Рассаживались с ленцой, тихонечко подводя под себя стулья, смеялись над собственными шутками и продолжали кто ветошью, кто простой ситцевой тряпочкой убирать с рук и лиц следы грязной, пыльной, однообразной и в общем-то довольно тяжелой работы.

Я пробежал немного назад к двери металлической между кузнечным и слесарным цехами. За дверью огромное место отдали под машинный двор.

Высокий забор как-то удерживал внутри двора все запахи. Они через него не перепрыгивали и все висели в воздухе. Мне здесь удалось побывать сотню раз минимум. Машину мы всегда тут на прикол ставили. И тянуло меня на машдвор не изобилие тракторов, комбайнов, грейдеров, экскаваторов, подъемных кранов и всяких простых машин – грузовиков да бензовозов с водовозками. Меня тянула сюда эта густая почти ощутимая на ощупь смесь множества невероятно вкусных запахов. Солидол, бензин, масло, не остывшие ещё от беготни шины, горячие пока двигатели, тормозная и гидравлическая жидкость, выползающие из открытых окон машин запахи пота, дешевого одеколона и давно выкуренных папирос. Я рос вместе с этими запахами. Каждый год с весны до осени они были для меня такими же желанными как запах парного молока, картошки, запеченной в костре до красноватой корки, как воздух бабушкиного коровника и лампадного масла, который никогда не выветривался из горницы с пятью иконами в красном углу. Мне зимой всех-всех этих запахов не хватало. Я жить не мог без них и, вероятно, ближе к весне на лице моем отпечатывалось страдание , тоска по деревне.

– Ну, школу закончишь, уезжай во Владимировку, раз так тебе любо там, – отец говорил серьёзно, чем очень настораживал маму, которая видела меня студентом педагогического института нашего, а затем – учителем английского языка. – Отучишься на курсах шоферов или комбайнеров и живи да радуйся. Работа мужская, серьёзная. Да и деньги платят приличные. Если научишься вкалывать без жалости к себе.

А я в двенадцать лет, в прошлом году как раз, расхотел быть летчиком. Непонятно как это случилось. Но вот проснулся как-то утром и чувствую, что пропало напрочь желание летать. Попробовал насильно вернуть его, убедить себя, что я рожден для полётов в воздухе. Ни фига не вышло. Как корова языком слизала долгую и прочную страсть мою к небу.

– Ты правильно говоришь, па, – согласился я с отцом. – Моя жизнь – это только деревня.

Мама промолчала. Бабушка поднесла фартук к губам и стала смотреть в окно. Это она так волновалась. Беззвучно.

В общем, надышался я вдоволь машинным духом святым. Посидел по минутке в кабинах тракторов и на рулевом мостике комбайна, потягал вхолостую разные рукоятки экскаватора на гусеницах и пошел обратно. Заглянул в кузнечный цех. Там наркотически притягивал к себе привкус острой приправы у распалённых мехами углей, щекотало какие-то центры в мозге расплавленное железо, которое с удивительно сладким запахом остывало после минутной выдержки в холодной воде. Даже молот и наковальня, постоянно имеющие дело с расплавленным металлом, сами хранили в глубинах своих дурманящий аромат гаснущего огня. Походил вокруг, потрогал руками всё, что мог. Душа моя отдохнула. Я побывал на трудовом посту ценных в любом деле, где есть металл, кузнецов.

Время ещё оставалось. Ноги понесли меня через двор в столярку. Там выдалбливал что-то стамеской один всего мужик. Зимянин Ваня. Остальные ушли уже.

– Ты чего, Славка? – оторвался от долбёжки Ваня Зимянин. Знали меня по имени в цехах и на машдворе все. Я же всегда был с дядей Васей, ходил с ним по цехам выправлять или менять детали всякие. А кроме того дядя мой так беззастенчиво захвалил меня за поездку с ним на каспийские луга, так живописно описал мои шоферские навыки и взрослое в девятилетнем возрасте обращение с большой машиной. Сказал даже, что я сам ехал более ста километров по проселку, по хлипким степным дорогам. Что не снижал скорости даже ночью с фарами и с дороги не сбился. А он, сам дядя Вася, спокойно спал. Поэтому, наверное, на МТС меня считали своим. Я помогал многим что-нибудь делать, пока мой дядя бумаги всякие оформлял. Отчеты, справки, путёвки на завтра. Один раз даже попросили покрутить рукоятку «кривого», как его все называли, стартёра, которая вставлялась спереди мотора в отверстие. Я раз крутнул неудачно, второй тоже. Чуть руки не отбил себе. А с третьего раза завел-таки. Шофер погазовал, потом вышел и руку пожал. Как большому. Опыт-то был уже у меня. На бензовозе часто рукояткой заводили. Крутить после коротких остановок приходилось. Когда движок ещё не остыл. Хотя, вроде, и неплохой был стартёр.

– Не, ничё, – я сел на горку крупной стружки от шерхебеля, набрал её две горсти и приложил к лицу. Это была березовая стружка. В ней кроме холодного привкуса смерти живого дерева остался и пахнущий след бежавшего от корней ещё недавно сока, и деготь чувствовался, даже запах листвы, которой тоже давали жизнь корни. – А ты чего на собрание не идешь?

Ваня помрачнел, взял стамеску, киянку и продолжил долбить. – Меня на месяц исключили из соревнования. Пил я пять дней. На работу не ходил вообще. Девку у меня увели. Паскудник один известный тут. Сманил как-то. Я и загулял. От расстройства.

– Ненадежная девка, значит, была, – сказал я умные, по-моему, слова и горсть стружки затолкал в карман .

– Малец, а угадал, – Ваня засмеялся. – Сейчас и я это понял. А то бы женился на шалаве. Всё всегда делается правильно. Волею Господа нашего.

– Верующий? – спросил я на прощанье, потому как медный или бронзовый колокольчик выдал проникновенную чистую громкую трель, после чего пластинка на радиоле конторской через громкоговоритель бодро заиграла «Марш энтузиастов»:

– Нам нет преград ни в море, ни на суше,

Нам не страшны ни льды, ни облака.

Пламя души своей, знамя страны своей

Мы пронесём через миры и века!

Я выглянул из цеха. Народу было много. И все стояли.

– Да неверующий я! – крикнул мне вслед Ваня. – К слову просто вспомнил. Маманя моя так всегда говорит. На всё, говорит, воля Божья и всё на свете делается как установлено волею Господа нашего.

– Маме привет! – крикнул я в ответ и побежал на собрание, на ходу выискивая свободный стул. Увидел. Подбежал. Сел. Не видно было ничего.

Наконец марш отгремел, динамик выдал положенное шипение от иглы, бегущей по пустым дорожкам. После этого радиолу вырубили и рабочие сели. Они покашливали, гудели невнятно и ждали. Наконец вышел секретарь партячейки МТС, начальник, а за ним и председатель профкома Ситников, который два года назад дал дяде Васе путёвку на курорт в Пятигорск. За это его наша семья сильно зауважала. Отдохнули они с женой Валентиной Павловной прекрасно. Хотя дело было после уборки. В ноябре.

– Подводим итоги социалистического соревнования за май месяц по бригадам, звеньям, цехам, а также оцениваем индивидуальные успехи и присуждаем премии отличникам производства и подсобного труда, – начальник выдохнул и тронул за плечо секретаря партячейки.

Секретарь начал издалека и, плутая в партийных заклинаниях и лозунгах, едва не утомил народ.

– Все вы, конечно помните, – сказал он бодро, – выступление Никиты Сергеевича Хрущева в 1957 году на зональном совещании работников сельского хозяйства областей и автономных республик СССР. Как сказал тогда глава КПСС: советский народ должен "догнать и перегнать Америку" по всем экономическим показателям и построить коммунизм к 1980-му году.

– Помним! – крикнули спереди. – Переходи к главному.

После чего секретарь ещё минут двадцать говорил всяческие замысловатые фразы, смысл которых сводился к тому, что без руководства нашей мудрой партии и лично Хрущева Никиты Сергеевича не росла бы не только пшеница, но и куры бы не неслись и на баранах шерсть не росла. Закончил он под нетерпеливые аплодисменты:

– Слава труду!

– Да здравствует Коммунистическая Партия!

– Ленин и Партия – близнецы братья!

– Партия – наш рулевой!

– Решения партии – в жизнь!

После этого бодрящего вступления секретарь солидно сел возле колокольчика и затих, глядя бессмысленно вглубь сидящего коллектива.

Председатель профкома стал объявлять победителей, распределять и вручать вымпелы с грамотами. Большой бархатный вымпел, предназначенный победителю социалистического соревнования среди трактористов получил к великой радости всех трактористов тот самый Витя Малышев, чей разговор с товарищем я случайно подслушал. Он-таки выиграл у Закревского. Витя принял вымпел бережно выпрямленными руками, потом прыгнул на свой стул, поднял вымпел над головой, поцеловал краешек его и крикнул «Слава КПСС!» Потом три раза повторил « Ура!» Все аплодировали ему от души. Громко и долго. Коля Закревский пробрался через три ряда, пожал ему крепко руку, приобнял и сказал громко:

– Виктор – мастер! Уважаю. С такими мы быстрее к коммунизму придем! Но вымпел этот на зяби я у него заберу!

Народ захлопал в ладоши ещё громче, кто-то засвистел, а с последнего ряда пожелали, чтобы все работали ударно и на совесть как Малышев и Закревский.

Радости на лице Виктора, как и на лицах всех трактористов, было написано так много и смотрелась она так красиво, будто писал её коллектив выдающихся художников современности.

Дальше я помню только искреннюю радость всех за всех, кто получал вымпелы, грамоты, премии, а в особенности за то, что флаг «Предприятие коммунистического труда» вновь, как и в последние три года, остался в МТС.

Дядя Вася получил грамоту «За выдающиеся показатели в работе за май 1962 года» и премию – пятьдесят рублей. Огромные деньги. Он не подпрыгивал, не целовал грамоту, а принял всё достойно. С легким поклоном и пожиманием рук всем начальникам. Ему было не впервой.

Потом всё закончилось. Радиола ещё раз сыграла «Марш энтузиастов» и все разошлись, довольные. Хорошо поработали в мае. Потому и награды, разные, конечно, но получили почти все. Кто получил грамоту или вымпел, шел в контору, брал там газету, складывал её вчетверо и грамоту помещал внутрь. Чтобы не мялась. Вымпелы аккуратно сворачивали в трубочку и тоже закатывали в газету. Чтобы не испачкать. Пока награжденные этим увлеченно занимались, дядя сунул мне в руки грамоту и посоветовал держать её за два конца.

После чего мы потихоньку прошли мимо оживленной ещё оравы трудящихся МТС, сели в свой бензовоз и сбежали. А все оставшиеся вскоре должны были начать чисто символически «обмывать» добытые в поту и трудовой отваге награды. Затягивалось мероприятие обычно до полуночи. А мне уже пора было приступить коз бабушкиных выгуливать. Дядя Вася спешил забросить бабу Фросю в город и шустро ехать в командировку за двести километров от Владимировки. В Семиозёрное за обещанными и очень нужными запчастями. Вот, собственно, полдня и ушло на всеобщую трудовую радость. А дальше надо было зарабатывать и свою. Личную.

С козами мне общаться нравилось. Они жутко умные, игривые и послушные.

Я взял за рога главную среди десятка подружек, Зинаиду Сергеевну, названную так в честь нашей училки по географии. Она была ещё та коза. Взял, значит, я её и медленно повел из загона на улицу. Остальные девять стройной очередью с удовольствием пошли за нами. Потому, что не впервые. Козы прекрасно знали, что идем мы дружно и весело на лужайку лопать витаминную свеженькую зелененькую травку вместе с цветочками и молодыми листочками с окружающих кустарников.

– Гляди, Славка, чтобы они за лужок не сбегали. – Баба Фрося произнесла громкое наставление уже из кабины бензовоза. – А то не соберешь потом. В девять, как смеркаться начнет, домой гони. Я часам к десяти вернусь вечером. На последнем автобусе приеду. Коров подоить успею.

Дядя Вася прибежал из дома, через дорогу от нашего, с бумажным кульком из магазинной бумаги. Её никогда не выбрасывали, а заворачивали в неё по случаю что-нибудь своё. Бумага была прочная, надежная, хоть и не красивая. Сейчас дядя мой взял дома «тормозок». Еду какую-то в дорогу.

И мы разошлись. То есть, разошлись с машиной я и козы. А они с нами на бензовозе разъехались.

Лежал я на травке лицом к небу и думал о многом. О дружках своих городских. Парятся, несчастные, в окружении горячего от солнца асфальта. А может, наоборот, прохлаждаются в Тоболе на нашем обрыве. О девочке думал своей, которую любил, по-моему. Она, наверное тоже уехала в деревню маленькую возле Борового. В деревню Озерную. И хорошо ей там, как мне во Владимировке. А это меня радовало. Вот вернемся к осени и я ей, видимо, скажу всё-таки, что влюбленный я в неё. А то живет и не знает главного. К руке моей была привязана длинной верёвкой главная коза Зинаида Сергеевна. На шее у неё болтался колокольчик, который звенел и тогда, когда она голову наклоняла, и когда поднимала. А остальные от неё далеко не уходили. Пока веревка не натягивалась, я мог вообще на них не смотреть. Все паслись культурно и аккуратно. Рядом. Лежал я и вспоминал всякое-разное. Собрание сегодняшнее. Я раньше на такие торжества не попадал. И было мне так приятно от того, что рабочим людям нравится соревноваться и побеждать. По спорту я уже убедился в том, что победа или даже призовое место в тройке очень укрепляет дух, уверенность и производит внутри тебя силу. Всякую. Физическую добавляет и моральную. То как раз, что хоть кому надо иметь в достатке, а лучше вообще в избытке. Не помешает. Провалялся я так на солнышке, вздремнул даже, но успел, тем не менее, много ещё передумать всякого. А потом смеркаться стало. Я дернул основную козу за веревочку, поднялся и слегка потянул её на себя. Коза напоследок отщипнула большой пучок травы, пошла ко мне, а остальные, тоже прихватив полные рты травки на дорогу, пошли за нами. Хорошо, легко и спокойно пасти коз. Я загнал их в стойло и пошел в дом. Панька, похоже, был в пимокатной. Оттуда слышались глухие удары деревянного молотка по полусухим валенкам, которые дед молотком подгонял под вставленные в валенки колодки. Я сунул руку на полати печные, нащупал большой кулёк с табаком, отсыпал себе на три примерно закрутки. Потом за сундуком взял один из старых численников за пятьдесят восьмой год, оторвал четыре листочка и пошел к огородчику малому, где можно было спрятаться за две прижатые боками бочки и спокойно покурить. Расслабиться.

Бабушка приехала, как и собиралась, к десяти, Панька пришел из мастерской, Шурик вернулся из Рудного. Он всегда поздно приезжал. Работа электрика – до семи. Ну и восемьдесят километров с пересадкой в Кустанае с автобуса на автобус. Пока поужинали, пока поболтали каждый о своём, да друг дружку порасспрашивали, как день прошел, он и прошел. Бабушка помолилась на все пять образов, дед покурил на завалинке, я недолго книжку почитал. Из города привез. И не помню сейчас – какую. Шурик ушел почти до утра к подружке. Любовь у него проявилась. Ошибочная, как вывернулось попозже. А мы все легли спать, не зная ещё, что ночи сегодня не будет. Точнее – ночь никто не отменил, но оставил всех без сна и покоя.

Около двух часов, когда Панька счастливо храпел у меня под боком от хорошо сделанной днём пимокатной работы, бабушка Фрося получила от Господа милость – отдохнуть замечательно и делала это уже долго и толково. А я почему-то уморился от чтения при блёклом свете лампочки в шестьдесят свечей и вырубился с книгой в руке.

Так около двух часов ночи раздался грохот в сенях и в комнату с разрывающими душу и слух рыданиями ворвалась Валя, младшая Панькина дочь и жена дяди Васи.

– Ваську!!! – вскрикивала она внутри рыданий.– Ваську моего!!!

Дед ссунулся с печки.

– Никшни! – рявкнул Панька – Орёшь! Ваську – чего? Бабёнка чужа увела? Ась? Не слышу. Чего сбабахнулось-то? Толком говори. Не мельтеши тут!

– Убили Ваську! – зарыдала Валентина, осушая лицо ситцевым в горошек платком. – Как есть, убили насмерть!

Вышла бабушка из своей комнатки в ночнушке.

– Где убили? Когда? Кто? – она на ходу набрасывала на себя сверху юбку, кофту и платок на голову.

– Не знаю-ю-ю-у! – забилась в истерических рыданиях Валентина и улетела, открыв телом дверь, во двор. Бабушка за ней выбежала. Дед сполз с печи в кальсонах и тельной нижней рубашке. Оделся и спросил меня.

– Шуркина молодуха ведаешь где проживает?

– Знаю, – испуганно сказал я. Мне и в голову не могло прийти, что дядю Васю, здоровенного мощного мужика, можно убить. Мне казалось, что его и поцарапать-то было не под силу даже жене его.

– Айда бегом туда! Шурку от сластей отрывай. Пусть сей минут домой вертается торопко. Скажи, что беда, видно, у нас в семье.

Я нацепил трико, кеды и убежал.

– Вы чего взбаламутились!? – говорил Шурик на бегу. – Убили бы, по его паспорту и правам уже милиция была бы у Паньки дома. Тут что-то другое. А вот что и где искать его, – думать будем. Панька где?

– Курит на завалинке. Тебя ждет.

– Ладно,– Шурик перешел на быстрый шаг, а мне все равно пришлось бежать легонько. – Разберемся.

Через пять минут собрались все. Стали думать, попутно успокаивая Валентину.

– Что убили, это навряд ли, – говорил дед, затягиваясь махрой .– Шурка прав. Милиция была бы уже по адресу прописки. По бабам Васька наш не шалун. Не увлекается ентим безобразием. Остается одно. Нет два. Или в аварию попал. Или поломался на трассе. Ждем утра. Не объявится, сунемся искать. Всем понятно? Тогда спать всем.

– Не, я пойду, – Шурик потянулся с улыбкой. – В пять тридцать ей на дойку, а я уже буду дома. Там и решим, когда начинать и что делать.

– Ну, вы спите покедова, а я так посижу, – всхлипнул Валентина. – На скамеечке. Может к утру и сам объявится, если недалеко поломался.

И все разошлись. Покоя не было. Но и тревоги явной почему-то тоже.

– Получится спать, спите, – спокойно сказал Панька и лёг на печь, не раздеваясь.– Мало ли какие силы нам с утра понадобятся. Давайте.

Лечь все легли, но спать, конечно, не получилось ни у кого. Так и пролежали остаток ночи. В раздумьях, опасениях и надеждах.

А Валентина так на всю ночь и приклеилась к скамейке. Утром рано Шурик пошел по делу, а когда трусцой бежал обратно, выглянул на улицу. Рассчитывал увидеть бензовоз возле дома напротив. Но улица была пуста как кошелек перед зарплатой. Ещё даже коров не выгоняли. Валентина будто проглотила кол и потому сидела ровно, прогнув спину и глядя просто в пространство. Шурик, неожиданно выскочивший движущийся объект, Валентину расколдовал именно движением. Она вскочила и, поддерживая длинную юбку двумя руками, понеслась к нему. А он-то её обнял и по голове погладил. Именно это и выдернуло из недр любящей Валиной души страшные вопли. Она была жестоко охмурёна за ночь дьяволом, который нашептывал ей самые жуткие картины трагической гибели её мужа и отца их детишек. Валентину стала выворачивать наизнанку такая энергичная истерика, которая не только нас разбудила и поставила рядом с ней, но и половину села – точно. Некоторые соседи не слышали раньше такого накала трагизма в форме беспрерывного стона с криком, а, может, крика со стоном, даже в самых страшных фильмах про несчастную любовь, нацепили на себя первую подвернувшуюся верхнюю одежду и примкнули к нашей печали. Валентина билась головой о широкую мощную грудь Шурика и грудь его гудела гулко и тревожно. Наконец Панька эту драматическую вакханалию, которая могла заразить окружающих и они бы тоже забились в истерике, прервал ужасным по силе и интонации рыком:

– Ну-ка, всё заглохли сей момент и слухайте сюда! Кому гуторю! Никшни все! Дело надо мараковать, а не слюнями раскидываться на честной народ! Ты Валюха, не гоношись, спокой держи! Ажник уши вспухли от алахарьства твого. Держи себя, не распущайся ровно пряжа недокрученная. Васька твой не аманат, не обманщик, то бишь. Дурковать тебя и нас не станет. В загул не пойдет. Индо не анчутка он, а мужик порядошный. Потому бельтюки свои вытри, чтоб боле слезу не видал я твою. И стало тому быть: всем скопом делимся на группы и начинаем кругом искать. Баскаком главным Шурка будет. Я сказал!

Панька скрутил козью ногу, сел на завалинку, откашлялся после громкой речи своей и поджёг бумагу. Потянуло острым табачным дымом, который почему-то всех привел в чувство.

– Это бирюка-одиночку сыскать в лесу да в степу тяжко, – дед поднялся и подошел к нам. Было нас с соседями уже человек двадцать. – А живого человека сыщем, не боись. И счас прямо-таки и зачнем сыск. Ты, Шурка, чего надумал? Имеешь мыслю?

– Я со Славкой поеду на Васькином «Москвиче».– Объездим все три трассы.

Если поломался где или перевернулся, увидим. По проселкам ему ехать не резон. – Шурик глянул на часы. – Через сорок минут будем в Кустанае. Милиция прямо за мостом. Заедем, Подадим в розыск. Потом сразу на Семиозерную трассу. Не найдем по дороге, валим в сам райцентр. Там на МТМ он должен был запчасти забрать. Вот и узнаем, что да как. И потом – по обстоятельствам.

Мужики из соседских спросили Паньку: можно ли им тоже начать искать.

У кого мотоцикл, у кого «запорожцы» да «москвичи». У нас многие купили машины себе. Зарабатывали-то почти все прилично.

Панька, дед мой подумал, потом притоптал скуренную махру и разрешил.

– Токмо гуртом не гоняйтесь друг за дружкой. Кто-то пусть по Кустанаю поищет. Машину его все знаете. Может он в городе поломался, а нам передать не с кем было. Покружите везде. Даже дальше Владимировки по Боровской трассе могёте прошмыгнуть. А то, мабуть, подвозил кого до Борового, да сломался на обратке.

В общем стали искать дядю Васю семнадцать мужиков на колёсах. Не считая нас с Шуриком.

В кустанайской милиции заявление, о том, что Василия Короленко, родственника, уже неделю нет дома, что выехал на работу и пропал, Шурик написал прямо на столике дежурного. На их бумаге. Соврал, в общем. А то бы не приняли заявление. Дежурный его забрал, номер поставил, в журнал записал и по рации с кем-то заговорил.

– Группу капитана Беляева на выезд. Беляев для инструктажа пусть прибудет на пост ко мне.

– Сейчас они четырьмя мотоциклами осмотрят окрестности, улицы все, – дежурный приложил руку к козырьку. Попрощался так. – Данные автомобиля, номер, внешний вид я им передам и паспортные данные водителя. Вам следует звонить мне из автоматов или других телефонов области через каждый час на 02, дежурному майору Быкову. Мне, значит. Я только заступил. Сутки буду здесь. Вопросы есть?

– Никак нет! – звонко сказал Шурик и мы поехали на «Москвиче» с ощутимой скоростью на мост, а после Затоболовки выскочили на Семиозерскую трассу.

– А если наши владимировские его раньше найдут, как мы узнаем? – спросил я просто так. Я точно знал, что найдем или мы, или милиция. Потому, что нам больше всех это надо. А милиции по службе могут благодарность объявить. Значит, будут стараться.

Ездили мы весь день. Допилили до райцентра, до МТМ. Узнали, что он был, запчасти получил. Показали роспись в накладной и в журнале. Мы проехали ещё сто километров обратно и начали бороздить все улицы Кустаная. Заехали к нам домой. Бабушка во дворе кормила кур. Она очень расстроилась, но помочь не могла ничем. Только советом.

– Ищите там, где его не могло быть. Проверьте объездные дороги, запасные, грейдерные старые. Далеко до въезда в город, от кольца, где все пять дорог сходятся, раньше были узкие асфальтные дороги, которые срезали путь. С трассы на трассу можно было перепрыгнуть, не доезжая до развилки общей. Он вполне мог сократить себе дорогу, а там сломаться. По ним ездит мало машин. Только старые шофера. Поэтому, может, и не с кем ему передать весточку. Никто ещё мимо не проезжал.

– Ты откуда это всё знаешь, бабуля? – изумился я искренне.

– Так почтальоном же сколько лет работала, – баба Стюра вздохнула. – Сколько народа видела всякого, сколько разговоров слышала. Просто помню всё, что надо и не надо.

Мы выпили по кружке кваса и поехали кружить дальше.

– Нет, Васька по закоулкам не поедет, – Шурик задумался. – Нет. Вряд ли. Рессоры бить на колдобинах да покрышки драть, зачем ему?

А время бежало. Бежало вместе с нашим «москвичом» и добрались мы с ним вместе до вечера. Устали порядком и вернулись во Владимировку.

Дяди Васи не было. Когда стемнело, стали съезжаться и добровольные помощники. Тоже без хороших известий. Валя уже не плакала. Вошла в ступор. Сидела возле Паньки. Молчала, а иногда что-то шептала. Молитвы, наверное. Глядела-то всё время на иконы. К детям её каждый час ходила бабушка Фрося, кормила, болтала с ними и говорила, что папа скоро приедет. Дети, конечно, верили.

Спать легли мы с Шуриком и Панька. А бабушка села на скамейку рядом с Валентиной, обняла её и в том же состоянии мы обнаружили их утром, когда проснулись и поняли, что дяди Васи нет.

– Две ночи уже. И полтора дня. Уехал он сразу после обеда позавчера, – Шурик помрачнел. – Ерунда какая-то. Не провалился же он. Сейчас я сгоняю на МТС, заправлюсь, канистру бензина в запас возьму. Да их поспрашиваю. Может, слышали чего.

Вернулся он расстроенный и злой.

– Мы сейчас все тоже искать поедем! – передразнил он начальника МТС. – А я ему говорю, что не надо. Не нарушайте трудовой ритм. Сами найдем.

– Найдем. Куда он денется! – подтвердил я. Хотелось курить. А у меня за кадушками в огородчике заныкано было ещё две самокрутки. И я под уважительным предлогом – сгонять срочно в сортир побежал и одну цыгарку высмолил за пять минут.

– Будешь и дальше курить, мастером спорта не станешь, – Шурик развернул меня за плечи и уколол глаза мои своим острым как шило взглядом. – Хочешь Мастера выполнить? Тогда завязывай с табаком.

Я, каюсь, завязать не смог. Но Мастером спорта всё равно стал. Просто повезло, наверное. И постаревший Шурик, Александр Павлович, полковник милиции, незадолго до смерти съехидничал как-то:

– Вот не курил бы – заслуженным мастером мог стать.

– Зато я и по карате мастерский черный пояс получил. – Похвастался я.

– Это тебе Высшие силы аванс выписали. Не отработаешь его – жить станешь трудно и бедно.

Я, видно, до старости аванс тот не отработал, и всё вышло так, как сказал Шурик, которого уж нет на этом свете.

Отвлекся я. Простите.

В общем, позавтракали мы и поехали снова. Позвонили из сельсовета в Кустанай, в милицию. Узнали, что поиски пока и им не дали результата. И снова рванули прямо к развилке. Круг такой за Кустанаем. От него пять дорог уносят людей в разные стороны нашей огромной области, в которую свободно втиснутся Англия, Франция и Дания со Швейцарией.

Остановились мы у основания развилки, заглушили движок. Стали молча думать, что делать дальше. Дядю Васю надо было найти живым или… лучше живым. И я только сейчас понял, что у нас просто-напросто нет никакого другого выхода. Если не найдем, то совесть просто не позволит нам жить дальше так, как жили до этого.

– Чего баба Стюра говорила про старые дороги? – Шурик уложил голову на руки, обнимавшие руль. И смотрел на меня так внимательно, будто сам бабушку не слушал.

– «Проверьте объездные дороги, запасные, грейдерные старые. Далеко до въезда в город, от кольца, где все пять дорог сходятся, раньше были узкие асфальтные дороги, которые срезали путь», – я повторил её слова в точности, будто наизусть учил дня три.

– Значит, километров за десять до развилки должны быть почти незаметные, если ехать на скорости, повороты. Они и травой могли зарасти возле большой асфальтовой, и то ли грунтом они укатаны, то ли плохим пыльным асфальтом. Такие ответвления от трасс в глаза точно не лезут сами. Особенно, повторяю, когда едешь быстро, – Шурик включил двигатель. – А Васька, видать, так и ездит, как все старые шофера. Углы режут, где только можно. За долгие годы надоедает лишние километры накручивать. Точно!

«Москвич» стартанул с места так, как это делают мотоциклы, когда мастер в седле. Передние колеса как бы поднялись слегка, задние завизжали, швыряя из-под себя пыль и мелкую крошку асфальта со щебнем. Рванули так, что меня придавило к креслу и руки с головой стали как гири.

– Рассыплется колымага! – радостно вскрикнул Шурик. – Гляди, какая реактивная тележка!

Я тоже хотел что-то добавить, но рот открывался с таким трудом, как вроде мне пластырем его залепили. Прищлось прожевать эмоционально, но невнятно. Через двадцать секунд стрелка на спидометре обозначала скорость сто километров в час. Потом – сто тридцать! Мы обгоняли всё, что ехало. Причем так легко, будто двигались только мы, а остальные стояли.

– Щас развалится! – ликовал Шурик и глаза его пылали огнём страсти к быстрому перемещению в пространстве. Машину трясло, мотало в стороны, запахло чем-то вроде подгорающего электропровода. И я уже сам почти поверил в то, что мы сейчас либо взорвёмся, либо просто рассыплемся на мелкие кусочки и скорость разнесет их по всей степи.

Наконец проскочили столб с цифрой десять на вершине. Десятка была крупно отштампована через трафарет густой черной краской. Шурик медленно сбросил газ и потихоньку развернулся в противоположную сторону.

– Вот теперь гляди зорко как пограничник. Где-то рядом поворот направо.

– Я высунулся из окна по плечи и так напряженно смотрел на обочину, что перед глазами вместе с травой болтались и плавали маленькие голубые дрожащие круги. И вот сквозь них мелькнула и осталась позади уходящая вбок под острым углом серая полоса. – Стой! Проскочили! Есть дорога!

Шурик очень интеллигентно выматерился. Остановился и стал сдавать назад.

– О! – он ударил обеими ладонями по рулю. Сильно стукнул. Но мы всё же остались с рулем. – И вот сюда спокойненько перепрыгиваем. Видишь, следы свежие. Одни широкие и совсем как новенькие. Другие потоньше и постарше на денёк будут. Остальным следам недели по две минимум. Ну, погнали!

Он постепенно разогнался до семидесяти. Больше машина на этой бывшей дороге стерпеть не смогла бы. Да, собственно, уже и не надо было никуда гнать.

С левой стороны дороги нос к носу, точнее, капот к капоту, слегка накренившись на рассыпающейся от ветхости обочине, стояли две машины. Грузовичок «ГаЗ-51» не первой свежести, который с десяток лет точно возил непомерные тяжести. Борта кузова сверху будто грыз кто-то злой или перепуганный. А вторая машина была дядиным Васиным бензовозом. Капоты оба открыты, на дороге между двух машин большие тряпки на дороге. А на них всякие разные инструменты. От отверток и гаечных ключей до домкратов и монтировок. Там же, на тряпках, лежал развернутый дядин «тормозок» с двумя колясками колбасы и куском подсохшего хлеба. Мы остановились напротив, вышли и попытались с ходу угадать, чьи ноги, торчащие из-под «газона», принадлежали дяде Васе. Шурик подошел к ногам, подумал секунду и не сильно пнул ботинок на рифлёной микропорке.

И не ошибся. Потому что гулкий дядин голос произнёс уместную в этот момент фразу:

-Я.-..– сейчас.-. буду -..-вылезу и по..–.-.настучу! Какого –.-..надо?

– Васёк! – крикнул под днище Шурик, – Это тебе надо и –..-.-. настучать и –..-оторвать к–..-.-.. матери! Ты..–. весь народ дома и во Владимировке –..–.. послал. Там жена уже ..–..– и Панька розги мочит, ждёт тебя! Весь народ –..–..окончательно, а он тут валяется в тенёчке под грузовичком!

Сначала вылез, извиваясь как червяк, сам дядя Вася. А за ним выполз старый мужик лет пятидесяти, Оба они были не похожи на людей. Ну, если и было сходство, то с первобытными. Оба небритые, с масляными, мазутными и пыльными вкраплениями в щетину, в разодранных шкурах-рубашках и глазами, дико сверкающими из-под толстого слоя грязи.

– Потеряли что ли меня? – заржал дядя Вася весело. – Вот вам проверка на вшивость. Два дня..–. дома нет человека, а у вас уже недоверие ко мне с подозрениями на загул или супружескую измену. Вроде я–..-..– поехал, а не работать А?

– Так чего ни с кем не передал, что с тобой всё нормально, что ты поломался и ремонтируешься на дороге?

– А кому передам? Птичкам, чтоб долетели до Валюхи и нащебетали на ухо? Тут же не ездит никто. Два дня стоим – хоть бы один придурок проехал.

– А если самому.–.-.до трассы доехать назад? – Шурик психанул. – Кто тебе так мозги..–.–., что ты не допёр простую вещь сделать?

– Вот у Владимира накрылось рулевое с рейками вместе и кардан слетел передним концом, – Дядя Вася поднялся. – Человек встал напрочь поломанный. В глухой заднице. Тут кроме меня, видать, и не ездит никто. Инструменты есть, а нужных деталей нет. И стоял бы тут до зимы. Я могу человека..–..-. послать и ехать кушать, телевизор смотреть и водку с вами жрать? Ты бы уехал? Честно только!

– Ну… – успокоился Шурик. – Ладно тебе. Разгунделся. Не уехал бы я. Ясное дело. Но на трассу бы сгонял и весточку родным передал с попуткой.

– Да некогда нам было. Думали же, что часа за три сделаем. А пришлось ночевать два раза. Мы эти рейки и крепления карданные из такой..–..слепили! Полезь – глянь сам. Народные умельцы, мля!

– Кабы не Василий – Подал наконец голос перепуганный поначалу Володя. – Стоять бы мне тут пока не сдохну. Ни воды, ни еды. В Семиозерку с Боровской трассы подсказали экономный срез на целых двенадцать кэ мэ умники наши в деревне. Я прямо возле Каменск-Уральска живу. В Дмитриевке. Вон рулоны рубероида на свиноферму им везу. Я и пошёл по срезу этому. А дорога – сами видите. А драндулет мой, два года уж как списанный, вот он, оцените! Ну, и не вытерпел он …–..– дорогу эту.

– Ну, ничего, – Шурик остыл окончательно. Бывает. А вы скоро до ума «газон» Володин догоните? А то народ у нас волнуется. Отдельные рыдают. Отдельные вицей хотят мочёной приложиться к спине Васькиной широкой. Ехать надо.

– Так аккурат всё и добили! – стеснительно сказал Володя. – Хотели уже покурить да проверить на ходу.

– Так вы курите на ходу как раз. Приятное с полезным состыкуйте, – посоветовал Шурик. – И потом ты на свиноферму. А мы вот эту радость нашу сопроводим до отцовской хаты. Там и жена ждет. Не спала две ночи, кстати. Так что, Васёк, с тебя кроме извинений и подарок ей дельный ненароком подбрось завтра же. Вроде случайно наткнулся. Понравилась вещь.

– Само-собой! – улыбнулся дядя Вася. – Дурак я, что не сообразил доехать до трассы, да передать, что живой, помогаю шофёру ремонтироваться.

Они оба втиснулись в ГАЗ-51, пару минут настраивались. Потом Володя крутанул стартёр, завелся и тронулся. Они аккуратно доехали до трассы, вернулись на хорошем ходу и лихо затормозили.

– Как в сказке! – закричал Володя. – Ну, Васёк! У тебя руки не золотые даже. Просто бриллиантовые. Тут целому ремонтному цеху на пять дней работёнки было, а Вася за парочку дней почти из ничего мне конфетку сделал. Он пожал руку дяде моему. Потом они дружески обнялись. Похлопали друг друга по спинам и разошлись. Володя помахал нам из кабины и вскоре скрылся в пыли и вдали.

– Давно знаетесь? – спросил Шурик. – Учились вместе на курсах что ли?

– Да не видал я его никогда раньше, – дядя Вася полез в кабину. – Хотя живем за восемьдесят километров всего друг от друга. И ездим по одним дорогам. Ну, что, поехали принимать положенное?

И поехали. Мы с Шуриком счастливые от того, что нашли дядю моего живого. А дядя Вася радовался тому, что он, во-первых, действительно хитро придумал как наладить Володин дрыбодан. А во-вторых, тому, что будет кому за него заступиться.

В таком настроении и подрулили мы почти в обеденный час к панькиному дому, гдё ожидала или дядю моего, или дурную весть о нём, вся наша семья. Как потом оказалось, и отец мой приехал, и брат Володя, да дядя Гриша Гулько с дядей Костей, братом Панькиным.

На пороге неверующий крепкий мужик Короленко Василий перекрестился три раза, пошептал что-то и толкнул дверь в сенцы огромной своей мозолистой ладонью. Приехал жить дальше как жизнь повернётся.

Мы с Шуриком шли сзади и картину возвращения вынужденно блудного сына, мужа, зятя и отца видели в панорамном изображении. Вокруг стола сидели печальные Панька, бабушка Фрося, братья жены Борис и Владимир, дядя Гриша Гулько в меру пьяный, дядя Костя, Панькин брат, и лично жена Валентина с очень изменившейся от горя внешностью. Лицо её от слёз опухло так, будто хороший рой пчёл отдыхал на лице её довольно долго.

Валентина вскочила как пружиной подброшенная и зависла на шее дяди моего, увлажняя слезами его грязную одежду и разрывая громким радостным и горестным одновременно причитанием барабанные перепонки присутствующих.

– Ну, будя тебе… – виновато говорил постоянно дядя мой и гладил жену по макушке. – Шурка, скажи ты им всем, что было-то. Иначе не поверят. Вы что все, схоронили меня уже, небось? Чего сидите как возле гроба открытого?

После этих необдуманных его ассоциаций Валентина взревела сиреной, похожей на проникающий сквозь плоть вой «Скорой помощи» на вызове.

Она повалилась на колени, обняла мужа за ноги и обездвижила его полностью. Он мог только продолжать гладить её по растрёпанному волосу и произносить единственную фразу, какую был в состоянии выговорить.

– Ну, будя тебе ужо!

Тут на арену выступил Шурик. Он прислонился к плечу застывшего в позе каторжника с цепями на ногах Василия Короленко, откашлялся, поднял палец вверх и добился полной тишины. Даже Валентина как-то уловила обстановку и стихла. А как раз в тот момент в коричневых, облагороженных еловыми шишками ходиках на стене пробудилась кукушка, высунулась и в такт маятнику шесть раз сказала «ку-ку», после чего упаковалось обратно и ставни за ней громко захлопнулись.

После первых же трёх-четырёх фраз Шурика я перестал его узнавать и этим был потрясен. Раньше я слышал только о древнем Цицероне из такой же древней Греции. Он красноречием своим беспредельным мог уболтать кого угодно хоть на что. Так убедительно и красиво держал он речь свою. Жил бы он сейчас, то Шурик спокойно мог бы вызвать Цицерона на социалистическое соревнование и получил бы вымпел победителя! Рядом с Шуриком Цицерон этот смотрелся бы косноязычным недоумком.

Дядя мой Александр Павлович первые пятнадцать минут речи отдал красочному освещению моральных, душевных, мужских и общечеловеческих достоинств Василия Короленко, для которого чужая беда равна своей. Который не дал погибающему на брошенной дороге незнакомому шоферу уйти из этого мира, не наладив с помощью Василия автомобиль, чтобы шофер смог ожить и достойно выполнить поставленную перед ним партией и правительством задачу – отвезти на семиозерскую МТМ полный кузов рубероида для обновления крыш свиноферм. И он на отремонтированной совместно машине выполнил свой долг, чем наверняка способствовал приросту массы свиней и помог совхозу выполнить государственный план по сдаче мяса.

Вторую, заключительную половину доклада Шурик посвятил мучительным страданиям Василия по семье своей и родственникам, которых не смог в запарке и нехватке времени, целиком угроханном на ремонтные работы, предупредить о своей драматической пропаже. Описание страданий длилось минут десять и у многих на лицах появились красные пятна волнения крови и слезинки в глазах. В финале речи был и пафос, и чувственность вместе с откровенным призывом поклониться в пояс доброму и благородному простому шофёру бензовоза дяде Васе Короленко. Тут, конечно, все повыскакивали из-за стола и стали обнимать и целовать Василия. Бабушка Фрося воспользовалась суматохой и отодрала с усилием Валентину от туловища мужа. Усадила её на скамейку и дала полную кружку кваса. Успокоила. К обнимающим примкнул и Шурик лично, хотя после долгой эмоциональной речи ослаб маленько, и глаза его потухли.

– Пойду пока в сельсовет, – сказал он Паньке. – Позвоню в милицию. Пусть заявление наше отложат. А завтра я заеду по дороге на работу. Заберу.

Ещё минут через двадцать в доме стало тихо и мирно. Отец, дяди Гриша и Костя, третий сын Паньки Володя налили по стакану водки, отдельно наполнили трехсотграммовую кружку для дяди Васи, ухнули дружно все разом и выпили мировую.

Потом Панька обнял дядю Васю и, пока остальные закусывали, вывел его в сени. Я тихонько за ними выполз и на приступки в сенцах присел.

– Это Шурке спасибо скажи. Заступился, – дед держал толстой как бревно рукой дядю за плечо. – Но от меня лично претензию прими. Положено. Я ж старшак тут. Так вот. Скажу я тебе, Васёк, что..–..– ты стопроцентный. Мог доехать до асфальта, поймать попутку и весточку заслать нам сюды. Дать бы тебе за–.–.– твоё –..-.-.хороших. Наперед уведомляю тебя, что впредь за штучки подобные –..-ты от меня так легонько не отбрешешься. ..–.-. получишь сполна и сверх него. Лично тебя–..–. И высушу. А что человеку помог на дороге, так полное уважение прими моё. ПонЯл?

– А то! – склонил голову дядя Вася. – Ты бы, Панька, за провинность сделанную отходил бы меня вицей для очистки моей души, а! Честно заработал. Хватани с оттяжкой, я прошу. Совесть просит.

– Ну, коли так – ещё раз прими моё уважение. Совесть, она в человеке главное, что жизнью правит. Раз ужо она тебе советует – ослушаться негоже. Становись тут. Да рубаху-то не скидай. Я тебе порву её вицей. Не ходи больше в ней. А в сундук сховай. Через пяток лет достанешь. Глянешь и вспомнишь. Такие житейские царапины надо помнить. Такая память душу крепит. ПонЯл, обратно-таки?

Дядя Вася уперся ладонями в стену, склонил голову. Дед молча вынул гибкую крепкую вицу из большой баклаги с водой, стряхнул воду и лихо, резко, с оттяжкой, по казачьи три раза прошел свистящей в пространстве вицей по большой как шкаф спине дяди моего. Он даже на дрогнул телом ни разу. Только после каждого обжигающего как пламя удара тихо говорил себе под нос: «Ну, ё!»

А потом все разошлись по делам своим. Отец с Володей в город поехали. Шурик побежал в сельсовет звонить, а потом к подружке своей: договариваться на вечер в кино сходить. Дяди Костя и Гриша Гулько остались допивать водку, бабушка к коровам пошла, а я к Шурке Горбачеву. Давно ж не виделись. День целиком. Валентина с дядей моим домой пошли. Обнявшись и целуясь на ходу. В трёх местах рубаха его была как бритвой раскроена на рваные полосы, через которые проступала ещё не запёкшаяся кровь. В общем всё было хорошо, что хорошо закончилось.

А дня через три вечером я увидел возле дома Короленковых тот самый ГаЗ- 51. И пошел к ним. Володя приехал не один. С женой. Привезли подарков всяких. Валентине – отрез на платье. Креп-жоржетовый. Модный. Самому дяде Васе Володя бинокль свой подарил. С очень большим увеличением. А детям навезли конфет и шоколадок всяких – кучу целую. Мне дали здоровенную плитку черного шоколада. Мы потом с Шуркой напополам её съели за кадушками в огороде, когда махру курили.

И пришел прямо из убегающего дня тёплый вечер. Мы с Шуркой Горбачевым грызли семечки на Панькиной завалинке. Они в доме всей гурьбой кроме бабушки приканчивали сегодняшнюю дозу браги с водкой. Бабушка доила коров. В доме дяди Васи играла радиола. В окнах мы видели как танцевали вальс Валя с Володей, а дядя Вася с его женой. С пастбища деревенский пастух вёл по домам красивых белых козочек. Над нами на дереве пищала маленькая птичка с красным клювом. А по дороге рядом с козами из разных домов народ шел на вечерний сеанс в клуб.

– Чё, Славка, нормально покатался тогда на легковушке? – толкнул меня плечом Шурка. Ведь завидовал же гад! Надо было его с собой взять.

Но, к сожалению и к радости, ничего уже нельзя было изменить. Ни плохого, ни хорошего. Все прошло вместе с обычным, в общем-то днём.

Которых было много, а будет ещё больше в моей необыкновенно счастливой жизни.

Глава двадцать девятая

Страшные дома везде есть. И не тем ужас они внушают населению, что во дворах свирепые собаки или хозяева с топорами за прохожими носятся. Даже то, что косые они, кривые и мрачные – и это не страшно. Мало ли кто строил. Может вечно пьяная бригада. А вот есть такие домики, от которых за километр какой-то тайной разит. Иногда и не разберешь – злая та тайна или добрая. И в сказках, я читал сам, стоят такие дома на отшибе непременно. Если в городе, то в самом захолустном местечке, где и дороги просёлочные как в деревне, и в магазин за хлебом надо оттуда километра два пилить. А если дом такой в селе большом или крохотном, то ютился он или за околицей вообще, либо был «окаёмным», крайним самым. То есть, аккурат перед околицей.

Но во Владимировке он осел в самом центре деревни. На углу улицы нашей и переулка, ведущего через аллею огромных раскидистых тополей к клубу, сельсовету, почте и магазину сельпо. Летом шестьдесят второго года хозяйке этого загадочного жилища исполнилось восемьдесят четыре года. Она была сгорбленной бабулей, погнутой жизнью, а не болезнями. Бабушка была редкостно здоровой и потому шустрой. Но какие-то злые силы неизвестно когда согнули её под углом в девяносто градусов. Выглядела она как маленький вопросительный знак. Ходила ведьма головой параллельно земле, но видела всё, хотя почти ничего не слышала. Говорила хриплым тонким голосом и экзотично шепелявила. У неё был всего один передний верхний зуб, лицо, исполосованное и сжатое сотнями мелких коротких и глубоких длинных морщин и выдвинутая вперед нижняя челюсть, от чего единственный большой зуб нависал над нижней губой. Всё это вместе напоминало оскал старой змеи и пугало не знакомых с ней заезжих механизаторов, отирающихся в ожидании завоза водки возле сельпо, куда бабушка ходила за солью, свечками и спичками.

Насчет восьмидесяти четырёх лет я сказал со слов бабы Фроси моей, которая сама знала это нетвёрдо и просто предполагала. И говорила как-то она, что страшная бабуля приходилась мне и Шурке прабабушкой. А мамой бабушкиной она не была точно. Потому как дед говорил, что родители его жены – с Украины. Как и у дяди Гриши Гулько.

Это создавало в моей малолетней голове густую кашу, которую размешать я сам не мог ещё, а помочь никто и не собирался. Наверное, у Горбачихи было имя, но сама она его не помнила, отец мой тоже не помнил, вроде бы. Как и баба Фрося. Все звали её бабка Горбачиха. И многочисленные Горбачёвы во Владимировке, Затоболовке и Кустанае короткими или длинными родственными узами были к ней прикованы как цепями. Уважали её все, боялись почти все, а знали толком человек десять, не больше. Родня, в основном. И мы, Малозёмовы, тоже почему-то были Горбачёвым роднёй. Близкой причём. Но кого бы я ни спрашивал, где и на чём связь держится все отмалчивались и отмахивались. Ну, да ладно. Гулько Григорий тоже вон считался ближайшей роднёй, но с какого боку – туман сплошной. И никто его не развеивал. Пропускали вопрос. Ну, я плюнул, да и перестал интересоваться. И без того хорошо было.

Так вот, эта маленькая согнутая вдвое бабка Горбачиха в деревне имела жутковатую по тем временам репутацию ведьмы, колдуньи и прорицательницы. Это сейчас ясновидящие и ведьмы объявились в несметных количествах. Теперь в каждой многоэтажке городской минимально по три ясновидящих и по парочке ведьм. В годы строительства светлого будущего они почему-то редко рождались, а капитализм раскрепостил при зачатии сперматозоиды, заряженные колдовской силой, которой не имелось у сперматозоидов, угнетённых всепроникающей мощью коммунистической машины. А она сурово подавляла свободу слова и раскрепощенность плотской игры противоположных полов. Рождались в основном только строители коммунизма, атеисты и, уже в утробе материнской околдованные ленинской партией, праведники.

Вот потому в пятидесятых и в начале шестидесятых ведьм и колдуний было предельно мало, жили они как бы в другом измерении, таинственно и зачарованно, что вызывало у населения смешанное чувство ужаса, любопытства и потребности испытать на себе ведьмины слово да чары. Рядом с действительно кособоким и приземистым домом Горбачихи никто не проходил даже днём. А ночью вообще огибали его стороной, откуда бы ни шли. Возле её халупы не росли ни деревья, ни кусты. Да и цветов не было в палисаднике. Одна колдовская трава. Высокая, изумрудная. Зато на задворках имелся огород с картошкой, репой, огурцами да помидорами и с огромным количеством отдельных клумб со специальными колдовскими травами. Никто не знал их названий. Эти травы не росли ни в лесах, ни на лугах.

И от всего этого слухов о злых и добрых чудесах, исходящих от Горбачихи было побольше, чем общенародных сплетен о деревенских заметных людях и местном правителе, директоре совхоза Давыденко, который поводов для сплетен давал народу щедро, как сено коровам.

Шурка Горбачёв, мой дружок деревенский почему-то тоже считался её правнуком. Дед его, дядя Саша Горбачёв приходился колдунье сыном, а дочь умерла вроде очень давно. В войну ещё. Вот Шурка с братом старшим Юрой и огород ей копали, картошку сажали, дом подправляли, как могли. Но строили не они, а потому секрета того, почему дом поставлен косо и на полу в доме любой круглый предмет скатывался к нижнему плинтусу, так при жизни и не разгадали. Стол стоял наклонно, стулья тоже, два сундука огромных не сползали по полу только потому, что весили вместе с добром внутренним килограммов по сто. Больше в хате не было ничего. Кроме, конечно, печи русской с такими же полатями наверху, как у деда Паньки. В печи она и зелья свои варила да запаривала, и хлеб пекла ещё повкуснее, чем бабушка Фрося. Всё остальное пространство в единственной, но большой комнате, занимали иконы на стенах и подсвечники на высоких металлических ножках. Ещё колотушки из дерева, какими бельё мокрое отбивают, да прутья озёрного камыша с коричневыми головами, висевшие на гвоздях, вбитых в стены и дверные косяки. Пол Горбачиха и в сенях и в комнате укрывала ковром из трав, листьев осины и березы. Пучки разной пахнущей остро травы, перетянутые резинками, тоже болтались под потолком на нитках и на верхних рамах маленьких окон рядом со сплетенным в косы чесноком со стеблями. На дворе Старший Шуркин брат Юрка вбил два здоровенных осиновых кола. Один был частью калитки в заборе из жердей. А второй кол, потолще и повыше, Юрка вколотил прямо перед входом на огород.

Если в дом попадал посторонний, который шел на таинство ведьмачье или на сеанс колдовства, то ему становилось не по себе от непонятного интерьера и кольев осиновых во дворе, на которых висели высушенные змеиные шкуры. Рядом со шкурами болтались связки чеснока и пузырьки с керосином, лампадным маслом и святой водой, освященной бабкиными заклинаниями и Божьей волей. И что интересно, нам с Шуркой во дворе этом было неуютно. Даже курить не хотелось там. А воздух именно в квадрате двора напоминал тот, что бывает после грозы и бешеного ливня. Пахло озоном и чувствовалось, что в пространстве сквозь нас летает со скоростью света электричество, рожденное недавними молниями, которых над остальной частью Владимировки не было и в помине. Скорее всего, нам это всё просто «блызилось». Казалось, значит.

Горбачиху мы не могли воспринимать как колдунью или ведьму. Потому, что она кормила нас всякой вкусной всячиной, пирожками с кисляткой и грибами шампиньонами. Эти удивительные по вкусу придорожные грибы росли у неё сотнями килограммов вдоль километровой дорожки из одного конца огорода в другой. Мы её считали обыкновенной бабулей с большими странностями. Она была доброй, смешливой, знала много сказок и страшных историй. Мы слушали их на ночь и уходили спать на сеновал. Бабушка ложилась на полати, но приходила среди ночи к нам проверять, спим мы или сбежали куда. А мы лежали и уснуть после её рассказов, естественно, не могли. Образы жуткие, смачно ею описанные, висели над нами и гнали сон к чертовой матери. И вот она приходила к сеновалу и снизу шепелявила громко: – Шурка!

– Ась! – откликался он.

– Славка!

– Я тут! – бодро отвечал я.

– Не спите! – убеждалась бабушка Горбачиха. Она три раза хлопала рукой своей сухой по сеновалу, бормотала что-то под нос себе и говорила потом:

– Царь – сон пришел и спать велел. Ослушаться царя – грех велик. Спать!

Может она и ещё чего-нибудь говорила. Но мы не слышали. Потому, что уже спали.

***

Так вот. Дядя Вася мой мне одну таинственную историю рассказал про Горбачиху. Я её передам его же словами, но как запомнил. А дядя моё сказал вот что:

– Неизвестно, чем бы эта драма закончилась, если бы баба Фрося не позвала на помощь колдунью и ведьму бабку Горбачиху.

А загорелся дом у Кривцовых. Через три хаты от Панькиного. Керогаз взорвался. Что там за керогаз был, похожий на мину замедленного действия, не восстановишь уже. Кривцовы говорили, что подтекал малость. Вытирали рядом тряпочкой и всё. Не новый же покупать. Дело было в восемь вечера и первым, кто ужаснулся от истерического крика Лидки Кривцовой и длинного, с волчьим завыванием матюга главы семьи, оказался пастух, разводивший с пастбища коров по домам. Обалдел он крепче от уникального и неповторимого по сложности и насыщенности матерного освещения события. Длинную, как дорога до Кустаная связку объединенных в один нескончаемый матюг, на ходу изобрёл вдохновленный несчастным случаем хозяин Кривцов Александр. И не было в деревне магнитофона или стенографистки, чтобы увековечить неподражаемое произведение устного народного творчества. Пожаров пастух видел много а вот такого, мастерски разукрашенного матюга не слышал он досель. Это был двадцатипятиэтажный беспрерывный матерщинный монолог, цельный, неразорванный, который звучал минут десять. Сам Кривцов с нецензурными проклятиями на устах исчезал в огне на минуту и вылетал обратно с подпаленными бровями, ресницами, прической и дымящимися штанами.

Лидка в дом не бегала, но указывала мужу, где искать то, что надо вынести. Что вообще стоит сохранить, а что, хрен с ним, пусть пропадает. Дети их, трое девчонок от трех до шести годочков, прилепились к матери и на огонь смотрели радостно, изредка хлопая в ладошки. Поскольку керогаз стоял в сенцах, как у всех порядочных людей, то и горел дом с них начиная и перебираясь бросками пламенных брызг на низ стен комнат и понемногу облизывал уже и углы хаты ближе к крыше.

Воды у Кривцовых в больших объёмах не имелось. Только в одной кадушке для полива цветов в палисаднике. Другие две огородные кадушки недосягаемо сиротели на огороде. Далеко. Но ещё дальше был колодец – журавль. Да и толку с него в этом случае всё равно не представлялось никакого. Сосед, живший через дорогу напротив, крикнул, что сейчас он притащит к большом костру пожарников. Они располагались за клубом, километрах в трёх. У них имелась стандартная деревянная обзорная вышка, с которой проглядывалась вся деревня. Но, поскольку никто не приехал с большой бочкой и помпой, соседу этому пришло в голову, что на вышке просто нет никого, а внизу, в конторке, есть два совхозных пожарника, стопроцентно пьяных. Сосед прыгнул на велосипед и, скрипя несмазанной цепью, скрылся за углом.

Через десять минут Панька прикинул, что при существующем на тот момент ветерке, пожар постепенно сожрет дом Прибыловых, потом минут за десять – маленький домишко Завертяевых. Затем с полчаса будет стираться с лица земли добротная, но полностью деревянная пятистенка Уколова Фёдора. А там и Панькина хата на очереди. Панька свернул козью ногу, сел на траву, закурил и стал вглядываться вдаль. Туда, откуда обязаны были на

скорости самолёта вылететь на красном «ГАЗоне» с цистерной и помпой славные, храбрые укротители огня. Докурил, но вдали было тихо. Звук двигателя не прослушивался. Но вместо него на велосипеде возвернулся сосед и доложил всем, что машина пошла на озеро закачивать воду. А пожарники почти трезвые. Ну, смогли же поехать, да каски не забыли и багры на машине проверили.

– Вот же придурки! – на чистом интеллигентном наречии определил статус пожарников Александр Кривцов, дымящийся и вонючий от воды, которой его, задымленного, поливала перед забегом в геену огненную супруга Лидка.

Силы у него кончались. Выдыхал он как Змей Горыныч горячей струёй дыма и глаза его полностью были отгорожены от видимых предметов и горькими, и горячими от огня слезами.

Внутрь метнулись еще несколько молодых парней и выволакивали на двор всё, на что они с ходу натыкались.

– ДокУменты, надо докУменты в первый черед забрать! – орала Лидка Кривцова.– Они в шкатулке. А шкатулка в тумбочке. Но вот тумбочку найти вам тяжко будет. Она во второй комнате под письменным столом.

– А какой он вам, к хренам собачьим, письменный стол? Письма, штоль, на ём лежать? – поразился странностям Кривцовых Ванька Гулько, внук лихого казака и сам внутри себя – казак ещё тот!

Лидка полила его из ведра и казак молодой как в вечность ускакал в огонь.

Панька посмотрел ещё раз со стороны на общую картину драмы и позвал жену.

– Фрось, а, Фрось, жалочка моя единая! Поди, Горбачиху сведи сюды. Без ейной вспомочи хлипко тут. Пожарники – анчутки отпетые. Антиресу нет у них к простецкому куреню. Кубыть курень и не дом житейский. Скиперда у меня злючая на тую пожарную службу. Рахунки спасительные токмо Горбачиха, ведьма окаянная, обеспечить смогёт. Веди её немедля, ото ж! Нехай волхованье колдовское сотворит, а то погорим все к матерям, растудыт твою в коромысло!

Баба Фрося убежала за ведьмой Горбачихой.

Вернулсь они скоро. Ведьма при всей несуразной покалеченности непонятной и на ногу была быстра, и мыслила как счетная машинка «Феликс». Она поставила рядом с собой Александра Кривцова и Лидку, баламутную жену его. И сказала тонким хриплым голосом.

– Держите меня за пальцы, смотрите на огонь.

И она пошла ближе к разгоравшемуся домику. Кривцовы держали её за пальцы и семенили чуть позади. Горбачиха, не поднимая головы, осмотрела пожарище и плюнула три раза влево, прямо и вправо. Попутно она что-то говорила и трясло её как при сильном ознобе перед гриппом.

– Сейчас огонь уходить будет, – Проскрипела колдунья Горбачиха. – Стойте, смотрите прямо внутрь огня и сжимайте мне пальцы.

Минут через пять начали происходить чудеса, которые открыли рты всем, кто пришел на пожар.

– Что должно остаться целым в доме? – прошептала ведьма и подняла руки к огню свои и Кривцовых.

– ДокУменты обязательно. Патефон с пластинками. Одёжка наша и дитячья.

– Аккордеон мой! – вставил Александр.

– Его нет. Не вижу. Сгорел уже.

– Ковры. Три ковра. Сепаратор. Иконы. Мамины подарки. Бусы жемчуговые. Кольца с изумрудами. Медальон с ихними фотографиями. Она и отец.

– Уймись! – закричала бабка Горбачиха огню и подняла руки к небу, отпустив Кривцовых.

И, блин, как в сказке дальше дело пошло. Пламя в разных местах дома стало оседать, появились в нём голубые хвосты и прожилки, потом огонь посветлел и стал на глазах у всего народа уменьшаться в размерах, а через пять минут от него остался только дым. Даже стропила на крыше не подгорели.

– Идите оба. Возьмите всё, что назвали. Всё целое,– Горбачиха взяла бабу Фросю за руку и, откашлявшись, прохрипела тоненько.

– До дому меня сведи, Ефросинья. Чуток силы сошли с меня.

И они ушли, ни с кем не попрощавшись. Кривцовы даже спасибо не сказали. Некогда было. Выносили целое, даже не задетое огнём.

Через час приехали пьяные пожарники.

– Где горит? Ничего не горит, – сказал старший. – Оформляем как ошибочный вызов. Но в зачёт нам идёт. Кто спросит из начальства, все говорите, что мы были.

Это было очень смешно. Веселились все. Года три, почитай, назад это было. Давненько. А мы тогда с Панькой пошли к нему, выпили по кружке браги и полночи спорили о том, бывает колдовство или нет. Мог дом вдруг сам себя потушить? Или Горбачиха натурально подмогнула? Для неё это пустяковое дело. Она вообще такие чудеса выделывала! Поседеешь, когда послушаешь.

Но это потом. Потом расскажу. Если попросишь…»

***

Дядя Вася устал от длинного рассказа, поднялся со скамейки, потянулся да лихо стряхнул лузгу подсолнечную с рабочей рубашки и штанов.

– Обед кончился. Поехал я дальше соревноваться со своими из бригады. За личное первенство боремся. Говорят, победителю кроме вымпела электробритву подарят. А я тебе её отдам. Ты ж вот-вот бриться начнешь.

Ехидный дядя мой прыгнул в кабину и упылил заправлять солярой трактора в Янушевке.

А я пошел к Шурке Горбачеву. В Горбачихин колдовской двор. Он днём всегда там торчал, прабабушке помогал носить, копать, прибивать или сено коровам давать. Он обещал показать мне один приём. Будешь его знать, хоть кого повалишь. И вот это было уже интересно. А то, что дядя Вася про Горбачиху мне напел, так это он просто по ушам мне, дураку, поездил. А я их, дурак, развесил. Отец, например, сроду мне про неё никаких таких небылиц не рассказывал. Говорил, что лекарь она хороший. Много народных способов лечения знает. И всё.

А если ведьма да колдунья, напросимся с Шуркой сами к ней. Пусть на нас самих чудеса и сотворит. Другое будет дело. И я ускорился, потом на бег перешел. Прием хотелось побыстрее попробовать сделать. Я бежал, чтобы успеть. А то вдруг Шурка передумает.

С ним это бывает. Но даже при этом опасении я чувствовал, что день и начался интересно, и так же закончится. Как всегда.

С приёмом мы возились долго. То Шурка стучал мной о землю, прикрытую редкой травой. То я ронял его неуклюже поначалу, а через час легко трамбовал Шуркой землю в том же месте, куда он ронял меня. Устали, покурили Шуркин «Казбек» – детское баловство в сравнении с Панькиным самосадом. Ну, я ему про дяди Васин трёп рассказал насчёт загоревшегося дом соседа и громко удивлялся лёгкости той, с которой честный всегда сам и честности же учивший меня с малолетства моего дядя родимый втюхал мне прямо-таки фантастическую небылицу. Позвали, мол, Горбачиху на пожар и огонь тут же скончался от одного её пристального взгляда и пары слов. И я, стукнув себя в грудь, торжественно Шурке пообещал, что в жизни больше такую дешевую «лапшу» на уши себе повесить не дам.

Шурка долго и внимательно глядел на то, как я кручу бедрами, чтобы расслабить напряг внизу позвоночника. Обычное упражнение легкоатлетов.

– А пойдем к столбу осиновому, – он уже и пошел. Мне догонять пришлось.

– Плюй на столб три раза. В середину. Ниже змеи сушеной.

– И что будет? Летать научусь?

– Плюй, мля, чего телишься?!

Я плюнул чисто символически. Только чтобы он отвязался. И вдруг почувствовал такую лёгкость во всём теле, как вроде только что из бани вышел. Нигде не тянуло, позвоночник стал как новенький, пальцы, уставшие при захватах Шуркиной куртки, будто погладил кто-то рукой ласковой и напряжение снял. Но самое забавное, что даже воспоминаний о тяжелых падениях на землю боком и бедром не осталось. Проще объяснить можно одним словом: обновился.

Это меня насторожило и я Шурку спросил, почему сам-то не плюёт на столб?

– А мне не надо. Горбачиха в прошлом году меня заговорила. Полчаса сидел на стуле с полной баночкой соли на голове. Я теперь вообще не устаю никогда, И силы во мне, как в мужике здоровом. Вот глянь сам.

Он лениво подошел к корыту с разведенным водой комбикормом для свиней. По бокам у корыта были ручки. Комбикорма развели в корыте килограммов пятьдесят.

– От земли оторвешь? – Шурка сел на траву напротив корыта и взмахнул рукой. – Давай!

Я, конечно, поднял корыто почти до колен. Но выше уже не смог. Корыто длинное и тащить его за ручки вверх было очень неудобно. Прикинул вес. Да, не меньше пятидесяти литров.

– Теперь наблюдай с моего места, – Шурка взял корыто за ручки и моментально, не напрягаясь, поднял его над головой, держал и улыбался. – Скажешь сам когда опускать.

Я выждал пару минут и махнул рукой вниз. Корыто плавно опустилось на землю. Не пролилось ни капли. Я уважительно руку Шуркину пожал. Хотя в голове всё равно не укладывалось, что можно посидеть с баночкой соли на голове полчасика и стать могучим, никогда не уставать и делать всё, что могут взрослые мужики.

– Слушай, Шурец, я давно хотел его спросить. – Вот ты весь день трёшься во дворе здесь. Делаешь всю работу по хозяйству. Ешь у бабули. А спать почему идешь к брату? У Горбачихи вон и кровать пустая стоит, вообще в хате хорошо у неё… Трава на полу, на стенках. Пахнет дома как на лугу. Хорошо же.

Шурка сидел на траве, расставил ноги, голову между ними наклонил и колени руками обнял. Сжался, уменьшился. И долго так сидел. Молчал. Слова, видно, искал в голове. Потом медленно вынул голову на волю и тихо, мрачно сказал, глядя в небо.

– Я боюсь её.

– Ни фига себе! – я сел напротив, взял его за шею и вынудил смотреть мне в глаза. – Ты же вообще ничего не боишься. Так же? Так. А родную прабабку шугаешься. Она что, горло тебе перекусит одним своим зубом? Или травой колдовской напоит и в козла превратит? С какого бы? Я ж вижу, что любит она тебя. Больше даже чем сына любит, деда твоего. То-то дед и не часто приезжает. Степаныч-то…

Дальше я Шуркин рассказ передам своими словами. Именно так, как запомнил. Давно очень разговор этот был. Но в память запал. Было от чего.

***

– У деда дел вот так полно, – Шурка раздвинул руки. – Он и меня шибко не привечает. И Юрку моего. Своя жизнь у нас. Отдельная. Вон когда отец живой был, тогда и дед нас, маленьких на коленках качал. Играл с нами. А как батя мой, внук Горбачихин, разбился насмерть, они от меня все, кроме бабки старой, отвернулись. Ну, вроде я виноват был.

И я вспомнил, что про аварию он уже рассказывал мне года два назад. Он тогда объяснил, что они с отцом вдвоём в кабине были, когда ЗиС зимой из колеи на гололёд выбросило. Перекувыркнулись три раза. Шурка ногу сломал, а отец убился насмерть. Его рулём напополам передавило. А Шурке-то всего четыре года было. Кости ещё как пластилин. Швыряло, кидало, под сиденье затолкало. Кроме шишек и ноги поломанной в колене – ничего больше.

– А отца увезли на кладбище и какой-то дурак ляпнул на похоронах. Мол, это пацан, видать, с перепугу за руль хвататься стал. Помешал, значит, вырулить. Ну, дед на другой день и сказал нам с Юркой, чтобы мы из Затоболовки во Владимировку ехали и жили у сестры Григория Гулько тётки Фроси или у прабабки по материнской линии Горбачихи. Потому как без отца некому нас кормить, одевать, учить уму-разуму. Народу много, – Шурка достал пачку папирос, закурил, а мне забыл дать. Задумался, видно. – У деда два сына и две дочки осталось. Бабку твою родную по отцовской линии первой схоронили в сорок втором.

Я промолчал. Подумал, что просто от волнения оговорился Шурец про родную помершую бабку, поскольку баба Фрося жила сейчас прекрасно и, ясное дело, в сорок втором не померла.

– Сына, батю моего, тоже в могилку закопали. – Шурка утер нос и как бы от пыли рукавом протер глаза. – Осталось трое всего. Да тоже с кучей детишек. Так у них и отцы и матери живые. А мамка моя померла давно – мне годик только был. У неё на работе сердце заболело. В больницу затобольскую отвезли. Там сказали, что у неё этот, как его, ин…, инфрак. Она вечером и померла.

– Инфаркт, – машинально сказал тогда я. – А прадеда своего, мужа Горбачихи, тоже не застал ты живьём?

– Не-а, – Шурка закашлялся и отвернулся.

– Помер он давно. Пил крепко после войны, хоть и целый с неё вернулся. Как-то однажды водки много выпил за день. И ночью пил. К утру во сне и помер. Так рассказывали мне.

Мне стало интересно: – А у деда сколько братьев-сестер?

– Трое. Дети Горбачихи. Одна вот померла, жена Панькина.

– Чего это он заговаривается? – я насторожился. – Второй раз баламуть какую- то несёт. То бабушка моя померла. То жена Панькина. Значит опять же, моя бабушка. Хрень какая-то.

– Ты вообще как чувствуешь себя, Шурец? – я спросил и потрогал рукой его лоб. – Не простыл? Голова не болит?

– А трое осталось, – он просто не обратил внимания ни на вопросы, ни на то, что я лоб трогал. – Все рядом живут, в Затоболовке, поближе к городу, – Шурка говорил как во сне или под гипнозом. – Дом к дому. А у Паньки жена померла, Горбачёва, не помню как звали. Ну, дочь ведьмы нашей любимой. Двойняшек родила в сорок втором году и вместе с ними на тот свет через три дня ушла. В общем, у Паньки на руках пятеро детишек осталось. Двое постарше. Отец твой – самый взрослый был. Четырнадцать лет. Потом Аня. Ей двенадцать тогда стукнуло. А Володя и Валя с Шуриком – мальцы совсем. Шурик – тот вообще шкетом был. Ему и трёх не исполнилось тогда.

И Панька, слышь ты, я повторяю, что не сам придумал, а всё это рассказал мне сильно пьяный дядя Гриша Гулько. В общем, стал Панька пропадать от бражки. Так запил – думали не выживет. За детьми его тогда Гульковы и ухаживали. Жена дядь Гришина Зинаида, сам он и младшая сестрёнка Фрося за всеми пятерыми как за родными следили. Фросе тогда всего-то двадцать четыре года и было. Но всё умела делать, добрая была, умная и заботливая. Бегали они к Паньке домой по очереди с утра до вечера. Кормили всех, поили, одевали, за старшими следили, чтобы в школе учились хорошо. Домашние задания помогали делать. Гульковы – грамотные все. Ночевала там с ними.

Ну, а когда Панька только-только от запоя горестного оправился с помощью жены Григория и Фроси, так тут в нашей деревне как раз мобилизация началась на войну. Молодых-то раньше призвали, в сорок первом. А в самом конце сорок второго и взрослых забрали. Паньке с Гришей Гулько, друганом его по казачьей ещё жизни, тридцать три исполнилось обоим. Ровесники, бляха-муха. Забрали на фронт. А куда, дядя Гриша не обмолвился тогда, когда вот это всё мне про жизнь рассказывал. А я и не спрашивал.

Шурка надолго замолчал, снова обхватил руками колени и уронил голову на ноги. Я посидел немного, понял, что задумался он надолго, и пошел к ведьме в хату попить воды или квасу.

– Слышь, Славка, чего вы там сидите, как окаянные? – Горбачиха замешивала опару для хлеба. Печь собиралась. В печке уже огонь горел, круглые хлебные формы на полу стояли, поддоны жестяные и два ухвата у стены. – Сходите в сельпо. Принесите мне мыла хозяйского. Стираться думаю завтрича. Да ишшо соли две пачки, а то ужо кончается.

– Сколько мыла-то брать? – закричал я. Горбачиха была почти глухая.

– Два бруска, – она глянула на меня снизу вверх мельком. – Платить не надо. Скажете, что Горбачиха послала. Шурик рассчитается к концу недели.

Я выпил кружку кваса из большой бутыли и вышел. Шурка сидел в той же позе.

– Шурец, бабуля в сельпо послала, – я тронул его за плечо. Дружок мой медленно выкарабкался из забытья. Поднялся. Отряхнулся.

– Сейчас доскажу, раз уж начал, да пойдем, – он прикурил папиросу и мне предложил. Но мне как раз и не хотелось. Он выпустил вверх несколько красивых синеватых колечек и откашлялся, как наш директор совхоза перед выступлением. – Короче, через полгода примерно, в середине сорок третьего они оба демобилизовались по тяжелому ранению. Дяде Гулько ногу оторвало в бою, а деду твоему глаз правый вынесло вместе с куском скулы. За месяц их в каком-то госпитале подлатали и уволили из армии. Четверых владимировских убило напрочь, ещё четырнадцать мужиков раньше приехали кто без руки, кто с тяжелой контузией. Даже двигались контуженые как на ходулях и говорили плохо. Непонятно. Но живые и ладно. Остальные , где-то больше сорока человек, те уже через год после войны приехали. Без царапинки. Повезло.

– Да, всем повезло, кого не убило, – повторил я слова Паньки. Он их весело произнёс на какой-то пирушке в нашем дворе.

– Ну да, – согласился Шурка. – И вот дядя Гриша Гулько мне и открылся по пьяне тогда, что Панька после возвращения работать пошел заведующим артелью при совхозном потребсоюзе. Стали они с Григорием хорошие дела делать. Панька пимы катал, а дядя Гриша ложки деревянные делал. Разрисовывала ложки жена его Зинаида. И Гулько предложил в пимокатную взять сестрёнку свою Фросю. Шерсть отбирать, чесать и мочить. Панька взял. Как уж они там сработались – не знаю. Но Паньке так по душе пришлось, что с любовью и натуральной материнской заботой она детей его выхаживала пока он тут сперва пил, а потом на войне воевал. И так она сама ему полюбилась, что он однажды попросту сказал ей:

– Пойдём с нами жить. Мне женой будешь, а ребятне моей – матерью. Они тебя полюбили очень. Да и я тож.

– Мать отпустит, да Гришка, то пойду, – Фросе Панька тоже нравился. Сильный, умный, руки золотые и доброта огромная при внешней мужской суровости старого казака.

Вот так они сошлись, жили несколько лет, потом официально расписались. И сколько лет прошло уже, а у них всё как в первый год. Любовь и уважение. Все пятеро детей считают от души её родной матерью, а она их своими детьми родными. Хотя общий ребёнок у них с Панькой поздно родился. Ну, ты знаешь. В прошлом, шестьдесят первом, Зоя родилась. Хорошенькая такая куколка. И с Горбачёвыми всеми, братьями да сёстрами умершей жены первой Панькиной, живут душа в душу. Дружат. Помогают друг другу. А в центре всей этой крепкой родственной связи держится наша ведьма, бабка Горбачиха. Она незаметно и по-волшебному удачно всех вместе рядышком друг с другом придерживает в уважении и тёплых человечьих отношениях. Во как, Славка, бывает. И далеко не у всех. А у нас только так.

-Ах ты ж, тварь баламутная! Это ты мне мстишь за то, что мы с дядь Васей не взяли тебя аж четыре года назад в командировку на Каспийское море?! – Я с прыжка свалил его и вдавил лицом в траву. – Баба Фрося моя бабушка родная, а не какая-то там Гобачева! Ты чего несешь, сволочь!? А отцу моему – она мама! Баба Фрося! Она! И Ане, Володе, Вале, Шурику, Зое! Мы любим её все, а она нас! Она всем говорит про нас, что мы её родимые дети и внуки! Ты что, не слышал никогда!?

Шурка с трудом скинул меня в сторону. Мы сели рядом. Дышали оба тяжело и нервно. Потом он обнял меня, уложил голову на плечо моё и сказал шепотом.

– Славец, я не вру. После пьяного дяди Гриши я его болтовню Горбачихе пересказал. Она помолилась на весь свой иконостас, пошептала что-то, потом перекрестила меня и прохрипела , что не сбрехал Гулько.

– Это моя дочка, царствие ей небесное, всех пятерых родила. От Борьки до Шурика. А Фроська их забрала под крылышко и за Пал Иваныча замуж апосля пошла. Матерью детям Панькиным стала. Все мы благодарствуем ей! Она им такая же родная как и моя покойница. А вы все – дети мои, внуки и правнуки. Но у нас постановлено так было на сходе семейном, что никто ничего не вспоминает и вслух про историю семейную не трындит ни между собой, ни в народе.

Мы уже пошли в сельпо. Я – совершенно обалдевший и подавленный. Внутри было холодно от того, что Шурка просто наизнанку вывернул жизнь мою. Ту замечательную жизнь, которую я проживал в счастье и радости от родных мне домов в городе и Владимировке. И от родных мне людей.

А Шурка вдруг притормозил посреди пути, аккуратно взял меня за воротник рубашки обеими руками и тихо проговорил, почти дотрагиваясь своим носом до моего.

– Вот то, что я тебе сказал, закопай себе поглубже в мозги и никогда больше это наружу не вытаскивай. Тебе я рассказал как брату. Знать ты, конечно, должен, как оно есть по правде. Но говорить со своими про это не надо. Они и сами не говорят, и другим, кто знает, не дают сказать. От бати твоего, от Паньки да от Шурика можно так за любопытство к семейной закрытой теме в рог схлопотать, что на месте отелишься. У каждого кулаки как гири двухпудовые. Понял?

Я понял, конечно. Так и ответил, что понял, конечно. И мы незаметно добежали до сельпо, взяли всё, что прабабка просила и бегом – обратно.

Шурка потом к брату пошел дрова рубить для бани. А я побежал к Шурику, моему старшему другу, учителю и настоящему мужчине. Я бежал, чтобы подло нарушить данное дружку обещание – молчать. Я просто горел внутри от надежды, что он Шурку Горбачёва обзовет придурком и успокоит меня тем, что самые родные бабушки у меня Стюра и Фрося. Я очень хотел быть на него похожим во всём и как он не верить в глупости, и вообще ни во что не верить. Только в электричество. И в своих.

Глава тридцатая

С этими головоломными хитросплетениями в родословной нашей башка моя представляла собой распухший раскалённый предмет, в котором никак не гасло пламя душевного пожара. Всё, бывшее раньше, родное, обычное, привычное и любимое, вспыхнуло синим огнем и плавилось, превращаясь в неведомое, а потому пугающее. Кто я теперь кому? И кто мне есть кто? Быть или не быть теперь моей жизни такой же замечательной после потрясающих, разрушительных новостей? Я в театре, в городе смотрел про Гамлета. Он маялся этим же вопросом. И ответа не находил. Но я найду. Потому, что у меня есть младший батин брат Шурик. Он сейчас вернёт всё на свои места после брехни этого дуролома Шурки Горбачёва.

Молодой дядя мой, отличный спортсмен, дрова рубил во дворе. Как семечки щелкал. Толстые берёзовые чурки под его топором даже стона предсмертного не успевали выдать и распадались на аккуратные половинки, как раз годные для банной печки.

– Блин! – внутренне воскликнул я без прежней радости, пришибленной переменой судьбы. – Суббота! Баня. Квас на каменку и веник березовый в пару, пахнущем свежим хлебом. Ещё неделю назад я бы визжал от радости, увидев дымок из трубы нашей баньки и веники берёзовые, которые лично Панька опускал в бочку, в холодную воду.

– Силу нехай заберут у воды. – он так говорил. – А сильный лист берёзкин, он и скус даёт и дёгтем удобряет шкуру-то.

Шурик воткнул топор в полено, на котором колол, пару раз крутнул плечами по сторонам и руки поставил в боки.

О! – обрадовался он. – Сменщик пришел. – Счас он мне дровишки-то зубами перегрызет. Без топора. Силушка молодецкая да злость спортивная имеется! А зубы как у бобра. Гвозди можешь перекусывать, да?

Это он вспомнил как я на спор с дедом, который подначил, что слабо мне зубами пятикопеечную монету согнуть, мусолил её во рту минут десять, стонал натужно, а всё равно согнул напополам. Дед тогда дал мне денег на полкило халвы.

Но не заметить, что я подавленный и расстроенный, было невозможно и Шурик увидел это сразу.

– Ты чего такой? – он взял меня за плечи и смотрел в глаза. – Обидел кто? Так дай в морду и успокойся. Или дал уже?

– Кто мама твоя, Шурик? – выдавил я из себя тяжелый комок слов и почему-то сразу заплакал, хотя было мне уже тринадцать, а в этом возрасте мужчины не плачут. И мне стало стыдно, от чего я вообще разревелся, как трёхлетняя девчонка, которой обещали, но не купили шоколадку.

– Бабушка твоя Фрося. Мне она мама. А Панька – папа. Тебе – дед. Ты чего, не выспался? – Шурик присел и стал одного роста со мной. – Чего стряслось-то?

Я собрался с духом. Долго набирался смелости, краснел, бледнел сопел и утирал слёзы. Шурик принес мне ковш воды из ведра возле колодца и дождался когда со всхлипываниями я ковш осушу.

– Говори теперь! – он, по-моему, стал догадываться об источнике моего шокового состояния.

– Шурка Горбачёв? Всяких глупостей намолотил?

Я кивнул, глядя в землю.

– На меня глянь, – тихо сказал Шурик.

Я поднял голову. Но до глаз его взгляд мой не дотянулся. В воздухе просвистел здоровенный кулак и мощный, пробитый с оттяжкой щелбан в центр лба, подкосил мои ноги и я как мешок с озатками тяжело плюхнулся на задницу в редкую травку.

Шурик сел напротив, ласково взял меня за плечи и притянул меня к груди. Я на секунду даже от земли оторвался. Он погладил меня по голове, потерся щекой небритой об мою, тоже пока не бритую, и прошептал на ухо.

– Борькина, отца твоего, Анькина, Володина, Валина и моя мама родная – это твоя бабушка Фрося. Повтори.

– Моя бабушка Фрося, – мне снова захотелось плакать. Но я удавил этот позор в колыбели. – А Горбачёва – кто?

– Мария?

– Не знаю я. Может Мария. Да и все Горбачёвы – это кто? А все Гулько кто нам, Малозёмовым?

– Все они наши самые близкие родственники. Повтори.

– Они родственники нам. Самые родственные, – я стал успокаиваться.– А баба Фрося точно мама ваша? Всех братьев и сестер?

– Точнее некуда! Самая что ни на есть родная и любимая. Мы любим её крепко-накрепко, а она нас всех так же любит. И Паньку. Бабка Горбачиха – твоя прабабушка, Шурка и Юрка Горбачёвы – братья двоюродные тебе, Гулько – твой дядька родной, а сестра его – тётка. Все Горбачёвы и Гулько – наши самые близкие люди. Усвоил? Повторить сможешь?

Я повторил. Тихо и спокойно. Легко повторил.

– И никогда больше ни с кем про всё это не разговаривай. Так есть, как я тебе сказал. Только так! Ты мне веришь? – Шурик так тепло и мирно посмотрел мне в глаза, что душа моя охнула и затихла.

– Тебе верю.

– Особенно с отцом на эту тему не говори. А то схлопочешь не щелбан, а ремнём плюху полноценную. Сидеть долго больно будет. Ну, про маму нашу, бабу Фросю твою, вообще молчу. Ей хоть слово скажешь про то, что была какая-то другая родная мама у нас пятерых, а она, баба Фрося, вроде как двоюродная нам мать, то лично я тебя отделаю по полной программе. Дома не узнают. А во Владимировке больше не появишься. Пока я живой. Понял?

– Запомнил! – поклялся я и выдохнул. Кажется, закончилось промывание моего ещё недозревшего мозга

– Ну, тогда пошли баню готовить. Часам к шести надо уже на пар ставить. Панька первый пойдет. Один, никого не берёт. Да и нет дураков переться с ним в самое пекло. Мы – апосля него. Шурку позовёшь. А женщины, существа нежные, последними зайдут. На зябкий парок, как мы его зовем.

И мы стали дальше дрова колоть, в печь и рядом с ней складывать, воду носить в бочку, деготь берёзовый Шурик из кладовки принёс в берестяном кузовке. Густой, жгуче пахнущий. Мыло наше. Мылись только дёгтем и тёрлись мочалками, которые Панька сам делал из озёрной куги. Это водяное растение такое. Я, кстати, и сейчас в своей бане моюсь только дегтярным мылом.

Видите, отвлекся я на баню. Стало быть, почти улеглась муть в душе, сникла. И снова стало просто, хорошо, легко и радостно. Но это я так я внушил себе. Убедил. Заставил себя снова вспомнить все прежние чувства. Я же точно знал, что Шурик всё рассудит как надо и поможет продолжать жить в радости и любви к моим родным. И быть счастливым от их взаимной любви. Вот он это всё и сделал. После очень краткого разговора с ним мне стало очень просто себя уговорить, что никто и не думал от меня специально скрывать что-то. Ну, получилось так. Случайно. Дел и без того у наших – тьма. И времени пока просто не нашлось ни у кого, чтобы рассказать мне тайну рода нашего. Да и не главное оно для дружной жизни – ковыряться в тайнах. И так ведь есть сильный, дружный, уважаемый всеми клан Малозёмовых – Гулько-Горбачёвых. В котором всё держится на честности, уважении, взаимопомощи и родственной любви. Нет! Всё хорошо. Всё так, как было всегда! Считать так я себе приказал. А приказы надо выполнять без слов. То есть, думать и жить как раньше. Как ещё всего день назад. Ничего ведь не случилось. Всё – как было. И будет. Лучше, чем у всех остальных.

Эти заклинания я мысленно спрессовал в одно чувство счастья жить в такой огромной, любимой и любящей меня семье, где все друг другу нужны и дороги.

Но всё равно с того дня, с тридцатого июля шестьдесят второго года, я слишком часто стал чувствовать боль души своей, хоть и не представлял, в каком месте она обосновалась внутри меня. И стонала, саднила как живая рана моя, душа, будто сделали мне на ней оживляющую операцию, но совершенно без наркоза. Болело одновременно всё, причем везде и нигде конкретно. И невозможно тогда ещё было догадаться мне, что именно так переломилось, распалось, развалилось и раскололось вдребезги в разгоняющейся вперед судьбе моей главное. Чистота и искренность отношений. Что в действительности я никогда не забуду и не оправдаю этого обмана. И постепенно отойду в сторону от моей деревенской родни и от Владимировки. А случится всё это незаметно, но скоро. И уже через пять лет вдали от меня окажутся все Горбачёвы, Гулько и многие Малозёмовы. Что только к старости моей интернет случайно сведет меня с оставшимися в живых младшими двоюродными братьями и сёстрами. Что не попрощаюсь на похоронах ни с кем из любимых в прошлом старших родственников, кроме бабушки Стюры, отца и мамы.

Сегодня я, старик, ненавижу себя за ту спесь, упёртость и настырность, которые десятки лет заставляли меня считать простой семейный секрет, который вообще-то был просто «не для маленьких мальчиков и девочек» – большим обманом и неуважением ко мне. Взрослому и имеющему право знать всё, что есть в нашей дружной и честной семье. Именно это оторвало тогда меня навсегда от старшей родни, которая к сегодняшнему дню вымерла полностью и предана земле без меня, оставив такой шрам на совести моей, что не заживает он и не заживёт уже до близкого моего конца жизни.

Ах, как же не утерпел я? Высунулся из детства, из первых шестидесятых, в далёкое, невидимое даже в огромный телескоп будущее. О котором тогда и не думал всерьёз ни я, никто из ровесников моих, из сестренок и братишек двоюродных, только родившихся и ничего не видевших кроме потолка из люльки, да титьки материнской. А взрослые и стареющие и хотели, может, представить себя, гуляющими по двадцать первому веку, но боялись. Далеко шибко. Не дотянуться и воображением. Панька, опора и каменная стена, прикрывавшая всех Малозёмовых от злых ветров и невзгод, первый из старших оставил о себе светлую память в октябре шестьдесят четвертого, потом, через три года в рай улетела душа прабабушки Горбачихи, которая была основой, осью, стержнем всего нашего большого и в те времена монолитного сильного клана.

И он стал после её смерти на глазах разваливаться, разлетаться кусочками в другие поселки, города и страны. И пропал клан. Хотя, конечно, некоторым «старшакам» удалось пожить несколько лет при капитализме, который и добил их сперва морально, а потом, расстроенных, потрясённых наглостью и безумием новой эпохи, вынудил заболеть недугами неизлечимыми. Они и свалили в гроб довольно скоро всех моих дорогих и любимых. Из старшего поколения позже всех распрощались с этим миром, бабушка Фрося в 2010, прожив девяносто два года, и мама моя, ушедшая на три года позже. Немного не дотянула до девяноста лет. А из нашего поколения в мире мёртвых первым за год до конца второго десятилетия двадцать нового века сгинул Шурка Горбачёв.

А мы, четвертое, пятое и шестое поколение, живем пока. Помним и любим так же как при жизни всех наших, топтавших землю в своё время с пользой для себя, своих и чужих, любивших и друг друга, и жизнь.

Повесть моя об эпохе пятидесятых и начала шестидесятых к концу идёт. Эпилога я писать не собираюсь. Считайте эпилогом то, что было написано.

На пятьдесят строчек раньше.

А потому вернёмся снова в начало августа шестьдесят второго, когда и живы были все и, жилось легко, светло, и в счастливое будущее верилось без сомнений.

***

Баню мы с Шуриком стопили «знатную», как называл Панька почти всю целиком раскалённую парилку, в которой даже стены, обитые плотно подогнанными досками, сухо потрескивали и даже на самый нижний полок сесть было невозможно без подложенного полотенца. Цилиндрический котёл с кипятком был заварен наглухо. Вода в него заливалась через клапан на верхней крышке. Дед включал насос, в форточку протягивал шланг, а он из бочки перекачивал воду в цилиндр, продавливая ниппель в клапане. В бане был сухой, прозрачный, мелко дрожащий перекалённый воздух. На стену дед повесил спиртовой термометр. Подарок продавщицы из сельповского магазина, дальней родственницы, ему на день рождения. Пока красная полоска внутри тонкой трубки не уставала подниматься вверх и застывала на цифре сто, Панька сидел на скамейке возле входа в предбанник, курил самосад и обвязывал широкой тесьмой ручки трёх веников. Первый он собирал из крапивы, полыни и подросшей лебеды. Это был прибор для подготовки тела к мягкому пушистому венику из березы и жесткому осиновому. Веником из осины в деревне парились всего человек двадцать. Дед всех называл по фамилиям, но я их и не пытался запомнить. На нижнем полочке стояла деревянная шайка на двадцать литров холодной воды. Туда он погружал веники. Рядом – большая деревянная кружка с квасом, туесок с дёгтем березовым и мочалка из куги.

Мы с Шуркой обожали делать самое неприличное – подглядывать за Панькой в бане. И нас почему-то никто не останавливал. Окошко единственное дед сделал маленьким и прорубил его высоко – почти на уровне потолка. Никаких электрических лампочек ни в парной, ни в предбаннике не признавал. В бане он и работал всё остальное время. Пимы катал. Для того, чтобы ясно видеть места рабочие, имелись три больших окна с другой стороны. Но ставни Панька открывал только когда нужен был свет для катания пимов. А вот банный полумрак давал необходимое ему зачем-то чувство полного уединения. Ну, мы к этому крошечному окошку притаскивали от коровника кОзлы, на которых он пилил брёвна, сверху на них укладывали длинный лист слоёной фанеры. И вот с этого постамента одним глазом, чтобы не высовываться, прилаживались к уголку окна и глядели внимательно. Учились, как надо париться. На будущее. Сооружение составляли мы за пять минут и были готовы к просмотру таинства классического отдыха в настоящей русской бане, пока Панька раздевался в предбаннике. А когда он выходил туда остынуть и дерябнуть кваса, мы перемещались к щели в двери. Она просто не закрывалась плотно.

В общем, настоящее банное наслаждение выглядело так: дед усаживался на нижнюю ступеньку и через каждые пять минут поднимался на одну выше. Всего ступенек было три. На третьей он не задерживался и сползал вниз. Наверху можно было зажариться как большая мясистая котлета весом в сто килограммов. Вот тогда он из кружки плескал на камни, маленькой горкой удерживающие старания печного огня, примерно стакан кваса, после чего парную заселял до последней щелочки в стенах и потолке туманный квасной пар. Он проникал в тело Панькино ароматом свежайшего ржаного хлеба и вводил его в священный банный транс. Дед замирал, откинувшись спиной на второй полок, закрывал глаза и улетал из действительности деревенской в другие миры. Туда, где главным и единственным занятием мирян было блаженство и благодать. Потом он отдыхал в предбаннике, выпивая из огромного кувшина за раз литр кваса, и ещё пару раз повторял уход из реальности в самые отдаленные фантастические уголки Вселенной, после чего по очереди вынимал из шайки с холодной водой все три веника и, стоя, сначала гладил тело каждым из них, потом окунал в воду, подносил к раскаленным камням, чтобы вода с веников создавала пар того вкуса, какой имел в листьях своих каждый. После отдыха короткого дед стегался вениками уже отчаянно, будто убить себя хотел. А лицо его, красное и потное, отражало блаженство всего тела и духа. Вот после добровольной экзекуции жаром, паром и избиением себя вениками он выбегал на улицу и вниз головой нырял в двухсотлитровую кадушку с ледяной колодезной водой.

Парился он примерно два часа, потом мылся с полчасика, отдыхал , остывая и допивая квас, а потом , пнув ногой податливую дверь, выплывал из баньки в белых кальсонах, тельной холщовой рубахе без воротника и пуговиц, проходил мимо всех, ждущих на завалинке, оставляя ожидающую своей очереди семью в свежем шлейфе воздуха, несущего вслед за дедом сложный коктейль переплетенных запахов дёгтя, духа крапивного и берёзового и вкус пять минут назад испеченного хлебного каравая.

Тут и наступал наш черед. Парились мы, копируя деда, но быстрее и не так жестоко. Просто получали удовольствие без усиленных испытаний на выживаемость. Поэтому описывать подробно наш радостный вечер банный, который всегда приравнивался к приятному семейному празднику, я не стану, чтобы не портить живописную картинку, написанную с Панькиного банного фейерверка.

Потом аккуратно и неторопливо парились, мылись и стирали мелочевку женщины. А там и вечер прибегал. Тёмный, прохладный и добрый.

Пили во дворе за огромным дубовым столом чай с кусковым сахаром, большой кристалл которого лежал посреди стола на подносе, а бабушка щипчиками, специально сделанными для сахара, откусывала остроугольные желтоватые кусочки. Мы их макали в чай, размачивали и запивали сахар индийским чаем «Три слона» из сельпо, шумно выдыхая пары чая, мяты с огорода и сладкого как заветная мечта сахара, сгрызенного вприкуску.

И было всем так хорошо, будто каждому всевышние силы вот прямо только что подарили по дополнительному году настоящей счастливой жизни.

Тёплый август в самой середине своей уже поддавался уговорам невидимой пока осени и перекрашивал в желтые и лиловые краски листья деревьев, чуть ли ни через день поливал Владимировку худощавым, будто через сито просеянным дождиком, ухитрявшимся тоненькими своими струйками- ниточками расквасить дорогу на улицах и украшал неровные земляные дворы причудливыми лужами, похожими очертаниями и на моря с океанами, знакомыми по школьной программе, и на зеркала, отражающие печальные глаза осени, приглядывающейся к земле пока ещё из другого мира.

Через неделю, двадцать третьего числа, дядя Вася увезет меня в город. У отца день рождения двадцать четвертого. Соберется вся родня, поздравит батю от души, говоря ему от сердца всякие замечательные слова про уважение до поздней ночи и разъедется, весёлая и пьяная, к утру по квартирам городским да домам затобольским и владимировским на грузовике в кузове. Дядя Вася на МТС для таких случаев берет большой ЗиС. Все будут пьяные продолжать веселиться и петь на ходу, подпрыгивая в кузове и стучась о потолок головами в кабине, включая водителя. Но кустанайская ГАИ в те времена берегла своих служивых. Поэтому ночами с одинаковой невероятностью можно было встретить на дороге привидение, или лично Господа Бога, или инспектора ГАИ.

А с утра я пойду с мамой покупать новую форму, потому, что уже не влезаю в прошлогоднюю, потом буду бегать в школу за учебниками, к Носу, Жердю и Жуку, чтобы обняться после разлуки летней, к дому девочки, которую не успел разлюбить за лето, ну и на стадион – узнать у тренера расписание тренировок, сборов и соревнований на осень. А отец пойдет в редакцию обмысливать обессиленной похмельной головой срочную статью о приписках в совхозе имени Орджоникидзе при сдаче государству молока. Потом они всем коллективом вручат бате Почетную грамоту от обкома КПСС, после чего зальют коньяком удвоенное торжественное событие – День рождения, удобренный уважительным обкомовским подарком. А поддатый до просветления разума батяня мой вечерком дома легко выплеснет из-под мастерского своего пера привычный свой газетный шедевр на острую злободневную тему.

Но до всего этого городского осталась ещё целая неделя. И, ура, вся она ушла на подготовку к осени и зиме моей прабабушки Горбачихи. То есть, на полезное дело. Приехал отец из города, Володя отпросился на пару дней со своего уважаемого поста ветеринара на конезаводе рядом с Затоболовкой, Шурик пришел, свободный как ветер в степи, поскольку уволился день назад с рудненского горно-обогатительного комбината и оборвал тем самым путь электрика к высшему разряду. Поскольку мой двоюродный дед, дядя Саша Горбачёв, начальник районного уголовного розыска, через своих больших друзей с большими звёздами на погонах, устроил Шурика в школу милиции. Через год мой любимый Шурик переоденется в лейтенантскую форму и начнет отлавливать преступников в команде кустанайской городской милиции. Но школа начинает работать тоже с сентября, а пока он готов к любой работе на благо родни своей. Тем более, на благо самой главной и уважаемой в роду нашем бабушки Горбачихи.

– Лично я сено буду бабушкиным коровам и козам косить, – закрепил за собой тяжелую работу Шурка Горбачёв. – А Славка в помощники мне годится в самый раз.

– Ну, положим, вдвоем вы ещё и в январе косить не закончите. Из-под сугробов травку выковыривать придется, – съехидничал дядя Вася. – Так что, меня берите в бригаду. А то, подозреваю, с голодухи опухнут коровы-то. А я на МТС косилку возьму. Под лошадь приспособленную. Гриня Гулько лошадь даст. Булочку. Хорошая кобылка. Работящая.

– Ну, мы тогда беремся дом утеплять, – поднял руку за всех Горбачёвых дядя Саша. – На чердак – новую солому вместо сухой, слежавшейся. Дом по периметру стекловатой обложим, поверх неё дранку набьём, глиной заштукатурим и побелим. Ну, окна ещё рассохлись за пару лет. Щели вон, гляньте! Гвоздь пролезет.

Горбачиха сидела на завалинке и внимательно слушала, хотя не слышала почти ничего. После восьмидесяти совсем слух иссяк. Панька купил ей дорогой слуховой аппарат. С батарейкой. Вставляешь в ухо, батарейку включаешь и можно даже шорох травы под ветром слышать. Так нет – не взяла Горбачиха подарок.

– Енто не про меня подарунок, Панька, – сунула она коробочку обратно деду в карман. – Не наработала я оправдания на дорогую енту твою машинку. Дома почитай тридцать лет сиднем сижу. Сова старая. Пенсия одна. И та задарма идет государству в убыток. Сено да солому поле бесплатно отдаст. Сашка вон вату придумал прибить какую-то. Но он из дома берет. Лишняя она ему стала. Да, Сашка?

Дядя Саша ухнул на двести квадратных метров стекловаты и дранки с гвоздями почти пол зарплаты. Шурик нам сказал. Но Горбачихе подтвердил:

– Да лежит уже третий год. Половину сарая занимает. Это мне сват отдал. Излишку взял, когда дом конопатил. Бери, говорит, а то выкину. Ну, я и взял. Пригодилась вот.

Все отвернулись, улыбнулись и снова стали детали обсуждать и силы распределять.

Сама бабушка Горбачиха и не думала о ремонте. Ей и так жилось. Холодно в доме зимой, так она одевалась потеплее. Панька ей валенки скатал такие, что с шерстяными носками можно жить хоть на Северном полюсе. К тому же, дров Гриша Гулько навозил ей колотых уже, готовых, зим на пять. Без спросу. Просто, ни с того ни с сего, семь раз полный грузовик пригонял, полный берёзовых дров. И сложил вместе с Шуркой в четыре ряда под сараем.

– Ну, пошто тратишься, Григорий!? – ругала его тогда Горбачиха.

– Я трачусь? – Гулько Григорий выкатывал глаза на лоб. – Откель у меня тугрики-то, чтоб тратиться? Лесничий с Каракадука подарил. Я ему мотоцикл списанный в райпотребсоюзе привез, да отремонтировал как положено. Ездит, ажник пыль за ним столбом! А лесничему без транспорта всё одно, что бабе без детишек. Плохо, однако ж. Вот он и отблагодарил.

Про то, что дрова он выпросил у директора совхоза по льготной цене, как инвалиду, дядя Гриша бабушке не сказал. Панька знал да дядя Вася. А мотоцикл лесничему списанный приволок и на ход поставил – это да. Было такое. Лесничий его тогда на радостях неделю поил у себя в сторожке. Всей деревней искали Григория Гулько.

В общем наврали все Горбачихе кто как мог. В основном, правдоподобно вполне. И дом ей облагородили. Может поэтому и пожила она ещё не один год. Вся в неназойливых и как бы нечаянных заботах о ней всей родни. А по-другому как? Совесть – она ведь девка требовательная. У кого есть, душу вынет, а всё сделает, чтобы человек её никогда не обманывал, все требования выполнял и при себе всегда держал. Не отпускал. Ну, собственно, как любая родная и близкая женщина. Все наши так и жили. Трех женщин особо чтили. Маму, живую или в памяти. Жену, ясное дело. Ну, и вот совесть ещё. Так мне Панька говорил. И был прав как обычно. Вся дальнейшая жизнь моя его слова подтвердила и для верности печать поставила гербовую, солидную. Прямо на сердце.

Отец в это время медленно ходил вокруг кривого дома, насвистывая «амурские волны». В руке он держал швейную скрученную ленту, которой мама измеряла сантиметры на своих выкройках. Обошел дом, посчитал окна и замерил каждое в отдельности по ширине и высоте. Из заднего кармана достал блокнотик, открыл и стал сверять записанные размеры окон с настоящими.

– Ты, Шурка, в ювелиры иди работать, а не в милицию! – он засмеялся и свернул ленту. – Прямо миллиметр в миллиметр. Нигде и подтёсывать не надо будет, ни клинья подбивать. Через час окна привезут уже. Сам и поставлю.

– Сам не поставишь, – встрял Панька. – Володьку вон присовокупь. Неудобственно одному-то. А то давай я подмогну.

– Не, Панька, – отец вышел из палисадника и сел на завалинку, где перед работой все курили по последней. Отец мой никогда не курил. Шурик тоже. И они просто сидели в махорочном дыму со слезами от едкого самосада на глазах, попутно отмахиваясь от особо крупных наплывов дыма. – Ты отдыхай. Своё ты отработал давно. Вон, дома ковыряйся по мелочам, да пимы катай. И хватит с тебя.

Дед посопел, поправил повязку и согласился без видимой охоты.

– Ну, тогда я командовать стану. Как старшой. И по дому, и по сену. Да ещё колодец надо подлатать. Заедать стал журавлик на стыке со столбом. Залезти надоть и солидолом подшипник сдобрить. И на нижнем конце журавля довесить ещё одну железку. Тогда бабушке и опускать будет сподручнее при смазанном подшипнике. А назад ведро с водой вверх бабочкой полетит. Бабке и тянуть надоть будет двумя-то пальцами. – Панька походил вокруг колодца. – Славка вон нехай залезет на столб с солидолом. Он спортсмен. А Шурка Горбачёв у меня шнек малый возьмёт. Валяется за коровником. И проволокой сюды прикрутит. Вот такое будет моё распоряжение.

Мы с Шуркой переглянулись и хихикнули синхронно. Суровый нам достался командир. Вообще любые указания и просьбы старших не обсуждались в те времена, в моём детстве. Не выполнить их считалось позором и неуважением к старшинству и к себе.

Старшие были выше статусом не от ума особого или власти безграничной. Позже объясню дедовскими словами. Я их запомнил в тринадцать лет намертво. Считай, наизусть зазубрил. Лично мне старики наши никогда не говорили, что их надо обязательно слушаться, никогда не возражать и не перечить. Но упаси Бог, поднять на отца, мать, деда или бабку голос или обругать их. Да даже и, к примеру, тётку свою или дядьку родного. Вообще, на старшего плевать сверху – грех и глупость. Огрызаться по поводу и без него на просьбы, замечания или даже на полноценный гремучий разнос в общем-то и не запрещали «старшаки». Но этого никто из младших поколений и не делал даже во хмелю или ярости.

Не потому, что боялись. Чего ужасного могла, допустим, сделать со мной скрюченная восемью десятилетиями прабабушка Горбачиха? Ничего. Но не послушаться её, возразить или слово дурное ляпнуть в её адрес – этого не смел никто. Даже всеобщий командир и «карающий меч» всего клана нашего Павел Иваныч Малозёмов, Панька, дед мой. Он и слушал её с легким наклоном головы вперед, выказывая внимание, и замечания от неё поглощал достойно, даже благодарил за то, что она помогает ему удалить недостатки.

Так вот дед Панька разъяснил почитание младшими старших очень просто.

– Вот посверби башкой, Славка. Сколько тысяч лет люди копошатся на Земле нашей? И с измальства весь, и богатый, и обнакновенный, да и пустодырый пролетарий ай хуторянин мелкий, одинаково терпят проказы жизни, которых у неё на всю человечью ораву в избытке хватат. Так ото ж и закавыка, кажись, в ентом. Одни только начали лёгонькие пендали от судьбинушки огребать и кубыть не примечают их вовсе, потому что ещё почти целые, не шибко мятые. А живут оне, обнятые ласковыми хотелками да раскудрявыми шоколадными посулами матушки-судьбы. А сулит-то она всем благодать! Зараза хитромудрая! Такого, быват, в ухи-то нашелестит, что человечек попервой и не боится ничего. Ни ухабов, ни заслонов. Прёт к счастью как анчутка безмозглая. А кругом полно народцу-то разного. Одне пятый десяток разменяли, потоптали землю до ломоты в ногах, ажник пристали мало-маненько счастье догонять. Много чего по дороге видывали, спотыкались, ничком валились. Но вздымались апосля и все в шишках да синяках доживали своё положенное, да и рады были, что хоть и не добёгли до счастья-то, но зато жизнь поняли и судьбу свою.

Оттого они имеют мудрость и светлость разума. И уважение к ним за то, что не скурвились, а вытерпели всё, совесть имеют, и добрый глаз на жизнь всеобщую. Думаешь, в других странах богатеи разные, да и наши, к власти допущенные, от счастья лопаются? Да хрена там! К шестидесяти несут и они на горбах тяжкий груз свой – опыт. Его из книжек не вынешь. Это надо очень долго землю топтать. Шишбаны навечно себе набивать, терять дорогое и денно да нощно то из трясин выковыриваться всяких, то через обманы да предательства пробиваться, то людишек поганых намастыриться избегать. Или, скажу так: добраться хоть до шестого десятка без болячек сурьёзных в теле, да в душе. Тогда, понимай, что заработал человече своим терпежом к пыткам судьбы приветное уважение, опыт сам себе выковал в горе, бедах и радостях. И стал мудрее умных. Ум есть, ежели ты сподобился верно дружить с жизнью разноликой. А мудрость – енто тот самый мешок на горбу, который только за многие годы можно набрать доверху. А в мешке том всё нужное да правильное. То, что никогда сразу рядышком не лежит, а собрать его можно только на длинной дороге житейской. И это твоя ноша. И она горб не мнёт и книзу тебя не гнет. В нем, кубыть в мешке том, и совесть, и честь, любовь, сострадание, разум, добро и сила духа. И вот енто дело и должон понимать о старшаках малец, не клюнутый покедова в задницу жареным петухом. И уважение молодь завсегда должна выказывать походившим долго оченно по земельке, да натерпевшимся за жизнь и нахлебавшимся дерьма, но насквозь пропитанным истинной житейской правдой. До которой нехай молодь эта ещё попробует дошкандыбать лет через полсотни. Всё слухал, не отставал от слов моих, а, Славка?

Дед достал кисет, страничку из старого численника, задумчиво свернул небольшую «козью ногу», поджег, затянулся глубоко и уперся одним своим глазом в самолет «кукурузник», неровно плывущий сквозь низкие маленькие облака высоко над лесом от города в даль синюю.

Я стал припоминать, где и когда мне доводилось наблюдать лично дерзкое и глупое неуважение маленьких и подросши пацанов к людям, пожившим втрое дольше них. Дед Панька минут десять мучил свою «козью ногу», а я молча сидел весь в дыму и вспоминал. Оказалось – впустую. Не видел, не слышал ни разу, а потому и вспоминать нечего.

***

Дом бабушке Горбачихе мужики правили три дня. Мы с Шуркой и дядей Васей столько же времени косили прабабушке сено для коров и коз на МТСовской косилке и на лошади Булочке. Тепло было. После дождей трава встала. Косилось потому легко. Мы попеременно ставили за прыгающей на железных колёсиках косилкой маленькие стожки. Просто буртовали вилами, чтобы потом грузовик ехал прямо вдоль линии стогов небольших, а мы накидывали бы вилами высокий стог в кузове. Сена было много. Значит сытая и тёплая жизнь зимой Горбачихиным коровам с козами была уже реальностью. Вечером третьего дня мы закончили работу свою, дождались грузовика, а потом дядя Вася залез в кузов, а мы закидывали ему сено. Копна поднималась над бортами быстро и скоро дядя мой стоял так высоко над нами, что было страшновато за него, так как его мог сдуть со стога любой порыв степного ветерка. Да и автомобиль с таким грузом мог легко завалиться на бок в какой-нибудь случайной рытвине. Наконец последний стожок закинули на макушку копны, щофер метнул дяде Васе конец длинной толстой веревки и они как фокусники в цирке очень замысловатыми движениями быстренько притянули сено к кузову. И уехали. Шофер с песней уехал за рулем, как положено, а дядя мой – на стогу, держась за воткнутые в сено вилы и тоже напевая песенку. Но другую, что не помешало им счастливо добраться да бабкиного двора и сгрузить сено на сеновал раньше, чем мы пришли.

Мужики сделали всё. Даже дом побелили на один раз. А на второй Шурик решил побелить дня через три. Когда затвердеет глина. Красивый получился дом. Бабушка Горбачиха сделала вокруг него несколько кругов. Потом обняла по очереди каждого труженика за пояс, прислоняясь щекой к его животу. Выше она разогнуться не могла. Дом ей так понравился. Что она тихим скрипучим голосом сказала Горбачёву старшему.

– Поди, Сашка, в сельпо, да запиши там на меня всякой разной хорошей закуски. Скажи, что с ремонту дом обмывать я затеваю. Мужикам моим разговеться надобно с устатку. Шурка Малозёмов заплатит апосля.

– А то я сам не заплачу! – буркнул под нос себе Степаныч. Бабка всё равно не слышала.

– Хорошо! – заорал он как с перепуга. – Водка-то есть? А то эту брагу вашу, отраву подлую, не впитывает мой организм.

– Будет водка, Степаныч. Полно водки в каждом доме. Иди ужо, – привёл дядю Сашу в движение Панька. – А мы покудова столы сгоношим. Айда, казачки, снедь из домов таскать. Да два стола аккурат в меру будет. А они у бабушки в хате. Выноси по одному!

Обмывание дома я описывать не стану. Поскольку нет для этого эпизода ни слов новых, ни интонаций. Накатанный, годами отшлифованный процесс.

Мы с Шуркой слепили себе многослойные бутерброды из четырёх видов колбасы и запивали их на завалинке острым и резким квасом с добавлением клюквы. Её бабушке привезла соседкина дочь Наталья из Сибири, где жил её брат с женой и где она гостила месяц.

Я сидел и думал, что единственный человек в обозримом мной пространстве уже действительно жил при коммунизме. Это была моя родная прабабушка Горбачиха. Денег у неё никогда не было. Горбачиха даже не очень понимала – зачем они вообще. Пенсию она получала на дому у почтальонши Галины Поповой и сразу же относила её младшей Панькиной дочери Валентине. На сладости детишкам. Самой бабушке не надо было ничего, потому что она имела всё. Фуфайку, овечий свитер, связанный бабой Фросей, мужской пиджак, который она носила всегда. Без него её не видел никогда и никто.

Его она приняла в подарок от одного болезного, которого вылечила травами и заклинаниями лет двадцать назад. Денег она не брала, а пиджак просто полюбила. Она его стирала руками, гладила тяжелым утюгом с углями внутри и повесила на лацкан дяди Васин знак «Победитель социалистического соревнования», похожий на серьёзную медаль. У неё не было никакой обуви кроме Панькиных пимов с толстой непромокаемой валяной подошвой, пришитой крепкой дратвой. В пимах она ходила круглый год и другой обувки не признавала, хотя ей дарили и туфли и домашние тапочки. У неё всегда было полно самой разнообразной еды, которую она никогда не покупала. Всё приносили родственники, которых у неё было больше, чем это можно себе представить. Ну, человек сорок точно. Её обеспечили мебелью, радиоприёмником, часами на батарейках, замечательной кроватью с набором перин, подушек, простыней и пододеяльников с наволочками. У неё имелось платье, которое она иногда носила под пиджаком. А любовью и страстью Горбачихиной были платки. Она носила всегда два платка сразу. Один тонкий белый под другим темным или цветастым. Платки так больше не носил никто. Она оборачивала ими всю голову и шею, оставляя для посторонних взглядов только маленькое морщинистое лицо. В сельпо за неё добровольно и даже с радостью платили попеременно все, не имелось никого из клана Малозёмовых-Горбачёвых-Гулько, кто чего-нибудь периодически не приносил бы Большой Главной Бабушке. И делали они это только из огромного уважения к маленькой, хрупкой и глухой старушке, которая как-то сама по себе никем не воспринималась иначе, чем сердце, стальной стержень и великий языческий Бог благополучия и жизненной силы родственного нашего нерушимого союза.

А в шестьдесят седьмом она вдруг позвала Григория Гулько, бабу Фросю и села пить с ним чай. Раздала каждому по кусочку сахара, который держала под пиджаком в белом мешочке, а мешочек в одном из Панькиных кисетов. Потом щипчиками расколола каждый кусочек надвое и сказала.

– Это я не сахар я расколола. А свою жизнь. Вот эта половинка ещё здесь, с вами, а вторую берегите. Съедите с компотом на поминках. Собралася я помирать. Пора мне ужо.

И она забралась на кровать. Легла и как-то ухитрилась выпрямиться.

– Только я не помру пока не поцелую своего любимого сына Василия. Пошлите за ним.

Василий жил за тридцать пять километров в Затоболовке. Мой дядя Вася долго искал его на работе и привез ближе к вечеру. Бабушка Горбачиха обняла сына, подержала на груди его голову, потом отпустила и протянула ему руку. Василий руку взял, поцеловал маму в лоб. А когда поцеловал руку, Горбачиха вздохнула спокойно, закрыла глаза и умерла.

Так рассказала мне потом бабушка Фрося.

После смерти Горбачихи стали происходить грустные события. Через год примерно все родственники переругались, многие разъехались, некоторые стали умирать скоропостижно, молодежь вообще перестала общаться и между собой, и со старшими. Отчего это всё произошло, я не понимаю и сейчас. Но сильный, умный, мощный и ладно скроенный клан наш распался, разбился, распылился и остался только в памяти.

В светлой, доброй и вечной.

Глава тридцать первая

Двадцать третьего августа шестьдесят второго в девять утра я вывалился из кабины бензовоза прямо к воротам городского нашего дома с двумя авоськами в руках, спортивной сумкой за спиной, которые все вместе весили килограммов пятнадцать. Обе авоськи бабушка Фрося до отказа забила закрученными в толстую магазинную бумагу одинаковыми по размеру кусками копчёного, сушеного и соленого мяса. Во Владимировке и летом, и зимой все хранили мясо только в таком виде. Одни – потому, что до них не дошла ещё очередь на работе для покупки холодильника. Другие на холодильник просто не накопили пока. А такие как мой дед Панька презрительно относились ко всему, что хоть и облегчало жизнь, но противоречило укладу, традициям и оскверняло память предков, которые прекрасно себя чувствовали и умели всё делать, как делали их предки, без опасных для жизни электрических приборов. Три лампочки в хату дедовскую сын Шурик, электрик, повесил с такой тратой нервов за месяц уговоров и обламывания Паньки до капитуляции, что батя мой посоветовал брату выпросить в сельсовете путёвку в какой-нибудь черноморский санаторий и там восстановить психику. Но когда мой отец сам объявил Паньке, что может взять им в дом через неделю холодильник и стиральную машину «Алма-Ата», дед мой пошел в сени, принес из ведра с водой мокрую хлёсткую вицу и сказал:

– Я тебя, Борька, сей минут запорю до погибели. Ты мне, кубыть, корёжишь напрочь жизню мою! А жизня моя есть, благодарствуя батьке и мамке моим, которые сами жили, как ихние батяньки да мамки. А ты не сумлевайся, шо хотя и сынок ты мне, но вас таких у меня могёт быть стокмо, скокмо я вас настругать успею, покудова живу. А тятька да мамка одне у меня. Царствие им небесное. И я поклоняюсь им попервой! А ты поклоняйся мне да матери. Так жизня поставлена Богом. И никшни! Пошел –..-..со своими елестрическими заманухами неправедными.

И, наверное, это было для Паньки истинно правильно и верно, по-человечески уважительно к длинной истории своего рода. Дед сурово урезонивал сыновей и дочерей, клюющих на заманчивые прелести, которые толкал впереди себя научно-технический прогресс и втюхивал их народу, поглупевшему от соблазнительного, но совершенно не понятого сразу освобождения от привычного труда и замены честной работы по хозяйству бездельем и радостью от того, что своё умение ты готов потерять, передав дела электрическим штучкам-дрючкам. А холодильник, телевизор, стиральную машинку, радиолу с пластинками вместо патефона, да электрочайник вместо самовара с сапогом на трубе, дети Панькины поставили в дом бабушки Фросе только осенью шестьдесят пятого. После годовщины его неожиданного ухода в мир иной.

В общем приехал я домой, как сказала потом бабушка Стюра, с уважительными гостинцами. Другая авоська в той же страшной, но практичной бумаге имела шесть шматов разнообразно приготовленного сала, которое мы обожали всей семьёй. Там ожидало нашего приятного аппетита сало рассольное с чесноком, хреном и укропом, сало с мясными прокладками, удобренное внедрённым в толщу шмата чесноком и красным перцем сверху. Ну и, конечно, драгоценное по владимировским меркам сало копчёное, вымоченное предварительно в ароматизированном пряными травами аромате. Спортивная сумка моя была под завязку забита литровыми баночками с маринованными грибами опятами, лисичками, подберёзовиками и волнушками. Отдельно баба Фрося уложила на дно чагу, целебный нарост грибной со ствола берёзы.

В общем, запах от меня шел такой силы, что через пару минут вокруг меня суетились, поглощая носами ароматы, семь местных собак из ближайших дворов. С другой стороны кабины выбрался дядя Вася и достал из-за спинки сиденья два больших холщёвых мешочка. В одном была сушеная вишня, в другом – листья мяты, утрамбованные так, что пить нам чай с мятой предстояло минимально год. Вот в таком виде мы и объявились во дворе, полном нашими соседями по дому и их родственниками, коротавшими летние отпуска питьём водки по вечерам и прогулками по достопримечательностям города и пляжной зоны Тобола.

Навстречу мне, размахивая руками и громко радуясь добрым матом, катился на своей быстроходной тележке мой безногий друг и учитель труда дядя Миша.

– Славка, мля! – восклицал он, удерживая в уголке рта беломорину. – Вернулся, мать твою распрамать! Во, заживём теперь! А то скучно было летом без тебя. А подрос-то! А красившее насколько стал! Плечи – вона как рассупонились вширь. Бицепс покажь. Как там ты его колхозным трудом нагулял?

– Михалыч, дорогой! – я поставил авоськи, присел и обнял его, погрузившись в невидимое облако винных паров, которые дядя Миша излучал раскидисто и щедро. – Как ты? Не болеешь? Всё нормально?

– Заболеешь тут! – заржал Михалыч и похлопал себя по карманам. – Я ж на лекарствах сижу с утра до вечера. Литрами их, пропади они в пропасть, пью!

– Ладно! – я обнял его ещё раз. – Побегу, со своими поцелуюсь и приду. Поболтаем. Лады?

– А за «солнцедаром» сгоняешь для оживления разговора? А то мне Нинка в садчиковском магазине не даёт покамест. Я ей уж почти шесть рублёв должон.

Я кивнул и побежал наверх. Сколько радости было! Мама с бабушкой зацеловали и затискали меня как трёхлетку малого, который в садике детском

лучше всех детей кашу есть стал и воспитательницу не доводил до истерики. Хорошо хоть, что в реальной жизни я детский садик только издали видел. Отец тоже дома был. Руку мне пожал. С ним недавно виделись на ремонте домика Горбачихи. Не соскучились ещё. Ну, я за двадцать минут рассказал всё хорошее, что перепало мне летом иметь во Владимировке. Мама и бабушка аж прослезились. Наверное, порадовались за то, что не похудел, штаны не порвал и воспитывался деревенским трудом. Я расспросил их про дела и здоровье, пообнимал их ещё с желанием большим, сказал, что хорошо позавтракал и побежал к Михалычу. А дядя Вася остался попить чай с бабушкиными кренделями.

– Рупь двенадцать-то есть у тебя? – с надеждой поинтересовался дядя Миша.

Я показал трояк.

– Тады ещё и лимонаду себе бери. Посидим как люди! Про жизнь языки почешем.

Я вышел на улицу. Отцветали георгины в палисаднике. Буйно пёрли в щели штакетника бархатцы, длинный сквер напротив дома желтел засыпающими акациями, а на углу привычно собачились три тётки из землянок напротив нас по поводу пахнущей хлоркой воды в колонке и нежелании одной из них пойти в ЖЭК добиваться справедливости и права пить чистую воду.

Я глубоко вдохнул огромную порцию воздуха. Он имел тяжкий запах старого асфальта, бензина разлитого неподалёку, грязной пыли придорожной и тухлый привкус старых помирающих третий год огромных тополей у дороги.

– Кустанай, – улыбнулся я. – Родина. Другая жизнь. Но тоже хорошая. Это потому, что жить вообще – хорошо. Особенно дома.

И, аккуратно разглаживая мятый трояк, пошел я в садчиковский магазин. За питьём для себя и Михалыча. Чтобы от души поговорить обо всех хороших городски новостях. Потому что начинать жизнь другую, не деревенскую, а цивилизованную и более насыщенную, надо было только с хорошего.

По дороге встретил Жердя. Он, оказывается, ко мне шел. Кто-то из его дома в окно видел, как я выковыривался из машины весь в кульках.

– Пастушок Чарли! – весело съехидничал Жердь и мы обнялись. – Навозом-то как благородно разит от тебя! Я на следующий год с тобой поеду в деревню. А то пахну тут маманиными духами, блин! Как девочка. Правда, у нас этими духами весь дом и двор провонялся. И ведь не знаю, где пузырёк лежит. Так бы уже выкинул в другом конце города.

– Я больше не поеду в деревню, – неожиданно для себя ляпнул я. Оказалось потом, что сказал чистую правду. Иногда, конечно, заносило меня во Владимировку, но дня на два, не больше. Что-то неизвестной силой оторвало меня от деревни, без которой я раньше просто не мог жить. Я долго страдал душой и страдаю до сих пор от того, что понять не мог, не соображал – как это вдруг перестало меня тянуть в лес, где птицы, грибы и вкусный запах берёзовых листьев, где бензовоз дяди Васин, мой третий дом, будет шустрить по дорогам в Янушевку и Воробьёвку без меня, где так замечательно было дышать свежим сеном, которое ты сам накосил «литовкой» и сам намётывал стожки. Где дед Панька в своей мастерской, размещавшейся в бане, учил меня валять пимы, чтобы я проникся и захотел жить и работать в селе, трудиться руками. Я сделал самостоятельно одну пару по старинной технологии, какая не допускает никаких механизмов и химии. Только шерсть осенней стрижки, мокрое покрывало, куда закатываешь и мнёшь, катаешь огромную сырую заготовку. Валяешь по нескольку раз до усадки, потом варишь пимы в кипятке, сушишь в горячей печи без углей, забиваешь внутрь колодку носка и пятки. ПравИло. А потом выбиваешь его и вставляешь нос. До конца. Затем поочерёдно задник, средник и клин. Средник и клин добиваешь отбоем-молотком, то сильно, то мягко постукивая по носу валенка и по бокам, чтобы помочь колодкам занять свои места. И так до тех пор, пока не польётся струями пот. Я после обжигания готового валенка над примусом, чтобы его «выгладить», не чувствовал ничего. Ни рук, ни ног, ни головы. И говорить не хотелось, да и не моглось. Труднее работы пимоката, делающего ручную работу, я к своим семидесяти годам пока не встретил ничего похожего.

И, наконец, во Владимировке без меня, конечно же, станет скучно и бабушке, и Шурке Горбачёву, да и мне будет грустно без них, как и без всех добрых деревенских людей. Но сквозь эти страдания продиралась насильно внедрённая в мозг мой чья-то посторонняя воля, более сильная, чем моя. И она определила мне мой путь. Он петлял только по нашим провинциальным, но всё же городским местам, обустроенным для жизни быстрой, суетливой, заносчивой и показной.

Я и сегодня не могу с уверенностью сказать, что деревня из моей жизни выпала после того недоразумения с роднёй, хоть и попало оно мне в самое сердце. Как шальная пуля. Не знаю. Но вот с тех пор стал и полностью городским. И это выдавило из души моей много хорошего. Чистую искренность, честную открытость и тепло, нежность не измученной людским присутствием природы. А в городе и природе было место отведено на последнем ряду. А на первом прочно сидели деньги, должность, власть и дикая потребность обойти всех и подняться над остальными как надутый воздушный шар.

– Ну, не поедешь и хрен бы с ним, с колхозом, – заключил Жердь. – Тут всё передовое. А пока оно до деревни дошлёпает, уж и помирать пора. Мы тут с тобой таких дел навинтим! А цена им будет – «ура!» и бурные аплодисменты.

Не стал я с ним спорить. Пошли в магазин. Взяли бутылку «Солнцедара», бутылку «Плодово-ягодного розового» и три лимонада.

Дядя Миша ждал у ворот. Взял свои бутылки, достал из кармана стакан, протер его незаправленной в штаны рубахой и зубами вскрыл пробку.

– Первую здеся засандалю, – он налил полный стакан и за три глотка бормотуху ухайдакал. – Ольга, мать её перемать, больше трёх бутылок за день не даёт пить. А мне надо пять минимально. Потому как я инвалид первой группы и меня всё ещё жрут изнутри кошмары войны.

Пока он допивал бутылку, мы на скамейке болтали о кустанайских новостях. Девочка моя любимая недавно с мамой от отца в Рудный переехала. Я расстроился и попросил у Михалыча папироску. Закурил. Легче не стало.

Жердь тяжело вздохнул. Разделил, значит, печаль мою. Но после этого сразу же добил меня второй новостью, которая была похуже. Нас оставил Нос. Бросил. Ушел в другую компанию. Друг, блин! Он же взялся учиться фотоискусству. Ну и нашел себе двух учителей, с которыми завел дружбу, а нас троих предал.

-А мне его не хватает, – глядя в небо не своим голосом промямлил Жердь. – Он шкодный пацан был. И не дурак. Хотя мы вроде тоже не сильно глупые, а жалко все равно.

– Втроем тоже можно жить, – я затянулся и закончил, извергая дымное облако. – Хотя нам всем пора тоже чем-то капитально заняться. Уже ведь почти мужики. Седьмой класс. А мы всё с экскаватора прыгаем как малолетние придурки. Делом надо заняться. Я решил мастером спорта стать по лёгкой атлетике. Шурик, дядя мой, говорит, что с моими данными это можно. Если запахать по полной. Вот я и провалюсь по горло в спорт. Решил так. Всё!

– А я книгу начал писать, – робко сказал Жердь и с надеждой глянул на меня.

– Так молодец! – я обрадовался натурально. – Писатель – профессия умных и свободных внутренне людей. Я бы тоже хотел книжки сочинять. Но мне надо Мастера сделать. Выполню, а потом тоже писать начну. Интересно мне это.

Дядя Миша доконал бутылку, подкатился на тележке к штакетнику палисадника и сунул её в куст бархатцев. Он их накапливал в незаметном месте, потом сдавал за углом в приёмном пункте и зарабатывал на следующий пузырь.

– Слыхали, что в седьмой класс не надо идти? – хитро поинтересовался он с весёлой уже интонацией, с искоркой в голосе. Ожил. Похмелье, видно имел изрядное.

– Что, обратно с первого класса начнём? – захохотал Жердь.

Я тоже не поверил.

– Ты, Михалыч, вторую не пей, пока мы не уйдем. А то, чувствую, скажешь, что после шестого класса уже сразу в Армию забривают.

– Не… – дядя Миша подъехал к скамейке и облокотился о край. – Слухайте сюды, как говорят в Одессе. Теперь пацаны все вместо седьмого класса должны идти в ПТУ. Учиться на каменщиков, слесарей и токарей. В стране есть острая нехватка в ентих специальностях. Девки же пойдут все скопом учиться на штукатуров-маляров. Намечается грандиозное строительство тут. Кустанай правительство порешило сделать центром культуры и искусства СССР. Сюда переедут все, бляха-муха, крупные и средние артисты, художники, музыканты и танцоры. Жить в городе будет два миллиона человек. Метро выкопают… Трамваи пустят… Воздушные дирижабли…Подводные лодки…

Последняя мысль сразила его самого и он, уложив голову на край скамейки, заснул сном праведным и богатырским. С молодецким посвистыванием.

– Ладно, пусть дрыхнет пока, а мы давай в школу сгоняем, – Жердь поднялся, размял ноги, подпрыгивая в больших тяжелых ботинках на толстой микропористой подошве. – Врёт он всё. Сейчас в цене среднее образование и обученные в институтах специалисты. Вот кого не хватает, так не хватает.

И мы с радостью побежали в школу, забить себе первые места на получение учебников. Тем, кто раньше придет в библиотеку давался шанс выбрать учебники не сильно трёпанные и разрисованные. Лично мне хотелось учиться дальше.

– Ты учиться-то хочешь? – серьёзно спросил я Жердя.

– Не то слово! – Жердь аж подпрыгнул. – Жду первого сентября как Дня рождения!

До начала учёбы и ускоренной, забитой под завязку всякими делами и делишками жизни занятой и долгожданной оставалось восемь дней всего. И понесётся всё опять, закрутит, затаскает по всяким полезным и не очень местам, оживит и зажжёт внутри огонь, который, как в топке паровоза, станет паром, превратит в бешеное движение нашу вздремнувшую за расслабленное лето молодую, горячую кровь.

Кроме того, что мы всё же выбили себе у библиотекарши Зои Васильевны путёвые учебники, чистые, не надкушенные с боков злыми на науку второгодниками и не разрисованные всякой дурью, взятую ручкой из пустых голов. Потом пошли в универмаг и купили новые чернильницы-непроливайки, ручки, тетради, хорошие перья , сделанные в Ленинграде, ластики для карандаша и чернил и сами чернила фиолетовые в очень забавных многогранных пузырьках. Затарились. Хорошее сделали дело. Жердь отнес своё домой. Я аккуратно взял мертвецким сном захваченного Михалыча под мышки и покатил его в персональной колеснице к нему домой. Позвал тётю Олю и мы вдвоём спустили скреплённое ремнями с тележкой безногое спящее тело в полуподвал и приладили его спиной к мягкой постели.

– Отстегнётся сам потом, – тётя Оля посмотрела на мужа жалостно. – Мишка-то алкоголик давно. Не смог душой принять искалеченность свою. Хорохорится на людях. Мол, не хуже других я. А червяк ест его поедом изнутри. Страдает и мучается, хоть вроде и привык без ног жить. Всё умеет делать. Руки золотые. А плачет иногда ночью. Отвернётся от меня и плачет тихонько. Дай, Господи, внутренней силы ему!

Она стала креститься и молитву бормотать, а я занёс домой покупки и побежал на стадион. Надо было записать режим тренировок с сентября. Тренер меня как мужчину встретил. Руку пожал. Станиславом назвал.

– Тебе, Станислав, с этого года восьмиборье надо работать. Сил у тебя – вагон с тележкой. Ты не мальчик. Юноша уже. Многоборцев мало. Не все одинаково метают, толкают, прыгают и бегают. У тебя есть шанс быть здесь в тройке лучших. Если потеть будешь по семь раз за тренировку. Нам надо «область» выиграть. В сборную попасть. Короче, работёнки навалом. И всё получится. Не отвлекайся только. Брось пока всё остальное. И всего себя давай сюда.

– Николай Яковлевич! – Я насторожился. – Это мне что, и книжки не читать? И в кино не ходить? Мне ещё в музыкалке год учиться. Бросить, что ли?

Тренер сел на стопку «блинов» от штанги и стал подбрасывать и ловить теннисный мячик.

– Станислав, нам надо в следующем году сделать второй взрослый разряд. Ты же парень самолюбивый, настырный и гордый. Не боишься никого. Силы много. Вот подумай, имеешь ты право при таких данных шестым номером числиться? Первый или, допускаю, второй. Режим я тебе за лето прописал. Курить брось. Спиртное даже не пробуй. С девчонками пока не крути. Силы они отнимают и время. А музыкалка, книжки, школа – святое дело. Только тренировки и сборы не пропускай. Всё понял? Давай, иди. Пятого сентября

с девяти до двенадцати работать начинаем.Четыре раза в неделю. Я уже узнал, что в школе ты будешь со второй смены учиться. Короче, всё. Давай, двигай домой, настраивайся. Внушай себе, что ты зверь. Не человек. А зверь – злой и умный, хитрый. Но силу умеет тратить правильно. Вот этому и будем учиться.

Ну и началось. Школа, музыкальная школа, изостудия, народный театр, кружок вокального пения во Дворце пионеров, библиотеки и тренировки. Читать и уроки учить пришлось по ночам. До часу примерно. Друзей стал видеть реже. Да и они сами увлеклись всерьёз кто чем, так наши близкие дружбанские стяжки и расслабились. Мы неожиданно повзрослели и теперь главные дела наши перевешивали удовольствие от совместных приключений, развлекухи всякой и уютных посиделок на скамейке с кульками семечек в руках. Мы резко и неожиданно, зато смело и с большими амбициями запрыгнули в ещё недавно недосягаемый поезд, который вёз одних только взрослых людей к старости и концу существования.

Там было всё по-другому, не так как в мире детском. Жестко было, больнее, тяжелее и опаснее. Не миновать теперь уже, не обойти стороной эту неизвестную пока жизнь, с другими правилами и суровыми законами. Жизнь, давящую робких и слабых, поднимающую выше всего серого и обычного только сильных и крепких духом. Избежать встречи с ним было просто невозможно. Пришло время уходить в этот другой, мощный и пугающий, но неизбежный мир.

О школе я много рассказывать не буду. Всё в ней было по-советски верно просчитано и всё делалось для того, чтобы знания получить мог любой дурак. Поэтому, возможно, плохо образованных людей нашего поколения просто не бывает. Даже слабенький троечник наш в сравнении с сегодняшними медалистами – мудрец. Мы привычно и с удовольствием носили форму с отличными кожаными ремнями и медной бляхой с тиснённой на ней раскрытой книгой. Девочки ходили при фартуках и в косички вплетали пушистые прозрачные банты. Учителя были строгими, мы – послушными. Оговариваться и хамить учителям было позорно. А учебники составляли люди, любящие детей. Это точно. Школа осталась в памяти, как единственное в детстве место, где из тебя, заготовки неотёсанной, с большим желанием хотели изготовить образованного, воспитанного, достойного советского человека, полного знаний и готового к выбору свободного полёта внутри жизни. И это школе советской почему-то удавалось сделать. Только захоти сам. Вот и всё про школу. Остальное все помните и без меня.

А я всерьёз врубился в спорт. Мечта стать Мастером спорта СССР – это почти то же, что и желание попасть в космонавты. Эти ребята, космические пилоты, были реально героями и имели народную любовь и уважение. Это сейчас имен последних космонавтов не назовет почти никто. А тогда их было мало, ими гордились и знали всех.

А Мастером в то время в спорте можно было стать только имея чёткие данные к достижению высоких результатов, умение терпеть перегрузки и быстро поправляться после травм. Ну и, само-собой, до остекленения и до безумия пахать, пахать и пахать без жалости к тратам почти до обморока сил на тренировках, чтобы однажды эти силы вернулись к тебе в удесятерённом размере вместе с филигранной техникой.

Лёгкую атлетику, похоже, кто-то когда-то назвал так в шутку. А она, блин, прижилась, шутка эта. И те, кто смотрел соревнования легкоатлетов хотя бы по телевизору, легко на неё покупаются. Потому как, со стороны глядя чувствовалось, что метатель копья делает бросок так легко, будто копьё у него накачано изнутри гелием, да ещё и движок имеет маленький реактивный. А у прыгуна в высоту в шиповках пружинки и сам он тоже накачан гелием как воздушный шарик. Всё это глупости и обидная неправда.

Вместе с нами не раз разминку делали баскетболисты, у которых были три площадки прямо сразу за беговой дорожкой. Боксёры тоже с нами разминались. Борцы и фехтовальщики. И все они, не вру, к концу разминки скукоживались.

– Ну, вы лошади, а не люди! – запомнил я шутку знакомого боксера, который один раз разминался с нами. А боксер хороший. Кандидат в мастера.

Так мы, действительно, и чувствовали себя лошадьми. Я к этим нагрузкам привык давно. С семи лет в секции. Шурик меня привёл. А тренер мой, когда я ещё в младшей группе выступал, позвал меня однажды к себе, мы сидели с ним на третьем ряду трибуны и намечали перспективы. И он мне сказал, что у меня данные разносторонние, а поэтому я буду работать пионерское четырехборье. Мячик теннисный метать, в высоту и в длину прыгать, и бежать шестьдесят метров. Всё пошло хорошо, всё получалось и с четырнадцати лет меня переключили на восьмиборье юношеское, а с девятнадцати я выступал со взрослыми и работал десять видов. Норматив Мастера всё-таки выполнил через несколько лет, а в тридцать один год оставил лёгкую атлетику, поскольку параллельно с армейского 1971 года самозабвенно увлекся запретным на гражданке, а в армии разрешенном карате, в котором тоже со временем заработал и черный пояс, и звание мастера. Но всё это было потом, в жизни взрослой.

А повесть моя – о детстве. И я больше, чем о своём удачном спортивном пути, хочу рассказать о том, чем был прекрасен спорт той эпохи, пятидесятых и начала шестидесятых лет. И почему тот спорт я уважаю больше в сто раз, чем сегодняшний.

***

Жук, Нос и Жердь любили ходить со мной на тренировки лет с восьми. Сами безо всякой формы спортивной то в длину с места прыгали, то ядро толкали, то бегали наперегонки шестьдесят метров. А чаще просто сидели на трибуне и вместо тренера мной командовали. Тренер улыбался, но пацанов не прогонял. Они чуть позже тоже пошли в спортивные секции. Жердь баскетболистом стал неплохим. Нос пару лет вместе с Жуком ходил на бокс, но почему-то бросили потом и оба увлеклись модным тогда бадминтоном.

Не знаю, была ли это государственная социально-политическая задумка – сделать народ физически и духовно крепким, пригодным и для труда, и для защиты Родины. Но в те времена в физкультуру и спорт малолеток заманивали любыми средствами и способами. По школам ходили тренеры разные и отбирали желающих в свои секции. И, что интересно, от желающих отбоя не было. Чуть ли ни на каждом углу болтались прикнопленные к столбам объявления о записи в какую-нибудь спортивную секцию. В школах не для отчетов, а по настоящему, физруки готовили учеников к сдаче норм ГТО. Для тех, кто не захватил то время напомню, что ГТО – это был физкультурный комплекс разных ступеней сложности и сдать его, как экзамен, обязаны были все. Никому не позволялось отлынивать. Программа ГТО была общенародной, контролировалась государством и охватила весь СССР. Комплекс «Готов к труду и обороне» был сознательно продуманным и мощным трамплином для прыжка малышей в спорт. Наверное, поэтому у нас в городе почти не было тогда пацанов и девчонок, которые не занимались бы в разных спортивных секциях. Все они были, естественно, бесплатными, потому и доступными любому. На того, кто в восемь или тринадцать лет не ходил на какие-нибудь тренировки, сверстники, да и взрослые смотрели косо, а самые прямолинейные и острые на язык в глаза называли их «недотыками», неполноценными, значит.

Кампания по оздоровлению нации рванула вперед ещё с тридцатых годов, а к нашему детству ориентация населения на спорт была отлаженной, как фирменные и самые надежные часы «Павел Буре». В том спорте не было диких и бессовестных лозунгов и девизов вроде сегодняшних типа « Я – лучший!» или «Выбери путь в спорт высоких достижений и стань богатым!» Или вообще убойных по наглости своей наподобие «Заработай рекордами свои миллионы для полноценной жизни!»

Тогда всего один девиз был для всех спортсменов, олимпийский «Citius,

Altius, Fortius!», дословно с латыни – «Быстрее, выше, сильнее!». И мы все природой подаренные нам силы подгоняли под этот простой, возвышающий себя над самим собой и делающий благородным смысл жизни в спорте призыв.

А трудиться в спорте ради соответствия олимпийскому девизу тогда было довольно тяжело. Примеры приведу из лёгкой атлетики, естественно, да немного из других видов спорта, где обосновались мои знакомые и товарищи.

Вот, например типичная тренировка многоборцев.

– Славик – ласково говорил мне тренер Николай Яковлевич в ноябре 1963 года, глядя почему-то мимо меня. – Сегодня тренировка трёхчасовая будет. Откатаешь все в восемь номеров. В башке держи, что ты на первенстве области выступаешь. Надо почаще гонять полную программу двухдневную за один день. Через сверхнагрузки к привыканию пойдём. В два дня тогда будешь укладываться с такой экономией сил, что призовые места мимо нас не проскочат. Понял?

– Ну, если не сдохну … – задумчиво промычал я. – Все снаряды, значит, брать?

– Я помогу. Ты свои шиповки возьми пока с пяточными шипами для высоты. Там, у меня в тренерской найдешь, под моим столом.

Я нашел шиповки. На пятке шипы были чуть больше остальных. Толкаться от земли надо пяткой. Так вот, чтобы сцепление было надёжнее, шипы удлиняли. На беговых туфлях шип был намного короче, но острее. Пришел я к сектору для прыжков с шестом и уселся рядом со всем инвентарём и тренером, который чистил палочкой наконечник копья от земли засохшей и газонной травы.

– Тебе сейчас сколько лет полных? – Николай Яковлевич отложил копьё и то же самое стал делать с ядром. Я глянул – ядро было не наше. Женщины и юноши толкали шестикилограммовое, а это было мужское, для взрослых. На нём чётко выбили цифры «7257 г».

– Вообще ничего не понял, – я взял у него из рук ядро. Тяжёлое как тренировочная гиря. – Четырнадцать лет мне теперь. С октября.

А зачем мужское ядро-то?

– Я тут подумал дня три и решил готовить тебя как мужика на все десять видов, – тренер начал чистить конец шеста. – Ты никому не говори пока. Выступать будешь по юношам. То есть, восемь видов. Но тренировать начнем все десять. Причем со взрослыми снарядами, дистанциями, высотой барьеров и так далее. Ты с этими наработками в восьмиборье задушишь всех, а через пару лет, в шестнадцать, пойдешь по десятиборью.

– А пустят?

– Запросто. В паспорт никто никогда не смотрит. А у тебя и рост и вес вполне потянут на восемнадцать года через два. В заявке пишем возраст от фонаря. Как и общество, от имени которого ты соревнуешься. Подстава называется. Слышал?

– Да слышал, – я зашнуровал шиповки беговые и пошел на дорожку. Надо круга три пробежать, потом размяться.

Было довольно тепло. Плюс пять-семь. Побежал поэтому в легком костюме и без шапочки, которая уши прикрывала.

По гаревой дорожке вообще было тяжко бегать. От погоды зависело. После дождя гарь, то есть, мелкая зола, придавленная к грунту обычным асфальтовым катком, становилась рыхлой и ноги к ней будто прилипали. По такой старались не бегать даже на тренировках. И ногу подвернуть – раз плюнуть, а ускоряться вообще было опасно. Скорость набрать нужную бесполезно, зато потянуть сухожилия или связки – запросто. Ждали, когда подсохнет и каток раз пять по кругу пройдет по всем дорожкам. Но гаревое покрытие – это уже достижение инженерное. Я начинал заниматься в 1956 году вообще на укатанном грунте. Он даже в сухую погоду, как выражались спортсмены, «вязал ноги». И результаты беговые, конечно, росли медленно, бежать приходилось с надрывом. И даже после шестидесяти метров ты уставал так, будто отмахал марафон. Гаревые дорожки и покрытия в секторах для всех прыжков и метания копья к лучшим результатам тем же самым ребятам прибавляли дорогие сантиметры и убирали лишние секунды, и десятые доли секунд бегунам. На той тренировке, о которой пишу, бежалось почти нормально. Дождь был дня четыре назад. Гарь высохла и сцепилась, стала плотнее, хотя каток не вызывали, поскольку не было соревнований. Тренер мне рассказывал, что в Москве на двух стадионах есть какие-то сверхновые дорожки и сектора для прыжков, которые выкладывали из кусков материала то ли с каучуком, то ли с плотной резиной. Они под ногами ощутимо пружинили и облегчали бег, прыжки и метание копья в разы.

– Вон чего у москвичей рекорды попёрли, до которых нам не дотянуться лет десять ещё. Пока и у нас такие же материалы не уложат, – я состроил кислую рожу.

– Материал, вроде, тартаном называется. – тренер почистил диск для метания. – Ладно. Будем пока биться за метры, сантиметры и секунды с тем и на том, что имеем. Другой выход есть? Нетути другого выхода. Так что, разминайся и начинай с шеста. Я пока планку поставлю на три метра. Рекорд мира сейчас 5.20.Американец Джон Пеннел прыгнул. Но, говорят, не с алюминиевым шестом, а с каким то новым. Пластмассовым.

– Ручки сейчас для школ делают пластмассовые, – вспомнил я, что видел такую у Славки Лобанова. Ему отец привез из командировки в Ленинград.

– Не… – Николай Яковлевич с трёх шагов развернул и воткнул шест в специальное углубление в земле перед планкой, куда при разбеге спортсмен должен был четко войти концом шеста. Потом надо зависнуть на нём и по инерции продолжать движение вперед, поднимая вверх сначала одну ногу, потом другую и, делая фактически стойку на руках. Тогда ты оказывался лицом к яме для приземления, а ногами почти на уровне планки. Надо было с силой оттолкнуться руками вверх от шеста и постараться обогнуть планку, подняв потом руки и делая ими сильный мах назад. Тогда ты перелетал через нее и приземлялся на ноги в песок, поверх которого был насыпан метровый слой опилок.

Падать на спину приходилось чаще из-за избытка инерции. Поэтому у «чистых шестовиков» спины были больными от постоянных не слишком мягких падений с четырехметровой высоты. Прыгнуть с негнущимся алюминиевым шестиметровым тяжелым дрыном, во время оттолкнуть его и успеть приземлиться на ноги получалось очень редко. И то – на малых высотах. Но другого приспособления для таких прыжков в то время в провинциях ещё не было. Причем шест был один на всех. Высоких и пониже, тяжелых и лёгких, технически виртуозных и не очень-то умело работающих с этим инструментом. Я попрыгал раз пятнадцать под приятные слова тренера, который как-то вычислил, что получается на твердую четверку. Но он, конечно, видел как мне тяжело. Весил я в четырнадцать 63 килограмма, а ростом был в сто семьдесят сантиметров. Алюминиевый шест тянул примерно на шесть килограммов. Даже правильно найдешь точку равновесия на нём – все равно разбег с ним не получался быстрым. Гаревое покрытие слишком жесткое. К тому же оно крошилось шипами и бежать устойчиво получалось с большим трудом. Я зависал на этом серебристом стволе и с силой выбрасывал тело вверх ногами. Это получалось. Но оттолкнуть от себя шест и лететь дальше вверх то везло, то нет. И закончил я работу с ушибами плеч, спины, даже головой ухитрился задеть боковой бортик.

Вот и рисковали мы все, кто как умел, а выигрывали те, кому больше везло и ему удавалось на прямом как ствол секвойи шесте совершить весь этот акробатический номер без помарок. Мне пока не везло. Я ещё только учился опасному этому спортивному ремеслу. С большой надеждой на то, что останусь целым и смогу двигаться дальше. К результатам, дающим победу. Но до прекрасных фиберглассовых, гнущихся как ветка ивы шестов, которые сейчас вообще ведущим спортсменам отливают на заказ под вес, рост и силу, я не дожил в спорте. Ну и ладно. Что уж теперь-то.

То, что тренер придумал такой мудрый и оригинальный ход разбега к состязаниям со взрослыми в десятиборье, меня сначала пугнуло. В четырнадцать лет взрослые нагрузки – это могло в принципе боком выйти и мне, и ему. Вдруг переломлюсь, суставы покалечу или позвоночник порву. Тренеру вряд ли за это медаль дадут. А мне придется спорту вообще помахать ручкой. Но потом сообразил, что входить в эти нагрузки надо спокойно, постепенно и без мысли о рывке вверх, к вершинам Олимпа. Пахать ровно, с обычным старанием и интересом. А в десятиборье интересно мне было всё, кроме бега на полтора километра. Не могу бросит курить! Ну, приловчусь как-нибудь, а основные очки забирать буду на прыжках и метаниях. К бегу у меня вообще отношение далеко не братское.

Так поразмышлял я, успокоился и пошел к яме для прыжков в высоту. Поставил планку на разминочную высоту 165 сантиметров и начал отрабатывать технику перехода планки и приземления. Прыгали в те годы уже прогрессивным способом «перекидной», который после устаревшего «переката» прибавлял к результату до пятнадцати сантиметров. Нашим «богом» у всех, кто прыгал в высоту, был уникальный Валерий Брумель. Он был ростом, как и я в 25 лет, сто восемьдесят сантиметров, и смог прыгнуть выше головы почти на полметра. Сегодня лучшие прыгуны ростом обязательно выше двух метров и со всеми помощниками: с подбрасывающей тартановой резиново-полимерной дорожкой для разбега, с утолщенной на шиповке толчковой ноги специальной пружинящей вставкой в подошву, конечно, чувствуют себя веселее и уверенней. Сейчас прыгуны используют приём «Флоп», заходя на планку спиной. И падают они спиной же. Зато на толстенную поролоновую подушку, которая принимает их, как пуховая перина. Рекорд сейчас два метра сорок пять сантиметров у кубинца Сотомайора. Сам он немного ниже своей рекордной высоты, да плюс к тому толкается почти с трамплина. Так хорошо подбрасывает тартан и пружинящая подошва. И во всём мире только один прыгун ростом чуть выше ста восьмидесяти смог преодолеет планку выше него на полметра. После Брумеля через тридцать с лишним лет. Только вот Брумель не пил и не колол ничего, вдвое увеличивающие взрывную силу организма. Он прыгал с плохой гаревой площадки, в обычных шиповках и падал с высоты 228 сантиметров в обычную коробку с песком. Песка в яме было примерно до колена, но это мало что меняло в безопасности падения. По технике надо было сначала приземлиться на полусогнутую руку, потом согнуть её, перевалиться на плечо, одновременно коснувшись песка ногой, а с плеча уже на спину. После чего быстро сделать кувырок назад. Тогда сила падения заметно снижалась.

От неказистых гаревых дорожек, плохого песка в ямах, ненадежных шиповок, которые могли развалиться под обычными нагрузками, от неточно сделанных шестов, копий, дисков и ужасных барьеров беговых, сваренных из тяжелого металла и толстой верхней планки, спортсмены травмировались. Мы, почти все, живые ещё, имеем множество памятных шрамов, переломанные кости, порванные связки и сухожилия. Те же проблемы унесли с собой в старость волейболисты, боксеры, штангисты, футболисты и многие другие. И только по причине плохого оборудования, одежды, боксерских перчаток и обуви, некачественного пола или ракеток теннисных, рапир, защитных наколенников и всего прочего.

Но нашей радостью в том старом спорте было то, что выигрывал или успешно выступал не тот, у кого побогаче спонсор или бешенные призовые деньги, огромные зарплаты и всемогущий обманщик-допинг. Кстати, на допинг этот сегодня волками бросаются орлы из антидопингового комитета только тогда, когда кем-то большим и могущественным приказано организовать скандал. А так, если скандал пока не нужен – колись, глотай таблетки, пей растворы. Делай, короче, бизнес на рекордах или призовых местах. Радуй спонсоров их хорошей долей от своих победных бабок.

В нашем спорте побеждали силой, техникой, волей, любовью к своему виду спорта и мастерством. Честно, бесплатно, искренне желая доказать добытые седьмым потом свои умения.

Всё это я вам мог и не рассказывать. Тому, кто спортом не увлекается даже как болельщик, скучен и не нужен мой рассказ.

Понимаю. Но это часть моей детской и юношеской жизни. Огромная. И было бы несправедливо перед всеми моими умершими родственниками и друзьями, которые мной гордились, выбросить её или заменить на очередное своё приключение, о котором с любопытством читают все.

Я разлюбил сегодняшний спорт, хотя и сам пока занимаюсь для себя восточными единоборствами. Разлюбил потому, что из него вытравили чистоту, честность, искренность, неподкупный энтузиазм, уважение к труду не ради денег и сумасшедших подарков, а ради гордости за своё вымученное мастерство и чистую любовь к спорту и болельщикам. Которые были точно уверены, что победил именно спортсмен, а не «волшебный» химический препарат. Я не могу даже по телевизору смотреть сегодняшний футбол, в котором больше нет куража, импровизаций и непредсказуемости. Всё расписано, просчитано калькулятором, игроки напоминают роботов или зомби, а почти половина русских игроков – чернокожие и кудрявые, купленные за большие деньги как хороший коттедж на берегу моря. Спорт стал более шумным, скандальным, цветастым и хвастливым, но вызывающим только разочарование. Как любая наглая подделка.

***

В общем, зиму с декабря шестьдесят третьего по март шестьдесят четвертого я пахал в спортзале и на стадионе, как проклятый. И весной, в апреле, на первенстве города взял второе место. Серебряную медаль получил и красивую грамоту. Потом выступил ещё два раза на зональных соревнованиях по обществам «Трудовые резервы» и «Енбек». Тоже удачно. И в мае, наконец, выиграл. Областные межведомственные соревнования. И когда стоял на высшей ступеньке наградного пьедестала над цифрой «1», то в душе моей носились и вылетали на воздух, парили над стадионом чувства, которые ни тогда, ни сейчас я словами описать не сумею.

От наградного столика пришли к нам председатель областного спорткомитета и две девушки с цветами, медалями, пакетами и коробками. На шеи нам троим повесили медали на широких полосатых лентах, и раздали цветы и всё остальное. Ну, само собой, грамоты почетные в первую очередь.

Меня долго потом обнимали тренер, друзья мои Жук, Жердь. Даже Нос пришел. Незнакомые люди и спортсмены-соперники хлопали меня по плечу и жали руки. Длилось это с полчаса. А потом мы с тренером остались вдвоём в раздевалке.

– Спасибо Вам, Николай Яковлевич! – я крепко пожал ему руку и обнял за плечи.

– Тебе спасибо, Станислав. Это ты подтвердил правоту моих расчетов. Будем дальше двигаться. Хватит сил?

– Ещё и останутся! – я искренне засмеялся и еще раз крепко обнял человека, который сделал из меня спортсмена.

Дома, после того как женщины меня расцеловали, а батя руку основательно помял своей огромной пятернёй, я открыл пакет и с радостным визгом достал шикарный, модный в мире спорта костюм из непривычной в то время, но очень красивой голубой искрящейся синтетики.

Мама похвалила костюм.

– Сшито добротно. Модель самая последняя. А материал этот не мнется вообще.

– И стирать его легко будет, – пощупала ткань бабушка.

– Коробка знакомая, – сказал отец, разглядывая издали серый коробок, закрытый накрепко, на котором вообще ничего не было написано или нарисовано. – Вот у меня точно такой же…

-А-а-а! – закричал я, догадываясь, и в секунду оторвал крышку. И точно: запеленатый в хрустящую слюду и мягкую войлочную зеленую тряпочку в коробке лежал фотоаппарат «Смена». Моя давняя и несбыточная мечта.

– Ну, поздравляю! – Сказал батя. – Теперь можешь пользоваться моим фотоувеличителем, всем остальным и делать замечательные снимки.

Вот с этого мгновения и началась новая, потрясающе великолепная эпоха моей биографии, которая в итоге и привела меня к главному, важному и самому любимому делу всей моей жизни – журналистике.

И следующую главу я посвящу тому, как простенький фотоаппарат быстро перевернул с головы на ноги мои представления об искусстве, художественности, красоте жизни, которую, к сожалению, не всегда удается разглядеть невооруженным взглядом.

Глава тридцать вторая

После выигрыша на соревнованиях я решил с утра помереть. Продолжать движение вдоль жизни в той телесной и душевной кондиции, которую оставили мне расходы сил и волевые напряги при исполнении всех восьми номеров программы, было уже бессмысленно. Всё болело с такой злобой на моё сволочное обращение с невинным организмом, что глазами я ещё моргать мог, но не более. Попросил бы кто сейчас ушами пошевелить – не выполнил бы я задание. Это состояние у спортсменов обозначается как «выложился по полной» и считается доблестью.

Но вот не мог я ни ногу поднять, ни рукой прощальный жест родителям сделать перед кончиной. А ртом вообще мог только дышать. Похоже, временно. Хотелось пить, но обозначить или озвучить спасительную, возможно, мечту было нечем.

Ну, лежал я под одеялом, мимо меня всякие родственники гуляли. Родители да бабушка. Они, видно, думали, что я отдыхаю так интенсивно после соревнований двухдневных и не чувствовали, как из меня уныло выползает душа, чтобы покинуть это никчёмное, почти бездыханное тело.

Ну, я, конечно, перед смертью стал прикидывать: чем позволят мне высшие силы заниматься в раю. Пацаном я был в меру хорошим. Взрослым не хамил, занимался в простой школе почти на отлично и в музыкалке, в разных кружках и секциях, нормальные книжки читал, курил совсем мало и спортом занимался. Не в ад же меня из-за одного курева сбрасывать. По моим прикидкам в раю должны были поручить мне высоко подпрыгивать и рвать для всей праведной братвы яблочки райские. Поскольку я хороший легкоатлет, то и лестницу мне можно будет не давать. Сэкономить можно на лестнице. В принципе меня от такой работёнки не воротило. Всё полегче, чем восьмиборье.

Ну и решил тогда помереть прямо немедленно. Жить в таком разобранном, расчлененном виде я устал сразу же, как проснулся. Попрощался я мысленно со всеми, кого знал, особенно, конечно, с родственниками и стал считать до ста, чтобы помереть чётко, строго на последней цифре. Где-то на пятидесятой секунде со счёта сбила меня бабушка моя Стюра. Она вошла из сеней с брикетом мороженого «крем-брюле», бутылкой лимонада и стаканом. Явно была в садчиковском магазине.

– Слави-и-ик! – ласково пропела бабушка. – А второй час дня пошел уж. Обед в тебя сейчас не полезет. Это я чувствую. Но в мороженом много калорий, а если его запить лимонадом, то он тебя изнутри нагазирует и ты легко, как воздушный шарик, с кроватки-то и вспорхнешь!

Я задумался. Кто мне запретит помереть после последних земных наслаждений? Не помню, где и как нашел я и волю и силу её, чтобы вытащить руки из-под одеяла. А уж когда этот героический поступок вопреки всем законам физики совершился, когда я за пять минут сметал и проглотил всё, что принесла бабушка, то смерть, зараза, сунула косу в чехол как у гитаристов, плюнула, сказала, что доложит наверху, сколько она тут времени потеряла и план теперь не выполнит дневной. Пообещала, что хрен теперь придет лет до восьмидесяти. И, не попрощавшись, растаяла. Обиделась.

Ну, я, конечно, поднялся. Чего лежать? Смерть испарилась. Бабушка к тёте Оле пошла, что мимо меня родители мелькали – пригрезилось в предсмертном бреду: они на работе до вечера, а мне даже на тренировку сегодня не надо. Взял я свой фотоаппарат, трофей боевой, и, не умываясь, зубы не облагородив порошком «Особый» двинулся к Жердю. Обдумывать творческие перспективы.

Жердь минут двадцать усиленно душил в себе чёрную зависть к счастливому обладателю чудесного художественного инструмента. А чтобы я мучений его не наблюдал и не портил о дружбане общего приятного мнения, Жердь отвлек меня куревом.

– Мне тут брат пачку «Примы» подарил. Пойдем на чердак, отравимся маленько.

Я вспомнил тренера, маниакально мечтающего заставить меня прекратить отношения с никотином. Но потом правильно сработал мозг и подсказал, что к следующей тренировке «Прима» изыдет бесследно из меня, грешного перед спортом.

– Но только по одной, – поднял я к его носу самый серьёзный палец, указательный.

– А две я тебе и не дам, – огрызнулся вежливо Жердь. – Самому дарят по пачке не каждый месяц.

Мы сели на любимое чердачное место рядом с вентиляционным окном, выдвинутым корпусом на крышу. С улицы конструкция напоминала будку для большой собаки.

Закурили. Посидели минут пять молча, разглядывая один и тот же, регулярно наблюдаемый столб с изоляторами и частью электрических проводов, несущих в дома электричество, в которое я с возрастом верил всё сильнее. Почти как в самого себя.

– Покажи аппарат-то, – не выдержал Жердь и руку протянул.

– Только пока не крути ничего, – посоветовал я. – Мне самому ещё понятно только то, что это фотоаппарат. У отца спрашивать, как снимать, чтобы карточки были путёвые, дохлый номер. Не будет объяснять. Скажет, чтобы я купил книжку в универмаге, где фототовары продают, а из неё выловил то, что надо.

– Короче, сваливаем отсюда и ходу в фотоотдел, – Жердь вскочил и уже начал по старой дряхлой лестнице шустро переносить тело на крыльцо. – Деньги сейчас я в заначке возьму под крыльцом. Из наших общих.

Я спускался так осторожно, так крепко сжимал в поднятой руке чехол кожаный, что вполне мог и аппарат переломить. Но обошлось. Объектив был крышечкой черной закрыт, видоискатель отливал глубоким голубоватым блеском толстого двойного стекла и тоже не треснул. Как раненый сполз я с лестницы и аккуратно накрыл переднюю часть фотокамеры опущенной частью чехла, нажал кнопку. Закрыл камеру наглухо. Только после этого расслабился.

– Надо сумку взять. Или пустой портфель. Аппарат в него упрячем. Чтобы народ не завидовал и сами мы его случайно не грохнули, – Жердь притащил большую дамскую сумку, с которой мама его ходила на базар. Сумка имела замок-молнию, крепкие ручки и пахла одновременно мясом, капустой, укропом и раздавленными в тесноте помидорами. Хороший, отвлекающий от драгоценного нашего груза запах, имела сумка.

В таком виде, быстро передвигаясь по универмагу и держа её вдвоем, он за одну ручку, я – за другую, мы прилипли к очереди в отдел на втором этаже, где народ интенсивно скупал, плёнки, фотобумагу, проявители-закрепители, светофильтры и резаки для фигурной обрезки карточек.

– Нам надо книгу для начинающих, – взрослым голосом сказал я, когда мы появились напротив продавца, парня в красной майке и кепке, на большом козырьке которой было крупно написано не по-русски «KODAK».

А Жердь в ухо мне пошипел: – Две проси. Одну я буду читать.

– Обойдешься! – грубо поставил я на место друга. – Нам ещё плёнки покупать, проявитель для них, закрепитель, бумаги пачки три для низкого старта и бачок для проявки. Батя сказал вчера, чтоб я свой имел. А книжку и вдвоём пролистаем. Быстрее разберемся в две умных головы.

– У вас какая камера, пацаны? – улыбнулся продавец, слушая наш глупый диалог.

– «Смена», – сказал я гордо.

– Хорошая машинка, – парень щелкнул пальцами.– Оля, из подсобки принеси, пожалуйста, книжку « «Смена» и «Любитель», пособие для начинающих» Вторая полка сверху. Левая сторона.

– А ещё нам две фотопленки, три пачки бумаги, два проявителя для пленки, два для бумаги и закрепитель.

– Снимать на улице будете? – продавец взял у Оли книжку и положил её в серый конверт.

– Пока начнём с улицы, – почему-то обрадовался я.

– « Свема», «Тасма»? – парень опустился под прилавок.

Видимо, мы сильно озадачили его тишиной. Он поэтому высунул голову. Видимо, решил, что мы от таких зашифрованных вопросов упали в обморок или просто дар речи нас покинул. – Это плёнки такие. Разных заводов. Давайте, я вам дам «Свему».Она понадёжнее для любителей. На шестьдесят пять единиц. Раз на улице снимать решили.

От обилия неизвестных ещё слов и цифр мы тихо обалдели, но головами кивали усердно, обозначая этими жестами согласие, понимание предмета разговора и доверие к специалисту.

– Книжка толковая. По ней за неделю освоите камеру, проявку и печать.– Парень подал нам мешочек бумажный с верёвками – ручками, где уже лежало всё.

Денег хватило вполне. Даже на двадцать «пломбиров» осталось. Но мы пронеслись мимо тётки с ящиком мороженого возле входа и снова побежали на чердак. Постигать основы мастерства. В том, что мастерством мы вскоре потрясём не только родных и близких, но и всю культурную общественность, возможно, даже профессионалов, мы были убеждены бесповоротно. Как, впрочем, и во всем остальном. Мы заранее знали, что у нас всегда всё получится. И это не было наглостью самоуверенных придурков. У нас действительно получались все задуманные дела и всегда без жертв происходили всякие авантюры и приключения.

– Дуракам всегда везёт, – шутил остроумно отец Жука дядя Женя, которому про нас, благодаря врожденной болтливости сына, было известно всё.

Но сами мы так не думали. Просто у нас была одна на четверых добрая судьба.

Она вела по жизни так правильно и аккуратно, чтобы нас, любителей всего любопытного и рискового, всегда видели под крылом своим и не отставали от нашего сумбурного перемещения по бурлящей и непредсказуемой действительности самые верные друзья – наши ангелы хранители.

После третьей страницы книжки автора понесло вразнос. Он, видно, чем-то Музу свою подпоил и такое начал выдавать в печатном виде, что у нас обоих с Жердём возникло чувство, что он, Жердь, дебил с пелёнок, а я просто идиот. Буквы мы видели отчетливо, но из них Ушаков Г.Ф., писатель и теоретик преломления светового луча через вогнуто-выпуклое стекло, ухитрился создавать такие пирамиды, головоломки и лабиринты, через которые не просматривалась главная, блин, мысль:

– Чего делать-то надо, чтобы не просто затвором щёлкать, а создавать приличные профессиональные фотокарточки? Хорошо, что хоть при создании первых двух страниц они с музой ещё не надрались до той степени, когда появляются великие нежданные мысли и тяга к рисованию всяких диаграмм, сводок, схем и графиков. Из этих страниц первых мы успели отловить ценное указание автора о том, что выдержка должна соответствовать диафрагме и чувствительности плёнки.

Но когда на четвертом листе нас пришибло сложнейшим чертежом, где в центре была линза, а её со всех сторон пронзали черточки, якобы лучи света – Жердь закурил и мне дал. Я тоже разволновался и ещё раз нарушил клятву тренеру.

На пятую страницу перепрыгивать было боязно, но мы взяли себя в руки, сосредоточили волю на тяге к знаниям и перевернули-таки лист. После первого же прочитанного сверху слова меня прохватил жуткий кашель, а Жердь сделал такую глубокую затяжку, что спалил сразу половину сигареты.

-«Паралла;кс (греч. ;;;;;;;;, от ;;;;;;;;;, «смена, чередование») – изменение видимого положения объекта относительно удалённого фона в зависимости от положения наблюдателя. Зная расстояние между точками наблюдения L (базис) и угол смещения ; можно определить расстояние до объекта: {\displaystyle D={\frac {L}{2\sin \alpha /2}}}для малых углов ; измеряется в радианах».

Мы с тупым животным испугом вслух по очереди перечитали эту мудрую мысль и Жердь первым успел захлопнуть книжку.

– Интересно, – задумчиво протянул он.– Живой он ещё?

– Писатель Ушаков Г.Ф.? – уточнил я. – Да вряд ли. Фотолюбители начинающие его, похоже, давно уже удавили на выходе из издательства. Он же не одну, наверное, книжку написал. Вот так, чтобы он только один понимал, что сочинил, знаешь сколько можно написать! Сто книжек за год. Мы аккуратно затолкали книжку в серый конверт и ещё аккуратнее, чтобы не травмировать случайных прохожих, выкинули конверт в вентиляционное окно. Он сполз по жести до края крыши и провалился под фундамент.

– Кто-нибудь подберет и прочтёт, – предположил Жердь – Тут ему и хана.

– Ну, если дальше пятой страницы пойдёт, – я даже сам испугался.– То в «дурку» возьмут без очереди, наденут смирительную рубашонку и рукава на узел завяжут, чтобы никаких пока книжек листать не мог. За год попробуют вот таким макаром вылечить.

– Ладно. Писатель себе судьбу сам выбрал. Народ умом травить. А нам-то что делать? – Жердь потускнел глазами, раскрыл футляр аппарата и стал вдумываться в цифры, написанные белым по окружности объектива и прямо вокруг стекла с розовым отблеском. Я перебирал в хозяйственной сумке пакетики с плёнками, проявителями, фиксажем и бумагой «Унибром» и «Бромпортрет». Перебирал механически. Пальцы передавали в мозг нервные сигналы наслаждения. Мысль спасительная прилетела из глубин вселенной. Послал её явно Высший разум. Своего не осталось. Весь был потрачен на расшифровку учебной литературы для начинающих.

– Сейчас мы к отцу моему пойдем в редакцию, – поднял я большой палец. – Там и поймаем шанс. При людях на работе он кобениться не станет. Во, блин! Как я раньше-то не допёр!?

И мы побежали в редакцию газеты областной «Ленский путь» за начальными знаниями. Отец почесал затылок, поправил прическу, смахнул с левого плеча серого твидового костюма в мелкий рубец пушинку и снял трубку телефона.

– Миша, слышь!? – он покашлял в сторону, чтобы проявить чистоту речи. – Тут Славка мой и друган его хотят понять, как правильно фотографировать «Сменой». Ну да, ни му-му. Он фотоаппарат выиграл на соревнованиях, а как правильно им пользоваться, сами с дружком не въезжают. Дашь пару уроков? О! Нормально. Я их сейчас пульну к тебе. Сделай как надо, лады? Всё! Полбанки с меня.

Через три минуты мы уже сидели на диване в фотолаборатории самого известного в области фотографа Михал Николаича Негруля. Свет в ней горел красный и проистекал из квадратных фонарей расставленных по четырем углам лучами в потолок. Негруль, местный бог фотодела, в каждом номере газеты светил свою фамилию на всех страницах по два раза минимум. Он был незаменим, как глаз у орла, который с любой точки и расстояния всегда видит именно то, что является добычей.

– Что, Славка, рекорды бьёшь-колотишь?– отвлекся он на меня, окуная лист фотобумаги из-под увеличителя в первую ванночку. – Машины когда станут победителям дарить? Ну, это пошутил я так! А то, что ты фотоаппарат выиграл – это польза натуральная от спорта. Больше пользы в нём нет. К старости будешь хромым, с радикулитом и кривым позвоночником. Ну, это если вовремя не остановишься. Ладно, вы пока всё доставайте, а я через десять минут закончу и шторы открою. Всё расскажу, покажу, при мне всё повторите и пойдёте на улицу. Поснимаете что попало. Хоть вокзал, хоть пивную напротив нас. На улице которая. Проявим вместе и напечатаем. То есть вы всё сами будете делать. А я команды раздавать стану. Люблю я это дело. Командовать. Правда некем. Ну, это уже другой вопрос.

После этой речи он нажал на кнопку над столом, что-то зажужжало и глухие плотные черные шторы разъехались и сжались в тонкие стопки возле оконных рам, пропустив давно рвущийся в комнату свет яркого майского дня. И пришел наш счастливый час. Урок фотодела начал с желанием и дружеской простотой вести для нас, пацанов, Мастер, маэстро своего дела дядя Миша Негруль. Расскажи кому – не поверят. Это примерно то же, что над средненьким домиком в Кустанае к счастью хозяина поставят куранты кремлевские на башне с позолотой и пурпурной пятиконечной звездой.

– Камеру давай, – Маэстро сел на стул возле окна. – Будем дрессироваться по моей личной системе обучения. Разрабатывал систему только когда был трезвым. Поэтому она и тянет на любую награду. От Нобелевской премии до ордена Трудового Красного Знамени. Но мне их все равно не дадут. Потому как я выпиваю маленько. А их, награды эти, только непьющим дают. Чтобы Нобелевскую не пропили, не позорили научный мир. А трудовое красное знамя чтоб не потеряли по нетрезвости. Найдет какой-нибудь забулдыга, нацепит и будет этим бросать тень на весь наш грандиозный труд во благо страны. Поэтому я беру только соответствующую моему значительному статусу премию – коньяк армянский. Четыре или пять звезд. Магазин, знаете ли, для регулярного награждения меня открыли вот тут, за углом.

Мы с Жердем, прибалдевшие от красноречия и величия лучшего фотокора области, порылись незаметно в карманах и кивнули друг другу. То есть, какие-то деньги были. Должно хватить. Дядя Миша Негруль повертел аппарат, снял с него чехол, открыл заднюю крышку и достал из аппарата две пустых кассеты.

– Начнем, – призвал он нас приблизиться, сгибая палец. – Создание шедевров начинается с зарядки пленки. Где ваша пленка?

Он вытряхнул из коробочки что-то в серебристой фольге. Зверски разодрал фольгу и из неё как цыпленок из яйца вылупилась черная матовая металлическая кассета. Из неё торчал кусок пленки серой с одной стороны и слегка синеватой с другой. Негруль протянул мне кассету и достал из камеры вторую.

– Вот сейчас этот хвост ты должен вставить в пустую приёмную кассету. На неё будешь после каждого щелчка затвора, вот он, затвор, прокручивать снятый кадр слева направо. Вот это – колесо для прокручивания. Больше одного кадра не перекрутишь, не бойся. Справа – кассета хранилище отснятого. Поняли? Тогда вставляйте. Сначала ты, Славка, потом твой дружок. Как дружка звать будем? Толик. Хорошо. Поехали.

Через двадцать минут мы вставляли плёнку в кассету, укладывали их обе в камеру и закрывали крышку так непринужденно, будто родились с фотокамерой в руках.

Потом дядя Миша целых два часа совсем не напрасно угробил на разъяснение установки самых разных сочетаний диафрагмы с выдержками при любой погоде, в любое время суток, на улице и в помещениях самых разных. С окнами, без окон, при дневном свете или идущем от электролампочек. Научил как делать красивые снимки когда солнце позади предмета съёмки, показал как снимать портреты и объекты в движении. Для повторения наговоренных инструкций Жердь быстро записывал всё на листках редакционной бумаги собственным химическим карандашом, который постоянно слюнявил для чёткости письма и, если глядеть на него издали, то он вполне достоверно смахивал на восставшего из праха мертвеца с синими губами и провалившимися от усталости потусторонней глазами. Ещё час Михал Николаевич показывал, а мы по очереди повторяли довольно сложную операцию по вкручиванию отснятой пленки в бачок для проявки и закрепления пленки. Причём с закрытыми глазами, поскольку это делается в полной темноте. Мы поначалу безуспешно терзали какую-то старую его плёнку, а потом как-то вдруг и внезапно она стала вкручиваться просто и легко, как шнурок в кеды.

– Ну, дядя Миша! – восклицали мы вразнобой по ходу развития всех успехов. – Ну, профессор!

Негруль скромно жевал губами и отмахивался.

– Чего б другое, так там и я обалдуй несуразный. А фотографирую уже сорок пять лет. С тринадцати. Тогда были только ящики такие желтые на треноге. Как сейчас в фотостудиях для съёмок народа на паспорт или с руками на коленях на фоне декорации, где плавают лебеди по озеру с камышом. Магниевой вспышкой ещё успел поснимать. Во как! И камерой «Фотокор» работал. Страшная такая с виду! Но на пластинки и на широкую плёнку работала отменно. Жаль, не выпускают их уже. Ну, всё. Давайте, чешите на улицу. Снимайте всё, что видите. Стоячее, летящее, бегущее и несколько портретов. Уговорите людей сняться. И да! Напоминаю, магазин вот тут. За углом. Его тоже снимите. И друг друга. Потом проявим и напечатаем. Помните, что на пленку влезает тридцать шесть кадров всего.

Он ещё не договорил, а во мне уже бурей вздымалась творческая мощь, тянувшая меня на простор, туда где жизнь бегущую можно остановить на мгновение и оставить этот миг навсегда. Сначала на плёнке, потом на фотокарточке. А остановить и удержать мгновение – это волшебство. Это прямо-таки власть над временем. Жердь, похоже, в голове имел примерно ту же мысль, а в заднице острое шило. Оно и подкинуло его над стулом раньше меня и он, успев выхватить у замершего от катастрофического всплеска наших творческих порывов дяди Миши аппарат, вылетел из комнаты, оставив после себя сильный порыв ветра, сумевший дверью хлопнуть аж три раза. Я догнал его уже метров за сто от редакции. Он расчехлил «Смену» и как с автоматом наперевес выбросился на дорогу и нацелился на отъезжающий от остановки автобус ЛиАЗ. Я с горем пополам стянул его на тротуар и поставил ладони прямо перед бешеными его глазами.

– Ты чего, Жердь!? – я осторожно, как гранату с выдернутой чекой, взял у него фотокамеру и утащил его с дороги. – Может поживем ещё малость? С фотоаппаратом мы теперь не просто пацаны. Мы фотохудожники, служители искусства. Мы сможем на выставках дипломы получать, в люди выйдем!

– А можно и деньги зарабатывать! – ожил Жердь и стал нормальным. Сумасшедший блеск в глазах пропал, неосознанные вихляния рук и ног успокоились. Утих психоз. – Вон у брата друг ходит по детским садикам. Фотокарточки групповые шлёпает и отдельно малявок снимает. По пятьдесят копеек фотка. Родители покупают. Так он живет как директор нашего пивзавода. Мотоцикл «Урал» у него, две «Спидолы»,фотоаппарат заграничный, магнитофон.

– А это что за хрень? – я когда-то слышал про магнитофон. Недавно. Но что это, понять не успел.

– Пленки намагниченные на катушках. Бобинами называются. На пленках музыка всякая записана. Прямо как на пластинке. Но на плёнку песен в сто раз больше влезает. И самое главное – подключаешь к нему специальный микрофон, нажимаешь кнопку «запись» и можешь в тот микрофон хоть петь, хоть рыдать, всё на плёнке остаётся. Слушай потом сам себя и балдей. «Днипро» называется магнитофон. Здоровенный, куча кнопок, колёсиков. Как на панели «Ан-2».Во как живет мужичок .А всего-то детишек фотографирует. А нам кто запретит? Никто.

– Ладно, пошли. – я потянул Жердя за рукав. – Купим дяде Мише коньяк, отнесём и спокойно начнем заполнять эти тридцать шесть кадров шедеврами фотомастерства.

Пошли. Купили. Отнесли. А потом три часа священнодействовали. Снимали стоя, лежа, с крыши редакции. Нас с фотоаппаратом сторож пропустил и двадцать минут рядом стоял. Интересовался. Ну, я и сторожа сфоткал. За три часа мы сняли все тридцать шесть кадров. Но с трудом. Надо было не плюхнуться в грязь физиономиями и дать качественную работу на утверждение Мастеру. Выдержку, диафрагму подбирали в спорах и обоюдных проклятиях, а на выборе одной экспозиции, проще – точки съёмочной, чуть не поубивали друг друга. И только любовь пацанская и сила искусства позволили нам не погибнуть от дружеской руки.

Дядя Миша хряпнул половину армянского и находился в творческом трансе. Он разглядывал ещё мокрую после закрепителя фотографию с механизатором возле оборвавшейся гусеницы трактора и в глазах его дрожали набухшими капельками слёзы.

– Проявлять будем, дядь Миш? – осторожно, чтобы не вышибить человека резко из прострации, пролепетал я.

Дядя Миша, не отрывая взгляда от снимка, нажал кнопку возле окна. Шторы разъехались и стало темно. Темнее, чем ночью. Потом зажегся красный свет и Негруль торжественно произнёс :

– Вот, может, вы, ребятки, и есть смена моя! Давайте, покажите класс.

И красный свет исчез. Мы на ощупь нашли бачок для проявки за полчаса вставили-таки в него свою пленку. Красные фонари снова уперлись разбросанным светом в потолок и стены. Учитель показал нам все химикаты, рассказал, что, за чем и как надо делать. И мы начали то, к чему так безудержно рвалась душа – проявлять, промывать, закреплять и под руководством Маэстро печатать первые в своей жизни снимки. Мы ещё не чувствовали и не понимали тогда, что оба одновременно встали на долгую, всегда неровную, тянущую нас всё дальше и глубже в огромную жизнь, дорогу, заманчивую, всегда забитую неожиданностями, красотами и опасностями. Дорогу, с которой уже будет невозможно уйти. Называлась эта дорога всей нашей будущей жизни, до самой старости, журналистикой. Судьбой нашей радостной и до горести тяжкой, но верной нам, как и мы ей…

Глава тридцать третья

В конце мая шестьдесят третьего меня как громом оглушило потрясающее открытие. После него тонус организма поник как цветок без полива. Пожухла и буйная гордость от умения фотографировать, проявлять, закреплять, печатать карточки, глянцевать и резаком формировать законченные произведения фотоискусства. Мне тогда казалось, что после нескольких забегов к мэтру Негрулю Михал Николаичу мастерство коснулось-таки рук моих и мозгов. Что редкая профессия уже поддалась мне и мы с ней в обнимку прекрасно освежаем местную стезю культурно-художественного фронта. Но, гоняясь по улицам и берегам Тобола за отличными ракурсами как хищник за жертвой, я кроме них почти везде натыкался на фотографов. Конечно, они бродили здесь и раньше, но мне тогда, до увлечения фотографией, было совершенно без разницы, что у них находилось в руках: барабан, коса «литовка», гармошка двухрядка или красное знамя с портретом Ленина над серпом и молотом. Я стал видеть их только сейчас, когда мы все, иногда по трое сразу, тыкались в одном месте возле интересной перспективы снимка как рыбаки, столпившиеся возле одного везунчика там, где клевала рыба. Я жутко расстраивался, терял настроение и желание быть одним из толпы, которая как инфекционной заразой была поражена страстью к фотографированию.

А инфекция эта раскинулась широко и погубила много невинно увлёкшихся граждан, отобрав их у спокойной жизни, отлучив от семьи, сделав их безвольными рабами ФЭДов, Зенитов, Смен, Любителей, Зорких и малюсеньких, но тоже заразных аппаратиков Вега. Это была эпидемия фотолюбительства, которую я не чувствовал пока не имел камеры и ходил здоровым. Но она накрыла и меня. И не было против неё тогда ни вакцины спасительной, ни операций со вскрытием и вырезанием зараженного места в голове. Наш универмаг как-то внезапно, как сильный ветер из степи приносит пыль и песок, притащил в город тысячи фотокамер, увеличителей, бачков, резаков, баночек и пакетиков с химикатами, разноцветные пачки фотобумаги и коробочки с плёнками. И народ обалдел. Заболел этим делом. Некоторые быстро выздоравливали, не найдя в нудном процессе доведения работы от щелчка затвора до снимка сил и времени. Другие уперлись как бараны, побросали ранее любимые увлечения и семьи видели их только в кратких перерывах между съёмками, длительными пропаданиями в тёмных комнатах, чуланах, кладовках, где их держали в плену проявитель с закрепителем, бумага «Унибром» и фотоувеличители, а солнце заменял красный фонарь. Эпидемия взяла город без сопротивления. Народ болел фотографией тяжело, с осложнениями в виде серьёзных конфликтов домашних и проблем на работе. Но на тот момент лекарства от фотолюбительства ещё не изготовили и по городу носились массы пацанов с дешевыми камерами и сотни взрослых, увешанных почти профессиональными аппаратами. Оттого в продаже случился коллапс. Торговля не успевала за страстью любителей и вводила их в озлобление по причине отсутствия либо фенидон-гидрохинона, либо поташа, тиосульфата натрия или мелкозернистой пленки на 32 единицы, а то и бумаги «Новобром» или «Бромпортрет». Городу пришлось открыть ещё два специализированных магазина для фанатиков этого вида искусства, а также несколько учебных студийных курсов для внедрения в воспаленные страстью мозги фотоманьяков необходимых знаний, без которых снимки получались неважные. А это так бесило неудачников, что они готовы были порвать на детали всех, кто знания имел, но не желал делиться.

Вот в такой атмосфере всеобщей, напоминавший массовый психоз, мы с Жердём и примкнувшим к нашему увлечению Жуком должны были не то, чтоб не потеряться среди буйных фотографов, снимавших с деревьев, крыш, из-за углов, а также выплывая как приведение перед жертвой будущего снимка. Мы должны были, как говорил дедушка Ленин в учебнике по истории, пойти своим путём. Умно, осторожно, обходя сумасшедших истребителей плёнки и фотобумаги, и манерой, техникой съёмки, своим собственным взглядом на мир людей, творить произведения высокой художественной ценности. Что конкретно и завещал нам наш большой друг и учитель дядя Миша Негруль, мастер фотодела номер один в области. И это, к великой радости нашей, удалось сделать довольно легко. Мы решили не разбрасываться вроссыпь на запечатление всего, что лезло в глаза, а отрабатывать всего две темы. Первая – красота человека и его внутреннего мира. Вторая – пока ещё неизвестные народу достижения советской науки и техники, скрытые от взоров простых людей.

И сразу стало всем нам легче. Так легко стало, будто мы только что вышли невредимыми из длинного и запутанного лабиринта, чего не ожидали сами и уже приготовились к геройской гибели в его тупиках.

– Надо начать с наших девчонок, – сказал яростно Жук и зарделся. Покраснел сильно и на лбу лёгкая испарина выдавилась. Видно было, что эту мысль он проталкивал не всех девчонок ради. А имел в виду конкретно мою соседку. Она в доме рядом жила. Наташка Семененко. Жук охмурял её мужскими приёмами, которым чёрт знает какой идиот его обучил. Жук у кого-нибудь из родственников выпрашивал деньги на вроде бы нужные книги по столярному делу. Он с ясным лицом врал им, что всю жизнь мечтал пилить, строгать, шлифовать и красить готовые, руками сделанные по чертежам из этих книжек шкафы, буфеты, столы, стулья и трюмо. Вроде бы как он договорился с мебельным магазином, который у него их будет тайно и незаконно покупать.

Родственники, ужаленные таким страстным укусом Жука в самое уязвимое место – родственную любовь к хорошему мальчику, который хотел пойти по их стопам, то есть трудиться руками, деньги давали быстрее, чем Жук руку за ними протягивал. Накопив побольше, он покупал Наташке серьги с зелёными камушками, брошки из чего-то, похожего на золото, всякие цепочки с медальонами и бусы из очень похожих на рубин гранёных стекляшек. Наташка подарки брала, ходила в них по подружкам и на прогулки в парк, всем сообщала как втюрился в неё Жук. Объясняла знакомым, что он продал всё своё самое дорогое ему, даже хоккейную клюшку и велосипед «ЗиФ», чтобы её, Наташку, засыпать украшениями. До такой степени он её полюбил. Но взаимностью Жуку она, еле сдерживаясь, не отвечала, зная его с малолетства. После первых же прогулок по городу, чтобы все видели их вместе, после поедания килограммов мороженого и просмотра индийских двухсерийных фильмов, Жук сразу снизил бы обороты поставок украшений. А после первого же дозволенного поцелуя вообще мог запросто прекратить подарочную лихорадку. Жук её опасения, ясное дело, чувствовал, да и деньги вышибать из родни становилось всё более затруднительно. Родня почти вся перестала понимать, на кой ему столько книжек, когда и двух-трёх штук хватило бы.

Поэтому возможность художественно отобразить разукрашенный прежними подарками внешний облик, а попутно и неповторимый внутренний Наташкин мир на больших листах фотобумаги, да в разных позах была, возможно, более высокой ступенью, с которой покорять сердце подруги было бы проще и без крупных затрат.

– Мы сделаем им всем большие фотокарточки, дома на стену вешать, маленькие – для альбомов и чтоб в конверты для писем влезали. Будут посылать, кому захотят. Сделать надо каждой по десять фотографий, – Жук стер со лба холодный пот, признак волнения, и сделал шаг назад, чтобы со стороны увидеть общий эффект от своего мудрого предложения.

– Надо будет сделать из фанеры и деревянного бруса стенды. Вкопаем их на наших улицах, напишем наверху фанеры «Лучшие и самые красивые люди нашего района», наклеим фотокарточки и весь народ наш гордиться станет. Больше-то в городе нигде такого не будет. Из других районов начнут приходить смотреть. Слава пойдет по городу. А внизу щита напишем: Фото таких-то, сяких-то. Как в газете. И к нам тоже слава придет, – Жердь выразил мысль осторожно и уверенно. Чувствовалось, продуманная мысль и толковая.

– Ну, порешили! – Я подвел итог дискуссии. – Делаем. Ты, Жердь, на завтра девчонок собирай. Я примерно подсчитал. Двадцать одна получается. Если все четыре наших квартала брать. И снимать их будем на той стороне Тобола, за обрывом. Прямо на фоне цветущих яблонь Чураковского сада. Это будет и художественно, и оригинально, с осмысленной мыслью: «Цветущие красавицы украшают цветущий сад!»

– С меня лимонад, Чарли! – пожал мне руку Жук.

– С меня три пломбира, – похлопал меня по плечу Жердь. Знал, змей, что два пломбира я им отдам.

И мы с Жуком пошли закупать всё, что надо. Штук пять плёнок, проявитель для них и для бумаги, фиксаж и «Бромпортрет» разных форматов. Пачек двадцать пять. Деньги почти последние, которые копили месяцами на покупку общего мопеда, выкопали вместе с банкой из укромного места под крыльцом жердёвского дома. Потом приволокли всё ко мне домой и затолкали под кровать. Жук побежал дежурить возле Наташкиного дома, ждать, когда она выйдет, чтобы ошарашить её нашей уникальной затеей и подготовить к съёмкам морально и физически. То есть, посоветовать голову помыть с утра, уговорить маму соорудить прическу поприличнее и одежонку подобрать самую лучшую. Чтоб сидела, как влитая. Цвет значения не имеет. Фотокарточки черно-белые пока.

Батя мой, после того как я ему пересказал наш замысел, развеселился, стал предлагать свои варианты способов съёмки , но тут же определил, что нам они пока не по зубам. Но пообещал, что самые лучшие фотографии девчонок попробует с согласия редактора напечатать в газете на ежемесячной страничке для молодежи.

– Сделаем так, будто девчонки ваши выступили с какой-нибудь интересной инициативой. Ну, допустим, покупать и разносить по домам продукты питания одиноким инвалидам войны, убирать у них дома, стирать и так далее, – отец поднял вверх указательный палец. Это он всегда сам себя так хвалил за хорошую придумку в статье или вообще – за толковую мысль, лично придуманную. – А они, бляха-муха, на самом деле должны это делать. Вот этим наш край, район, можно на всю Казахскую ССР прославить. Точно.

– Это мы с пацанами обговорим, – мне самому идея батина показалась очень нужной. Только бы девки наши не заартачились. Да ничего. Уговорим.

– Короче, увеличителем ты знаешь как работать, да? – Отец собрался куда-то уходить. – Ты же наблюдал, что и как я делаю. Плюс Негруль много рассказал. Справитесь. Стекла для глянцевания за печкой стоят. Протрешь их раствором соды. Пусть высохнут. Как глянцевать, ты тоже видел. Темную штору сам закроешь?

– Так закрывал же, когда ты печатал. Забыл?

Отец пожал плечами. Забыл, наверное. И ушел. А я сел на стул рядом с увеличителем, который стоял на специальном низком столике. Погладил его, проверил как движется красное передвижное стекло. Прочистил ваткой объектив и лампочку внутри проверил. Нормальная лампочка. Двести ватт, мощная. Увеличитель у нас был один из самых лучших. «Ленинград» назывался. Батя в редакции забрал как списанный, когда Негрулю аппаратуру обновляли. В общем, всё я подготовил, почитал часа два книжку про Северный полюс и про наши экспедиции научные, да спать лёг. День сегодня насыщенный был. А завтра будет ещё похлеще. Надо отдохнуть. Но не спалось ещё долго. Я не мог уснуть потому, что проигрывал в голове завтрашнюю работу. Это первое серьёзное дело в фотографировании могло стать последним. Или, наоборот, стартом в профессию журналиста, добавляющего к хорошим мыслям хорошие снимки.

Я успел удивиться тому, что голова моя сама внезапно определила мою будущую профессию. А голове своей я верил. А потому расслабился, успокоился, улыбнулся и уснул.

В последние два года, возвращаясь из мира сновидений, да из временного своего отсутствия в жизни, которая у нас, в эти часы, проходила тихонько, не топая ногами, не беспокоя спящих, я всегда представлял, как на другом конце света другая жизнь кипела, бурлила и несла людей вскачь – творить дела добрые и злые. В последние эти мои уже взрослые годы я просыпался почему-то всегда лицом к окну. Оно для меня было экраном самого нового, последнего фильма, сделанного из сотен серий, который назывался «Жизнь и удивительные приключения Станислава Малозёмова, хорошего человека и гражданина, верного СССР». Название фильма, конечно, длинное и поначалу была мысль его утолкать в два-три слова. Но потом я решил, что жизнь, про которую этот фильм, тоже не будет короткой. И сокращать ничего не стал. Сначала на экране этом я видел небо и всегда ему радовался. Шустрым ли лучом солнечным влетало оно в комнату, или туманом просачивалось сквозь стекло. Даже тучи не печалили меня, потому как я давно научился пасмурную погоду не переводить в серое настроение. Потом я видел нашу березку, которую посадили с бабушкой семь лет назад, когда я пошел в первый класс. Вот как раз в последние два года её, наконец, подтолкнула из земли могучая сила природы, подбросила вверх, повыше второго нашего этажа.

И я смотрел тем давним весенним утром на небо сквозь хитросплетение её ветвей, веток и веточек, увешанных изумрудными листочками и бледными серёжками. Я глядел и радовался тому, что сережка уже зацветает, потом, летом, в ней оживут семена и к осени она опадёт, рассыплется, как будто с берёзки вспорхнёт множество бабочек. Их унесёт ветер осенний и где-то вдали от нашего двора уронит наземь, оставляя им шанс через год-другой прорасти маленькими тонкими белыми соломинками с крошечными, еле видными веточками. Много молодых березок в округе родила своими семенами наша красавица.

А зимой рисунок голых, тронутых шершавой изморозью веток, видных в окне, создавал в голове моей, отходившей ото сна, волшебные, холодные, начерченные прямо на небе картины. И это тоже было здорово и радостно.

В общем, я уже почти вернулся из дурмана сна своего в никогда не засыпающую явь. А тут и Жердь влетел в комнату с квадратными глазами и изумлением на очень возбужденном лице.

– Эй, пастушок деревенский Чарли! – кричал он вровень с громкостью нашего круглого черного радиоприёмника, который уже голосом ведущего утреннюю разминку приказывал встать прямо и ноги попытаться раздвинуть до ширины плеч. Я слушал их обоих, но слышал только Жердя. В отличие от ведущего зарядку он орал в комнате с утра очень редко

– Ты, блин, давай, блин, вставай, блин, моментально, ядрёна Матрёна! Я сам частично обалдевший на текущий момент! Там уже толпа практически почти натуральных созревших девушек стоит. Все разукрашены – одна к одной. Как артистки из фильмов про буржуев. Готовы пасть жертвами фотохудожников, то есть нас. Хапай аппарат и плёнки. Пустых приёмных кассет побольше прихвати. У отца возьми, если своих мало. Но штук десять плёнок мы грохнем на всю бригаду. Давай, догоняй. Мы с Жуком табун поведём к Чураковскому саду через большой мост. Клешнями двигай побыстрее, а то солнце в зенит выскочит пока ты телишься. А нам снимать надо от солнца, а не против него. И не тогда, когда оно над тобой висит. Забыл, чего дядя Миша Негруль нам в мозги вставлял?

– Что-то, по-моему, рано больно ты табун-то собрал! – сказал я, зевая.

– Самый нормальный свет сейчас! Чему тебя, упыря, учил мастер?!

И Жердь, оставив мне эти справедливые слова, вылетел из комнаты со значительно большим грохотом, чем влетел.

– Вот же окаянный Толик твой, родимец стогнидный! – добро оценила Жердя бабушка Стюра, которая на столике за печкой месила тесто для пельменей. Я её потому и не заметил. А родители, конечно, ещё спали в другой комнате, которую им недавно выделил ЖЭК на втором этаже, но с другой стороны дома. Их-то точно не сдуло с утра пораньше на любимую работу. Да и радио у них комнате не было. Счастливые они!

Я изогнулся и позади себя на стенке отыскал почти проснувшимся глазом ходики с маятником и гирьками на цепях. Часы исполнены были в виде домика, но без кукушки. Отец сказал, выбирая часы в ГУМе, что кукушка задолбала его за всё детство и раннюю юность во Владимировке. И её хриплое кукуканье неоднократно будило в нём желание заклеить дверцу, которую она вышибала клювом, Панькиным клеем для ремонта деревянных предметов.

Ходики показывали двадцать пять минут седьмого. Светало в последние майские дни рано, а это означало, что все всё сделали ответственно и вовремя, а про меня, придурка, подумали, что я-то как раз не придурок и тоже встану поэтому вовремя. Ошиблись, стало быть.

Через десять минут, утирая на ходу рукавом рубахи воду, налитую на лицо из умывальника, я летел на крыльях творческого вдохновения к большому мосту. А на спине моей подпрыгивала спортивная сумка с фотоаппаратом в чехле, пленками в коробках, отцовским зеркалом для поправки красоты девичьей перед ответственной съёмкой и с белоснежной простынёй для отражения прямых резких лучей. Это дядя Миша, маэстро Негруль, приказал делать так же обязательно, как чистить ботинки гуталином, выходя в люди.

***

И вот сбылась-таки первая нескромная мечта. Наша первая остановка на тернистом, но благородном пути в большое фотоискусство. Я попросил у пацанов согласия на то, что в первую нашу съёмку фотографировать буду я один. Как хозяин аппарата. Дружки молча кивнули. Мы выстроили девчонок по росту в ряд перед бело-розовым от цветущих яблонь и шиповника фоном и Жердь отдал приказ:

– Всем прихорошиться, сделать добрые, прекрасные от молодости лица и ждать своей очереди. Снимать будем по росту, слева направо. Каждой – по пять постановочных кадров. Для истории и ради высокого искусства.

И понеслась!!!

Девчонки очень ответственно подошли к мероприятию. Поскольку в семь утра все уже были крашены, мыты, чёсаны, одна из них имела на голове высоченную копну начёса. Причёску, которая была сверхмодной, хоть и тянула голову назад, и называлась «Бабеттой». Все были увешаны всякой металлической ерундой, в которой топорщились камешки да стёклышки. Понятно было что они и мамы их не спали вообще или всего минут пятнадцать. Причём стоя.

Жердь с Жуком держали простынь, развернув её как экран. Направлена простынь была чуть сбоку от мягких утренних солнечных брызг и убирала даже малозаметные тени на лицах красавиц. Я метался под ногами у каждой из них, выискивая единственно возможный ракурс для портрета, совсем другой для съёмки по пояс, третий – для фото в три четверти оборота, ещё ловил точку, чтобы приличным выглядело фото в профиль и во весь рост.

Перемещался я с сумасшедшей скоростью, не отнимая видоискатель от глаза. И, наверняка, от внезапности моего появления с трёх сторон фигуры всего за пару секунд у всех кружились головы, всех тошнило и я опасался, что кто-нибудь из девчонок сейчас рухнет от головокружения в траву, попортит прическу и внешний вид в целом. У Жука и Жердя за все эти полчаса, которые я добросовестно и увлеченно тратил на каждую, причём снимая со всевозможных немыслимых положений, лица не смогли выразить ни единой эмоции. Ни один остолбеневший человек, у которого открыт рот и выпучены глаза, раскинуты вверх и вниз руки с белым полотном, а ноги затекли и превратились в окаменевшие подпорки для тела, не смог бы, скажем, улыбнуться, дружески подмигнуть или громко похвалить за усердие и меня и красавиц наших.

Часа через четыре я филигранно завершил адский свой труд и собирался отдать команду «Всем разойтись, выдохнуть, сесть на травку и расслабиться», когда из райских кущ цветущего сада вынырнул сторож Иван Артемьевич, который четыре года назад с пятнадцати метров точно всадил Жуку заряд соли в задницу. Мы тогда тырили яблоки, набивали ими майки и все засекли деда Ваню разом. Но Жук оказался жаднее остальных, набивал майку до краёв, когда мы уже проползали под «колючкой». А в результате его задница в проёме загородки оказалась последней и удобно лежащей в прицеле. Но это я уже описывал раньше. Отвлекаться не будем.

– Ты, Славка, пошто набрал столько гарных дивчин и крутишься перед ними, как вроде пчёлы тебя погрызли? – поинтересовался сторож, не видя, вероятно, в руках моих фотоаппарата. – Да ещё и в такую рань раннюю. Мои петухи, и те ещё не выспались. С курями у них вчерась много работы было. А ты, значит, тоже вроде петуха. Да и девки у тебя – пошибче курей моих глядяться-то! Молодец! Однако силы до конца не трать. Оставляй на потом. Девах ишшо предвидится несметное число в правильной-то жизни! Это я тебе говорю! Знаю, однако ж!

Жука с Жердём он то ли не заметил, а, может, держал их за моих евнухов при гареме и вниманием потому не одарил.

– Давай я тебя, дед Иван, сниму на фоне твоего сада, а? – Закинул я прекрасный вопрос.

– Чего сделаешь? – Подошел поближе дед Артемьевич.

– Фотокарточку тебе сдедаю! Ты вроде как сад охраняешь. Смотри зорко вон туда. Ладонь к глазам приставь. Взгляд сделай, будто кругом спокойно всё. Поскольку воровать ещё нечего.

Сторож сказал «А!» и сделал мне позу так, ну, прямо идеально. Я его щелкнул два раза и пообещал принести фотокарточки. Три штуки. Одну побольше, две для конвертов.

– Ну, мы пошли? – спросил хор девушек. – Когда готово всё будет?

– Завтра и будет, – крикнул Жердь.

Хотел я поправку на всякий случай внести. Мало ли что? Может, помучиться предстоит. Снимков-то – ого-го сколько. Печатать – пол беды, а вот глянцевать замаешься даже втроём. Но подумал секунду, глянул в искрящиеся глаза дружков моих, и засёк в них желание печатать и нетерпение иметь хороший результат. И не стал возражать.

Девчонки сцепились руками по трое-четверо, заголосили песню из какого-то кинофильма и, помахивая кудрями да косами с разноцветными бантами, растаяли в утренней дымке. Хотя какое там утро? Снимались четыре часа! К одиннадцати дело шло. Но дымка откуда-то появилась. В ней они, как я уже заметил, и растаяли. Как крем-брюле в жару.

Мы собрали свои манатки, уложили аккуратно плёнки отснятые в сумку, сверху застелили их мягким белым полотном простыни, попрощались со сторожем и побежали проявлять, печатать и глянцевать. Аппарат я зачехлил и нёс двумя руками как хрустальную вазу. И никого это не удивляло. Фотокамера – это самое драгоценное, что у нас есть сегодня. Возможно, она и станет нашей «волшебной палочкой». Возможно, в ней сейчас хранится и ждёт своего часа наше большое будущее в фотоискусстве и большой журналистике.

***

Дома я завесил чёрную штору. Жук с Жердём включили красный фонарь и стали разводить проявитель и закрепитель для пленки и для бумаги отдельно. Я взял фотобачок, вынул из него бобину со спиралью и уложил на пол. Достал первую кассету с отснятой пленкой. Сверху бросил осеннее своё пальто, подоткнул его со всех сторон. В рукава протолкнул руки и нащупал всё. Бачок и бобину. Кассету и ножницы. Отрезал зауженный край пленки и начал вставлять её в спираль. Пленка где-то ближе к центру спирали то слетала, то как будто упиралась в тупик и всё надо было начинать снова. Пацаны уже всё развели, протерли содовой водой стекла для глянцевания и сидели на корточках напротив меня, глядя на разнообразные изменения лица моего, сочувствуя и подбадривая.

– Сколько уже раз втыкал? – Спросил Жердь, вытирая с моего лба пот той самой простынёй, которая помогала нам в работе.

– Семь,– Отвечать было тяжело, поскольку я незаметно для себя погрузил голову в пальто по уши.

– Получится с девятого. Чую я так. – Небрежно проявил бесспорную свою проницательность Жук.

И, блин, с девятого именно раза пленка села в спираль как влитая.

– Шел бы ты, Жук, работать в цирк, – Искренне предложил я. – Или нет. Иди в милицию. Будешь говорить, где преступники прячутся. Их будут быстро отлавливать. А тебе много орденов дадут и сделают полковником.

Жук пропустил ценный совет мимо себя и попросил зарядить в отцовский бачок другую пленку.

Я был не против. Батя возражал. Сказал, чтобы не трогали. Но работа у нас велика была. Одним бачком мы мучились бы только на проявке половину жизни. Поэтому я решил указ отцовский нарушить, а бачок потом помыть хорошо и высушить.

Жук зарядил вторую пленку с первого раза. Потом Жердь с шестого. Потом опять я. С первого! И дело пошло. Печатали мы всю ночь. Бабушка Стюра , изменённая красным светом фонаря в сторону ушедшей молодости, ставшая красивее, без морщин и грустных складок у рта, носила нам до утра всякую еду и питьё. Колбасу, сыр, хлеб, компот и квас. Ну, и ещё что-то, не вспомню уже. И сделали мы работу полностью когда радиоприёмник наш круглый и чёрный, похожий на летучую мышь, ожил после ночного перекура и разразился двумя подряд гимнами. Гимном СССР сперва, а за ним – красивым и певучим нашим гимном КазССР. Потом тётенька зачитала нам программу передач на день и «последние известия», а ведущий Гордеев стал принуждать всех немедленно исполнить комплекс утренней гимнастики. Но мы, одуревшие от темноты, тесноты, красного света и сложных, слегка ядовитых для вдыхания фенидон-гидрохинонового проявителя, а также тиосульфата натрия, зарядку посоветовали делать Гордееву одному, без компании.

И пошли на свет божий с толстой кипой блестящих, хорошо отглянцованных фотографий. Нам всё жутко понравилось. Девчонки были великолепны как артистки кино в день вручения Государственной премии за лучшее исполнение замечательных ролей советских тружениц заводов, фабрик, полей и свиноферм. Жук пошел к соседке моей и она за пятнадцать минут собрала всю ораву снимавшихся у нас во дворе. Девки создали при просмотре себя любимых на фото такой радостный шум, будто встречали с поезда сходящего на нашем вокзале любимого артиста Леонида Харитонова.

Фотографии разобрали. Каждая по три. А по две осталось нам. Для стенда на улице и для газеты. Стенд мы сделали у Жука во дворе. Покрасили его яркой розовой нитроэмалью, которая тут же и высохла. После чего написали аккуратно краской «Самые красивые девушки нашего района», подписали ручкой под каждым снимком имя и фамилию. Не забыли и про фотомастеров. В самом низу дописали – кто делал фотографии. Ну, а потом гордо вкопали его возле садчиковского магазина, где всегда много народа толчется. И с удовольствием наблюдали, сидя на скамеечке возле жердёвского дома, как знакомые и не очень люди хвалили и девчонок наших и сами фотокарточки.

– Вот ведь молодцы, кто такое придумал! – сказала громко добрые слова одна толстая тётка с ребенком у ноги. – Надо и нашим сказать, чтобы так же сделали! Ведь красота спасёт мир! Точно! Это Достоевский верно выразил через князя Мышкина.

Девчонки наши мимо стенда проходили как бы случайно, мельком глядя на себя красивых и слушая восторженно мнения публики.

В общем, первый номер нашего авантюрного плана был на половину отыгран примерно на пятёрку. Ну, точнее – на неё конкретно. На отлично. После чего мы понесли фотографии в редакцию. Показать отцу моему и учителю Негрулю Михал Николаичу. С надеждой на публикацию.

Отец посмотрел всё, хмыкнул одобрительно, но сделал замечание. Девушки были чрезмерно разукрашены и напудрены, а жирным слоем губной помады и ресницами, чрезмерно облепленными тушью, слегка изуродованы.

– Но это только я так думаю, – мирно сказал батя мой. – Негрулю и редактору может понравиться.

И мы рванули к маэстро. Он нас и добил.

– Это ж шлюхи базарные! – Сказал он задумчиво. Причем от него не пахло даже пивом. – Шалавы бездомные. Подружки цыганок и постоянных клиенток кабака «Целинный». Правда, вот этих четырёх могу опубликовать. Они поскромнее. Дадим их, как добровольных помощниц инвалидам войны. Только чтобы они сначала начали помогать. Списки инвалидов в нашем отделе партийной жизни. Борис Павлович их туда отведет, даст адреса. Вот этих я возьму. И он отложил четыре снимка.

Мы выскочили в коридор и взлетели. Я с Жердём на седьмое небо от счастья и успеха. А Жук вспорхнул аж на восьмое. Потому как среди четырёх отобранных для газеты была и его любовь – Наташка Семененко.

В общем, слава наша уже гуляла где-то неподалёку и ждала команды от крупных мастеров жанра подружиться и остаться с нами надолго. А может и насовсем.

Глава тридцать четвёртая

В самом конце мая 1963 года совсем вплотную приблизился к огромной массе самого активного состава населения неизмеримо дорогой подарок от КПСС и правительства, конкретнее – от министерства образования нашего. Летние каникулы! Дороже и долгожданнее даже день рождения не был.

Они влетели в открытые окна классов вместе с теплым ветерком, толкавшим впереди себя весенние запахи смолы пробивших почки тополей, акаций и клёнов. Они, как ни ждали их, всё равно прилетели внезапно сразу же после звонка, отметившего и конец пятого урока, и начало вольной жизни.

Планов на свободное лето у меня, Жука и Жердя было расписано на половину блокнота. Всё перечислять – заскучает читатель. Потому не стану.

Но главные дела не помянуть словом добрым ошибкой будет. Вот, скажем, на покорение вершин фотоискусства отмерили мы все три месяца. Жизнь показала, что главное в этом деле – не плёнку правильно проявить и не выдержку с диафрагмой совместить безошибочно. Не бороться с постоянными передержками яркого света из объектива увеличителя на бумагу. Не заставлятьсебя вытащить из проявителя, промыть и опустить снимок в фиксаж, когда весь организм просит подержать в проявке лист ну, хоть десять секунд ещё. Всё это, пусть и не простенькие проблемки безвредные, но с ними управиться можно без страданий, если возьмешь себя в руки. Самое тяжкое в этой работе – поймать в видоискатель единственный и неповторимый момент, ракурс, точку невозврата. Нарисовать глазом ограниченную рамкой кадра настоящую картину, художественное полотно.

Вот мы-то с Жердём судьбу себе вылепили из серьёзных раздумий и анализа. Мы клятв не произносили, но уверенно путь свой по жизни связали заранее с журналистикой.

Такие твердокаменные решения, похожие на приговор, который обжалованию не подлежит, вынесенный себе в тринадцать лет, редко у кого доживают до исполнения. Но сейчас-то я имею право сказать, что мы, пацаны желторотые, интуитивно приговорили себя к журналистике и привели-таки приговор в исполнение. А исполнение до сих пор не завершили. И Жердь, и я прокувыркались в тяжелейшем испытании газетными и телевизионными клещами поболее половины века. И хоть окорот уже даёт нам старость, но бросить уже не можем. Это, оказывается, сильнее любого наркотика. Только Жук стал потом спецом по радиотехнике и вышел в большие начальники. Начальствует и в пенсионном возрасте. А Нос до смерти оставался фотографом очень высокого класса. Умер в фотолаборатории в 2016 году от мгновенного инфаркта.

А теперь – назад. В детство. В майские дни шестьдесят третьего. Надо было девчонок наших, избранных редакцией газеты для публикации их портретов как бескорыстных помощниц одиноким инвалидам войны, отловить и направить на благородный путь. Пошли сначала к подружке Жука, к Наташке Семененко.

– Наталья, блин! – смущаясь начал Жердь вводную речь. – Собери сейчас сюда Нинку, Валентину и Лариску. Поговорить надо. Про публикацию ваших фотографий аж в «Ленинском пути»!

– А остальных куда засунули? – ехидно высказалась подружка Жука. – Уж, небось, и покрасивше есть девки, чем, к примеру, мы с Валюхой. Сами карточки печатали. Не видали, что ль? Или ишшо не понимаете ни фига в красоте женской, а?

– Ладно тебе лекцию читать, – я сел на корочки и соорудил из лица вид серьёзный и важный. Вроде получилось. Наташка притихла и тоже присела напротив меня. – Выбрали в газете вас четверых, потому как вы были не сильно размалёваны помадой, тушью да пудрой. И железок со стекляшками у тебя побольше. Жук тебя как ёлку ими нарядил. Но ты нацепила всего одну цепочку с медальоном. Это – скромно. Да и не надо прибедняться. По красоте и фигурам вы остальным ни фига не проигрываете. Но это, кстати, в деле, которое редакция задумала, вообще не главное. Давай, собирай девок.

Не было Наташки минут двадцать. Мы покурили, сфотографировали друг друга по разику на фоне толстенного сизого ствола тополя, который ещё Натахин дед посадил в сорок пятом осенью, когда с войны домой отпустили целого, без царапины. Тема фотографий была-«размышление». Лучше всего умную мыслящую личность изобразил Жук. Он наклонил голову вперёд и подпер кулаком подбородок. А глаза прищурил и задумчивый взгляд бросил поверх наших голов. Убедительно вышло. Мы так не смогли.

Прибежали девушки, обняли нас на секунду как старых друзей и сели на травку кружком. В центре кружка остались мы с Жердем. Жук с Натальей сел рядышком. Ну, мы по очереди стали рассказывать им то, чего хотела от них редакция. Долго рассказывали, попеременно и красочно.

– Чарли, стоп! – перебила меня Валентина , вытерпев десять минут патетического нашего с Жердём слога. – Мы всё это давно делаем. С пятого класса. С одиннадцати лет. Сейчас нам почти по четырнадцать. У нас по два инвалида на нос. То есть, каждая двоим стирает, убирает у них, еду готовит, в магазин и в аптеку ходит.

– А как это? – удивился Жердь.

– Кто вас заставил? – спросил я не менее удивленно. – В школе вроде до этого не додумались пока. Так кто?

– А в библиотеке имени Толстого и предложили обе библиотекарши. Тётя Маша и Ангелина Викторовна. Почитай, почти четыре года уж прошло. И девчонки наши, все, кого вы фотографировали, тоже захотели ухаживать за дедушками-калеками и бабушками-инвалидами войны. Мы же им рассказали. Мы же все подружки.

– Вот это ни фига себе! – поставил оценку Жук и осторожно обнял Наталью за плечо. Она стерпела.

Жердь поднялся, возвысился надо всеми, постоял молча, почесал затылок.

– А как так вы это делаете, что никто не знает? Ну, мы не в курсе. Друзья вроде. В школе тоже никому не говорите. А родители хоть знают?

– Мамы-папы не просто знают, – засмеялась Нинка и подоткнула подол лёгкого платья между колен, поскольку все мы стали нагло пялиться на её красивые ноги.– Они нам и тряпки для мытья дают всегда, мыло хозяйственное на постирушки, деньги на хлеб да молоко с кефиром, на папиросы деньги тож дают. Да мы и свои добавляем, которые на бантики да на сладкую вату родители выделяют.

– Мы их и в кино возим на тележках. Некоторые на костылях сами с нами ходят, – добавила Наташка.

– Книжки вслух читаем. Библиотечные. У многих глаза не видят уже даже в очках буквы, – сказала Лариса. – По радио-то одни последние известия. Да песни ещё вон про партию с комсомолом. А радиопостановки сейчас только по субботам.

– Вообще-то мы только про свой край говорим. С нашего района и инвалиды, и мы, – Наташка аккуратно сняла тяжелую руку Жука с плеча. – А в других районах другие девочки тоже сами ходят к инвалидам. То же самое делают. Давно уже. Парни вот только в этом почти не участвуют. Есть несколько пацанов. Дрова рубят, крыши ремонтируют, за водкой мужикам бегают, тележки им ладят. Но больше женская работа нужна. Стирать, убирать, чистить, готовить.

– Ну, если честно, то знают про нас только в городском Совете ветеранов войны. – улыбнулась молчавшая до сих пор Валентина. – Мы у них на учете. Библиотекарши туда нас отправили. Там ведь все адреса инвалидов, данные про болезни их и состоянии. Они же там вначале узнают, кто одиноким остался, кому помогать надо и в чём.

– А вы как, на зарплате сидите в этом Совете ветеранов? – сдуру спросил я.

– Вот ты вроде не дурак, Чарли, – хмыкнула Лариска. – А такое отморозил. Кто ж за это деньги возьмёт? Из наших точно никто. Мы ведь не на работе. Мы помогаем просто. После уроков. В свободное время. Они же без рук, без ног. Старые. Почти ничего и не могут уже. Бабушка у тебя станет старой, болеть начнет, руки ослабнут. Так ты ухаживать за ней будешь по совести или зарплату попросишь на почте, где она работала до пенсии?

Мне стало неловко. Нехорошо. Тягостно. Запершило где-то около горла.

– Пошли, пацаны, в редакцию, – тихо сказал я. – Вы, девчонки, пока домой идите. Жук Наталье потом расскажет, что и как. Пока сами не знаем.

И мы пошли в редакцию. Отец отвел нас к редактору главному. Вышли мы от него через час. А ещё через неделю в газете появилась огромная, на целую страницу статья со всеми двадцатью небольшими нашими фотографиями про всех наших девчонок, про их чистые и красивые души, про их незаметные дела, идущие от сердца и душ добрых.

Газета эта была в каждом доме. Прочли и фото увидели все в городе.

Мы за девчонок наших радовались. А они попрятались все и на улицу несколько дней не выходили. Стеснялись.

Мы дня через три собрались вечером возле дома Наташкиного вшестером. Нас, пацанов, трое. Наташка, Нинка, да Валентина. И долго сидели на скамейке, молчали, напевали песенку из тех, что каждый день по радио играют.

– А фотографии-то все хороши вышли. Жалко, что не написали, кто фотографировал. Да и пёс с ним, – сказал Жердь. – Зря Негруль говорил, что девки остальные…

Он умолк и посмотрел на нас.

– Нет, серьёзно! – воскликнула вдруг Нинка. – Мы маленькие фотки родственникам послали, а большие на стенку в рамочке отцы приколотили. Вы просто настоящие фотографы. Мой папанька сказал, что карточки профессиональные.

Ах, как нам с ребятами стало хорошо тогда. Ни от какой другой похвалы, ни до того, ни после – такого чувства своей полезности лично у меня больше никогда не было. А, может, и было потом… Жизнь получилась долгой. Всего не вспомнишь.

Да было, конечно, чего уже смущаться? Но с тем, самым первым чувством причастности к святому делу, которое девочки наши делали только по потребности душ своих чистых, сравнить и сейчас нечего. Мне это не кажется. Я знаю это точно.

Июнь в Кустанае всегда был странным временем. Вроде и не весна уже, а не все деревья позеленели, дожди частые смывали в центре города на тротуары грязь с обочин. Асфальт рядом тоже был заляпан и всякие грузовые машины, которым в те годы ещё никто не запрещал кататься по самым главным улицам, метали из-под колёс размятую до жижи серую слежавшуюся пыль на аккуратные черные и серые одежды шляющихся с зонтиками, не занятых делами граждан. А и солнце выглядывало временами, так не было от него радости. Прохладными касались земли его лучи и не согревали ни траву, ни людей. Тучи бесформенные ползали почти по крышам домов и кронам деревьев как слепые котята, натыкаясь друг на друга, разлетаясь в стороны и, придавленные верхним ветром, не могли удержать в себе воду. Она сливалась тоннами на всё живое, каменное, железное, деревянное, на хлипкий грунт, глину и песок. Окраины города от дождей мучились не одинаково. Город стоит на бугре и плавно снижается к Тоболу. С верхней части Кустаная ручьи бежали к нижним самопальным домам и землянкам, превращая территорию жилья в бескрайнюю лужу, в которой плавало всё, кроме самих домиков и людей, научившихся шастать по воде в высоких резиновых сапогах и брезентовых накидках с капюшонами. Где население добыло столько брезента, не разглашалось. Но в магазинах для тканей его не было точно.

Мы с пацанами в такую погоду собирались у кого-нибудь из четверых и, как обозначала наши посиделки моя бабушка Стюра, «радовали бесов». То есть, играли в «дурака», травили анекдоты, сплетничали про знакомых девчонок и совершенствовали свои и так богатые знания вариантов виртуозного и неповторимого русского мата. Но так всё было только до погружения нашего поголовного в безграничные, таинственные и волшебные секреты фотографического искусства. Теперь в любую непогоду мы завешивали в нашей комнате черную толстую занавесь, разводили в ванночках отцовских проявитель, фиксаж, усилитель и ослабитель, поташ, растворы брома, медного купороса, йода для экспериментов с оттенками снимков. Потом по очереди каждый выбирал из десятков рулонов проявленных пленок те, где были кадры, которые хотелось напечатать снова. Иначе. По-другому. Лучше. Мы печатали, забывая о пинцетах и полоскали пальцы вместе с бумагой во всех химикатах и они становились разноцветными, страшными на вид, источающими приятные только для фотографов запахи. Обычные люди чувствовали едкие ароматы и в автобусе отходили в сторону, а в кинотеатре пересаживались, если находили другое место. Мы неслись к мастерству как сорвавшиеся с узды кони, зная, что остановить на скаку коня удавалось некоторым дамам из русских селений. А их поблизости, к счастью, не было и потому прервать наш отчаянный и мощный прорыв к вершине фотоискусства могло только внезапное исчезновение из продажи пленок, бумаги и химикатов. Но допустить это не решились бы даже на самом высоком правительственном уровне. Поскольку фотографирование уже совершенно очевидно стало заменять народу многое, исчезающее из накатанной советской жизни. Кое-какую еду, одежду, технику, удорожание многого, нужного каждый день. Отражались нехорошие изменения в бытовой жизни только на людях, которым удалось ускользнуть от фанатизма к чему угодно. К фотографии, музыке, живописи, спорту, пьянству, шитью и вышиванию, вязанию и рыбалке с охотой. Мы не чувствовали плохих перемен. Они ещё только начинались и не были разрушительными. А потому любимое дело, без которого ты уже жить не мог, затмевало всё, и ты уже не думал ни о чём, кроме того, где достать самую лучшую леску, патроны, краски и кисточки, фотопленки и глянцеватели. К нашему спасению, мы оказались фанатиками фотографии надолго. Трое из нас – на всю жизнь.

И вот как-то в июне, поливавшем город очередным мелким скучным дождём, Жердь не выдержал первым застой в выполнении наших планов. Надо было снимать достижения передовой советской науки и техники, удаленные пока от простого люда. А мы сидели под крышами и жевали сопли как последние слабаки и трусы, до полусмерти перепуганные каким-то дохлым дождиком.

– Работать надо, – мрачно сказал Жердь. – Теряем навык. Не растём. Не оттачиваем мастерство.

И так он это красиво завернул, так убедительно, что нам стало и больно, и стыдно.

– Пойдем и снимем цеха нашего завода искусственного волокна. Ведь никто почти не знает как делают вискозу или искусственный шелк, да и вообще синтетику. Новое ведь слово в науке и технике! – предложил Жук.

– Вот где действительно новое слово и воплощение высот разума человеческого, – не менее красиво и убедительно стал излагать я заученными из газет трафаретными фразами: – так это в нашей противовоздушной воинской части. Там мы знаем каждый кустик и каждую антенну. А люди простые? Что известно им о сложнейшей аппаратуре? О радарах, высотомерах, средствах планшетного радиослежения за всем, что в воздухе!? Там, в квадрате, оцепленном трёхметровым, забором работают приборы, которые можно назвать шедеврами безграничной силы человеческого разума! А мы тут головы ломаем, чем поразить народ! Позор!

Пацаны обалдели от столь насыщенной умом речи моей, воспрянули телом и духом, подняли руки и проголосовали все двумя словами:

– Немедленно едем!

За час мы собрали всё что надо, накачали шины велосипедов своих, проверили смазку осей, натяжение цепей, нацепили на себя то, в чём пришли ко мне по дождю, – брезентовые накидки.

– Вперед! – сказал Жердь. И рванул в слякоть первым.

А уже через двадцать минут мы проскочили мост и вырвались в гладкую степь.Трава полегла, но грунт был твердым. Таким же твердым как наша воля и желание поразить население уникальными снимками.

– Считайте, что насчёт публикации в газете я уже договорился, – хвастливо крикнул я, пытаясь удержать кеды на мокрых педалях. – Страницу целиком отдадут, не меньше!

Пацаны одобрительно засопели. Ехать нам было всего около двадцати километров. А для бешеной собаки, как известно, семь верст – не крюк. Хорошо, что никто в такую погоду нас не видел со стороны. Ибо слишком уж дерзкое являли мы своим велосипедным караваном зрелище. Мотались мы в эту часть постоянно. В одной из глав я уже об этом говорил. Нас там знали, любили и считали своими.

Дорогу мы себе накатали. Путь со временем изучили тонко и укоротили его до предела. Хотя, конечно, глубокие балки приходилось стороной обходить, да два больших бугра, непонятно кем и как поднятые над ровной как обложка книги степью. Но всё равно экономили при рациональном движении километра три и минут двадцать времени. Дождь, конечно мешал. Вот в городе он, как ни пыжился, а перекрыть полностью перспективу не мог. Сквозь него и дома дальние просматривались, даже согнутых, семенящих мелкими перебежками прохожих можно было различить между струями. А в степи нет ориентиров при таком дожде. Пелена. Серая вблизи от глаз и почти фиолетовая вдали. Мы ехали практически наугад, потому как то, что мы в сухую погоду считали маяками, исчезло за непрозрачной стеной, сделанной из плотных тонких струй. Ехали по скользкой траве и рыхлым от воды кочкам, естественно, медленно и до КПП добрались часа через три.

Дежурный на «пропускном» дверь в коридор держал открытой, а сам стоял на ступеньке перед входом в такой же «брезентухе» с колпаком. На сапоге его стоял приклад карабина СКС, а во рту торчала дымящаяся «беломорина», которую и дождь не мог сгубить. Дежурный был новенький, из последнего, видно, призыва. И нас не знал.

– Стой! Кто идет!? – строгим голоском крикнул он чётко по уставу и оторвал карабин от сапога. Держал он его дулом вверх, но в нашу сторону.

– Свои! – крикнул я так громко, что струйки небесные от крика расступились на миг и пропустили слово в уши дежурного.

– Пароль знаете? – распетушился боец. – А для «своих» годочка по четыре бы вам прибавить надо. Кто такие? Как попали в расположение части?

– Ты ещё постреляй в нас, – сказал Жердь. – Увольнительную дадут. В степь отпустят сусликов погонять. А пристрелишь кого, так могут и домой отпуск дать на неделю.

– Эй, солдат, ты по рации свяжись с командиром, старшим лейтенантом Усольцевым, – я подошел поближе к дежурному. – Скажи, что подшефные ваши, сыны полка Чарли, Жердь и Жук прибыли из города для дальнейшего изучения устава и для отработки строевого шага.

– Чего, другая погода под это дело вам не подходит? – уже помягче грызнул нас боец, но рацию включил и они с Усольцевым стали шипеть и трещать внутри погодных помех.

– Какой устав? Какая строевая подготовка? Что там за хрень, дежурный? – шипел Усольцев. – Кого принесло там? Не ждём мы никого.

– Скажи слово «Чарли», – толкнул Жук дежурного в локоть.

– Тут Чарли какой-то и с ним два пацана. Все на велосипедах. Без оружия.

– А, Чарли! – расслышал наконец старлей. – Это свои. Пусть Никишин их ко мне проведет. Отбой связи.

Дежурный ушел в комнату КПП будить Никишина, которого мы тоже не знали. Пока он будил, мы могли бы успеть провести минимально три диверсии. Подорвать гранатами все три радара, высотомер, склад с горючим и оружейную комнату. Минут пятнадцать боец пытался поставить Никишина в вертикальное положение. Взрывать, конечно, мы бы не стали ничего у наших друзей. Но пока шла затянувшаяся побудка, я открыл футляр, висевший на ремне прямо над животом под брезентовой накидкой, вошел во двор и прямо из-под козырька крыши КПП сделал несколько снимков. Сквозь дождик на фоне огромного забора прекрасно влез в кадр общим планом автопарк части почти целиком. Потом я по три раза щелкнул издали небольшое, но впечатляющее антенное поле. Идущие вниз от серебристых мачт блестящие нити антенных растяжек, большие гнутые в круг пруты металла, внутри которых крепились антенны-сетки. Круги эти поворачивались на высоте десяти метров на столбах вокруг своей оси. Повороты снять на фотоаппарат я не мог, но картинка все равно была впечатляющей. Во-первых, паутины проводов и лес мачт смотрелись как кадры из фантастического фильма. Во-вторых, круги с сетками стояли к объективу под разными углами и тоже казались инопланетными, не земными. Ну, а ещё я спокойно снял два здания напротив меня. Над дверью одного висела табличка «оружейное отделение», а на другом длинном доме стояли два прожектора, а над широкими воротами по-военному чётко солдаты краской аккуратно написали «склад боеприпасов и комплектующих запчастей».

Я спрятал камеру. Осмотрел её предварительно. Нет, капли не коснулись ни объектива, ни затвора. Порядок полный. Ещё через пять минут вывалились во двор КПП бойцы. Один, который на страже стоял. Второй, ещё не отошедший ото сна. Видимо, очень интересного. В это время за ними следом вкатили все три велосипеда Жердь с Жуком.

– К летёхе пацанов? – для верности переспросил Никишин. Младший сержант.

– Так точно. Велел немедленно доставить, – дежурный подкинул на ремне карабин СКС и пошел нести тяжелую службу привратника дальше, позёвывая и потягиваясь. Заразился, видно, от Никишина.

– Бегом за мной – марш! – зевнул со словами, которые все мы разобрали, младший сержант. И мы стали его догонять, Никишина этого. Он хоть и не проснулся полностью, но бежал проворно. Широким шагом. И скоро очень мы уже отдавали честь и здоровались за руку с нашим уважаемым старым другом Валентином Сергеевичем Усольцевым. От него мы ждали поддержки и помощи в нашем необычном, но очень значительном деле. Дневальный принес нам чай с сахаром вприкуску, мы отогрелись и приготовились посвятить командира в наши творческие замыслы с помыслами.

Но зазвонил городской телефон. Усольцев, видно, ждал этого звонка. Похоже, очень серьёзный предстоял разговор у него с начальством. Поэтому Усольцев сказал, чтобы мы шли в кабину радара к хорошо знакомым нам Кузовкину и Ломакину, старшим сержантам, дембелям этой осени, изучали с ними матчасть и ещё не известные приборы, а он через пять минут прибудет лично. И мы пошли., размышляя и споря дорогой о том кто, сколько и каких сделает снимков. В общем, всё складывалось идеально, и нам уже виделся предполагаемый редчайший фоторепортаж, от которого обомлеет сам Негруль Михал Николаич, мэтр из мэтров, наш друг и учитель.

Сержанты Витя Кузовкин и Костя Ломакин обслуживали посменно с другой парой бойцов радарную установку «РЛС-76984 А». На здоровенном холме высилась она как памятник инженерно-конструкторской мысли, но видно её было только издали. Так хитро она была поставлена посреди огромного двора, что чем ближе из степного простора ты подходил к трехметровому забору, тем ниже как бы опускался радар. А с дести метров его вообще невозможно было увидеть. И остальные установили так же. С какой стороны будешь идти, только одна станция будет видна с километрового расстояния. А чем ближе подходишь, тем меньше видишь. Точно так же происходило с единственным высотомером. А то, что за забором стояло полтора десятка разных машин, от трактора и пожарной установки до трёх передвижных радаров, упрятанных в зелёную будку, стоящую вместо кузова, никто бы вообще не узнал.. Мы год назад на внутренних ученьях части видели как откидывалась крыша на будке, опускались по бокам все борта и четверо солдат за десять минут защелкивали на вертикальной станине четыре небольших полусферы с антеннами. Возле кабины был упрощенный пульт управления походным передвижным радаром. Я где-то читал, что лучшие умы давно перетянуты с других работ на службу нашей Великой и Непобедимой. И что умы эти неподражаемые столько сложнейших приспособлений придумали, которыми можно не просто убивать людей поодиночке, а сразу чуть ли не всю планету в клочья порвать. Остались в гражданской жизни умы пожиже и их пределом стало выдумывать электромясорубки и шариковые авторучки. Одну я видел живьём у одноклассника Славки Лобанова. Отец у него был выдающимся начальником, таскался постоянно по заграницам и привез ручку с шариком вместо пера аж из побеждённой нами Германии.

В общем, то место, куда нас пускали добрые военные, было напичкано техникой, равная которой на гражданке могла появиться только тогда, когда мир победит войну. Советское правительство и коммунистическая партия костьми легли для исполнения этого народного желания и потому наши приспособления для уничтожения людей становились всё свирепее и убийственней, чем у проклятых буржуев. В связи с этим все буржуи на Земле должны уже вот-вот до смерти перепугаться и отказаться от войн. Придется им жить мирно. Тогда все лучшие умы наши обратно рванут в гражданскую науку и технику и мы заживём ещё лучше. У нас станет такое всё! Всё так будет сделано, что заграница зарыдает от зависти. А умов-то у них нет таких, как в СССР! И начнет ихний капитализм загнивать скоренько и совсем, гад, сгниёт.Так пишется во всех учебниках по истории и в газетах. Не будут же газеты свой народ обманывать. А учебники – тем более.

Не знаю, о чём думали по дороге к радару дружки мои, а я вот об этом, почти глобальном. И с размышлениями крепла моя вера во все призывы, лозунги и обещания нашей партии и правительства. И чувствовался после их прочтения или прослушивания по радио лёгкий, стремительный летучий шаг коммунизма, спешившего осчастливить нас в 1980 году. Тридцать один год мне всего стукнет. Ещё успею пожить в запредельном счастье, хотя уже и сейчас его у меня столько – хоть другим раздавай. По физиономиям Жердя и Жука видно было, что они тоже думают о высоком. Именно к таким мыслям подталкивала нас почти фантастическая обстановка в расположении воинской части, которая сплошь была утыкана такими чудесами науки и техники, что казалось, будто сюда коммунизм уже добежал.

– А, Чарли, Жердь, Жук!! – обрадовался выглянувший из открытой двери радара Костя Ломакин, наш старший друг и путеводитель по станции РЛС.

Он так заливисто ликовал, будто мы несли ему приказ об увольнении конкретно его сию минуту с изнурительной воинской службы на вольные гражданские просторы. Выглянул и Витя Кузовкин, весёлый парень, хвастун и врун высшего класса.

– А Нос ваш где? В газете кустанайской писали, что Курносова Виктора назначили помощником начальника Управления железных дорог по проверке билетов у пассажиров. Это хорошая должность. Года через три может министром стать. Точно говорю.

Мы поздоровались, пожали руки и поднялись по ступенькам в аппаратную.

– Опа! – обрадовался Ломакин, высунув руку на воздух.– А дождя-то и нет. Сейчас солнце выскочит. Мы сбросили свои брезентовые накидки, очень похожие на саван, которых я много видел в книжках с картинками про мертвецов и привидения. Стало легко и мы втроем синхронно потянулись и покрутили бедрами, чтобы расслабить мышцы после непростой гонки на великах по сырому бездорожью.

– Это фотик у тебя что ли, а, Чарли? – Кузовкин стащил с меня «Смену» за ремень и стал расстёгивать футляр. Глаза его блестели, а руки слегка дрожали. – Кто у вас фотографирует? Срочно надо нам хотя бы пять разных снимков для дембельского альбома. У летёхи нашего есть фотоаппарат, но он только чертежи какие-то фотографирует и плановые схемы переснимает по полётам и перелётам самолётов в зоне нашего контроля. Нас не снимает.

– Нет, пожалуйста! Он сфотографирует, – ехидно вставил Костя Ломакин. – Но только в Ленинской комнате на фоне знамен части и СССР. А мы чтобы в это время как будто устав читали. Я такую карточку потом смогу своей Светке показать после дембеля? Она ж меня ждёт как героя, несущего тут страшно значительную службу. Тьфу, мля!

Витя Кузовкин покрутил в руках аппарат и я по лицу его угадал, что он в жизни ни разу в руки его не брал.

– Так какая проблема? – я забрал камеру и поставил нужные выдержку и диафрагму. – Причесывайтесь и начинаем съёмки!

Тут всё закрутилось как фильмах с Чарли Чаплином, которые я просто обожал. Бойцы с такой скоростью прибирали всё на станции, так ускорено приводили в порядок гимнастёрки, пилотки, подворотнички, так шустро ваксили сапоги и наводили на них зеркальный глянец, что я успел сделать всего десятка полтора снимков разного оборудования, с улицы снял крупно саму радарную приёмную антенну. Потом отдал аппарат Жердю с Жуком и они по очереди тоже пощелкали всякие разные мудрёные составные детали замечательной противовоздушной техники. Тут созрели бойцы и мы начали снимать их по-репортерски. На фоне мигающих лампочек, осциллографов и панелей со стрелками. Жук и Жердь фотографировали их в рост. Бойцы в блестящих сапогах впереди, а сзади и радары, и высотомер, и даже антенное поле, к которому все сбегали шустро, как на соревнованиях. Воины были очень довольны. Да и мы тоже. Кроме солдат мы сфотографировали столько, что на пять публикаций в газете хватило бы.

Я полез на холм, чтобы с него сделать заключительный снимок: общий план военного городка. На нём я мыслил напечатать заголовок для всего репортажа. Щелкнул раз десять на третьей уже плёнке, а дальше просто не успел. От командирского корпуса бежали лейтенант Усольцев старшина Юрко. Они сняли фуражки и потому бег получился быстрым.

– Отставить! – кричал Усольцев.

– Всем построиться возле станции!– помогал ему кричать старшина.

Мы построились. Головы держали гордо, спины – прямо.

– Кто разрешил фотографировать? – лейтенант как вкопанный установился перед нами и лицо его было каменным и оттого страшным. – У кого есть разрешение Генштаба на съёмку режимного секретного объекта военного назначения? А? Я кого спрашиваю, мать вашу тудыт-растудыт!? Отвечать!

Сержант Ломакин фотографировался на фоне секретного оборудования?

Костя Ломакин опустил голову и тихо прошептал: – ..-..-дембелю!

– Штрафбат. Минимум, – так же тихо простонал Витя Кузовкин.

Но у лейтенанта и старшины были другие цели.

– Кузовкин и Ломакин остаются до дембеля без увольнений, – лейтенант надел фуражку и отдал честь. То есть, официально подтвердил приказ. – Марш по рабочим местам.

Старшина оглядел нас с ног до головы взглядом , каким могильщики обычно прикидывают, войдет ли гроб в яму.

– А с этими что делать, товарищ лейтенант?

Усольцев почесал под фуражкой затылок и спросил меня голосом палача.

– Плёнки где?

Я достал из кармана две отснятых катушки. Потом перекрутил на камере остаток плёночный на приёмную кассету, вынул и отдал Усольцеву.

– В заначке нет ничего? Обыскивать или так отдадите?

– Нет больше. Честно, – сказал испуганно Жук и вывернул все пять карманов. Мы сделали то же самое.

Тогда лейтенант молча открыл крышки на кассетах, вытряхнул пленки и они со старшиной на пару размотали их и покрутили над головами, своими и нашими. Засветили материал. Пропало два часа труда и творческого вдохновения.

– Этих троих пока на «губу». На трое суток. А я по очереди буду вызывать военную прокуратуру, обычную милицию и родителей. Чтобы попрощались.

– Как это? – вздрогнул я и дрожь моя передалась Жуку с Жердем.

– Почему прощаться-то? – пролепетал Жук.

– За что вы нас, товарищ лейтенант? – Жердь преодолел страх и спросил громко. – Мы же для газеты репортаж снимали про достижения науки и техники. Ничего не украли и не поломали. За что в милицию? Зачем прощаться с родителями?

– Нас что, в тюрьму теперь? – срывающимся голосом прохрипел я.

– Нет, мля, на курорт в Кисловодск или в Сочи! – зловеще произнёс старшина.

-Левое плечо вперед! Ша-гом марш! Строевым на гауптвахту. Знаете дорогу?

Мы, молча, печатая шаг мокрыми кедами, двинулись к «губе». Она была чуть дальше командного пункта. Мы топали как можно сильнее, но даже сквозь топот по мокрому бетону я услышал страшные слова, от которых сбился с ноги и чуть не рухнул в лужу.

– А фотоаппарат мы конфискуем и передадим в органы внутренних дел как вещественное доказательство шпионско-диверсионной деятельности этих негодяев.

Нас заперли в комнате с решетками на маленьком окне и в двери. В углах стояли два деревянных топчана без матрацев и одеял.

– Вести себя смирно, не то накину ещё пару суток добавки. – Старшина щёлкнул внешней щеколдой, провернул толстый ключ в скважине и ушел. В решетчатом окошке появилось незнакомое лицо дежурного по гауптвахте, который коротко разъяснил нам, что в туалет вывод всех одновременно – три раза в сутки, кормежка – баланда, кусок хлеба и кружка чая – два раза в сутки. Спать по три часа каждому, меняться местами на топчанах, утром делать зарядку и вместо строевого ходить по семь кругов на плацу гусиным шагом. Проще – на корточках. Потом двор подметать. Мётлы здесь, сразу за дверью.

И он ушел. Хлопнула ещё одна дверь и прогремела ещё одна щеколда.

Мы остались одни. Тёмная комната. Холод, голод и жажда.

– Хотелось бы пожить ещё. Только начали ведь,– Жердь сел на пол в углу.

– Вполне могут подвести под расстрел. Чую я смерть, – тихо сказал Жук и всхлипнул.

Я промолчал. Мне было всё равно. Фотоаппарат мой отобрали. И вряд ли я его теперь увижу. А зачем мне жизнь без него? Да незачем. И расстанусь я с ней без сожаления. Такие вползли змеями мысли в мой пришалевший мозг. Я прислонился к стенке, думал. И сам не заметил как уснул. Стоя. Рассказать кому, не поверят. Да и зачем рассказывать о своём смехотворном и глупейшем позоре?

Долгим было наше заточение. И мёртвой тишиной придавленное, как толстым одеялом. Укроешься им с головой как дома в детстве раннем, и больше нет ничего живого вокруг для тебя. Темно, прохладно и безмолвно. Ну, хоть бы птичка за окном решетчатым чирикнула, так не было ни птички, ни звука моторов, которых в части было навалом. Даже прапор на бойцов не орал, что являлось полной аномалией. Вот эта тишина искривила пространство, время и сознание. Мы уже не понимали, где находимся, сколько прошло времени и остались ли силы вытерпеть пытку отлучением нас от жизни, которая, конечно же, продолжала без нас свой бег в будущее.

– Ну, сутки-то мы уже точно тут паримся, – вздохнул Жук.– А за сутки у летёхи уже и прокурор был военный, и мусора из УВД. Может, уже и суд выездной приезжал. Слышал я про такой. Отец рассказывал, что в особо тяжелых преступлениях долго не копаются. Собираются все, кто кару придумывает по законам, а заключённым только объявляют решение. Я думаю, что уже нас приговорили. Наверное, к расстрелу.

– Несешь хрень всякую! К расстрелу… – Жердя не было видно. Он говорил то ли из другого угла, то ли с потолка. Голос сверху падал. – Максимум лет по пятнадцать прилепят. Мы ж не убили никого. Не взорвали склад боеприпасов. Даже старшину не обматерили. За что расстрел? Дурак ты, Жук.

Я внезапно подсознанием и каким-то нечеловеческим чувством уловил отчетливую вибрацию. Слабую, но явную.

– Кто-нибудь, пацаны, слышит сейчас движение?

– Вроде бы засов на двери постукивает, – после паузы сказал неуверенно Жердь.

– Ну, даже если расстрел будет, то не здесь же, – Жук пошоркал кедами о бетонный пол. – Выведут на улицу. К стенке. Там по обстоятельствам будем ориентироваться. Может, побег получится.

– Вот ты упертый баран, а не Жук! – я разозлился и пожалел о том, что не видно, где точно Жук расположен. А то бы запросто дал по башке. – Ты заклепал уже всех своим расстрелом. Боишься пули, так разгонись сейчас и тыквой на полном ходу хряпнись об стену. И ку-ку! Никакого расстрела больше не надо. А мы ещё поживём. Нам пока никто обвинение не предъявил.

Жук обиделся. Засопел и пару раз носом шмыгнул. И затих. А тут подтвердилось моё седьмое чувствао. Хлопнула тяжелая внутренняя дверь, загорелась лампочка в коридоре. Видно было через дверную решетку. Потом шаги шаркающие проявились и звук металлических колёс, едущих по бетону. Дверь наша открылась и дежурный по «губе» втолкнул в камеру тачку с двумя бидонами. Больше ничего разглядеть не удалось.

– Зажмурьтесь все разом, – приказал дежурный. – Сейчас в камере свет включу на десять минут. Зажмурьтесь, а то голова болеть будет. Потом медленно глаза откроете. Я вам жрачку привёз. Баланда в левом бидоне. Справа от него черпак и миски. Хлеба три куска рядом с мисками. Баланду схаваете, в другом бидоне чай горячий. Возле него три кружки. На жратву десять минут вам. Потом свет вырубаю, тачку увожу.

Мы зажмурились и очень постепенно открыли глаза. В камере было светло и тачка стала видна, и всё что на ней стояло.

Я взял черпак, миску, открыл бидон и налил в посудину баланду до краёв. Отдал Жердю вместе с ложкой и куском хлеба. Жердь долго водил ложкой по дну миски, перемешивал, рассчитывал, что в ложку что-нибудь попадёт. Но в жидкости плавала только какая-то трава и белые мелкие комочки какого-то жира.

– Боец! – позвал Жердь дежурного. – Плавает что в супе?

– Где ты суп увидел, шкет? – улыбнулся солдат. – Баланду варим, как положено. На растениях с добавлением муки. Вот здесь – лебеда и листья чертополоха толченые. Вкусно. Лопайте. Время идёт.

Есть хотелось очень. Наверное, от пережитого стресса. Мы метали баланду, довольно, кстати, приятную на вкус, сперва ложками, а потом пили прямо из мисок, заедая маленькими кусочками хлеба. Потом выпили по две кружки чая, жидкого и на чай не похожего.

– Чай тоже из чертополоха? – крикнул я в коридор.

-Чай как чай. Не досыпаем маленько, чтоб заключенные не перевозбуждались, – крикнул издали боец.

Хорошо стало. Спокойнее.

– Какой бы дурак тебя кормить стал перед расстрелом? – Жердь легонько щелкнул Жука по лбу. Пока свет горел.– Продукт на фига впустую переводить?

Зашел дежурный, мы скинули всё в тележку и он, гремя посудой, как попало брошенной, тачку увез и двери защёлкнул.

– Десять минут отдыха! – крикнул он в дверную решетку.– И сперва на зарядку, потом двор пометать.

– А на сколько нас сюда засадили? – Жердь сунул нос в ячейку решетки.

– На год, наверное, – засмеялся солдат. – Но дольше полугода ещё никто не выдерживал. Помирали с тоски. У нас ведь не как на зоне. Там и в карты играют, в домино, кино им по субботам крутят, газеты дают. Баня по четвергам. А у нас этого нет ничего. Сидишь, так и сиди. Только на зарядку и на работу наши арестанты ходят.

Свет снова погас, но жуткое чувство заточения в камере смертников исчезло. Наверное, потому, что нас покормили. Так мы просидели ещё малость, потом солдат повел нас во двор гауптвахты и показал как надо ходить по кругу двора гусиным шагом. Ничего сложного. Садишься на корточки и бежишь по кругу. Это в идеале. А на практике побежать не сможешь, даже если тебя будут в спину толкать. Только шагом, заводя ноги попеременно с двух сторон. Медленнее самого гуся, конечно. Вообще, это, конечно, не зарядка, а пытка. Но так как пытки в СССР запрещены, пытке дали название «физическое упражнение». После ходьбы гусиным шагом подметать двор казалось счастьем. Мы махали мётлами как косами, подняли ввысь слежавшуюся в грязь пыль, и форма бойца – дежурного из защитной сразу же перекрасилась в бурый цвет. Лег бы он так на землю в тылу врага – и маскироваться не надо. Сливался бы солдат с землёй полностью и выглядел бы обычным бугорком. Кочкой.

Только завершили мы наведение чистоты во дворе «губы» и сели в камере на топчаны, загремели засовы и тяжелые сапоги, прорезался голос дежурного, доложившего, что за время чьего-то отсутствия никаких происшествий не произошло, а потом включили лампочку, распахнулись двери нашего каземата и в них проявился лично старшина Юрко.

– Арестованные! – гаркнул он генеральским голосом. Я в кино видел как орут генералы на майоров и капитанов. – Стройся, стано-вись! Руки за спину, за мной ша- гом арш!

И мы в таком униженном состоянии поплелись за ним.

– Сейчас по дороге завернем в закуток, а там уже трое с карабинами. Троих расстрелять – минутное дело, – Жук шел позади всех и поэтому пендаля дать я ему никак не мог.

– Блин, я тебя, Жучара, лично расстреляю, раз уж тебе так приспичило,– сказал Жердь.– Только бы посадили на год-два. А откинемся, пойдем в парк, прямо в тир и там я тебя застрелю в левый глаз.

– Разговоры в строю! – рявкнул старшина Юрко и повернул к командирскому корпусу.– Перед командиром в штаны не класть, не блевать от страха и не материться от радости!

– Ни хрена себе радость – зону топтать. Хотя пять лет честному фраеру – не срок! – вспомнил я слова блатных Иванов, наших наставников на правильную жизнь год назад.

– Всё, пришли, – старшина постучал в дверь командира части Усольцева.

– Разрешаю! – крикнул Усольцев.

– Подозреваемые на шпионаж в пользу английской разведки доставлены, – отрапортовал Юрко, развернулся на каблуке и, сделав два строевых шага, испарился.

– Заходите, пацаны. Чарли, Жердь, Жук, садитесь туда, на диванчик.

– А где милиция, прокурор, конвой? – спросил я серьёзно и сел с краю. Жердь – посередине.

– Вот что, ребятки, – Усольцев взял свой стул, приволок его к дивану спинкой к нам и уселся верхом. – Сейчас вы двадцать минут будете слушать мой непрерывный монолог, не задавая вопросов. Перебивать запрещаю. Слушайте и наматывайте на усы, которые уже, бляха, пробиваются потихоньку. Разговор мой будет и серьёзный, и для вас просто необходимый.

Мы устроились поудобней и стали слушать.

Интересный был рассказ у лейтенанта Усольцева. Оказывается, часть, где все нас любили и считали своими маленькими друзьями, где учили нас, готовили к скорой службе в рядах Советской Армии, была сверхсекретной. Записывать здесь что-то со слов солдат и офицеров запрещалось. Фотографировать – тем более. Без специального пропуска и предварительного звонка «сверху» сюда никто попасть не мог. Журналисты здесь не появлялись никогда. В газетах области о части не было написано ни строчки, на карте этой точки не имелось и официально для горожан воинская часть ПВО считалась учебной войсковой школой для подготовки младших командиров на основе размещенных на территории макетов радаров, высотомеров и пеленгующих станций. Всё.

Эту информацию для горожан сеяли периодически на базарах, в магазинах и зонах отдыха переодетые прапорщики или офицеры части. Если бы кадры, которые мы здесь наснимали, превратились в фотографии и случайно попали в руки людей, которые постоянно и безуспешно охотятся за информацией о реальных задачах и деятельности части, эти данные, запомненные или переснятые, быстро уплыли бы по разведывательным каналам к потенциальным нашим противникам. В наших разведорганах это бы обязательно узнали и тогда часть пришлось бы расформировать. Всё разобрать и вывезти, а место дислокации сравнять с землёй бульдозерами.

Командира части, допустившего посторонних в расположение и впоследствии утечку секретной военной информации, отдали бы под трибунал, лишили звания, уволили из армии и посадили бы минимум на десятку.

Лейтенант откинулся назад, держась крепкими пальцами за спинку стула, и без выражения смотрел на каждого из нас. Потом поднялся, захватил стул и сел на него уже за своим столом.

То, что нам было стыдно, нельзя сказать. Куда сильнее пробило всех троих чувство. И все одинаково оценили поступок наш, как предательство друзей своих и учителей. Хуже уже некуда. Мы молчали долго, глядя в пол. Мы слишком хорошо знали друг друга, чтобы не догадываться, что в мыслях у всех нас одно и то же.

Усольцев набрал номер по внутреннему и приказал явиться старшему сержанту. Фамилию я забыл. Сержант прибыл через три минуты и, запыхавшийся, отдал честь и доложил, что по приказанию прибыл.

– Ребятишек покормить хорошо по пайку дембелей, выдать все их личные вещи и велосипеды. Они у каптёра. Проводить за КПП.

– Есть! – щелкнул каблуками сержант.

Усольцев достал из стола фотоаппарат в футляре и повесил мне его на шею.

– Вы не обижайтесь, пацаны, – улыбнулся командир. – Я сделал всё так, чтобы оно пошло вам на пользу. Вы уже очень скоро вырастите. И похожий поступок может стоить вам и карьеры, и свободы, и даже жизни. Приходите к нам как раньше – в любое время. Вы же сыны нашего полка, а?

– Так точно! – воскликнули мы синхронно. – Разрешите идти!?

– Идите.– улыбнулся лейтенант Усольцев.

Мы пожали ему руку так крепко, что аж у самих пальцы свело. И побежали догонять сержанта.

Через час мы, накормленные от пуза, умывшиеся в солдатской умывалке, ехали, свернув накидки под пружину багажников, в город по подсыхающей, свежей от бывшего оживляющего дождя серо-зеленой степи накатанной тропой в город. Он стоял перед нами на горе. Он был вымыт дождем и сверкал, переливался разноцветными крышами как на экране огромного калейдоскопа.

– Дуракам всегда везет, как говорит мой отец, – засмеялся Жук.

– Кстати! – я даже поднялся над сиденьем и догнал Жука. – Это же у него на заводе химволокна директор знакомый?

– У него, – ответил за дружка Жердь.

– Значит, репортаж с завода мы снимем без гауптвахты и последующего расстрела?

– Да какой базар!– Жук аж надулся. – Я же сразу предлагал завод снимать. А вы – «радары, высотомеры, уникальная техника». На заводе тоже всё уникальное!

– Значит, снимаем?

– Да хоть завтра с утра! – крикнул Жук и унесся вперед, раскачивая велосипед и с невиданной скоростью крутя педали.

– Он думает, что мы его догонять кинемся, – засмеялся от души Жердь.

– Ну да, как же! Делать нам больше нечего! – я тоже стал хохотать. – Давай лучше план съёмок прикинем. Завод-то здоровенный.

– Давай!– согласился Жердь.

Над городом висела радуга, которой не видно было ещё пять минут назад.

-Слушай! – Затормозил и остановился я – Угадаешь с трёх раз – на что она похожа, радуга эта?

– С первого раза и угадаю! – Жердь уперся ногами в траву и хитро разглядывал радугу. – На наше с тобой настроение! А?

– Шаман! – засмеялся я радостно.– Колдун! Вольф Мессинг!

И мы изо всех сил стали давить на педали, догоняя и Жука, и новое наше завтрашнее приключение.

Глава тридцать пятая

Жара июльская в Кустанае в шестьдесят третьем году напоминала лично мне русскую печь во Владимировке моей родимой. Когда бабушка Фрося варила там что-нибудь в чугунках и жарила на сковородах и противнях, дверца приставная стояла на полу, а жар так жестоко гулял по избе, что все, кто был в доме, потели как в бане.

В июле и были у нас прикидочные областные соревнования перед республиканскими. Надо было подтвердить, что ты не потерял форму и имеешь право представлять область в самой столице. В Алма-Ате.

Ну, чтобы не развозить и не размазывать красиво страсти спортивных битв, сразу скажу, что общее место я занял третье и в сборной остался. Это означало поездку на соревнования в Алма-Ату прямо завтра в обед..

Мы с пацанами пошли в парк, отметить мороженым и лимонадом длительное расставание почти на неделю. На площади перед парком спиной к обкому партии стоял, протянув вперед, в парк, руку свою великую, огромный пятиметровый Ленин. Вождь наш вечный. В жару при довольно сильном ветре потускневшая от времени бронза ещё и пылью была припорошена. Поэтому два мужика поливали Ленина струями из шлангов. Шланги тянулись из двора обкома. А три тётки после них приставили с трёх сторон лестницы алюминиевые и тщательно вытирали бронзовую величественную фигуру вождя мирового пролетариата сухой ветошью.

– Он, видать, и в жизни был такой же огромный, – задумчиво сказал Жук.

– Ясное дело! – поддержал я друга.– Такую революцию, как Великая Октябрьская, какой-то занюханный шибздик в полтора метра с кепкой и на каблуках – хрена с два бы сотворил. Тут – либо Илья Муромец мог управиться, или же вот такая громадина как Ильич!

Оба дружка моих молча кивнули. Согласились.

– Владимир Ильич! – торжественно крикнул я вождю – Пожелайте мне удачи на соревнованиях!

– Пожелал он! – засмеялась на лестнице тётка с тряпкой.– Будет тебе удача!

Прощались мы до самого позднего вечера и потратили все деньги на мороженое, лимонад и халву.

А на другой день двадцать четвертого июля в четырнадцать тридцать наша команда прошла регистрацию на рейс «Москва – Алма-Ата» и через

три часа двадцать минут мы уже шли по столице. По самому её крайнему краю. Возле красивого аэропорта с башенкой и колоннами стояли маленькие частные домишки, такие же, как в Кустанае. В конце большой площади, напротив здания порта начинался длинный сквер и вот вдоль него уже проглядвали большие пятиэтажные, еле заметные из-за огромного количества разных деревьев, в основном высоких и похожих на стрелы пирамидальных тополей.

– Столица! – сказал уважительно тренер и помахал вдаль рукой. – Привет, Алма-Ата!

– Привет, столица! – нестройно, но громко поддержала тренера команда.

Приехали. И завтра начинаем отвоёвывать очки для своей Кустанайской области. Которая была так любима нами, что без медалей обратно мы бы просто не полетели, а остались бы в столице разгружать вагоны с углём.

Об этом я думал уже на входе в отличную гостиницу «Иссык» в самом центре огромного города. Здесь всегда жили спортсмены. До стадиона от нё было полчаса ходу по удивительно солнечной, прохладной утром от воды в арыках и воздуха с гор – по улице Коммунистической.

– Всем отдыхать и никуда не ходить, – строго сказал тренер. – После соревнований будет три свободных дня. Всю столицу обойдем.

И мы, обрадованные такой щедрой перспективой, разложили всё своё по номерам и сели в холл возле настоящего цветного телевизора «Рубин», которых на нашей малой родине и в проекте ещё не было.

– Это столица! – радовался я. – Жить бы тут. Представляю, сколько здесь всего для ума, да для души. И так задумался, что просидел возле телевизора как загипнотизированный. Смотрел, но ничего почти не видел и что смотрел, совсем не запомнил. Хотелось поскорее выступить, дать команде хорошие очки и окунуться с головой на все три дня в самый красивый и добрый город на нашей земле, Алма-Ату!

Вечер здесь приходил раньше, чем в Кустанае. В июле у нас темнело ближе к одиннадцати, а Алма-Ата попадала под багровый колпак зависшего над горизонтом огромного солнечного диска уже после половины десятого. Я стоял на балконе гостиницы. С него виден был, собственно, только помутневший шар солнечный. И то через просветы между ветками деревьев.

Справа от меня лежали горы знаменитого на весь мир Тянь-Шаня. Я надеялся разглядеть их с утра, когда пойду на разминочную тренировку перед началом соревнований. С балкона их увидеть было невозможно по той же причине. Мешали деревья. Наверное, кто-нибудь да посчитал их количество в городе. Специалист, скорее всего, по озеленению. Или сто специалистов. Нет, побольше. Ощущение было такое, когда мы ехали из аэропорта в гостиницу, что это не деревья росли в городе, а Алма-Ату построили в лесу предгорном, с трудом выискивая между стволами места для зданий. Так и простоял я, зависнув с балконом вместе над тротуаром, вдоль которого плыл, именно плыл, а не дул как в Кустанае, легкий вкусный ветер из ущелий. Он нес кроме прохлады нежной и незнакомые мне запахи то ли хвои, то ли поспевающих яблок. Говорили мне, что яблони, груши, боярышник, урюк, вишня и черешня, да ещё что-то, не запомнил я, растут прямо вдоль улиц над арыками с водой и во дворах почти всех домов. Я не верил. Ну, как это? У нас для этого сад специальный создали, колючкой обнесли, берегут яблони от внезапных и незапланированных «грызунов», сторож с берданкой хранит его, агрономы чего-о там всё время возятся как мамы с малыми детишками. А тут – ходи, гуляй и ешь бесплатно что хошь: от весенней вишни до маленьких полудиких абрикосиков-урюков, и яблоки на выбор.

Я не верил и спорил. Я говорил, что, наверное, и колбаса в Алма-Ате разложена в кулёчках по краям тротуаров, и булочки сдобные плавают в жестяных коробочках по арыкам, а алма-атинцы собирают их на завтраки и полдники, как мы грибы в степи.

– Ну, не хочешь верить – заставить не могу, – говорил мне калека безногий, сосед мой Михалыч. Он шесть раз ездил по направлению горвоенкомата в санаторий для инвалидов войны. На тележке своей весь город объехал. Шесть раз почти по месяцу – это ж, считай, полгода он прожил там. Может, зря я сомневался и не верил ему. Ничего. Теперь-то сам увижу, что тут и как.

Единственное, что никак не оспаривалось, так это почти научная дядь Мишина формулировка:

– Юг, Славка, это тебе не север!

Соревнования пролетели как-то незаметно. Да и я особо не выкладывался. Установку тренера не нарушал: – «очки бери хорошие, но в призёры не суйся. Ты у нас за семнадцатилетнего идешь. Поймают – мне выговор за подставу влепят».

Я поэтому довольно легко уселся на пятом месте и без осложнений на нём и остался. Очки команде дал добротные. После соревнований вечером тренер сказал:

– Желающие поехать сейчас со мной в Центральный парк культуры и отдыха имени Горького одеваются, как приличные люди. Девушки в юбки с блузками, парни – в брюки и рубашки. Столица! Тут надо культуре соответствовать.

Перед входом в парк, перед длинной вогнутой ажурной бежевой стеной с тремя воротами, лепниной по верху конструкции и на четырех центральных колоннах, с краю поставили невысокие деревянные подмостки зелёного цвета, а на них играл маленький духовой оркестр из восьми инструментов, включая барабан. Он висел на ремне барабанщика, который в правой руке держал колотушку из дерева с плотным шерстяным комком на конце. А над торцом барабана блестела медная тарелка, которую он изредка бил другим концом палки. Без шерсти. Удивить духовым оркестром нас было невозможно. В нашем парке их поместилось сразу три на разных его сторонах. Играли и не мешали друг другу.

Но вот то, что войти в парк Горького можно только по билету за тридцать копеек для взрослых, а для детей – за десять, было, наверное, чисто столичной изюминкой высококультурного отдыха, которого у нас, провинциалов, быть не могло. И потому за простой отдых мы там у себя в парке не платили.

Столько цветов в одном месте, причем таких, которых я даже на фотографиях не видал сроду, никто из наших не встречал нигде. Огромная площадь сразу после входа имела две дорожки, огибающие безразмерную клумбу. На неё, конечно, надо было бы глядеть сверху. Орнамент цветочный выглядел замысловато, сложно, имел национальный казахский мотив и, конечно, интернациональный. Из цветов было выложено много разных полезных и памятных изречений на русском и казахском языках. Мы прочли только русские: «Мир и дружба народов», «Слава КПСС», « Приятного отдыха!» А с левой стороны клумбы, метрах в трёх от дорожки, начало парка украшало редчайшее произведение искусства, выложенное из разных живых, растущих цветов – стенд размером пять на пять метров, на котором был изображен Ленин. И как изображен! Кистью не каждый художник так напишет! Полюбовались мы на портрет, вытаращив глаза. Иначе не выходило. До того потрясающим было исполнение цветочного образа вождя.

От клумбы в разные стороны разбегались бесчисленные дорожки со скамейками через каждые двадцать метров по обеим сторонам. Людей, одетых ярко, не так как в нашем северном городе, а по-южному, было очень много. Как в праздник. Хотя шла обычная рядовая среда. Люди с ленцой и достоинством гуляли. Парами, в одиночку, с детьми и со старыми родителями. Мне запомнилось то, что и от цветов, и от людей струилось доброе тепло. Наверное, поэтому, а не только из-за изобилия деревьев, аттракционов, про которые я даже и не слышал, огромного пруда с гусями, утками и лодками со смеющимися людьми, в парке было уютно как у себя дома в палисаднике. Мы долго бродили по аллеям, которые были уставлены автоматами с газировкой, лотками на колёсах, набитыми всякой вкуснятиной. В них недолго покоилось и быстро раскупалось мороженое пяти видов, рахат-лукум пластинками толщиной в палец, завернутый в розовую полупрозрачную бумагу, петушки и другие звери на палочках, любимые не только малыми детками, сахарная вата трёх цветов, пиво в бутылках, лимонад всякий, а на площадках – перекрёстках дорожек и возле летнего кинотеатра присутствовали огромные бочки на колесах. На их боках было написано «квас» или «пиво». Бочек было так много, будто жители Алма-Аты кроме этих благородных напитков не употребляли вообще ничего. Злоупотреблять квасом не решился никто. Неизвестно, сколько ещё будем гулять и где. Квас мог отобрать у нас дорогое время на поиски домика «М» и «Ж», поскольку у тех прекрасных времен хоть и не имелось крупных изъянов, но мелкие недостатки, несущественные и не мешающие уверенному шагу коммунизма к нашему народу, мелькали временами. Так вот почему-то решение пустякового вопроса: наставить побольше и в разных местах этих сарайчиков «М-Ж» не поддавалось могучей нашей партии с правительством. Всё время что-то, да отвлекало. Гигантское, грандиозное. То человека надо зашвырнуть в космос, то ГЭС построить самую большую в мире. Или целую неохватную целину подмять под себя и мучить её, несчастную, годами, чтобы на ней стала пшеница расти. Разве при таком масштабе великих дел эти скворечники «М-Ж» могли считаться важным строительством? Смешно просто. Поэтому по стакану кваса мы-таки приголубили, но не более того. В самом парке культуры это заведение имелось в одном экземпляре. В самом центре обители культуры и отдыха, меж клумб, скамеек с отдыхающими и тележек с продавцами пирожков. И заведение это было классически некультурным. Настолько, что даже некоторые остронуждающиеся войти внутрь брезгливо смущались и уносились в край парка, где стволы деревьев были очень толстыми, а гуляющие не забредали в безжизненное место без лотков с мороженым и автоматов с газводой.

Нам, конечно, такой пустяк не мог помешать в исследовании парка. Постояли возле закрытых решетчатых ворот эстрадной площадки. У нас в городе построили такую, но маленькую. А эта поражала и размером и благоустройством. До сцены от ворот было метров пятьдесят. Над ней нависла копия морской ракушки, увеличенная в сотни раз. Раскрашена ракушка была под перламутр. Её верхние изгибы и впадины, возможно, рождали красивейшие звуковые эффекты и необычные резонансы. Иначе под открытым небом трудно добиться концертной акустики. В глубине раковины сбоку зияла открытая дверца, из которой являлись зрителю артисты. А на задней стенке висел нормальный киношный экран. Значит эстрада, всегда открытая дождям и солнцу служила ещё и летним кинотеатром. В этой занимательной конструкции при аншлаге могло усесться на простые длинные деревянные скамейки, тоже раскрашенные перламутром не менее тысячи зрителей. Такой он, столичный масштаб. Не то, что в нашей провинции. Позади летней эстрады и кинотеатра под открытым небом построили давно, похоже, длинный низкий коричневый кинотеатр с крышей и двумя ступеньками перед входом, который имел патриотическое название «Родина». В кассу стояла соблазнительная очередь, но нам нельзя было терять время даже на самый прекрасный фильм. Мы шли к пруду. Это – вторая по значимости после центральной цветочной клумбы достопримечательность. На другую сторону пруда перекинули довольно длинный мост на высоких столбах-опорах. Прямо за мостом слева стояло действительно красивое невысокое сооружение с застекленными и открытыми верандами.

– Это ресторан «Поплавок», – показал пальцем тренер. Мы поняли, что место это ему хорошо знакомо. Ездил он в Алма-Ату с разными подставными командами и по делам Госкомспорта каждый месяц и обедал, естественно, здесь. Не пирожками же на аллее ему утолять здоровый мужской голод.

Поэтому мы спустились вниз по покатому склону к пруду. Слева от воды между соснами и вязами народу отвели много больших и маленьких лужаек для «походного» отдыха. Лужайки были забиты взрослыми и юными дамами в лёгких цветастых сарафанах или ярких купальниках. Они бегали за мужьями в плавках и голенькими своими детишками, веселились, потом присаживались вокруг одеял, брошенных на газон и уставленных едой с питьём. Они весело перекусывали, запивали перекус кто чем и снова убегали веселиться на бегу по лужайке. Такого у нас в Кустанае не было. Хотя лужайки такие же пустовали. Я подумал, что вернусь и подам идею «походных лужаек» отцу, а он её расширит и конкретизирует в статье.

– Эй, наверху!– закричал парень, стоящий со своей девушкой по пояс в пруду Вокруг них рос мелкий низкий камыш и какие-то красивые водоросли с чашечками на поверхности воды. Но это были не кувшинки. Я видел настоящие кувшинки у нас во Дворце пионеров в большом аквариуме.

– Там в траве мячик застрял. Вон там, левее. Вот! Он! Кидайте!

И они снова начали играть в волейбол. Всю нашу команду это развеселило. Потому что играть с мячом в Тоболе никому просто в голову не приходило. Течение унесет мячик так далеко, что, считай, нет больше мячика.

– Идем к лодочной станции, – поднял вверх указательный палец тренер Николай Яковлевич. – Друг от друга не отдаляться, плавать кучно. Чтобы организованно потом на берег выскочить.

– А на катамаране можно? – стали пищать девчонки.

– А вы умеете им управлять? – засомневался тренер. Девчонки стали пищать громче. Смысл писка сформулировать можно было одним словом – «умеют».

Но когда мы, разглядывая катающихся по зеленоватой глади пруда веселых девчонок, парней, мужиков и женщин с детьми, подошли к кассе лодочной станции, то надежду влиться в это месиво из лодок и катамаранов потеряли. Катание нам не светит в принципе. В очереди стояло, я посчитал, сорок три человека, не считая малолеток, прилипших к мамам и засыпающих стоя.

– Ну и ладно, – ободряюще сказал кто-то из команды – На лодках мы не плавали, что ли?! А катамараны тоже скоро на пляж к нам привезут. Я сам слышал от одного таксиста. А они, блин, всегда всё знают точно.

Я стал разглядывать пруд. На другой стороне росли невысокие ивы, но их гибкие ветки под тяжестью листьев всё равно по дуге касались воды. Лодок и катамаранов плавало столько, что слово «плавало» к процессу как-то не подходило. Водный транспорт стучался друг другу в борта, а катамараны цеплялись лыжами за соседей или встречных наездников, веслами почти никто не грёб вразмашку, потому, что веслом можно было запросто задеть кого-нибудь за голову и отдых испортить. Но, видимо, в такой густой каше из лодок, людей и катамаранов отдыхающие чувствовали себя комфортно. Они веселились, пели песни, пили бутылочное пиво из горла, смеялись и лавировали между коллегами по плавучему отдыху без скандалов, а, напротив, с шутками и прибаутками. И вот это столичное миролюбие нам всем очень понравилось. Кустанайцы в этой ситуации уже давно бы покрыли поверхность над водой двадцатиэтажным матом и бились бы вёслами, как мечами

– Столица! – снова многозначительно сказал тренер. Мы дружно и согласно кивнули и пошли обратно. На перекрестке дорожек перед мостом стоял столбик с прибитыми стрелками, направленными в разные стороны. На них имелись надписи: «зоопарк», аттракционы», и «стадион».

– В зоопарк, в зоопарк!– запищала девичья половина команды и несколько парней.

– Деньги есть на билеты туда?– поинтересовался тренер. Деньги были. И восемь наших ушли в зоопарк. Сказали, что, когда там всё посмотрят, останутся ждать нас возле большой клумбы у входа. Я с ними не пошел. Не люблю зоопарки. Грустно мне там становится. И мы вдесятером примерно час обходили все аттракционы. Что-то такое же было и у нас. Но большинство из агрегатов для испытания смелости и терпения оказались нам неведомы. На одном из них мы себя испытали. «Цветок» назывался. Круглая площадка из горизонтального положения устанавливалась вертикально при бешеном вращении. Всех перед стартом служащий сам прикреплял ремнями к специальным поручням. Это, конечно, было испытание для крепких духом и волей. Все визжали, кричали, истерически хохотали, а когда площадка выравнивалась и останавливалась, практически все, и мы тоже, выбирались на волю ползком или на полусогнутых. Вот это в парке потрясло меня на самую малость меньше, чем великолепная цветочная эпопея на клумбе у входа. Мы вернулись туда и вместе с остальными ожидающими своих, тоже занялись этим нудным занятием. Украсили нам тягомотину ожидания фотографы уличные, работающие только в парке, которых вокруг клумбы ошивалось не менее десятка. Они предлагали сделать памятный снимок на фоне цветов или портрета Ленина так мастерски, что мы снялись аж у четверых за очень небольшие деньги. Фотографы взяли наши адреса и обещали выслать фото в течении десяти дней. И, кстати, не обманули.

Наконец пришла делегация из зоопарка с мрачными лицами и мы двинулись, было, на знаменитый алма-атинский Зелёный базар, но тренер вовремя глянул на часы и скрестил на груди руки. Это означало, что на базар мы опоздали. Но мы не расстроились. Впереди ещё два дня. А в столице и кроме базара было куда пойти и чему до глубины души удивиться.

Легенды об Алма-Ате не только, наверное, в Кустанае гуляли всякие, но с общим однообразием. На этих соревнованиях многие ребята из разных городов были впервые и про столицу, как и я, знали мало. Мы с ними болтали об Алма-Ате в перерывах между забегами, метаниями и прыжками. И я убедился, что по всей республике, в больших городах, маленьких, и даже в сёлах обосновалось о ней почти одно и то же представление. Ну, город-сад, ясное дело. Потом – таких красивых гор больше нигде нет. Ещё, конечно: в столице всё яркое и светлое. Одежда, дома, улицы ночью, солнце сильнее блестит, туч почти не бывает, а небо глубокое и пронзительно голубое. А главное – люди в Алма- Ате как специально подобранные: красивые, добрые, улыбчивые и отзывчивые. Это жизнь на юге так на людей влияет. Всё же, когда теплее и светлее вокруг, когда народ живет в ароматах цветов с весны до зимы, а всю зиму яркий снег горных склонов и вершин обливает светом сверкающих искр покрытую легкими снежинками землю, деревья уснувшие, чисто убранные улицы и отражается прозрачными от свежести воздуха бликами солнца в глазах алма-атинцев , жизнь к народу расположена ласково. Так считал я сам, но говорить об этом и не надо было никому. Все всё правильно чувствовали и без моих лирических отступлений.Команда наша порядком подустала от выброса всех сил на стадионе, да и от прогулки по парку, где, наоборот, все сил набираются и свежеют от соприкосновения с природой. Обратно в гостиницу мы плелись как заморенные длительным голодом, вяло и медленно. Но по сторонам оглядывались и не могли без остановки проскочить всё необычное и красивое. Квартал с небольшим прошли прямо от парка и замерли возле огромного дома, который, казалось, не построен был, а написан очень талантливым художником прямо в пространстве. Здание это было бы обычным сооружением, если бы не деревянные узоры. Они были всюду. Вокруг окон, на фронтоне, под крышей, на всех четырёх углах и двери, на ступенях. Всюду неповторимые узоры по разному дереву. Различные по рисунку, размерам и расположению. Только узкие промежутки между резными украшениями дубовыми, ясеневыми и берёзовыми, крытыми бесцветным лаком, были покрашены ослепительно белой эмалью. Рядом с огромной, как ворота, дубовой дверью прикрепили памятную табличку. Из неё было ясно, что это архитектурный памятник, культурное достояние и гордость города. А строилось оно не для богатея выдающегося или государственных высших чинов. Здесь раньше существовало простое учебное заведение. Училище.

Потом мы пошли в неповторимый деревянный Вознесенский собор, самый большой в мире из аналогичных чисто деревянных конструкций, как сказал нам знающий всё тренер. Где не использовались вообще гвозди, а только небольшие скобы и деревянные клинья. И разрушительное верненское землетрясение, сравнявшее город с землей в январе 1911 года, храм знаменитого архитектора Зенкова при девяти баллах даже не покачнуло. Сейчас, в двадцать первом веке – это тот же уникальный, безумно красивый огромный храм. Сегодня туда идут люди к Богу. А мы после прогулки в парке пришли туда просто как к памятнику прошлого времени. Он смотрелся ужасно. Не было крестов, здание со всех сторон убивало восприятие облупившимися стенами, грязными окнами, давно не крашеными изразцами, колотой деревянной резьбой, осыпавшейся лепниной и обшарпанным интерьером. Внутри бывшего храма (а в тот день, когда мы в него вошли, был там краеведческий музей с бедным материалом и неряшливыми, неумело расставленными малочисленными экспонатами) долго задерживаться не хотелось. Там, внутри, что-то мрачное и страшноватое давило сверху тяжелым столбом спёртого воздуха. Помню, что мы торопливо вывалились на улицу через десять минут, передохнули, собравшись в испуганную кучку, а тренер наш выдохнул и сказал твёрдо:

– Я вам сейчас покажу ещё один дом. Он тут рядом. С ним всё в порядке. Идеально выглядит. Потом пройдем по пути в гостиницу мимо Дома правительства и Центрального комитета партии Казахской республики. В этом здании работает сам Кунаев. Ну, кстати, домов таких размеров в республике нашей больше нет. Интересно?

После жуткого чувства, оставшегося от десятиминутной пробежки по ободранному краеведческому музею, засевшему в храме Божьем, нам было интересно всё, что на бывший храм не похоже. И мы поплелись мимо ободранных стен огромного здания через маленький парк, который вырастили на старом церковном кладбище, ещё к одному уникальному дому из дерева.

– Другие шедевры наших лучших архитекторов из камня, из кирпича выложены. Того же Зенкова, к примеру. Красивые – не передать. Но все их мы не успеем даже мельком посмотреть, – Николай Яковлевич с сожалением цокнул языком.– Времени у нас просто нет, считай. Но соревнования-то не последние. Потом и досмотрим, что сегодня не успели.

Мы вышли из частокола заслоняющих вид вперед сосенок молодых и обомлели. Слева направо, или наоборот, раскинулся метров на пятьдесят деревянный чудо теремок. На нем обычного бревенчатого пространства было немного. Так казалось. Потому, что башенки над крышей, фронтон, окна, лестницы и перила, наличники – все было вырезано из дерева неповторимыми вензелями и орнаментами. Дом тот, серьёзно, не был похож на дом. Это было какое-то сказочное наваждение. Но его никто не охранял и мы всё, до чего дотянулись, потрогали, забрали ладонями в себя на память тепло старины и дыхание всё ещё живого дерева.

– Что это за чудо?– спросила почему-то шепотом девочка из команды, которая будто окаменела, вытаращив глаза и стоя по стойке смирно.

– Это тоже творение великого архитектора Зенкова. С 1908 года здесь работало верненское офицерское собрание, а сейчас тут Дом офицеров.

– А Вы откуда знаете это всё? – дернул я за рукав тренера. – Вы ж тренер, а не экскурсовод. Вам надо в Алма-Ату переезжать и экскурсии проводить. С такими знаниями вас на части рвать будут!

– Мне и в Кустанае хорошо, – засмеялся тренер. – А сюда я езжу в год раз по пять. И от центрального музея всегда было много разных экскурсий. А я большой любитель новое узнавать. Особенно о своей стране. Как только свободное время, я бегу на экскурсию. За день на автобусе экскурсионном всё не успевали объехать, столько тут интересного из прошлого нашего. Ну, теперь вот и сам кое-что знаю.

Все почему-то тренеру стали аплодировать. Он засмущался как мальчик и быстренько скомандовал: – Всё! Время летит. Пошли последний на сегодня объект смотреть, да на ужин пора.

При слове ужин все встрепенулись, собрали силы и толпой двинулись вверх. На тот самый верхний верх, выше которого расположились и управляли судьбами нашими Центральный комитет партии, правительство и сам товарищ Кунаев, народный любимец и уважаемый во всём СССР человек и правитель.

Через причёсанный, постриженный и облагороженный гладиолусами, каннами и розами всех оттенков сквер, состоящий из асфальтовых дорожек, огромного количества кустов сирени, боярышника, белой акции и живой изгороди из бирючины, которая не пускала увлекающихся граждан на клумбы и лужайки, мы выбрались к стене слишком уж большого здания. Голову надо было поднять до хруста в шее, чтобы увидеть крышу. Поразило количество огромных окон на четырех этажах. Мы стояли перед стеной минут десять, и я успел насчитать только сто семь. Но это были не все окна. Налево глянешь – угол дома почти не виден, а посмотришь направо – совсем близко конец здания. Метров пятьдесят, может. Места перед домом мало. Одна узкая дорога для машин почти у самого фундамента. Узенькая тропинка грунтовая для редких пешеходов. Стена сделана то ли из почти драгоценного камня, то ли из такого заменителя, похожего на однотонный агат без разводов. Я на кустанайских карьерах, где железную руду добывали, насобирал в отвалах столько драгоценных и почти драгоценных камней, что если бы моё увлечение детское не скрывал ото всех, кроме трёх дорогих и верных друзей, то меня давно бы ограбили и на всякий случай прикончили.

– Вот это и есть Центральный комитет? – удивился я вслух. Потому как мрачноватым мне показался фасад с глубоко утопленными в него дубовыми рамами окон. Единственный вход внутрь с колоннами перед дверьми. А двери высоченные и тоже дубовые, к ним надо было добираться по двадцати ступенькам из серого мрамора.

– Тут Верховный совет. Это тыльная часть Дома правительства, – Николай Яковлевич повернулся направо. Все сделали то же самое. – А нам туда надо. С той стороны вход в Совет министров. Но нам он тоже ни к чему. Мы там в скверике погуляем возле очень красивых фонтанов. Освежимся слегка под брызгами, потом обогнем дом в левую сторону и попадём на главную площадь столицы. Там парады проходят на Первомай и седьмого ноября. А на другой стороне площади – огромный сквер. Цветов море. Люди гуляют – отдыхают. А перед сквером стоит самый большой в стране памятник Ленину. Больше, чем в Москве!

– Да ну! – не поверили все хором.

– Ну, может, конечно, и не больше. Но вот в нашей республике таких больших точно нет.

От фонтанов уходить не хотелось. Их было три, по моему. Или два. Сейчас точно не вспомню. Бордюры фонтанов – из гранита красного. Пять струй били метров на десять вверх. Там зависали и рассыпались брызгами на несколько десятков детей в трусиках, скачущих по гранитному кругу, прыгающих в воде, которой им было по пояс. Шум с визгом стоял такой, что только звуконепроницаемые двухслойные стекла позволяли правительству делать важную государственную работу. Над фонтаном, у которого мы ловили россыпь мельчайших брызг, висела радуга. Дети с бордюра подпрыгивали и тыкали в неё пальцем, плескали водой из гранитной чащи и старались либо сбить её на воду, либо подкинуть водой ещё выше. На скамеечках, вдоль фонтанов установленных, с радостными лицами сидели бабушки, папы и мамы детей. Им тоже перепадало и свежести от брызг и счастья от беснующихся между радугой и водой их резвых и здоровеньких потомков.

И вот, освежившись и вдохнув побольше воздуха, наполненного мельчайшими капельками, мы прошли прямо по широкому парапету перед главным входом в этот необыкновенно красивый и торжественный дом, покрутились вокруг колонн напротив трёх монументальных дверей, которые вели в Центральный комитет партии.

– Может постоим тут, подождем? – Спросил я тренера.– Рабочий день кончается. Может и Кунаев скоро домой поедет. Взглянуть бы на него…

– Он тут не выходит, – Николай Яковлевич снова поднял вверх палец. Значит, был уверен. – Есть выход во внутренние дворик. Он оттуда уезжает.

Мы ещё побегали вдоль центрального фасада. Шумели попутно весело и долго. Но никто из дверей не вышел и нас даже не поругал. Вот этим Алма- Ата мне тоже очень понравилась. В Кустанае гнали бы уже в шею, сопровождая запрет веселиться возле обкома всякими нехорошими словами. Но тут столица. Культура. Цивилизация и доброе отношение к простым людям. С парапета прекрасно смотрелась громадина-статуя. Владимир Ильич бронзовый, повыше и посолиднее нашего кустанайского руку протягивал не как у нас – от обкома в сторону, а прямо на Центральный комитет. Вот, мол, где и творится под моим наблюдением неустанный труд по приближению коммунизма. Мы перебежали площадь, остановились шагах в десяти от монумента, поздоровались с девочкой и мальчиком в белых рубашечках с красиво повязанными алыми пионерскими галстуками. Ребята держали руки над головой, торжественно салютуя и вождю пролетариата, и, наверное, всему дому, где билось за приближение светлого будущего правительство и боролся за то же самое Центральный комитет партии.

– Тяжело им стоять не шевелясь, да с поднятой рукой, – задумчиво произнес тренер. – Но это их пионерский почетный караул. Обученный, как солдаты возле мавзолея московского.

Ленина мы разглядывали недолго. У самих на главной площади стоит такой же. Только ростом поменьше. Потому, что Кустанай – не столица. Значит не положено над ней возвышаться ни в чём. А вот вдоль двух длинных широких и ярких клумб, на которых росли до самой следующей улицы через весь большой сквер потрясающей красоты розы, ходили мы как завороженные с полчаса. Розы росли разных цветов и сортов, каких мы и не видели сроду. Запах нежных и тонких ароматов стелился низко над дорожками по обе стороны клумб и проникал в каждого из нас вместе с дыханием и даже через поры кожи. Это были лучшие полчаса лично в мой жизни за последние пару лет. Я бы сидел рядом с клумбами, источающими ароматы, в которых поместились все прекрасные земные чувства: любовь, нежность и одновременно сила и здоровье духа. Но надо было уходить. Сумерки медленно, но уверенно сползали, похоже, с гор и обволакивали всё вокруг дрожащим фиолетовым маревом, исходившим от потемневших деревьев, медленного заката, который перекрасил небо из голубого в тёмно-синий, от включившихся люминесцентных фонарей, висевших на десятках столбов.

Мы, еле шевеля ногами, поднялись на два квартала вверх и направо. Вернулись в гостиницу, поужинали в кафе на первом этаже и разбежались по своим номерам. Я лег на кровать в одежде прямо на покрывало. Достал из -под кровати сумку, вынул и аккуратно сложил наспех затолканные свои вещи. И сразу обнаружил, что нет шиповок, завёрнутых в красные атласные спортивные трусы с полосками. Забыл на стадионе. Точно. Под скамейкой.

Я побежал в номер к тренеру и всё это рассказал.

– Утром вставай пораньше и шлепай на стадион. Там они и лежат. Кому они нужны? У всех свои есть, – Николай Яковлевич тоже лежал на кровати, не раздевшись. Он сладко потянулся после хорошего ужина и зевнул. – Давай, Станислав, иди. Мы завтра с утра в ЦУМ пойдем. До обеда. В обед сюда вернёмся. Увидимся. А ты сам погуляй. Шиповки нельзя тут оставлять. Дорогая вещь для нашего брата многоборца, да?

Я попрощался с ним, добрался до своего номера, где уже дрых по полной спринтер Володя Куваев. Разделся, лёг, успел подумать о том, что одному мне завтра будет куда интереснее и свободней, чем в дружной, но шебутной нашей компании. И уснул. В надежде не только на интересные сны, но и на такую же завтрашнюю явь.

Глава тридцать шестая

Ни одно утро никогда не бывает похожим на вчерашнее. Вчера я открыл глаза и за ноль целых три десятых секунды взмыл с гостиничной кровати, а секунд через пять вроде бы уже чистил зубы. Спешил потому что. Бегом надо было нестись на стадион, разминаться и ждать начала соревнований на ходу. С пробежками, прыжками на месте, растяжками и имитацией метания копья.

А сегодня глаза забастовали и не подчинялись требованию утра. Не открывались добровольно. Погуляли мы вчера интенсивно. К вечеру ноги стонали от жалости к себе и нецензурно разговаривали с их владельцами, которых после изматывающих соревнований понесло пешком в дальние по кустанайским меркам края. У нас дома мы бы, пройдя столько, обошли вокруг города. А в Алма-Ате освоили только, может, десятую часть того, что надо было обязательно увидеть в столице. Спал я как расстрелянный врагами, но они меня не добили, видно. Потому как нечеловеческая сила чья-то разлепила мне глаза и стукнула по голове, отчего включился мозг, который напомнил мне, что проснулся я в Алма-Ате. То есть только последний придурок может и дальше дрыхнуть, упуская все возможности прочувствовать себя хоть и временным, но жителем юга. Такого свинства я не имел права себе позволить. Тем более, что надо было забрать на стадионе забытые под трибунной скамейкой шиповки, завёрнутые в атласные трусы с полосками. Балконную дверь на ночь не закрывали, а потому утро вплыло в нашу маленькую комнату шуршанием шин двух поливальных автомобилей, которые разбрасывали свежесть воды и на асфальт, и в воздух. И с нашего второго этажа то слетала вниз, то подпрыгивала до крыши гостиницы не такая уж и маленькая радуга. Она поднимала настроение ровно до того состояния, которое радужным и зовётся. Сквозь шум высоко и далеко летящих под давлением струй пробивалось громкое пение неведомых птиц, пережидающих искусственный дождик на высоких деревьях и родное чириканье смелых воробьёв. Они продолжали летать и мимо нашего окна и купались в лужицах возле бордюров. На гигиеническую воробьиную процедуру я глядел через ветви тополей с балкона, отжимаясь от перил, разминая суставы, уставшие за день вчерашний. Не знаю как в другие годы было, но в июле шестьдесят третьего даже одного видимого в просветах ветвей кусочка асфальта, яркого угла розового дома напротив и нежно- голубого неба хватало, чтобы мысленно дорисовать в голове всю целиком прелесть просыпающегося огромного южного города.

Я нацепил трико, легкую майку на лямках, кеды и выбежал на улицу. Вся команда, кроме меня, собиралась сегодня потратить деньги родителей в ЦУМе, а потому и не просыпалась рано. Огромный магазин открывался в десять, но ломать ноги, чтобы успеть именно к открытию, никто и не думал. Это мне одному надо было прибежать к той скамейке на стадионе побыстрее, пока уборщики стадионные не унесут шиповки в какой-нибудь кабинет или зал, где взять их будет сложнее.

Я повернул за угол на проспект Коммунистический и автоматически перешел на солнечную сторону. И вот когда перешел, так сразу и попал под гипноз шепота воды в арыке, бликов от яблок, висящих так низко над тротуаром, что меня мгновенно одолела глупая для южных людей мысль: «чего ж их до сих пор не съел никто? Яблоки прямо по головам стучат людям, не слишком маленьким. Ешь хоть всю дорогу от вокзала до улицы Абая. Если влезет».

А яблоки переливались на солнце самые разные. Названий их, естественно, я знать не мог. У нас в кустанайском саду росли «лимонки» разносортные и ранет поздний. А тут играли под лучами своими красными в полосочку боками даже на вид сочные яблоки. И совсем маленькие, просто игрушечные яблочки, размером с вишню. Их было так много на одной ветке и прижимались они друг к дружке плотно, создавая гроздья, похожие на виноградные. А потом мне прилетела в голову правильная мысль. Алма-атинцы яблоками просто объелись, поскольку они растут везде. Ну, может, только на самом асфальте, на дорогах не растут, чтобы движению транспорта не мешать.

Я огляделся. Вокруг – полное безлюдие. В половине восьмого ещё не ожила даже эта центральная улица. Никого не было кроме катящей вдалеке коляску детскую молодой мамы. И потому меня ничто удержать не могло. Я подпрыгнул повыше и аккуратно сдернул большое яблоко. Полностью красное с золотистыми прожилками. Мне было стыдно и боязно. А вдруг за кустами бирючины сидят дежурные всенощно милиционеры и отлавливают расхитителей городских, а, значит, государственных фруктов. Но только утренняя тишь шла рядом со мной, ничего не видели ослепленные ещё красноватыми солнечными всплесками окна домов и мужики в синих сатиновых халатах, сметавшие большими желтыми мётлами листья с тротуаров, смотрели только вниз, чтобы не оставить ни одного листочка. То есть яблоко я украл у столицы хоть и с боязнью, но безнаказанно. Сначала я вытер его об майку, но умная голова решила, что для придорожного яблока этого мало. Тогда я сел на корточки возле арыка и искупал фрукт в прозрачной быстрой воде, спешившей сбежать с гор, чтобы с утра на целый день одарить город свежестью и успокаивающим нервы плеском маленьких, почти незаметных волн.

Удивительно, но от арыка почему-то тоже пахло яблоками. То ли пропитывалась вода запахом, падающим в неё с нижних веток, а, может, одинокие, сорвавшиеся нечаянно с яблонь в арык зрелые плоды отдавали чистой воде свой чистый аромат, настоянный на тепле южных ночей и ласках южного солнца. Яблоки плыли по течению вращаясь, на секунду утопая и выныривая, и вся эта картина в рамке из низких голубых и красных цветов по обе стороны арыка напоминала мне почему-то сказку о молодильных яблочках, которые сами плывут к тем, кто уже постарел или, наоборот, ко всем, кто желает всегда быть молодым. Но на саму улицу молодильные яблоки точно влияли. Она выглядела новенькой, гладкой, аккуратной и юной, будто смастерили её вместе с домами, деревьями, арыками и цветами всего пару часов назад.

– Ну, правильно! – дошло до меня. – Это ж центральный проспект! По нему, видать, сам Кунаев на работу ездит. Попробуй этот проспект не вылизать до последней соринки – быстренько переведут тебя из председателей горисполкома в дворники. Сатиновый халат дадут и две метлы. Одну, как положено, запасную.

Я дошел до первого угла, аккуратненько метнул огрызок яблока в красивую, со всякими фигурными выкрутасами, гипсовую, по-моему, урну. Урны эти стояли на всех углах и посредине каждого квартала. А вчера я заметил, что больше всего этих почти художественных произведений зодчества малых форм было расставлено в парке и скверах. Видимо, именно в результате отдыха народ расслаблялся и готов был пульнуть окурок или фантик от конфетки куда душа намекнёт. Хоть прямо под ноги гуляющим, что могло напрочь угрохать их прогулочное настроение. Но население всё складывало в урны с таким желанием, будто этот акт милосердия к городской природе обязательно им зачтется при далёком, но обязательном распределении в рай или в ад. А ещё у этих урн имелись сбоку красивые ручки из той же лепнины. Они спускались сверху почти до низу. И наблюдательные уборщики, которых я только за три свободных дня насчитал в разных местах примерно около тридцати, перетаскивали урны за эти ручки туда, где народ был наиболее расположен сбросить из рук что-нибудь лишнее.

Кстати, мне, провинциалу, тогда вообще показалось, что в нашей замечательной столице всего было наставлено, развешено и разложено с огромным перебором. В здании самой гостиницы сделали неглубокие овальные ниши, а в них поместили аж шесть небольших красивых гипсовых скульптур тружеников разных рабоче-крестьянских профессий. Всех не запомнил. Жаль. Но с улицы здание, и без того красивое, с этими вставками смотрелось очень богато. Возможно, не беднее, чем где-нибудь в Париже.

Возле гостиницы «Иссык» нашей сидел на специальном стульчике перед своим пультом управления щётками чистильщик с усами и в большой кепке. Возможно, грузин. За два метра от него стоял автомат с газводой, ещё метров через пять лоток на колёсах, из которого симпатичная девушка продавала сортов шесть-семь мороженого. На углу высилась монументальная синяя будка с телефоном-автоматом, а повернешь за угол, мимо художественной урны, кстати, – тут тебе другой серебристый передвижной лоток. На нём три ёмких стеклянных колбы с краниками. В самой широкой – молоко. В тех, что поуже – два разных сиропа. Это установка для изготовления потрясающего по вкусу и пользе молочного коктейля. Мимо этого лотка пройти, не пропустив пару стаканчиков, не мог из наших никто. Да, наверное, и алма-атинцы не могли. Иначе, чего бы молочные коктейли продавали через квартал на разных сторонах через дорогу? По пути вверх к улице, а, может, к проспекту Абая, мне надо было пройти четыре квартала. Вот на этом отрезке я не смог без остановки проскочить мимо восьми автоматов с газировкой, четырёх тёток, наливавших газводу из колб и сифонов вручную, промелькнул мимо трёх чистильщиков обуви, пяти телефонных будок, шести лотков с мороженым и четырёх с пирожками и беляшами. Через каждые два квартала на тонких столбах, покрашенных белой краской, висели громкоговорители, выплёскивающие в природное благоухание тихую лирическую музыку, а круглых тёмно-серых часов диаметром в полметра, висевших на серых столбах возле перекрестков, по дороге к стадиону начитал пять штук. Газетных киосков попутно попалось шесть. Возле них ранним утром, когда ещё не размыкают веки нормальные люди, кучковались небольшими очередями остронуждающиеся в новостях граждане средних лет и пожилые. Брали они по три-четыре газеты и одну из них обязательно читали на ходу. И это был один из самых ярких признаков того, что ты не в совхозе имени Будённого сейчас, а в центре культуры республиканского значения, в столице! Интересно и то, что газеты можно было вообще не покупать. Потому что вдоль тротуаров были вбиты в землю через каждые три квартала длинные стенды со стеклянными дверцами, за которыми уже висели самые свежие номера «Правды», «Известий», «Труда», «Гудка» и «Советской культуры».

Ещё на тротуарах Коммунистического проспекта и улицы (или тоже проспекта – не помню) Абая было много красивых зеленых парковых скамеек со спинками, изогнутыми под лиру для удобства граждан, решивших передохнуть в пути. Не помню сколько точно, но по дороге к стадиону, а это примерно три километра от гостиницы, мне регулярно встречались водонапорные колонки для тех, кто жил в своих одноэтажных домиках. И опять-таки фигурные круглые чаши, в середине которых из трубочки изливалась питьевая вода. Чашу она не наполняла, а проваливалась в два отверстия на дне, через которые снова вливалась в трубу и поднималась мелким фонтанчиком над чашей. Хочешь пей, хочешь – умой лицо, вспотевшее от ходьбы на подъём или от спешки на работу. Попадалось ещё довольно много мелочей, которые делали огромный по меркам того времени город, (всё-таки почти четыреста тысяч жителей ), уютным и комфортным для спокойного, достойного житья-бытья. Это и маленькие полуподвальные пивнушки, рюмочные и закусочные, где или кофе да какао выпьешь под пухлую французскую булочку, или солянку съешь, чего для сытости на весь день хватит.

Это и аккуратные остановки для автобусов и троллейбусов, огороженные стеной от ветерка, и легкой крышей от солнца. Со скамейками внутри и расписанием движения транспорта на стене. Ну и, конечно, броская достопримечательность той давней Алма-Аты – регулировщики движения на перекрёстках даже небольших улиц. Машин было немного, даже мало для гиганта-города и светофоры ещё не вошли в быт городской. А регулировщики всё равно стояли в центре перекрестков и жезлом своим приглашали пешеходов без боязни пересекать улицу, а водителей придерживали. Пока самый замедленный ходок не пересекал линию с дороги на тротуар. Это для меня было диковинкой чудной. У нас в Кустанае хаотичное перемещение машин и людей регулировалось только сноровкой пеших и реакцией шоферов.

Ну, и, конечно, не в избытке, а просто в огромном количестве росли всевозможные цветы повсюду, где только вообще можно было разместить клумбу. В цветах я тогда не понимал вообще ничего. Поэтому вспоминаю только розы, бархатцы, канны и гладиолусы. А сколько ещё других было! Нигде и никогда ни в каком возрасте ничего подобного я больше не видел. А кроме цветов – шикарные пирамидальные тополя да удивительные деревья, покрытые желто-розовыми гроздьями мелких, почти прозрачных, похожих на гусиный пух цветочков. Их называли здесь воздушной сиренью. Да! Ещё повсюду росли белые акации. И вдобавок сирень красовалась на каждом шагу почти, хотя, к моему сожалению, давно отцвела. Я бы лично назвал Алма-Ату так: – «Город Яблок и Сирени». Её было так много, что весной народ, как мне кажется, не ходил, не ездил, а как дух витал в сиреневом благоухании, обнявшим весь город. Я маленьким ещё был на пионерских соревнованиях здесь в начале мая и бабушке потом рассказывал, что в Алма- Ате такой же вкусный и сладкий сиреневый воздух, какой, наверное, бывает только в раю. Чем, конечно, очень бабушку веселил. Она в Бога уже лет тридцать не верила.

Да. Продолжу. Ещё росли повсюду карагачи, ясени и клёны, яблони, боярышник и шелковница. А к ним вдобавок каштаны и ели зелёные да голубые, дубы и сосны в скверах, парках и на некоторых улицах. И всё это благолепие дружно уживалось с журчанием ледяной горной воды в арыках, облагораживающих воздух, усиливающих ароматы трав, цветов и яблок на всех без исключения улицах. И спускающихся от предгорий до самого конца города, и перпендикулярных, непонятно какими силами несущих медленную прозрачную воду по ровной, без уклона, поверхности. Почти опровергая законы физики. Вот всё это создавало атмосферу не просто домашнюю, уютную, а натурально фантастическую. Или сказочную. Что, в принципе, почти одно и то же.

Я из любопытства заглянул в несколько дворов, где тоже всё было в деревьях, кустарниках и цветах. А между ними обязательно стояли деревянные беседки рядом с песочницами и детскими качелями. В беседках шумно отдыхали молодые ребята, а старики дышали нежным воздухом на лавочках возле деревьев и подъездов.

В этом милом сердцу городе, где ты оказался случайно, проездом, считай, душа твоя всё равно начинала сразу же упорно уговаривать тебя остаться тут навсегда. Нет. Она тебя даже не уговаривала, а умоляла! Так хорошо было душе в городе яблок, буйной зелени и голубого неба, бегущей с гор кристальной воды по арыкам и узким быстрым речкам. В этом добром городе с ласковым солнцем, улыбчивыми людьми и невероятными по грандиозному величию и ослепительной красоте горами.

Вот только сейчас сообразил я, что романтическими своими описаниями уклонился от мысли, которая повлекла меня не прямо по проспекту Коммунистическому, а заставила свернуть налево при первой возможности. Я ведь уверенно решил, что Коммунистический проспект вылизывают потому, что улица это главная и по ней на работу и обратно ездит самый главный человек республики – товарищ Кунаев. Который так накажет за неряшливость столицы уважаемой в СССР республики, что жить не захочешь потом. И пошел я мимо лотков, автоматов с любимой газировкой, клумб и фонтанчиков для питья, вдоль арыка, пахнущего, наверное, ветрами высоких гор, на соседнюю улицу. Сейчас она носит имя Панфилова, а как называлась в шестьдесят третьем – не помню. Она была поменьше проспекта, дорога асфальтовая лежала на ней узкая, а тротуары тоже не выделялись шириной. Идущие навстречу вполне могли задеть друг друга плечами. Рядовая, короче, была эта улица Панфилова. Но вдоль неё тянулись по бокам асфальта разноцветные цветочные клумбы, кудрявились белые акации и сияли отполированными солнцем красными и зелёными боками яблоки, свисая над тротуарами. Она была едва ли не чище проспекта, с которого я припёрся. Но Кунаев по ней точно не ездил. Да на ней вообще никаких машин не было. Если не считать машинами многочисленные детские коляски, которыми виртуозно управлял мамы, приучающие малышей глядеть на бездонное сверкающее под низкими пока лучами голубое небо и дышать свежестью недавно политых цветов. Ну, постоял я на углу, поглазел издали на какие -то не очень высокие деревца возле небольшого деревянного дома, облепленные со всех сторон маленькими желтыми ягодами. Но подходить не стал. Ягод этих я все равно не знал, а рассказать он них было некому. Побежал дальше бегом. До следующей улицы. Мне уже стало просто любопытно – будет хоть одна улица нормальной, как во всех городах, куда меня заносила спортивная жизнь. Нормальная улица, как мне думалось, должна иметь хоть какие-то следы от перемещения по ней народа. Ну, кто-то же должен окурок выплюнуть под ноги, автобусный билет ненужный в сторонку швырнуть, спичку уронить или палочку от эскимо вместе с раскрашенной обёрткой из фольги! Люди ведь такие же, как и везде. И ничто человеческое им не чуждо. По крайней мере, не нести же во рту плевок за тридцать метров до урны высокохудожественной, а незаметно освободиться от него на ходу!

Но на новой улице, широкой, запустившей сверху от гор до нижнего края города узкие стволы тополей с тянущимися к небу вдоль ствола ветками, спускающей шелестящую в арыках воду и несущей бесконечную череду придорожных клумб с пёстрыми, пахнущими карамелью цветами, было ещё чище. Снизу с напрягом поднимались, разбрасывая раскидистые струи, две поливальные машины. Струи эти толкали перед собой две маленькие радуги. Настоящие, как после грозы. Я встал на бордюр и когда первая поливалка проезжала мимо, подпрыгнул и разрубил рукой радугу напополам. Шофер от души захохотал и покрутил пальцем у виска. Радуга мгновенно соединилась, но сам трюк мне очень понравился. Потому, что впервые за жизнь мне удалось дотронуться до радуги. Дома расскажу дружкам – треснут от зависти.

Шел уже девятый час. К автобусной остановке неподалёку уже подтягивались дисциплинированные трудящиеся, имевшие привычку появляться на работе пораньше. Пешеходы появились, одетые так пёстро, что в Кустанае за ними бежала бы кучка пацанов, разглядывала бы их как попугаев в зоосаде заезжем, и свистела бы вслед, обозначая свистом насмешку. Ну и мужики в синих халатах с мётлами, совками и мешками со скоростью ударников коммунистического труда дочищали и без них идеально чистую улицу. Я подошел к остановке автобусной и спросил у первой с краю тётки, одетой в крепдешиновое бело-зелёно-желто-розовое платье и красные туфли на высоком каблуке. Она спешила на работу в элегантной шляпке из тончайшего, но плотного коверкота. Про крепдешин и коверкот я не сочиняю. У меня мама была модницей и я почти все ткани различал без натуги.

– Извините, я тут на соревнованиях. Живу в Кустанае. С утра вот пробежал несколько улиц. Они все как на выставку приготовлены. Начищены, отутюжены и разукрашены. Может праздник какой в Алма-Ате не сегодня, так завтра?

– У нас, мальчик, каждый день – праздник! – засмеялась тётка нежным приятным голоском. – Жизнь называется. Нормальная жизнь. Чисто у нас не для иностранцев и правительства. Для себя! В такой чистоте и красоте и жить хочется красиво. И чисто. Дальше можешь не бегать. Везде так.

– А Кунаев на работу по какой улице ездит? – почему-то шепотом спросил я и подошел на шаг ближе.

– А вот по этой самой и ездит. По улице Фурманова. Как раз где-то минут через десять и пролетит его «чайка». Но его всё равно не увидишь. Окна непрозрачные, тёмные.

– А правда, что Алма-Ата самый зелёный город в СССР? – добрая попалась тётка. Можно было и подольше потарахтеть.

– В СССР? – искренне изумилась она моей тупизне. – В мире! Нет на Земле более зелёного, чистого, светлого, тёплого и доброго красивого города. Так и передай там своим в вашем этом…

– В Кустанае. Это на севере Казахстана.

– Вот и передай! – тут подошел автобус, наполовину забитый такой же яркой публикой. – Горы-то видел? Обязательно посмотри издалека всю панораму Тянь-Шаня. Лучше всего с угла Коммунистического и Абая.

Тётка, несмотря на мощную помеху, высокие каблуки-гвоздики, легко доскакала до автобуса и её жадно проглотила открытая дверь.

После короткого, но ёмкого разговора этого все подозрения насчет специальной декоративной подготовки Алма-Аты к прибытию народных артистов театра и кино или в радость первому секретарю ЦК растворились в звенящем от чистоты, яркого солнца и сказочных цветочных ароматов воздухе.

Я и не заметил, как на ходу, собирая в память всё, что увидел и услышал, притормозил возле рельсов, между которыми не было шпал. Промежуток между ними закатали обычным асфальтом. Рельсов разложили две пары.

Разглядывание невиданных ранее железнодорожных путей сопровождалось музыкой из радиоприёмника на столбе слева и пением разнообразных невидимых птиц в паутине хитросплетенных крон деревьев, росших ствол к стволу. И вдруг на этом гармоничном фоне возник издалека странный звук. И не колокольчик это был, и не звонок, а какое-то весёлое металлическое «динь-дилинь», как будто кто-то постукивал маленьким бронзовым молоточком по тонкой серебряной пластинке. Я перебежал через рельсы на другую сторону улицы, чтобы нижние ветки деревьев не закрывали взгляду пространство. И то, что я увидел, меня пригвоздило к асфальту рядом с верней парой рельсов. Прямо на меня, как будто спотыкаясь о стыки, плыл, раскачиваясь, позвякивая смешным своим сигналом и соскребая с проводов брызги электрических искр пружинистой растяжкой на крыше настоящий трамвай. Я смотрел на него, наверное, так же как дикарь из джунглей глядит на летящую к земле комету с пушистым сияющим хвостом. Да, это был трамвай, которого я вживую ни разу не видел.

– Эй, парнишка! – крикнул мне мелькнувший сбоку мужик на велосипеде. – Остановка не здесь. Вон там, где пять человек стоят.

Добежать до остановки для меня было пустяковым делом. Трамвай заскрипел тормозными колодками и женский гнусавый голос доложил, что это остановка «Фурманова», а следующая – «Карла Маркса». Я решил, что на ней выходить не буду. Дальше проеду. Хоть немного. Пока все пятеро входили в одну почему-то дверь, я рассматривал трамвай. Железными были только колёса, а сам трамвай деревянный, сделанный из плотно подогнанных узких пластинок дуба или берёзы. Покрашен трамвай был ярко-красной и ярко-желтой краской. Только передний бампер сделали из толстого чугуна с двумя шипами, направленными вперед, и почему-то только одна большая фара переливалась под солнцем чуть ниже кабины водителя.

Не пересказать, какое удовольствие получил я, заплатив кондукторше с сумкой на груди, три копейки, а она скрутила с рулона, надетого на тонкую спицу, и ловко оторвала мне трамвайный билет. Его я потом показывал дома родителям, друзьям и одноклассникам. Чтобы все прониклись необыкновенным моим, хоть и коротким, путешествием в трамвае. Которого, увы, и в Алма-Ате больше нет, и в Кустанае нет и не было.

Я сел на деревянную, сделанную тонко, хорошо отшлифованную и лакированную скамью с высокой спинкой. Скамью завод сделал из прочных толстых реек, изогнутых в нужных местах сиденья и подголовника.

На до мной болтались кожаные треугольники, привинченные к потолку концом гибкого шнура. Так выглядели держатели для пассажиров, ехавших стоя. Трамвай качало в разные стороны так свирепо, будто водитель, молодая симпатичная девушка, имела задание от злых сил сбросить трамвай с рельсов. Попутно салон жёстко подпрыгивал на соединениях разных групп рельсов. И от всего этого поездка была похожа на рисковый опасный аттракцион, которые мы видели вчера в парке Горького. Да и у нас в Кустанае похожие тоже имелись. Рамы окон в трамвае были опущены, тёплый ветерок лез в салон и я высунул из окна голову, ловя ртом этот наполненный ароматами воздух.

Вышел через остановку, перешел улицу и потом десять ещё минут ехал на точно таком же трамвае в обратную сторону.

– На Коммунистическом будет остановка? – с надеждой спросил я кондукторшу.

– А как же! – почти обиделась она. – Это у нас одна из самых главных остановок. – А тебе куда надо там?

– На проспект Абая, – я обрадовался, что остановка есть. – С угла хочу на горы посмотреть. Я из Кустаная. У нас нет гор. Степь у нас.

– Ну так и выходи сейчас. Через пару минут. И два квартала вверх. Горы у нас самые красивые в мире!

– Это само собой! – согласился я с большой выразительностью. От которой кондукторша широко заулыбалась и одобрительно качнула головой.

А ещё через десять минут я с открытым ртом стоял, не шевелясь, на траве, росшей возле клумбы на углу проспектов Абая и Коммунистического. Всё существо моё, от зрения и до глубины моей романтичной души, и аж до воспалившегося разума, как будто вырвалось из тела и устремилось к ничем не загороженной длинной цепи горных вершин и впадин, ущелий и ледников. Всё существо моё воспарило над громадной горной эпопеей, повисло над ней и стало впитывать в себя каждую деталь, каждый искрящийся фрагмент, каждый могучий вздох Великого возвышения над планетой. Забрасывая четкими порциями в мозг и душу каждый, даже самый незначительный из всех шедевров этого невероятного чудесного зрелища.

Я раньше не очень-то верно осмысливал такое понятие как «эффект присутствия». Наверное, потому, что если этот эффект и чувствовался на ровной бесконечной нашей степной пластине, то я сам там как раз и находился. Присутствовал в любимой степи. Или сижу, например, за партой в школе, так этот эффект присутствия даже угнетает психику на пятом, допустим, уроке. А вот в кино этого ощущения не было никогда. Смотрю на экран, где с высоченной волны, цепляя носом тонны воды, рушится во впадину перед новой волной здоровенный военный линкор, но себя не вижу среди бесстрашных моряков, которых где-нибудь в машинном отделении швыряет от борта к борту. Нет чувства, что я там с ними вместе мучаюсь и жду штиля.

А вот самым волшебным образом возник этот эффект, когда на углу проспектов Абая и Коммунистического сел я на травку рядом с толстой крышкой канализационного люка и устроился так, что увидел слева направо и наоборот, сразу всю гряду горную. И только птицы, порхающие над кукурузными полями, растущими за единственной после проспекта узенькой неасфальтированной улочкой, на незаметные мгновения перекрывали какую- либо вершину или кусочек предгорья. Я увидел, нет – я стал осязать себя в холоде почти синего теневого склона высокой вершины. Меня продувало насквозь ледяным потоком беднейшего разреженного воздуха, сметало со склона в почти черную бездну, бесконечность которой перекрывали холмы с какой-то зеленью разных тонов. Зелень эта издали напоминала мох, но эффект присутствия диктовал мне на ухо, что это джунгли горные, непролазные, а я ломлюсь через буреломы, в майке и трико, ободранный до крови, но счастливый оттого, что увидел просвет, выход их чащи.

– Молодой человек! – в левом ухе возник теплый женский голос, напополам переломивший факт моего присутствия на одной из вершин.

Я сделал огромное волевое усилие и отвел глаза от гор. Надо мной стояла не то, чтобы старая тётка, и держала меня за плечо. Видимо, в глазах моих продолжал отражаться снег с вершин и лёд с розово-голубых ледников, что тётку или насторожило, или испугало.

– С тобой всё в порядке? Тебе плохо? – она подняла пальцем мой подбородок и стала внимательно разглядывать глаза.

– А? – задал я конкретный, по-моему, вопрос.

– Мальчик, тебе врач не нужен? Вон автомат рядом. Я вызову. На тебе ж лица нет. Ты как себя чувствуешь?

– Горы! – показал я пальцем вперед. – В первый раз так близко вижу горы. Заколдовался красотой. Я из Кустаная сам. У нас всё ровное на сотни километров вокруг. А у вас до гор рукой дотянуться легко.

– Да разве это близко? – засмеялась тётка. Разглядела, похоже, что я нормальный. – До прилавков, ну, это травянистые холмы перед горами, километров двадцать пять. Повыше и подальше, видишь, ели растут плотно. Леса непролазные. Огромные ели. Тянь-шанские. А отсюда смотришь – кустики мелкие, да? А вот где ледники да вершины – так почитай под сотню километров будет. Если по земле мерить. Но у них же высота! Где по три, где по шесть километров вверх. Вон та, самая большая вершина – пик Комсомола. Не самая высокая, кстати. Просто она к нам поближе. А горы уходят вглубь, на юг, так далеко, что и считать нет смысла.

– А вы там были, наверху? – задал я глупый вопрос. Она же алма-атинка. У нас каждый кустанаец в степи обязательно бывал.

– Да куда мне! – засмеялась тётка искренне. – Мы, простые люди, только на Медео ездим автобусом. Про Медео ты знаешь. Не буду рассказывать. Выше идти – надо специальную подготовку иметь. А на снежники вообще только альпинисты ходят. Со всего мира едут сюда. У нас горы не просто красивые, но и трудные для восхождения. Вот народ и ездит. И наши, местные, ходят. Себя испытывать. Непокорное покорять.

– Вы, наверное, учительницей работаете? Так рассказываете интересно.

– Надо же! Ты проницательный мальчик! – Ещё раз засмеялась она. – Почти угадал. Я доцент кафедры биологии в сельхозинституте. Ну, ладно. Раз всё в порядке с тобой, то я пошла. Свободный день у меня сегодня. К подруге иду.

Я помахал тётке, поблагодарил и медленно повернул голову в сторону гор.

Взглянул и вслух ахнул. Это были другие горы. Нет, те же, но солнце поднялось и поменяло краски на склонах, прилавках, вершинах и ледниках, расцветило ярче джунгли еловые и сделало глубже тени склонов.

Наверное было уже около десяти часов. На Абая появилось много машин и людей. Я стал за ними следить и увидел, что на горы никто не смотрит вообще. Ну, логично. Мы тоже у себя степь не разглядываем, не пускаем слюни от радости созерцания ковыля и торчащих как вбитые колышки сусликов и сурков. Это как даже самое замечательное кино смотреть. Ну два раза. Ну, ладно, три. А потом – всё! Не тянет больше.

Я лег на живот, подпер кулаками подбородок и начал снова погружаться в транс, который почти сразу перенес всю чувственную суть мою туда, на розовые, искрящиеся снега склонов, на далекие пики вершин, где я победителем стоял над облаками, окруженный белизной стерильно чистого снега и голубого льда, близким, как потолок у себя дома, сине-голубым небом, орлами подо мной и зарослями тянь-шаньских елей. И было мне так хорошо, будто жить среди этого мерцающего, сияющего и тонко звенящего морозным и почти потерявшим кислород воздухом было назначено мне судьбой-мечтой, которая смело и непринуждённо носилась сейчас над всей этой громадной, этой фантастически красивой, волшебной, опасной, но не отпускающей от себя горной феерией. И жил бы я так, на углу двух главных столичных улиц, отослав душу свою и все её лучшие чувства на отроги, ледники и дремучие ельники великих гор! Если бы не какой-то пацан, мой ровесник, который тихо подошел и сел рядом.

– Чего валяешься? – спросил пацан не очень дружелюбно.

– Не валяюсь. Горы смотрю. Я приезжий. На три дня приехал. Соревнования у нас тут. На центральном стадионе.

– Ты это…– пацан похлопал меня по спине. – Район тут такой. Центральный, можно сказать. Перекресток главных улиц. Часов с десяти утра и до ночи поздней тут всегда полно милицейских патрулей. А ты валяешься в майке. Морда как у психбольного. Заберут точняком. Пока разберутся, кто ты да зачем, тебя свои потеряют. Ты ж не один приехал?

– Точно, – Я сел и отряхнул с колен и майки подсохшие травинки. – Вот об этом я не подумал. Ладно, пойду. Кстати, ты в горы-то ходишь?

– Был пару раз в Бутаковском ущелье. Не так далеко отсюда. Грибы собирали. А там, – он кивнул на далёкие сверкающие вершины, – там чего мне делать. Там кроме снега и ветра нет ни фига. Ладно, ты иди пока. А то, не дай Бог, попадешь к этим, в погонах. Так они тебе все впечатления и о горах испортят, и об Алма-Ате.

– Давай! – я протянул пацану руку. – Мне ещё на стадион надо. Я и забыл совсем.

И мы разошлись. И с пацаном, и с горами. Я побежал на стадион, но думал не о том, найду я там свои шиповки или им уже ноги сделали. А прикидывал, что если подняться на самый верх трибуны, то горы как бы приблизятся и будут видны куда яснее, чем снизу, с земли. И тогда у меня будет или час, а, может, и побольше, чтобы душа моя ещё немного смогла побыть с ними на свидании.

Наедине. И с честными признаниями в любви.

Глава тридцать седьмая

В июле 1963 года мне в самом высокохудожественном волшебном сне не могло бы присниться, что лет через четырнадцать-пятнадцать я навсегда стану алма-атинцем и здесь состарюсь. И умру когда-то тоже здесь.

После учёбы в Высшей Комсомольской Школе при ЦК ВЛКСМ в Москве меня ещё несколько лет помотало по родным степям в Кустанае и Аркалыке, а потом прекрасный человек и журналист Григорий Брейгин случайно прочитал несколько моих фельетонов в областных газетах и позвал меня к себе, в сатирический журнал « Ара-Шмель», откуда я и ушел однажды на телевидение, где остался до пенсии.

Стали со временем привычными горы, тополя пирамидальные, которые уже в восьмидесятых начали спиливать и корчевать по дурацкому государственному указу. Алма-Ата менялась быстро и заметно. Её ломали, перелицовывали, делали современной, похожей как бы на западные города. Отовсюду наехало множество провинциальных граждан республики. В короткий срок граждане эти вместе с подросшим молодым поколением старожилов заплевали и зашвыряли всякими отходами улицы, с радостью поработали на стройках всяких микрорайонов и весело сносили старые, тёплые, привычные дома, театры, кинотеатры и любимые старыми алма-атинцами здания музейной редкости. И примерно к девяносто пятому году от уютной, милой, доброй и домашней Алма-Аты почти ничего не осталось. Она стала жутким миллионником со всеми его несуразностями и пороками. Потом, когда не стало и названия прежнего, город отдали на растерзание импортным архитекторам и таким же строителям.

Сейчас я живу в мегаполисе-муравейнике без арыков, яблонь на улицах, без атрибута душевной старины – трамвая и без улыбчивых добрых людей, которых оттёрли, оттолкали локтями люди суетливые, неспокойные. Им уже не до улыбок, поскольку на первый план вышли деньги, а изымать их всевозможными способами у себе подобных – дело скорее грустное, чем радостное. И сейчас, когда количество ресторанов, салонов красоты, фитнес и ночных клубов перепрыгнуло через барьер простых приличий, а злых и равнодушных людей как специальным десантом зашвырнули в бывшую столицу, я уехал жить на дачу.

Я провинциал и вся моя суета очень далека от зашибания «бабок», зависти, заставляющей поганить жизнь себе и другим, карьерного роста, ради которого народ ходит по головам и «трупам» ближних и дальних. Она, суета моя, вертится вокруг родных и близких, дома и творчества. Но бывший милый, добрый, уютный, нежно обнятый зеленью деревьев и пестротой цветов город, в котором люди любили журчанье арыков и бездонное голубое небо, трагически жаль. Его нельзя вернуть обратно никакими силами. Он – типичная жертва наглого и неразборчивого в тонкостях чувств человеческих прогресса, которым уж и наслаждаться-то боязно. Он, бывает, такие отмачивает фортеля, что хочется из него вынырнуть и уплыть назад, в век двадцатый. А ещё надёжнее – спрятаться от него в девятнадцатом. Ну, да ладно. Порядок вещей управляется только судьбой. Которая никогда не промахивается и догоняет всё, что ей надо догнать и себе подчинить.

Вот это неуместное, на первый взгляд, отступление я сделал специально для того, чтобы читателю стало ясно – зачем целых три главы повести об эпохе пятидесятых и шестидесятых годов я отдал Алма-Ате, городу мне не родному, которому судьба моя отдала теперь уже бОльшую часть моей длинной жизни.

А тогда, в шестьдесят третьем, утром июля, расколдовавшись с большим трудом от созерцания великолепия гор с угла проспектов Абая и Коммунистического, я понесся на стадион. Там я после соревнования забыл забрать из-под скамейки на трибуне шиповки для прыжков в высоту с иглами на пятках и замечательные атласные трусы с полосками. Бежал я, поглядывая на вершины горные, и ничто не мешало мне. На проспекте Абая в то время не построили ещё высотных домов, перекрывающих не только вид на природу, но и доступ свежему воздуху из ущелий. Дышалось легко. Легкие впитывали воздух этот и другой, вкусный, исходящий от земли, усыпанной цветами вдоль дороги и тротуаров. Проспект мне по книжкам представлялся таким насыщенным гуляющими людьми и автомобилями местом, широким как полноводная река и напичканным шедеврами зодчества. Но проспект Абая от того места, с которого я побежал, был окантован только деревьями и одинаковыми пятиэтажками. Они подтверждали как могли, что стоят на центральной столичной улице. На нижней её стороне. На ней же шумел быстрой горной водой «папа» всех городских арыков, которые на каждой улице, сползающей вниз, от него в двух местах разветвлялись и по обе стороны каждой улицы несли жизнь растениям, а населению свежесть. Арык этот был главным. Головным! Алма-атинцы дали ему кличку «головняк» и использовали его почти как речку. Перекинули через двухметровый арык мостики, а дети, да и взрослые, не имеющие комплексов, купались в его довольно высокой стремительной воде. А вот на верхней стороне кроме стадиона почти ничего и не было. Да и он, огромный, серый, с мачтами для освещения футбольного поля, торчал одинокой глыбой на середине пустого пространства, по которому гулял горный ветерок и бегали носами вниз увлеченные поиском всего съедобного разнообразные собаки.

Зато сам стадион являл собой гордость республиканского масштаба. И как сооружение гигантское, и как горящий очаг силы человеческого тела, духа и воли. Спорт – это большая доля человеческого достоинства и культуры. Для такого богатства не жаль ни денег огромных, ни лучшего места в городе.

Перед четырьмя центральными входными воротами на стадион, скованными из фигурного крученого чугуна, стояли две примечательные вещи. Во-первых, разделительные, тоже чугунные, рамы, помогающие толпу болельщиков делить на три струи и избегать травм при спешке на зрелище. Во-вторых, две серые, шестиметровые, отлитые, наверное, из бетона, скульптурные группы. По правую руку рвались с постамента на финишную ленточку две огромных фигуристых легкоатлетки. А напротив них два здоровенных мастера большого футбола демонстрировали дриблинг с мячом, затёртым до блеска руками суеверных болельщиков. Скульптуры были сделаны так реалистично, что даже мимо хотелось проскочить быстрее, пока они не снесли тебя на бегу, не замечая никого, кроме соперника.

Говорили, что стадион в Алма-Ате – это немного уменьшенная копия главного стадиона СССР в московских Лужниках. Но сам я этого не видел. До соревнований в Москве, да ещё и в Лужниках, мне было так же далеко, как пешком до Китая из Кустаная. Из – Алма-Аты поближе в сто раз, но к столице я тогда имел отношение как временный, ничем не выдающийся гость.

За десять минут мне удалось уболтать тётку в синем халате и с ведром воды, которой она поливала цветы в двух больших вазонах с витиеватой лепниной. Вазоны высились на цементных столбах прямо возле входа на северную и восточную трибуны. Она открыла большим ключом большой как книжка замок на маленькой двери в больших воротах и я побежал на третий ряд трибуны южной, где мы переодевались и где, по-моему, уже не должно было лежать ни трусов атласных с полосочками, ни шиповок моих любимых. Но столица – это вам не провинциальный городишко, где всем всего не хватает. В столице, похоже, у всех было всё. В том числе и совесть, чего в нашем разношерстном Кустанае, населённом старожилами, беглыми, сосланными до войны и после неё по разным причинам людьми, а также зэками на поселении и деревенскими мужичками, да бабами, изменившими деревням своим с натуральным городом, конкретно не хватало всем. И барахло моё забытое уже давно бы спёрли. В Алма-Ате , я так подумал, собрались все самые честные и порядочные люди. Работников стадиона, а их я сразу же увидел повсюду, убирающих, поливающих, расчёсывающих газон на поле, подметающих проходы и протирающих скамейки, и насчитал не менее пятидесяти, вещи мои не тронули. Шиповки, завёрнутые в атласные красные трусы с полосочками лежали там, где я их, придурок, забыл. Взял я добро своё, поднялся наверх, к световой мачте, посмотрел с высоты ещё раз на отливающие голубизной небесной горы, на улочку посмотрел узенькую, последнюю после проспекта Абая. По ней ехали две машины и шли три человека. А один набирал в ведро воду из колонки. За улочкой в сторону гор тянулось желто-зелёное поле кукурузы. Полю этому конца не было до самых предгорий и я почему-то подумал, что столько кукурузы посажено сразу за центральным проспектом, потому что кукуруза – любимая еда столичных жителей, как у нас, кустанайцев, семечки. При воспоминании о семечках взвыла моя истосковавшаяся по ним душа и я понял, что пора бежать в гостиницу, брать сумку и совершить последнее перед отлётом домой путешествие на знаменитый восточный базар, который местные звали Зелёным. Надо было и семечек купить, и прелесть базара восточного оценить и купить всем своим самый прекрасный подарок – уникальные, растущие только здесь и нигде больше в целом мире, легендарные яблоки апорт. Я ещё не успел и мысль эту додумать до конца, а меня уже сдуло и с трибун и со стадиона всплывшее острое желание. Оно несло меня в гостиницу на такой скорости, что с ней бы я точно на вчерашних соревнованиях установил если и не рекорд мира, то республиканский точно

Как в СССР все дороги ведут в Москву, так и во всех уважающих себя городах они сходятся к центральному рынку. Я много где побывал в Казахстане на соревнованиях и никогда нигде не было по-другому. Главное неформальное место в населенном пункте – маленький рыночек в деревнях, побольше – во всех городах и огромный рынок, имеющий почётное восточное, персидское название – базар, в городах больших, южных. Хотя и у нас, в северном Кустанае говорили «базар», пользуясь слухами, но это всё же был рынок. То есть место продажи всякой всячины. Своей, естественно. А вот базар от рынка отличался как гусь от воробья. На базаре не просто продавали и покупали. Туда владельцы всего, что можно сбыть приезжали с рассветом, чтобы пожить с утра до закрытия жизнью, наполненной азартом, хитростью, умением манипулировать покупателями и весельем, которое происходило из всегда шутливого настроения и продавцов, и покупателей. На базаре кричали зазывные лозунги, славящие товар, торговались, сбивая или подбрасывая вверх цену, чтобы потом уступить и снизить её. Вот тогда покупатель как бы выигрывал у продавца и был доволен, весел и щедр. Брал попутно что-нибудь ещё, не очень нужное, но сбитое им лично в цене. По наполненности народом базару можно было легко определить, зажиточно ли живут горожане или плох их достаток.

Если базар был забит гражданами до такой степени, что плывущие туда и обратно потоки людей расходились с натугой, сталкиваясь, двигаясь боком и перемещаясь медленно, как на похоронах, то,значит, жили люди в городе прекрасно. На прилавки народ заглядывал через головы счастливчиков, прибившихся к прилавкам пораньше, потом кто-нибудь первым протискивался между ними бочком, от чего возникал и никогда не прекращался шум, состоящий из неприличных и вполне литературных слов, свиста и криков типа «Ну-ка, ну-ка!». Ну а перлы устного народного творчества, такие как «Половина сахар, половина мёд, подходи народ!» или

«Становитесь, люди в ряд, забирайте всё подряд. Ничего не продаю, за копейки отдаю!» неслись ото всюду как заклинания. Я на Зелёном базаре за три часа испытаний на вёрткость, ловкость, крепость костей и обуви, по которой прогулялось человек триста, не меньше, выучил кучу таких «зазывалок». Попутно перепробовал столько всяких разностей от слив до сала солёного, съел больше, чем с десяток разных неведомых для северного жителя чебуреков, самсы, баурсаков и мант с мясом, луком и тыквой внутри, что стало слегка дурно. Мы пришли на базар втроем. Я, Генка и Серега из команды. Цель была простая и банальная – купить для своих домашних и дружков яблоки апорт. Лучшего подарка из Алма-Аты быть не могло. Но цель, как на военных учениях, была труднодоступна. До яблок мы добрались только через полтора часа.

С самого начала мы тормознулись у входа на Зелёный. Базар занимал огромную территорию. Целый квартал, который в большом городе растягивался на полкилометра во все стороны. От кондитерской фабрики до маленькой узкой улочки, где прижились две пивнушки. И потому по всей этой улочке напротив базара сидели на земле с полными кружками перед собой и газетами, на которых кусками валялись фрагменты сушеной, вяленой и копченой рыбы любители пива. Они не только сидели. Кто уже не мог – лежал рядом с полупустыми кружками, а самые пивоустойчивые забили себе места вокруг овальных столиков, курили, заглатывали понемногу пиво и беседовали. Шумно, матерщинно, но дружелюбно. Таких пивнушек на базаре мы насчитали шесть. Но это всё было позже. А пока мы стояли у входа. Возле двух каменных лестниц с широкими ступеньками, ведущими вниз. Базар существовал ниже центральной улицы имени Горького и не был накрыт сверху вообще ничем. Ветра в Алма-Ате в тот день не было и все запахи, которые рождались в недрах базара, поднимались над ним до уровня улицы Горького и зависали, перемешиваясь между собой и ароматом, которым вырубала всех, кто ходил сюда редко, кондитерская фабрика. Первое, что чувствовал непривыкший ещё к столице гость города, это проникающий в него через рот, нос, кожу и, как мне показалось, даже через уши, тяжёлый, густой и потрясающе вкусный запах шоколада. Настоящего, черного, ещё не разбавленного молоком. Если постоять рядом с фабрикой с полчасика, то у тебя будет стопроцентное чувство, что ты объелся шоколадом настолько, что примерно неделю в тебя больше никакая еда не полезет. Но кондитерская источала не только шоколадный дух. От неё несло ирисками, карамелью, начинкой шоколадных конфет и топленым молоком. Как жили вокруг фабрики люди – мы даже подумать боялись. Наверняка, они не могли ничего есть, нанюхавшись приторно сладкого, и были худыми и изможденными. Даже переехать в другое место сил у них, скорее всего, уже не было.

Генке стало нехорошо. Он вообще шоколад не любил и не ел. Серёга и я терпели, но тоже недолго. Стали наперекор приторному аромату принюхиваться к висящему над базаром тонкому облаку дыма от мангалов, которых внизу, судя по размерам облака, было с десяток, не меньше. Усилием воли удалось переключиться с испытания запахами, ползущими от кондитерской, на сложный для обоняния коктейль из едких ароматов уксуса, лука, перца, обласканного раскалёнными углями бараньего мяса, кипящего масла, производящего чебуреки. Слегка одуреть от острого дыма из глиняных печей, которые, как мы потом узнали, назывались тандырами и на стенках своих пекли прилепленные к ним то ли пирожки такие, то ли беляши. Они звались самсой. Запах яблок, ягод, мяса сырого, молока и всяких молочных изделий, терпкий, щекочущий вкусовые рецепторы медовый дух пробивались вместе струйками жидкими сквозь засилье шашлычного, пивного, чебуречного и удивительно привлекательного резкого духа горячей тандырной самсы и тандырных же огромных лепёшек.

– Ну чего, ныряем в толпу? – не выдержал первым Генка.

– Ну да! – подхватил Серёга. – Надо прорываться к яблочным рядам. Такими темпами затариваться будем – самолет без нас улетит.

– Надо вот так, по краю спуститься и прижаться к вон тому огромному магазину, я показал пальцем направление. – Видите, белый, большой, ютится сиротливо в конце базара. Над крышей название написано. «Колос».

Там народу поменьше. Спросим, как до яблок добраться.

Вот верили бы мы в бога, то перед спуском на площадь великана-базара обязательно бы трижды перекрестились. Но к вере нас не допустили в своё время. Поэтому мы все трое громко сказали – «тьфу, тьфу, тьфу!» и со стойки стайеров лихо метнулись вниз по лестнице, ведущей, возможно, вверх, то есть к вершине желаемого. К редким и уникальным яблокам апорт.

Но восточный базар – дело тонкое, как сам восток. Это в какой-нибудь Германии любое дело делается строго по схеме, без виляний в стороны и выбивающих из отточенного графика отвлечений. На востоке жизнь вылеплена очень витиевато и по тысячелетним традициям положено не спешить к цели, не демонстрировать суетливость, торопливость и неуважение ко всем, кто не против с тобой пообщаться на пути к твоей цели или желает доставить тебе какое-нибудь удовольствие. Поэтому прорваться сразу к яблочным прилавкам никому бы сразу не удалось. Нам, естественно, тоже.

Мы спустились по лестнице и попали на верхний край базара, где не было никаких прилавков вообще. В этом краю торговали с земли. При совершенно беспорядочном расселении торговцев. Ну, это так казалось. А вообще, когда присмотрелись мы, то стало ясно: тут, наоборот, прямо как на доске шахматной всё расставлено. А продавалось всё из мешков, ящиков и бутылочек. Маленьких из-под пенициллина и литровых.

– Эй, хлопцы! – позвал нас дед в линялой майке на лямках и соломенной шляпе, скошенной к левому уху. Дед сидел на маленькой самодельной скамеечке возле трёх мешков. – Подьте сюдой!Генка к деду не пошел, а стал болтаться между мешками и ящиками, разглядывая содержимое. А мы приблизились к мешкам

– Чего, дед? – спросил Серёга.

– Курите? – поинтересовался дед и сунул руку в ближний к нему мешок. – А то у меня одного здесь самый сортовой табак. Дюбек знаменитый. Лучший в мире. Официально заявляю. Для заграницы в Табаксовхозе его садят. Так вот: лучший в мире табак – Дюбек, дальше идет Вирджиния, потом уже Дукат, Ява и турецкий. Запомнили? Другие тоже ничего, но с Дюбеком только вирджиния вровень держится. И то маленько, конечно, отстаёт.

– А тут что? – опустил пальцы в другой мешок Серёга. У него отец был любителем трубочного табака. Он мне рассказывал в прошлом году .– Мне для трубки надо табак. Отец любит.

– Тут самосад,– дед осторожно убрал Серёгину руку из мешка. – Городские его не берут. А вот колхозники, которым табак некогда разводить, хапают по три килограмма сразу. А трубочный – вот этот. Смесь турецкого с дюбеком, периком и вирджинией. Лучше не придумаешь. Классика!

– А откуда у Вас, товарищ, столько разных сортов? Они ж, наверное, в Америке растут. Родственники за границей есть? Они присылают? – голосом киношного КГБшника ласково спросил я.

Дед развеселился и свернул из газеты кулёк.

– Да я б сам туды поехал, имея родственника в Америке, и вот этими руками удавил бы их нахрен. Американцы нам на копейку в войну подсобили, а пыжатся так, как вроде они сами немцев победили. Козлы, короче. А все сорта мы в нашем Табаксовхозе имеем. В основном дюбек идет, и помаленьку всяких других.

– А у тебя он откуда? Во дворе садишь? – Серёга нагнулся к деду и подставил ухо.

– Да ты чё, мля! – дед аж подпрыгнул на скамейке. – Я на плантациях работаю. Листики обрываю. Верхние отдельно, нижние, пониже сортом которые, отдельно. Часть за работу деньгами дают. А часть табаком. Мы сами остальные деньги на базаре делаем. Ишшо поболее, чем от совхоза тут получаем. Табак берёшь?

Серёга понюхал трубочный в мешке прямо и махнул рукой. – Полкило давай.

– Это папаньке твоему на год хватит, – дед свернул газету и пиалкой насыпал табака до краёв.

– Прямо так, на глаз? – засмеялся Серёга.

– Ну, пойдём тогда вон к той соседке, раз не доверяешь глазу моему. У неё весы точные, – дед взял Серёгу за руку и они ушли метров за десять к тётке, окруженной мешками и ящиками. Через минуту я услышал восторженный Серёгин хохот и увидел, как усиленно он трясёт деду руку.

– Грамм в грамм, – продолжал вохищаться Серёга пока мы бродили между мешками с табаком и бутылочками, набитыми доверху маленькими зелеными шариками.

Выяснили, что это специальная смесь табака и ещё чего-то. Шарики закладывают под губу и они там потихоньку рассасываются. От обычного табака отличаются тем, что имеют какой-то слабенький опьяняющий эффект. Называется смесь «насвай». Обогащенные этими знаниями и удивленные ювелирной точностью дедовских рук мы с кульком табака походили рядом с брезентовыми квадратами, лежащими на земле неподалёку от продавцов табака. На брезенте лежали изделия из точеного и выдолбленного дерева. Посуда, трубки курительные, шкатулки всякие, расписанные тонко узорами и отлакированные.Большие красивые разноцветные подносы, корзинки плетёные из виноградной лозы, тальника и ивы. Всего бы купил помаленьку и во Владимировку отвёз. Но как довезти? Не в чем, да и денег было впритык. Я спросил у одного мужика, который продавал выдолбленные из цельного куска дерева кружки для пива и кваса, где апорт искать. Он показал рукой довольно извилистый маршрут и добавил, что короче нет пути. Можно даже не пробовать.

И двинули мы тогда к магазину «Колос» прошли ниже и попали в царство арбузов и дынь. В конце июля их было уже навалено горами. Перед арбузной площадью, на которой я не заметил ни одних весов, стояли в два ряда большие длинные столы, аккуратно обитые белой жестью. На этих столах народ поедал арбузы и дыни, а между ними незаметно почти скользили две тётки в чёрных фартуках с совками и вёдрами крупными. Они подбирали с земли и со столов корки арбузные, и похожие на кожу разделанной змеи ташкентские или душанбинские дынные шкурки да семена.

– Метнём по арбузу? – Генка сказал на ходу, приближаясь к арбузной горе, возле которой пританцовывал и напевал что-то непонятное парень лет двадцати пяти в полосатом халате, перевязанном желтым кушаком и в тюбетейке синего цвета с белыми полумесяцами по всей территории.

– Куда нам по арбузу на нос? Лопнем. И где тут туалет пока не знаем. Берём один большой.

Я достал деньги.

– И длинную дыню! – твёрдо, как клятву пионера, произнёс Серёга.

– Арбуз бери вот этот! – парень в тюбетейке прыгнул к горе арбузной и снял с уровня груди большой экземпляр. В два раза крупнее футбольного мяча. – Сахар там нет. Там мёд одна! Покушаешь – ноги мне поцелуешь! Вай !

– А в задницу тебя не надо поцеловать? – нахамил Генка, с трудом унося арбуз на жестяной стол, где лежали ножи и тонкие палочки для выковыривания семечек.

– Ай, нехорошо поговоришь! – не обиделся, но поднял палец вверх продавец.– Двадцать арбуз бери, я сам тебя целовать буду в задницу.

– Пока давай мы один сожрём, а там видно будет, – я протянул парню рубль.

– Зачем, вай, столько деньги давал? – отшатнулся продавец.– Двадцать копейки надо. Давай двадцать.

Я мотнул головой влево-вправо.

– Тогда «вахарман» бери, кушай. Сам возьми какой твой глаз полюбит.

– Вахарман – это дыня длинная?

– Желтая как песок на пустыня! – парень взмахнул полами полосатого желто-синего халата и прыжком подлетел к горе из дынь. – Вахарман – это падишах всех дынь, вай! Один дыня скушаешь – ничего больше кушать не будешь. Только вахарман.

Рубль мой он так и не взял. Слишком крупные деньги. Сдачи нет. Только начал работать. Серёга порылся в кармане и нашел сорок копеек.

Ели мы арбуз с дыней так долго, что мне почему-то показалось, будто дело-то уже к вечеру идет. Но на Генкиных часах стрелки стояли на половине второго. Всё, что съели – вкуса было необыкновенного, неповторимого. Пересказать словами нельзя. Нет таких слов, вай!

– Может, по арбузику домой зацепим? – Сёрёга окинул обширным взглядом все четыре горы арбузные. Две из них сложились из полосатых ягод, а две из лоснящихся бледно-зелёных.

Подмывало, конечно. И дыню «вахарман» руки просились взять и затолкать в сумку спортивную. Но тогда яблокам «апорт» надо было остаться на родине. В те времена у спортсменов ещё не было огромных сумок, куда при желании можно было заныкать безбилетного дружка и ручной кладью привезти его с собой в ту же Алма-Ату.

– Давайте ломиться к яблочным рядам. – я посмотрел на залежи дынь, которые любил больше арбузов и сглотнул слюну, хотя чувствовал, что объелся и лучше больше к еде не притрагиваться.

– Не…– Генка обвел мутноватым взглядом поднимающиеся вверх ряды базарные. Он тоже был набит до отказа всем, что мы сметали до этого и глазами, возможно, пытался выловить среди длинных и низких прилавков какой-нибудь «скворечник» повыше с буквами «М» и «Ж». – Базар весь нам не обойти. Не успеем на самолёт. Но до покупки яблок надо найти туалет. Когда наберём их килограммов по десять – в сортир уже не сунешься. Яблоки там за три минуты так провоняются! Лучше прямо в сортире их и выкинуть.

– А где туалет здесь? – дернул я аккуратно за рукав дядьку в тёмных очках, шляпе и белом костюме. Артист, наверное, дядька тот.

– Вон там, за «Колосом» две пивнухи, а ватерклозет между ними. – Мужик вынул из бокового кармана бирюзовый носовой платок и осторожно провел им сверху вниз по тому месту, за которое я прихватил рукав. После этого он интеллигентно в платок свой высморкался и побрёл дальше, оставив после себя душную волну одеколона «Шипр» в смеси с ядовитым запахом свежевыпитой водки.

– Натурально артист! – обрадовался я. – Или из театра, или с «Казахфильма».

– Из кукольного театра! – заржал Серёга. – Буратино играет. Нос – как у меня рука до локтя. Побежали в сортир.

Обратно идти было и легче, и веселей. Я ещё пару раз уточнил у продавца самсы и уборщицы, очищающей жестяные столы и прилегающую к ним заплёванную разными семенами поверхность земли, где раскинулись яблочные ряды. И, наталкиваясь на встречных покупателей, несущих враскачку тяжелые авоськи, набитые всякими фруктами и ягодой «арбуз», мы медленно, но верно, как по компасу, шли к невидимым пока яблочным рядам. И добрались бы быстрее, не перегороди нам путь одна из базарных шашлычных. Это было почти такое же священное мужское место долговременного обитания, как и пивнуха. Здесь никто никуда не спешил. На углу мангала пылали ярким с синевой огнем поленья саксаула, а в глубине самого железного длинного короба тлели угли, покрытые сверху большими шампурами с маринованной бараниной. А над всем этим экзотическим набором предметов и мяса высился сам шашлычник при чёрных усах, с небритой мордой и в когда-то белом фартуке, заляпанном жиром, красным перцем и желтыми разводами уксуса.

– Я, блин, мимо шашлыка и в Кустанае не могу пройти, – печально сказал Генка.– А здесь, чую я, шашлычок от нашего так же отличается, как московский Кремль от нашего горкома партии. Надо дегустировать.

Я оглядел территорию вокруг мангала. Она была заставлена круглыми столами высотой по грудь взрослому дяде и низкими столиками с четырьмя стульями возле каждого. На столах стояли подносы, а на них всякие бутылочки, тарелочки и большая тарелка с резаным луком. В бутылочках, как мы поняли, когда купили по три палки шашлыка, имелся уксус поядрёней, потом разбавленный, а ещё с красным перцем. В тарелки насыпали соль, тот же перец и много лука. Отдельно в сторонке лежал нарезанный тонко чёрный и белый хлеб.

Мы ели, поглядывая на остальных, чтобы делать так же. В Кустанае обычный уксус был, хлеб тоже, а вот всего остального не выкладывали. И меня вначале оторопь прихватила от того, как народ ел лук. Ну, примерно так, будто это был сочный, запашистый, но безвкусный свежий огурец. Уж насколько я привык дома к любимому луку, который мы с пацанами брали с собой всюду, куда бы нас ни несло, и то жутковато было видеть, как мужик напротив меня осыпал сверху участок лука на тарелке солью, перцем, поливал его уксусом крепким, потом брал всё это горстью, обливал свободной рукой мясо с перечным уксусом и по очереди всё зажевывал со счастливым лицом. После чего запивал порцию пивом, которое продавали в трёх метрах от шашлычной.

Три шампура мы осилили за полчаса, наслушались попутно разных баек и анекдотов, долетающих до ушей от соседнего столика. А потом, снова объевшиеся, тяжело тронулись в направлении, указанном нам твёрдой рукой уборщицы – туда, где лежал, тосковал и ждал нас заветный апорт.

Яблочные ряды, хоть и было их три всего, занимали столько же места почти, сколько весь наш кустанайский рынок. Мы стали обходить их. Надеясь сделать один круг. Но яблок было столько разных, столько всевозможных груш, ранеток, каких-то фиолетовых ягод и с десяток сортов винограда, что в обалдевшем состоянии мы как при замедленной съёмке переставляли ноги, отлавливая носами изменяющиеся ароматы, а глазами потрясающего вида яблоки, большинство из которых мы даже ни на картинках не видели, ни в кино. Возле каждой площадки с яблоками на прилавке, уделенной одному продавцу валялись ножики острые и порезанные на дольки яблоки. На пробу. Мы, конечно, от души напробовались! Но когда вкусовые рецепторы уже отказались воспринимать разницу вкусов, перед нами объявился отдельный длинный рад с апортом. В киножурналах алма-тинских я апорт видел. Но живьём он мне попался впервые и произвел во всех органах чувств революцию! Это было одновременно прекрасное и ужасное зрелище. С одной стороны я понимал, что это просто ненормально большие, даже огромные яблоки. И это было прекрасно. А холодок в спине от неполноценного, правда, ужаса возник от того, что я вдруг на мгновение почувствовал себя крохотным лилипутом в стране Гулливеров. Мы доползли до прилавка с самыми огромными яблоками. Почти с мою голову. Идти дальше здравого смысла не имелось. Мы втроем замерли напротив прилавка и молчали, уткнувшись зрением в красно-бело-зеленые, чудовищных размеров фрукты. В принципе, это же были просто яблоки, а не баба-яга в ступе и с метлой. С чего бы тут остолбенеть? Но, видимо, мы как раз именно остолбенели, потому что продавщица, молодая дама в чистом белом халате, перегнулась через яблоки со своей подставки и помахала рукой в разные стороны прямо перед глазами.

– Э-э-эй! – пропела она. – Мы вот где! У-лю-лю! Яблоки пробовать будете?

Я очнулся первым, потом и друзья мои по команде выпали из ступора.

– Мы приезжие, – доложил Генка.

– Из Кустаная! – уточнил Серёга.

– В подарок родителям и друзьям хотим привезти апорт. Это апорт?– сказал я ожидаемую собой и продавцами глупость.

– Самый лучший! – ответила дама нежно и протянула мне яблоко. Большое как мяч.

Я взял его и понюхал. Яблоко пахло небом. Или морем, которое я вдыхал в девять лет, путешествуя с дядей своим Васей на Каспий. Нет! Оно пахло солнцем! А может всем сразу. Я подержал его и отдал обратно.

– А попробовать? – засмеялась продавщица.

Мы все съели по ломтю, которые она нам отрезала и надолго замолкли, анализируя инстинктивно вкус, не похожий ни на один яблочный, знакомый нам от начала жизни. Это было что-то такое, чего не объяснишь ни жестами, ни словами, ни даже красивой мелодией с замечательными стихами. Проще – это было чудо. И по виду, и по вкусу.

Я взял четыре яблока. Три в сумку вошли под самую завязку. А одно я завернул в газету, которую дала продавщица, и сунул в авоську. Больше нести было не в чем. Я заплатил за четыре килограммовых, по-моему, яблока рубль всего. Ребята повторили мой вариант. Я закинул сумку за спину и выдохнул. Самый желанный дома и дорогой необычностью своей подарок был взят и начал готовиться вместе с нами к отлёту.

Тяжесть в пять килограммов для спортсмена была пустяковой и мы бегом, крикнув прощальное «спасибо» продавщице, рванули не вверх, откуда пришли. Побежали мимо пивной и шашлычной вниз, на улицу с рельсами. Трамваев пока не было, и мы побежали за угол, мимо тех двух пивных, между которыми стоял туалет. Добежали до парка, где стояла бывшая центральная церковь, а сегодня краеведческий музей, потом срезали угол и между соснами корабельными, прямыми как огромные спички, выскочили на другую улицу с рельсами. Перебежали через них внутрь жилого квартала и через десять минут хода галопом уже стояли возле своей гостиницы.

Больше ничего интересного с нами уже не происходило.

Собрались, дождались автобуса спорткомитетовского, проверили – не забыли ли чего, да и поехали по красивым, умытым поливалками, украшенным нескончаемыми деревьями и цветами улицам в аэропорт. Зарегистрировались, а перед тем как нас позвали на посадку в наш ИЛ-18, вышли на площадь перед аэропортом. Уже приближалось поближе к западному горизонту солнце, над нами глубоко дышало голубое как мечта небо, а по нему бегом бежала в нашу сторону крупная светлая туча, похожая издали на простое облако. Но когда она пролетала мимо нас, то обронила на землю тёплый от солнца июльский слепой дождь. Под ним было приятно, даже радостно стоять и разглядывать выплывшую из ниоткуда большую цветастую радугу, яркую, как счастливая жизнь. Мне захотелось как там, возле фонтанов, подпрыгнуть и дотронуться до неё рукой. И было жаль только, что она слишком высоко.

– Сюда прилетели, нас встретила радуга, – вспомнил тренер и улыбнулся. – Улетаем, она нас и провожает. Это хорошая примета. Значит, ещё не в последний раз мы в Алма-Ате.

И был он, как всегда, прав.

Через три часа тридцать минут я уже бежал по Кустанаю домой. С диковинными яблоками в сумке и авоське. И с трепетом в душе, которая так чувственно откликалась на встречу с родным и любимым городом.

Глава тридцать восьмая

Начал я эту повесть с пересказанного мне позже бабушкой главного события марта 1953 года, точнее – дня смерти Вождя и Отца народов. Мне было почти четыре года тогда и, оказывается, я вместе со всем скорбящим и частично обрадованным населением Кустаная был в той серой утренней толпе, когда Левитан изо всех больших городских громкоговорителей рассказывал почти весь день эту переломную для жизни СССР весть огромным массам людей, вышедших слушать печальное известие на улицы и площади, хотя дома радиоприёмники были у всех. Сам я запомнил только то, что я шел вперед к динамику через толпу, но не знал, что бабушка идет сзади на шаг. Помню и слёзы, и матюги, и тихие разговоры о том, что теперь неизвестно как жить вообще. И ухмылки помню ехидные. Вот зацепила это всё детская память, но почему – не понятно мне и сейчас. Чего я мог тогда понимать про СССР, Сталина, про трагедию для одних и про радостную весточку для других? Да ничего. Но очень уж живописная картинка, кадр, запечатлившийся тогда в моём неразумном ещё мозге, оставил глубокую борозду на память о той эпохе.

Вот и завершить повесть о том замечательном времени, не только моём детском, но и о прекрасном времени для страны нашей, полном счастья от Победы, от ожидания светлого будущего, от надёжности жизни и веры в мощь огромного Союза Советских Социалистических республик, я хочу событием самым громким после смерти великого и ужасного Гения и Злодея. Этим событием, растянувшимся на десятилетия и давшем стране столько же радостей, столько и горестей, стало освоение Целины. Нетронутых, негодных к использованию в хозяйстве сельском земель. Фантастически громадных казахстанских территорий, безлюдных до приезда сотен тысяч будущих покорителей неприступной, как целомудренная девушка, земли.

Клич народу бросил новый, смешной на первый взгляд Вождь, Хрущёв Никита Сергеевич. Вроде бы аж в 1954 году. Ему и бригаде его, обновлённой от сталинских приближенных, срочно требовалось грандиозное мирное событие, которое могло как хлыстом перешибить прошлые реформы Отца народов и вытолкнуть Никиту Сергеевича в глазах строителей коммунизма на высоту такую, выше которой только Господь Бог сидит. Переплюнуть прежние сталинские чудеса предполагалось всем возможным: масштабом, значением, массовостью, праздничным привкусом, чётко обозначенным уникальным результатом по выращиванию самого большого в мире урожая лучших сортов хлеба и кукурузы.

Я не помню самых первых целинников, как-то не очень заметно появившихся в кустанайских степях. В 1954 и 1956 годах они без помпезности разъехались по дальним районам нашим и стали распахивать те земли, которые никто не трогал веками. Для начала их и прислали не так уж и много. Чуть больше шести тысяч. На пробу. Получится-не получится задуманное?

Я был тогда слишком маленьким и про начало покорения Целины, ясное дело, не знал ничего. Отец ездил по колхозам и новым целинным совхозам корреспондентом от областной газеты, писал оптимистические статьи, которых требовала редакция, а от редакции ждал обком партии. Но дома он ругал всё почти, что происходило на целине и называл это всесоюзное героическое начинание глупостью несусветной и началом уничтожения не только кустанайской земли, но и всех остальных полей и степей в других областях, куда Хрущёв десятками тысяч забрасывал людей из РСФСР, Украины, Белоруссии и даже из стран социалистического содружества: Польши, Чехословакии, Венгрии, Болгарии и ещё каких-то государств. Отец об этом рассказал мне в 1967, когда я сам работал на эту же газету, живя почти всё время в командировках. Из семи дней в неделю дома меня не было пять.

В общем, начало эпопеи целинной хоть и стартовало с 1954 года, но до пятьдесят седьмого шума от эпопеи не было вообще. Народу приехало маловато для показа грандиозной массовости, а первые результаты года три подряд выглядели довольно убого. Никто же толком не знал, как именно надо растить хлеб на земле, где солончак, суглинок, где только ковыль растет с удовольствием. Потому и первые потуги подмять под себя неудобицы и переделать их в благородные земли, способные рожать не только колючку «перекати-поле», да ковыль, а твёрдые сорта пшеницы, лучшие и самые ценные, кроме разочарования не приносили ничего.

Об этих годах я ничего не помню, а рассказы отца превращать чуть ли не в научные заключения: негожий вариант. О жизни целинных просторов и людей, оставшихся, несмотря на адские условия, жить и работать на кустанайской земле, я напишу следующую повесть. Это будут шестидесятые и начало семидесятых годов. А тогда уже было ясно всё. То, например, что покорение Целины было и гигантской показной советской авантюрой, и одновременно Великим переселением народов для совершения бескорыстного подвига во имя будущего коммунизма. И этот запланированный подвиг постепенно и довольно быстро превратился в испытание сил, воли, нервов и ломку судеб. Ученые, исследователи целины и историки тему затянувшегося испытания тяжкого и жизни людей жесткой, жестокой даже, ухитряются аккуратно обходить. Они, наоборот, цифрами, демонстрирующими увеличение сдачи зерна государству, доказывают и убеждают нас, нынешних, что без Целины не было бы такой славы у Казахстана и высокого развития не было бы у нас. Ни культурного, ни научного, ни экономического с политическим. Что Целина сделала Казахстан республикой могучей и уважаемой не только в бывшем СССР, но и в мире.

Но я, тем не менее, буду писать о том, что видел и запомнил сам. О людях – целинниках и об их жизни и странностях судеб. Без цифр и экономического анализа. Этого добра и без меня уже столько, что читать-не перечитать экономико-политические опусы ещё не одному поколению. Но это будет в следующей книге.

А пока вернёмся в 1957 год. Он был первым, когда освоение целины было решено превратить во всенародный трудовой праздник, шумный, бурный, неудержимый, который несли в местные массы и в прессу уже не десятки, а сотни тысяч в основном молодых ребят с комсомольскими трудовыми путёвками в руках. Который втянул в себя кроме комсомольцев ещё и зэков бывших, и неприкаянных бестолковых пьяниц-романтиков, и сбежавших мужей, да и просто тех, кому не жилось дома нормально из-за плохих отношений с родственниками, с властями или с Законом. Просто я не имею желания сочинять неправду о том, что целину приехали укрощать сплошь патриоты-энтузиасты. С прекрасным праздничным настроем к нам валили все. И те, кто действительно верил, что партия с правительством с помощью лучших умов страны точно выяснило, как заставить природу делать всё, что правительство наше желает. И те, кого массовое мероприятие почти глобального масштаба спрячет, прикроет, избавит от неоплаченных долгов, обманутых друзей, от сумы и тюрьмы. От всяких-разных нескладушек и больших неприятностей. В газетах обо всех, кто толпами слетался на целинные земли, писали только как о героях, замечательных специалистах и надёжной опоре страны в небывалом по размаху и перспективам деле.

В апреле пятьдесят седьмого, в середине, по-моему, прибежали ко мне с утра пораньше Жук и Нос. В их невнятой от задыха при быстром беге речи понятных слов не произносилось, но интонация была торжественной и даже пафосной. Поэтому я на всякий случай стал одеваться, почистил зубы и умылся. Похоже было, что куда-то дружки мои хотели меня забрать.

– Чарли! – наконец ухитрился на чистом русском сказать Жук. – На вокзал надо бежать срочно! Там такое начинается! Такое! На площадь, говорят, уже сто грузовиков согнали! Все лоточники, пивные и квасные бочки там уже!

Духовой оркестр из парка тоже туда привезли. Прямо на перрон. Встречать будут этих, как их!? Ну, которые конкретно будут у нас в деревнях коммунизм строить!

– Целинники это! – вставил Нос. – Отец их так назвал. Слышал по радио. Что оно такое значит, «целина», батя и сам сперва не знал. Потом, дня три назад, в нашей газете прочитал, что теперь так зовут все степи наши. Их же не трогали никогда. И они пока кругом целые лежат. Целина, по-научному, значит. А целинники, которых сегодня встречают, будут все степи перепахивать и на этих местах пшеницу сеять. Потом зерно начнут продавать за границу, где сплошной голод после того, как мы фашистов победили. Деньги-то у них есть, у буржуев. Припрятали, видно, перед войной. А хлеб выращивать не умеют они. Тут мы им – бац! – продаём много пшеницы со всех наших степей и себе оставляем, сколько нам надо. А на денежки буржуйские будем заканчивать строительство коммунизма. Вот так конкретно вчера батя мой сказал. Короче, шустрее надо бежать. Встретим, флажками помашем! На вокзале всем флажки выдадут. Давно у нас такого события не было!

– Вообще никогда не было, – сказал я. – А в восемь часов мы в школе должны сидеть. Умными прикидываться. И вообще, кто из наших там уже был и всё сам видел? Грузовики, бочки с пивом, оркестр, флажки?

– Жердёвский брат Женька лично вчера Жердю сказал, как и что будет! – Нос чуть не задохнулся от моего недоверия. – Женька студент, как-никак. А всех студентов городских туда сгоняют изображать радость встречи. Как будто сто лет ждали этих целинников! Всем в половине седьмого бумажные цветы выдали в институте и в училищах, и в разных других организациях. Флаги разных республик раздали вчера. А на кумаче длинном с палками на концах написали художники всякие ласковые слова. Мол, Родина гордится ими, целинниками. И всё такое в том же духе. Вовка там уже, на вокзале. И Жердь, сволочь, без нас с ним убёг.

– Пропустим день в школе, ничего, – Жук с довольной рожей похлопал в ладоши. – Один день ума много не прибавит. Наверстаем.

– Да ты хоть десять лет там без перемен по две смены просиди – хрен вообще поумнеешь, – я мысленно уже согласился в школу сегодня не ходить. – Ты вон даже единственный букварь потерял. Зимой с горки кто на нём катался?

– Забыл я его на горке, а не потерял.– Жук нахмурился. – Я после седьмого класса в ремеслуху пойду. На электромонтёра учиться. И мне этот букварь – как зайцу стоп-сигнал нужен. Я и так вроде прилично разговариваю.

– Ну да! – влез с правильной мыслью Нос. – Ты можешь больше вообще не учиться. Электромонтёр, он же просто провода соединяет. Один раз покажут и хватит тебе. Во второй класс вообще не ходи. Через месяц первый закончим и ты ходи прямиком в ремесленное училище. Побожись, что жить больше не можешь без профессии электромонтёра. И пригрози им, что с заводской трубы сиганёшь, если откажутся тебя учить. Возьмут сразу. Кому охота сидеть из-за тебя, дурака.

– Дурак как раз ты, Нос, – Жук пошел на крыльцо и там затих. Нас ждал.

– Слушай, Нос, а ведь это правда в первый раз столько народу собирают, – до меня вдруг дошло, что сейчас на вокзале событие шибко уж необыкновенное произойдёт. – Студентов всех сгоняют. Старшеклассников тоже наверняка. Работяг с фабрик и заводов запросто выдернут. Ничего ж не стрясётся, если заводы полдня постоят. На парады же свободно весь народ собирают. На седьмое ноября да на первое мая. Школы, заводы, фабрики останавливают. Бабушка рассказывала. Она у меня всё знает. Значит эти целинники не меньше, чем седьмое ноября по важности.

И мы, прихватив остывшего от обиды Жука, бегом побежали мимо базара на улицу Ленина, которая упиралась через пять кварталов в вокзальную площадь. Вылетели на главную нашу улицу и обалдели. Остановились даже. К вокзалу по асфальтовой дороге шла толпа, растянувшаяся километра на два. Многие пели, кто-то кричал всякие умные слова про партию, Ленина, Хрущёва и целину. Почти все что-нибудь несли в руках. Красные флаги, подснежники, бумажные цветы, транспаранты развернутые, на которых были всякие хорошие слова про КПСС и дружбу народов, про коммунизм и целину. Отдельно огромными широкими буквами на высоких полотнищах художники красиво написали слово «Ура» с тремя восклицательными знаками. Женщины держали лёгкие деревянные рамки на тонких рейках. Внутри рамок красовались увеличенные фотопортреты каких-то серьёзных людей в галстуках со звёздами на пиджаках. Среди них мы распознали одного только Хрущёва. Настроение от идущего народа весело выплёскивалось во все стороны и достигало всех, кто остановился на тротуарах или высовывался из окон домов, или торчал на балконах. Все столбы вдоль улицы ночью, наверное, разукрасили флагами всех республик СССР, а через дорогу от столба к столбу натянуты были несколько полотен белого цвета с красными словами « Слава покорителям целины!», «Подчиним себе непокорную природу!» и « Великому целинному хлебу – быть!» Ниже к Тоболу всё было украшено так же, но слов, само-собой, разобрать никто и не пытался. Далеко. Автобусы не ходили, машин тоже не наблюдалось. Только милиция на мотоциклах с колясками медленно каталась то вверх, то вниз.

Мелюзга, на нас похожая, первоклашки тоже, скачками двигалась сбоку от толпы, хохотала, толкала друг друга, подпрыгивала временами, надеясь увидеть вокзальную площадь. Но до неё было далековато ещё. Радиоприёмники-колокола, привинченные к фонарным столбам, сотрясали окрестности маршами и песнями про комсомол. Они звучали настолько бодро и оптимистично, что автоматически подталкивали народ и он, не замечая, ускорял шаг. Поэтому, наверное, вокзал и площадь перед ним выскочили перед идущими почти неожиданно.

– Бля-я-а-ха муха! – громко изумился Жук, когда мы трое обогнали основную массу встречающих и выпрыгнули на площадь. – Это мне снится, или это по правде всё!?

Я ущипнул его за щёку довольно крепко. Жук скривился, но заорал ещё громче.

– Семь лотков мороженого! Восемь цистерн пива! Кваса навалом. Буфеты со столиками прямо на площади! Сколько? Раз, два… Пять буфетов! Четырнадцать, ой, нет! – шестнадцать грузовиков в рядок. Целинников, видать, повезут.

– Да заткнись ты! – Нос ткнул Жука в плечо. – Доорёшься сейчас. Вон в той синенькой коляске поедешь в милицию, как хулиган.

Народ подтянулся потихоньку и рядов примерно в пять-шесть разошелся по дуге вокруг площади от одного конца вокзала к другому. Флаги, транспаранты и портреты возвысились над головами. Руководили верной установкой народа вокруг места грандиозного события пятеро молодых парней в одинаковых серых костюмах с одинаковыми черными галстуками.

Все лотки, бочки и буфеты остались за спинами выгнутого строя. Вдруг из-за угла вокзального выехал грузовик с открытыми бортами. С пола кузова во все стороны почти до земли спускалась плотная, алая как кровь ткань. Посреди кузова как-то держалась и не заваливалась довольно крупная трибуна. Грузовик доехал до дверей вокзала и остановился к ним боком.

Стало тихо. На пару минут заглохли репродукторы и все, кто пел песни.

– Эй! – сиплым басом громко возмутился здоровенный поддатый с утреца мужик с флагом СССР в руке. Он во втором ряду стоял.– Хрена ли ждём? Они кто нам, чтоб мы тут тосковали!? Целинники, дышло им в нюх! Сперва урожай дайте рекордный, потом и обниматься с вами не стыдно будет. Партия-то послала, чего не послать-то! Денег в стране навалом. А гарантии где? Кто гарантирует, что я не зря их тут расцеловывать начну?

Его толкали в бока, отпихивали в третий, четвёртый ряд, что-то шипели ему. Не помогло. Двое парней в серых костюмах спокойно вошли в ряды, как-то по-хитрому аккуратно взяли дядьку за кисти рук и он, морщась от боли, согнулся и так же медленно, синхронно с парнями вышел из толпы. И они увели его к одной из трёх «побед», еле видных из-за голых ещё кустов сквера в самом конце площади. Тишина стала почти тягостной. Перестали не то, что петь. Кашлять начали в кулак и сморкались приглушенно в платки. Так минут пятнадцать прошло.

И как радостный свист степного суслика, торчащего столбиком возле норки, вокруг которой не видно было врагов, прозвучал внезапно почти такой же тонкий, но резкий и громкий свисток паровоза, а после него сразу же длинный, густой и мрачный шипящий гудок. Тут же раздались равномерные «выдохи» пара из-под машинного отделения и паровоз с красной звездой над верхним буфером, с красными ободами на колёсах медленно простучал по стыкам рельсов и около шпальных костылей, да удалился ближе к тупику. А вот за ним из широких дверей вагонов теплушек, которых мы насчитали четырнадцать и которые ещё не все поместились на территории перрона, а остались сзади, штук пять, не меньше, торчали очень весёлые, молодые, торжественные лица. И было их – тьма тьмущая! Одни целинники сидели, свесив ноги, другие стояли над ними согнувшись, а на горбу у каждого кто-то обязательно примостился. Над этой пирамидой возвышались целинники стоящие, а между всеми ними тоже торчали довольные, пыльные, излучающие радость лица. Поезд остановился только минут через пять и сразу же складно заиграли два наших духовых оркестра. Они дудели «марш энтузиастов». Я его узнал моментально. Отец мой его на баяне разучивал полгода и потом каждый день обязательно играл вместе с другой музыкой. Вальсами, танго и фокстротами.

Когда отвизжали, отскрежетали тормозные колодки паровоза, нарушавшие

старания оркестров, сквозь бравые рулады марша стали большими группами вылетать на площадь первоцелинники. Минут через пятнадцать эшелон освободился полностью и оказалось, что приехавших на площади было намного больше, чем встречавших. Вот вся эта огромная толпа с двух сторон вдруг начала сначала оглушительно хлопать в ладоши, от чего многим из стоящих на тротуаре стало дурно. Аплодисменты рвались вверх и в стороны так звонко и мощно, что оркестрам играть дальше смысла не было. Хлопали долго и радостно. Две пожилые тётеньки рядом с нами заткнули уши и присели. Они что-то говорили друг другу, но ничего не слышали. Потом одна из них села на колени и её свернуло вправо, на локоть, а потом боком на землю. Один мужик и мы с Носом подняли её и отвели в сторону от шума, за угол жилого дома. У мужика с собой была бутылка лимонада. Он пальцами сорвал крышку, налил лимонад в ладонь и плеснул женщине в лицо. Она открыла глаза. Мужик ещё раз налил лимонад в огромную ладонь свою и поднёс тётке ко рту. Женщина судорожно хлебнула раза три и ей стало легче.

– Вы идите, спасибо вам! – сказала вторая. – Я побуду с ней. Сейчас ей лучше будет. Я знаю. Это не в первый раз. Нервы плохие. Учительница бывшая.

Мы постояли ещё пару минут и ушли.

А на площади уже перестали хлопать и кричали «ура!» Свирепо, заливисто и беспрерывно. Народ завёлся. Многие стали подпрыгивать и бросать вверх флажки, флаги и портреты в рамках. Целинники швыряли над собой кепки, косынки, майки и даже ботинки.

– Слушай, Чарли, – Жук потянул меня за руку.– Валить надо отсюда. Они сейчас озвереют и нас разорвут или затопчут. Они ж не в себе уже, ты глянь сам.

Внезапно сзади подбежал Жердь и нас обнял всех троих. Руки у него были длинные. Чуть короче, чем сам Жердь.

– Нашёл! – радовался он. – Думал, что вы убежали уже. Страшно?

– Ну, не шибко весело, – сказал я.

– А мне удалось прямо среди целинников потолкаться, – Жердь захохотал и покосился в сторону людей из эшелона. – Так они там все поголовно пьяные в зюзю! Ну, ничего. Сейчас митинг будет. Притихнут все. Начальство вон стоит. Наше и ихнее. Сейчас на грузовик ораторы полезут речи говорить. Потом, как братан мой узнал у мусоров на мотоцикле, целинники попьют пива, квасу, поедят в буфетах да с лотков, мороженого нажрутся, да и по грузовикам их распихают. Это грузовики из трёх совхозов. И вот неподалёку от совхозов этих эти ребятишки палаточные городки поставят. А там уже – как пойдет. Дальше братан сам ничего не знает.

Толпы начали смешиваться. Встречающие и первоцелинники кинулись здороваться за руки, обниматься, доставать из карманов бутылки и стаканы, пить и занюхивать рукавами. Снова песни зазвучали, смех возник, кто-то на гармошках и баянах зашумел в разных местах площади. Мы стояли, как я неожиданно заметил, уже не на тротуаре, а практически в середине толпы.

– Пацаны, вас на какой колхоз распределили? – потрепал меня по голове розовый от выпитого парень в тельнике и ворсистой кепке. – Айда к нам, в Кушмурун. Там, мне рассказали, рыбалка – мечта. На пустой крючок клюёт.

Мы отбежали в сторону, поближе к узкому промежутку, где на двух мотоциклах сидели только шестеро милиционеров, а вокруг них – никого. Можно было выскочить если начнется давка. Встречающие почти все пили с целинниками на равных. Кроме, конечно, старшеклассников. Те вроде стеснялись.

Наконец на грузовик с открытыми бортами, на красную ткань ступили начальники. Первый, кустанайский, наверное, взошел на трибуну, взял с неё здоровенную трубу, узкую с одной стороны и широкую как рупор патефона – с другой.

– Товарищи! – истошно завопил он и откашлялся. – Други вы мои родные! Долгожданные покорители целинных и залежных земель! От имени областного комитета нашей великой партии выражаю вам душевную благодарность за готовность к великому подвигу ради процветания нашей прекрасной страны – СССР! Ура!

Ну, откричали всей толпой это ура минут за десять. Потом начальник кустанайский долго нёс что-то непонятное, которое летало над массами, не западая в уши. Его сменило по очереди человек десять. И начальство от целинников и сами целинники, и кто-то из рабочих какого-то кустанайского завода. Все добросовестно заскучали, но в толпе потихоньку выпивали и обнимались. Без шума и нарушения торжественного момента.

А когда все выговорились и обкомовский представитель снова схватил трубу и истошно разрешил всем отдохнуть всем перед отправкой по местам трудовым целых полчаса. А потом, услышав милицейские свистки быстренько разобраться по своим машинам и – в добрый путь к великим трудовым свершениям!

Сели мы вчетвером на бордюр справа от вокзала и все полчаса наблюдали за тем, с каким усердием и с любовью народ местный и прибывший обмывают самый первый день покорения непокорных наших степей. Пили, ели, пели и танцевали искренне и самозабвенно. Тётки замучались пиво наливать и колбасу пилить для бутербродов в уличных буфетах.

– Вот они потом всё время так же пить и будут. Хрен остановятся. Целинники эти, – я поднялся и потянул за собой Жердя.

– Вы куда?– крикнул Нос.

– Чё, уходим, что ли? – без выражения спросил Жук.

– А чего сидеть? – я двинулся к тротуару. Жердь пошел рядом.

– Ну, основное-то посмотрели, послушали. Много народу приехало. Да ещё поди и не весь народ. Только самые первые. Сделают нашу степь раем на Земле, – ухмыльнулся Нос. – Если похмелятся и, конечно, отдохнут с недельку лёжа. Книжки тихонько почитают.

– Народу много, – заключил Жук. – Следом и трактора пригонят, комбайны, сеялки новые, Поселки начнут себе строить. Тогда, может, и выгорит чего. Это не я так думаю. Это вчера мне батя мой так сказал. Он, кстати, сегодняшний праздник встречи прямо один к одному описал! Не поверите!

– Шаман! – улыбнулся я. – Колдун твой батя. Пусть лучше наколдует, чтобы они в самом деле со степями справились. Ты передай ему.

– Скажу, конечно, – твердо пообещал Жук.

Мы щли медленно вниз по улице Ленина вдоль транспарантов, цветов бумажных на столбах и разноцветных ленточек, перекинутых прямо по проводу от столба к столбу. И было нам хорошо. От того, что увидели лично тех, кто и без целины замечательную нашу жизнь сделает еще прекраснее, когда степи наши распашут и урожаев добьются сказочных.

Мимо нас на хорошей скорости пролетели целых восемнадцать грузовиков. Кузова были набиты первоцелинниками, как коробок спичками, Но им было

здорово! Они пели, кидали на асфальт пустые бутылки, играли на гитарах и даже пробовали плясать там, где и голову повернуть было не просто. Улетало вниз к мосту через Тобол, а потом на три разных трассы сворачивало наше прекрасное будущее. Чужие люди, для которых с этих вот минут просторы наши необъятные станут и радостью, и горем, второй родиной и проклятьем.

Судьбой непростой, которую им посчастливилось или пришлось выбрать.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Уже теперь давно, в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, я сидел на берегу Тобола, перед тем как навсегда уехать с родины. На травяном присел откосе, под которым медленно, скручиваясь лениво в глотающие всё подряд воронки, уплывала раскрашенная водорослями тихая вода. Несло её в другие места и иное время. Пока доберётся вода до Ишима и исчезнет в нём вместе с именем своим – Тобол, другое уж будет время. Будущее. И что станет в этом будущем с раздробленной на капельки красивой и сильной рекой, которая не умерла, но стала жить чужой, не своей жизнью? Куда ещё останки её вольются? Где, когда, в какие не видные отсюда времена? Понятно было одно только – это уже будет не Тобол. Но я сидел и думал почему-то о том, что даже в виде отдельных струек и капель не приживется вода, пришедшая из прошлого, в чужом для неё времени. Так и будет течь она, незаметная, расчлененным Тоболом. Будет перетекать растрёпанный на капли Тобол в другие времена и реки, но всё равно останется собой, прошлым. И хоть каплей единственной, но будущее притащит его туда, где всегда кончается срок всего.

Чего я про Тобол вспомнил-то? Да случайно сейчас сравнил его с собой и сбывшейся жизнью в светлом будущем. Каким теперь принято считать не коммунизм, а наш как бы капитализм.

Вот уже 2020 год. Наверное, очередной мой год. Может, если повезёт, и не последний. Никому никогда никакие бесы или ангелы не назовут его срок. И это очень успокаивает. Свой восьмой десяток я живу спокойно и отдельно от всего. Ну, вдали от людей смешных, самовлюблённых, злых, жадных, хвастливых, глупых, не читающих книг, помешанных на деньгах, еде и отдыхе на каких-нибудь островах. И это, спасибо судьбе, удаётся пока.

Но я не могу никуда деться от нашего независимого государства, называющего себя модно – амбициозным. Мне некуда спрятаться от заботы государственной. Оно, государство, опекает меня так хватко, что выживать всё труднее становится. А от каждой новой государственной инициативы, брошенной в народ, уже всё труднее уворачиваться. А то и вообще невозможно. Страна рвётся в число лучших капиталистических. Её влекут глобальные и грандиозные придумки, на которые уходят и деньги, и честь с совестью, и самое дорогое – время. Машина крутится на полных оборотах, на ходу к мировому признанию, придавливая попутно и граждан своих. Но граждане не ропщут. Во-первых, боком выйдет. Во-вторых, чего роптать, когда везде есть всё и даже свободы столько, что и нести-то её уже рук не хватает. Нет, правда, у основной массы всего-навсего только маленькой малости – денег для нестыдного существования. Потому население и не особо радо тому, что повсюду есть всё, а страну родную скоро обязательно спесивый зарубеж зачислит себе в ровню. Грустно это всё.

А потому живу я душой и умом в прошлом. Живу прошлым. И повесть эту написал не о себе, хотя мелькаю в ней, а о той эпохе. Которая мне нравится больше. Не потому, что я старый и ностальгирую по молодости. А потому, что я не историк, не юрист и не экономист. И вспоминаю ту эпоху пятидесятых и семидесятых как обычный человек, который с удовольствием и счастливо жил, как должное воспринимал, что Казахская ССР не высасывает из него кровь, деньги, что она не разоряет человека, а, наоборот, бесплатно и умело учит уму-разуму, лечит и берет с него гроши жалкие за все услуги. А, главное, бережет людей своих и делает всё, чтобы народ не боялся будущего.

Сейчас лично мне будущего уже не надо. А тем, кто ещё растёт – никуда от будущего не денется. Может что-то изменится. Теоретически – есть возможность гуманистической метаморфозы. А пока лично мне их жаль. Детей своих, например, внуков. И чужих детей. И чужих внуков.

Им не во что верить. Потому, что сегодня всё почти – имитация. Призрак. Религия, плюющая на мораль. Успех, построенный на обмане и взятках. Богатство – коварный демон, уничтожающий в тебе совесть, достоинство и честь. Государство, которое как последний пьяница продаёт всё из дома и с себя

Мне проще, конечно. Я знаю, во что и в кого мне верить. Не в Бога, не в чудо, не в деньги.

Я верил и верю только в электричество.

И в своих.

Content

Станислав Малозёмов
Всю жизнь я верил только в электричество