Винко Мёдерндорфер

Кит на пляже

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

KIT NA PLAŽI

Copyright © Mladinska knjiga Založba, d.d., Ljubljana, 2018

© Сонькин В.В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Мальчики бегут, мы смотрим

– Мне кажется, нам надо сбежать из дома, – со вздохом сказала я после затянувшегося молчания. Мы уже давно с мрачным видом сидели на низкой каменной ограде, которая отделяет школьный двор от спортивной площадки.

Мальчики завершали третий круг из шести. Большинство наших одноклассников уже сильно отстало от группы самых крутых парней во всей школе – мальчиков из девятого «А». Только Алекс буквально наступал победителям на пятки. Парни из нашего восьмого «Б» ходили на физкультуру вместе с девятиклассниками, а у нас в это время занятий не было.

– Да, – повторила я, – мне кажется, нам надо сбежать из дома.

Опять никакой реакции не последовало, хотя я не сомневалась, что и Петра, и Барбка меня отлично слышали. Но они даже не пошевелились. Обе сидели, уставившись на беговую дорожку, где Алекс уже вышел вперёд и теперь на несколько метров обгонял всех остальных. Он взглянул в нашу сторону, улыбнулся – зубы у него были такие белые, что показалось, будто зажёгся прожектор, – и помахал мне рукой. Именно мне, хотя Петра и Барбка тоже помахали ему в ответ.

– Ну?! – произнесла я как можно громче, в смысле «вы вообще слышали, что я говорю?».

И опять ничего.

Мальчики бегут последний круг. Теперь мы смотрим им в спину. Господи, какие наши-то хлипкие. Я решила, что повторю и в третий раз:

– Нам надо сбежать из дома!

На этот раз Барбка (её зовут Барбара, но все говорят «Барбка») склонилась к своему телефону, который она никогда не выпускает из рук, и что-то быстро напечатала. Я закатила глаза, вытащила из кармана свой телефон и дождалась писка, а потом взглянула на экран. «Почему ты считаешь, что нам надо сбежать из дома?» Я хотела написать ответ, но мне показалось, что это уже какой-то идиотизм. Барбка сидит передо мной, опершись спиной о мои колени. Зачем посылать ей текст по телефону, если можно просто ответить?

Я ответила:

– Потому что дома скука смертная.

Барбка опять что-то написала, и мой телефон снова пискнул. «И у меня».

– Ну и чтоб родители немножко подёргались. Так, не всерьёз. Мы же далеко не уедем. Не знаю. До моря на поезде. Автостопом до побережья. И домой.

Барбка опять что-то набирает. Не буду отвечать. Поворачиваюсь к Петре:

– Петра, а ты что думаешь?

Не отвечает; не может оторвать взгляда от наших парней, которые бегут предпоследний круг. Я дёргаю её за ухо. Она только мычит в ответ, и всё. От парней её не оторвать. Особенно от Алекса, который уже обогнал всех девятиклассников. Теперь мы снова видим их лица: они бегут в нашу сторону. Алекс улыбается и смотрит на нас. На меня.

Мой телефон опять подаёт сигнал, но смотреть я не хочу. У Барбки странная манера: она очень мало говорит, только пишет сообщения. Недавно она даже нашей литераторше, в смысле учительнице словенского, которая вызвала её к доске, написала сообщение: «Простите, у меня болит живот». У той на столе завибрировал телефон. Литераторша – а она наша классная руководительница – вообще не поняла, что происходит, и сурово на всех посмотрела. У нас строгие правила: во время учёбы пользоваться телефонами и компьютерами нельзя. Но телефон опять зажужжал. Учительница посмотрела на Барбку, которая сидит на втором ряду, прямо за мной, и Барбка дёрнула головой: мол, это ваш телефон. Учительница взяла свой телефон со стола – у неё он допотопный, такой старый, что она могла бы его за большие деньги продать в политехнический музей, – прочитала сообщение, взглянула на Барбку и понимающе кивнула.

– Хорошо, Барбара, подготовься к следующему уроку.

На других уроках она бы так легко не отделалась. Но литераторша – наша классная, и к Барбке по неизвестной мне причине она относится очень благосклонно. Не понимаю, почему ей всё позволяют. На меня набрасываются моментально, даже если я ничего ужасного не делаю. Ну и конечно, как только литераторша положила свой доисторический телефон на стол, он запищал снова; Барбка ей написала: «Спасибо».

Вот ведь идиотизм.

Но все, видимо, уже привыкли, что Барбка не разговаривает, а пишет. Может, станет писательницей? Не знаю. Мне вообще-то не кажется, что тот, кто в школьные годы быстрее всех набирает сообщения, потом за это получит Нобелевскую премию по литературе. Но всё-таки – мало ли? «Уважаемая шведская Нобелевская академия, я должна открыть вам один секрет. Прежде чем написать все свои толстые романы, я многие годы тренировалась в телефоне. Что горячо рекомендую всем коллегам. Спасибо, спасибо».

Всё-таки ужасный идиотизм – общаться через экран телефона с человеком, который сидит прямо рядом с тобой.

– Ну так чего, Петра? Сбежим из дома? Пусть предки немножко понервничают? – спрашиваю я снова: не пропадать же хорошей идее.

В школе меня ценят за хорошие идеи. И мне надо поддерживать эту свою репутацию. Мы, правда, здесь только с осени: приехали в город, поселились в новом доме (об этом позже), но я уже завоевала всеобщее одобрение. Хотя ничего особенного из себя не представляю. Ну, в смысле, внешне. Из всех девчонок в классе я самая мелкая. Лицо у меня маленькое, вокруг носа – целое созвездие веснушек. Меня они раздражают, и я бы с радостью от них избавилась, но некоторые – даже парни – говорят, что веснушки очень симпатичные. Понятия не имею, так это или нет. Волосы у меня совершенно обыкновенные, каштановые и прямые; иногда они меня ужасно бесят. Тонкие такие, неинтересные. Петра мне предлагала покраситься в блондинку, как она, потому что на самом-то деле она тоже совершенно обыкновенная шатенка; но мне кажется, что это глупость. Петра ещё, в отличие от меня, всегда вызывающе одета. Мне кажется, она не очень понимает, какие цвета друг к другу подходят. У неё есть две старшие сестры, и она часто приходит в их одежде. И красится. Недавно пришла с накладными ресницами. Сказала, что от этого у неё глаза красивее. Я не крашусь. Не хочу. Зачем? По-моему, у меня и так красивые глаза, как у папы, карие и глубокие. Матьяж в бывшей школе мне так и сказал: «Ника, у тебя такие глубокие глаза». Мне ещё никто не говорил ничего такого. Что это было – признание в любви? Не знаю. Может быть. Мне вообще-то кажется, что парням я вполне нравлюсь. Они со мной с удовольствием общаются. Но не знаю, это чтобы я им помогла с математикой или физикой или потому, что они что-то во мне находят.

Короче, с популярностью у меня никаких проблем нет. В новой школе про меня тоже сразу все узнали. Меня знают, потому что я много раз придумывала разные интересные вещи. Кое за какие меня даже хвалили; за многие другие, конечно, нет. Когда я предложила, чтобы во Всемирный день защиты животных каждый принёс в школу какое-нибудь животное и всем показал, как плохо люди с ними обращаются, как много видов животных под угрозой исчезновения, классная руководительница отправила меня к директору. Правда, только после того, как кошка Петры её здорово оцарапала. Конечно, в классе оказалось больше всего кошек и собак, хотя я надеялась, что одноклассники проявят больше фантазии: не только ведь кошки и собаки – животные, есть ещё хомячки, мыши, крысы, мухи, гусеницы; вши, в конце концов, тоже животные… Я принесла свою крысу. Не серую длиннохвостую, а домашнюю лабораторную крысу, Rattus norvegicus. Свою белую крысочку по имени Филомена. Собственно, это из-за Филомены кошка Петры взбесилась и сильно оцарапала литераторшу, которая завопила и так яростно взмахнула руками, как будто участвует в олимпийских соревнованиях по баттерфляю. В результате она задела маленький стеклянный аквариум Барбки, в котором плавали три маленькие золотые рыбки. Он упал на пол и разбился. Рыбки полетели к доске. Кошки – ничего удивительного, такова природа кошек – тут же озверели. Они и так-то бесятся при виде золотых рыбок, это и по мультфильмам известно. Вслед за кошками занервничали собаки. Они залаяли так, как будто кто-то прямо у них перед носом рассыпал гору их любимого собачьего корма. Весь класс рванулся спасать золотых рыбок. Матевж достал полиэтиленовый пакет, наполнил его водой, я ловила рыбок под учительским столом, а Филомену выпустила, отчего психанул Йошко, бульдог Милана, и погнался за ней, а она побежала прямо на учительницу. А пол был мокрый, и наша классная, держась за оцарапанную руку, поскользнулась и грохнулась на задницу. Короче, цирк. Вряд ли стоит говорить, что я не успела поделиться с классом мыслями, которые подготовила по случаю Дня защиты животных. Он превратился в день балагана, как мне чуть позже в своём кабинете сообщил директор.

Но всё-таки не всё, что я предлагаю своему новому классу, кончается таким провалом. Например, я предложила меняться книгами и собрать классную библиотечку. Больше всего, естественно, оказалось моих книг; у некоторых одноклассников дома вообще нет книг, они же дорогие. За такую инициативу меня похвалили. Ещё я предложила, чтобы на окнах в нашем классе стояли не цветы, а что-нибудь экологически более осмысленное: фасоль, пшеница, помидоры. За это меня тоже похвалили, хотя не очень, потому что этот наш импровизированный огород пришлось, естественно, поливать, стены под окном всё время были мокрые, и с них начала сыпаться штукатурка. И так далее и тому подобное.

В «день балагана», как выразился директор, я поняла одну важную вещь. Я узнала истину о моих новых одноклассниках. Одновременно это знание касалось и всех людей вообще. А именно: любое животное, которое человек держит дома, каким-то образом отражает его самого, его сущность, если так можно выразиться. У меня, например, живёт лабораторная крыса – любознательная, упрямая, быстрая, выносливая. Это и мои свойства. Или вот Барбкины рыбки. Это же Барбка: тихая, как рыба, незаметная. Она часто с нами, но мы её практически не замечаем. Недавно мы набирали женскую команду по гандболу, и про неё просто-напросто забыли. Бегали как бешеные и кричали: «Одного игрока не хватает!» А она стояла в сторонке и ждала. Так получается: её мимоходом, не нарочно, не замечают. Как будто она сливается с фоном. Как, знаете, некоторые рыбы похожи на водоросли, чтобы их хищники не заметили. Скорее всего, она поэтому общается с миром при помощи сообщений. Телефон запищит, и мы все понимаем, что кто-то нам что-то сообщает. Взглянем на экран, и тогда Барбка нам скажет, о чём она думает. Ну скорее всего. Не знаю. Или вот Йошко, бульдог Милана. Они очень похожи. Оба неуклюжие. Милан и разговаривает неуклюже. Он часто как что-нибудь скажет, а потом сбивается, краснеет как рак и что-то бормочет… И так далее; по-моему, пока хватит.

– Петра! Так чего, сбежим из дома, пусть понервничают? – повторила я ещё раз.

Петра по-прежнему не сводит глаз с парней, которые бегут в нашу сторону. Наши одноклассники выглядят как живые мертвецы. Девятый «А» обогнал восьмой «Б» на полкруга. Но при этом наш Алекс обогнал своих бывших одноклассников. Теперь он смотрит на нас и смеётся. Ему приятно, что мы за ним наблюдаем. Вообще-то, не исключено, что он самый быстрый просто потому, что он старше всех. Он дважды оставался на второй год: в шестом классе и в восьмом. Школа его не очень интересует. На днях он мне говорил, что ждёт не дождётся, когда уже можно будет уйти из школы, и что ему всё равно, окончит он девятый класс или нет. В любом случае он пойдёт работать к отцу, на автомойку. У его отца их даже две: ручная и автоматическая. Алекс уже работает на ручной и одних чаевых собрал столько, что летом сможет купить мотоцикл. Он очень симпатичный. Некоторые девчонки даже говорят: красивый. Ну, может быть. Папа – а он у меня очень умный – говорит, что ум важнее красоты.

У Алекса тёмные волосы, довольно длинные; они ему всё время заслоняют глаза. И он постоянно смеётся. Даже когда ничего смешного не происходит. Наверное, потому что ему всё равно и потому что он, как бы сказать, простоват. Поэтому Петра вечно за ним увивается и вообще не видит, что Алекса она совершенно не интересует. Петра говорит, что будет парикмахершей. Не хозяйкой салона, – мама ей сказала, что это слишком сложно; просто хочет работать парикмахершей. Ей кажется, что это очень круто. Помоешь людям головы, немножко причешешь, одновременно слушая радио, и идёшь с девчонками в кафе. Я её спросила: «Петра, а ты в этом видишь смысл жизни?» А она на меня уставилась и ничего не ответила. Наверное, подумала: «Смысл жизни? А с чем его едят?» В общем, нет никакого смысла обсуждать с ними смысл жизни. А с Алексом мы подружились после первого же полугодия, когда у него в табеле уже стояли три двойки. Классная попросила меня помочь ему с математикой: у меня с ней никаких проблем нет; ну и ещё с химией и историей. Я не понимаю, почему некоторым людям не даётся математика и почему они ничего не понимают в химии. Милан меня тут спрашивал: как так у тебя одни пятёрки, если ты говоришь, что ничего не учишь? Я не понимаю, что на это можно ответить. Ну, в школе послушаю, дома немножко полистаю учебник, всё же так логично. И интересно.

Алекс в школу ходит без книг и тетрадок, но он сразу же радостно согласился со мной заниматься. Два раза в неделю мы с ним остаёмся после уроков примерно на час. Он совсем не такой тупой, каким притворяется. Сидит рядом со мной и быстро всё схватывает. После первой же недели дела с математикой у него улучшились. Классная меня похвалила. А Петра немножко ревновала. На биологии она мне шепнула, что Алекс умеет отлично целоваться. «Да? – сказала я. – А ты с ним уже целовалась или что?» Я нарочно сказала это громко, чтобы Птенец-географ тоже слышал. Учителя по географии мы зовем Птенец, потому что у него такая маленькая, коротко стриженная головка – натуральный птенец. А рот большой. Aquila chrysaetos. У птенцов беркута вот ровно такая голая голова и огромный клюв. Это прозвище, естественно, придумала я. У остальных такого воображения нет. Я предлагала одноклассникам придумать прозвища всем учителям – и мы их придумали. Я написала список и раздала всем. Потом, правда, список каким-то образом добрался до учителей, и мне опять пришлось идти к директору.

В общем, Петру я нарочно громко спросила: «А ты с ним уже целовалась или что?» – чтобы она покраснела и призналась: «Да нет, мне говорили».

А Птенец-географ сказал: «Ника! Не мешай работать».

Я вежливо улыбнулась и ответила:

– Простите, господин Пте… – и быстро исправилась: – Господин учитель.

Класс засмеялся. Птенец несколько удивился: почему вдруг все смеются? Он сказал:

– Да, ты знаешь географию лучше всех в классе, но всё равно у тебя нет права мешать остальным. Поняла?

Я кивнула.

– Конечно. Простите, господин… – и замолчала, как будто не знаю, как его назвать. Все снова засмеялись. – …Господин учитель.

– Ты что говорила? – спрашивает Петра, не отрывая взгляда от парней, которые бегут в нашу сторону.

– Я предлагала сбежать из дома, чтобы у родителей прибавилось седых волос. Мой отец за одну ночь точно поседеет, – говорю я со смехом: вспомнила, что он часто повторяет: «Доведёшь меня до седых волос».

Петра пожимает плечами.

– У меня папа лысый, – говорит она на полном серьёзе. Я закатываю глаза. Ужас какой, она всё понимает буквально.

На телефон опять приходит записка. Понятно, Барбка хочет со мной поговорить. У меня уже два непрочитанных сообщения. Открываю первое. Там написано: «Я бы тоже сбежала». Во втором: «Дома, наверное, вообще не заметят, что меня нет».

Парни уже совсем близко. Алекс ржёт и строит рожи. Ему остался последний круг. Он несколько раз подскакивает, как кенгуру. Выделывается. Хочет, чтобы мы поняли, как легко ему удалось всех обогнать. Петра встаёт; она сильно нервничает и думает, что Алекс смотрит именно на неё. Я тоже встаю. Барбка опять что-то набирает в телефоне. Я поднимаю руки и подпрыгиваю несколько раз: «Уа-а-а-а-а! Уа-а-а-а-а! Уа-а-а-а-а!» Я такое видела по телевизору; так скачут болельщики на матчах американского футбола. Алекс машет мне рукой. Петра, естественно, машет в ответ, как будто он ей махал. Алекс подпрыгивает ещё выше и снова машет. Прыгает он высоко, обе ноги в воздухе, как будто хочет помахать и руками, и ногами. При этом его длинные ноги слегка заплетаются, он машет руками, стараясь удержать равновесие, но земля и Ньютон хватают его за нос и притягивают вниз. Ноги у него сопротивляются, руки тоже, молотят воздух, как будто он хочет взлететь, но Алекс всё-таки грохается лицом вниз и проезжается носом по красно-жёлтому песку.

Траектория оказывается довольно длинной. Он никак не может остановиться. Пятки у него поднимаются всё выше и выше, а нос движется по земле. Наконец он всё-таки останавливается и в этом смешном положении замирает. Похож на страуса, который решил сунуть голову в песок и слишком поздно сообразил, что вообще-то стоит на скале.

Очень смешно.

Если бы не было так обидно.

И больно.

Скорая помощь

– А-а-а-а-а! – закричала Петра и закрыла рот ладонями, как парикмахерша в какой-нибудь британской комедии. Барбка быстро что-то набрала в телефоне, и мне тут же пришло сообщение. Позже, когда я посмотрела, что она мне писала, я прочитала: «Уй-й-й. Больно же».

– А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а! – орала Петра, а парни из девятого «А» злорадно перепрыгивали через своего бывшего одноклассника, который лежал на земле с высоко поднятой задницей. И вообще не шевелился. Лежал себе и лежал, как будто не мог поверить, что с ним случилось, как будто ждал, что плёнка станет крутиться в обратную сторону и, не упав, он победоносно добежит до финиша. Такое, конечно, бывает только в кино. Наши одноклассники перескакивали через Алекса, как будто это очередное препятствие на беговой дорожке. Никто ему не пытался помочь. Матевж даже засмеялся во весь голос. А с противоположного конца площадки к лежащему на земле Алексу медленно приближался Бочонок.

Бочонок – наш учитель физкультуры. Я думаю, объяснять, как он получил своё прозвище, нет необходимости. И кто его придумал – тоже не надо.

Я развернулась и побежала к школе, потому что вспомнила, что у входа на стене висит аптечка первой помощи. «В таких ситуациях важно сохранить присутствие духа, – много раз говорил мне папа. – Паника – это самый худший вариант развития событий». И я сохранила присутствие духа. Ворвалась в здание, открыла дверцу шкафчика, вытащила из аптечки вату, бинт, пузырёк с бактерицидным средством; и прежде чем Заяц, наш охранник, успел открыть рот (это прозвище я ему дала, потому что у него очень сильное косоглазие, и, разумеется, с тех пор никто его иначе не зовёт), я уже умчалась назад на спортплощадку.

Уперев руки в боки, Бочонок лениво прохаживался вокруг Алекса, а тот сидел на земле и держался за нос. Рядом стояли Петра и Барбка. Петра, разумеется, по-прежнему закрывала рот рукой, из-под которой доносилось: «А-а-а-а-а, а-а-а-а-а, а-а-а-а-а!» Барбка что-то с бешеной скоростью печатала в телефоне.

Я присела на корточки рядом с Алексом. Он посмотрел на меня страдающими глазами. Точно такой взгляд я в последний раз видела в зоопарке. Мы всей семьёй ходили в зоопарк; мне казалось, что это ужасная глупость, но папа и мама настаивали: «Мы же семья, а семья должна ходить в зоопарк». Они повторяли это всю дорогу и туда, и обратно. А на мой взгляд, выходило как-то по-дурацки. Шёл дождь. По-моему, хорошей погоды не было ни секунды, пока мы были в зоопарке. А в клетке с орангутанами на полу сидел маленький орангутанчик, у которого братец только что утащил банан. Ровно так же – беспомощно, бессильно, со слезами на глазах – посмотрел на меня Алекс, когда я присела рядом с ним с полными руками медицинских средств.

– Да ничего страшного, – заявил Бочонок. – Я говорил, на девочек не заглядываться, пока бежите, – и усмехнулся довольно злобно.

Я обработала Алексову рану. Бочонок издалека давал советы:

– Ещё немножко вокруг носа! Да, вот, вот так! Осторожно, а то спирт попадёт в глаза. Нет, нет, не надо бинтом, у него же голова не треснула. Только дезинфицируй. Да, парень, нос у тебя будет что надо. Кто ж в тебя такого влюбится? – изгалялся Бочонок.

Мальчики пошли переодеваться, оглядываясь на нас. Некоторые недобро улыбались.

– Чего смотрите? Никогда, что ли, не видели, чтобы человек пялился на девочек и навернулся? – крикнул им Бочонок.

Алекс осторожно пошевелился. Я взяла его за руку.

– Можешь встать? – спросила я.

– Можешь встать? – спросила Петра.

Алекс кивнул мне. Ему было неловко.

– Девочки! – воскликнул Бочонок. – Он же нос разбил, а ноги-то у него в порядке.

Папа всё время говорит, что на глупости не следует обращать внимания. Я не обратила внимания на ироническое замечание Бочонка.

– Я тебе помогу. Ты только скажи, – сказала я Алексу.

– Ты только скажи, – повторила Петра.

А Барбка на этот раз не послала ни одного сообщения. Только смотрела с глупым видом, держа телефон в руке. Скорее всего, она уже давно успела всем сообщить о случившемся.

– Господин учитель! – воскликнула я, пока мы медленно двигались в сторону школы, как раненые солдаты, которых отослали с фронта. – У меня идея!

Бочонок испуганно взглянул на меня.

– Давайте организуем краткий курс первой помощи!

Бочонок сглотнул и кивнул:

– Это можно.

– Прямо на следующей неделе, – сказала я. – Я могу подготовить план. Посмотрю в книгах и в Сети. Мы можем научиться перевязывать разные раны, открытые переломы, вывихи, обрабатывать ожоги…

– Ага, ага, – перебил он, – я подумаю.

– Нам бы это очень пригодилось. И интересно будет! Весь класс перевяжем. Можно сделать целую фотоинсталляцию. И фильм снять! – У меня разыгралась фантазия. Я уже видела фотографии перевязанных одноклассников. – Может быть, можно где-нибудь достать инвалидные кресла…

– Это всё отличные задумки, Ника. Но…

– Что «но»? – грозно спросила я.

– Вспомни, что было с Днём природы.

– Ну, прокол, – призналась я. – Но мы всё равно задумались о том, как плохо во всём мире обращаются с животными!

– Я подумаю, – повторил учитель и, обогнав меня, зашагал к школе. Мне кажется, он пытался от меня убежать.

Ужас, как учителя готовы придушить любую инициативу.

В спортзале мы помогли Алексу дойти до мужской раздевалки.

– Справлюсь, – ответил он на моё предложение помочь ему переодеться.

– И я, – сказала Петра, – и я могу помочь!

Барбка только кивала. Наверное, у неё нет Алексова номера, иначе она бы ему уже давно прислала кучу сообщений.

– Ну ладно, – сказала я, – мучайся сам. – Я точно знаю, что он отказался от помощи из-за Петры и Барбки. Если бы я была одна, он бы согласился, а так – только покраснел. – Мы классной скажем, что ты не придёшь на последний урок, потому что упал и расшибся.

– Расшибся, – повторила Петра.

– Упал, – к моему великому изумлению, сказала Барбка и посмотрела на Алекса, как будто впервые его видит. Ясно. Значит, Алекс и Барбке тоже нравится. Она бы не стала просто так тратить силы, чтобы открыть рот.

Мы отправились в класс. Все, конечно, уже знали, что произошло. Даже классная – наша литераторша – знала, потому что Барбка прислала ей целое письмо по телефону.

– Алекс пойдёт домой, – сказала я ей, – он в состоянии шока, а в таком состоянии невозможно сконцентрироваться на учёбе.

– Я в принципе согласна, – ответила учительница, – но у меня есть одно замечание. Можно я его выскажу, дорогая наша Ника?

Я кивнула.

– Конечно можно, уважаемая госпожа учительница. – Если она хочет иронизировать, почему бы и мне не ответить тем же.

– Я просто думаю, – сказала она, – что это я должна была разрешить Алексу отправиться домой. А не ты.

– Уважаемая госпожа учительница, – сказала я, – Алекс получил травму, но домой он должен пойти не из-за физической, а из-за психологической травмы…

– Садись.

– Любая травма – это шок. Стресс. Можно вообще-то провести об этом целое занятие, если…

– Садись, говорю! – настойчиво повторила учительница и даже направила на меня указательный палец.

Поскольку более умный и более терпеливый должен уступить, как говорит папа, я пошла и села на своё место.

За этим последовала скука смертная. Мы разбирали домашнее чтение – «Маленького принца» Экзюпери и «Чайку по имени Джонатан Ливингстон» Баха. Не композитора, а Ричарда Баха, американского писателя. Когда мне было четыре года, папа читал мне обе эти книги. «Маленького принца» по-французски, а «Чайку» по-английски. В первом классе это были мои любимые книги. А теперь мне надо делать вид, будто я обе истории слышу в первый раз.

– Отлично, Ника, – время от времени повторяла наша классная, – ты очень хорошо знаешь эти книги, но, пожалуйста, дай другим возможность немножко подумать.

Короче, последний урок был невероятно скучный. Потом мы отправились домой: я, Петра, Барбка, Милан и Матевж. Нам всем по пути. Они как-то ко мне приклеились. Мне кажется, они ко мне очень хорошо относятся. Когда осенью я пришла в их класс, меня приняли очень радушно.

В класс я пришла одна. Мама с папой в первый день хотели так или иначе меня проводить. Сначала они вообще намеревались прийти всей семьёй, но от этого я их, слава богу, отговорила. В конце концов мама осталась в машине, а папа дошёл со мной до актового зала, где я представилась классной руководительнице. Она сказала мне, где класс, и я сразу туда отправилась. А папа остался с ней поговорить. Когда я вошла в класс, они все на меня уставились. Я поздоровалась по-французски. Не знаю почему; мне показалось, что так будет прикольно. Я сказала им: «Je suis votre nouveau camarade de classe». Они ничего не поняли, только Барбка пробормотала: «Француженка». Все изумлённо на неё посмотрели. Я подумала: это потому, что она самая умная (что правда), но на самом деле они были изумлены, что она вообще что-то сказала.

– Dites-moi, s’il vous plaît, où puis-je m’asseoir? – спросила я, уже совсем их запутав; при этом я пыталась продемонстрировать, что имею в виду. Я показала на себя, потом на парту, потом опять на себя (и слегка присела) и ещё раз на себя. Они глядели на меня с диковатым видом. Алекс даже сказал: «Кажется, она хочет в туалет», остальные только удивлённо кивали. Я ещё раз повторила все движения и нарочно несколько усложнила свою пантомиму. Они пришли в полное замешательство. «Может, она хочет танцевать?» – «Нет, она собирается у нас тут подмести пол». – «Нет-нет, спрашивает, где она оказалась и где автобусная остановка. Я бы её с удовольствием куда-нибудь отправила». – «Может, она из Африки?» – «Чего это из Африки?» Их спасла наша классная, которая вошла в кабинет и представила меня:

– Это ваша новая одноклассница, Ника.

Матевж сказал:

– Мы уже в курсе, ага. Француженка.

– Как мы с ней будем общаться? – спросила Петра. – Я вообще не знаю французского.

Классная руководительница удивлённо на меня посмотрела. Я рассмеялась и сказала, что немножко пошутила. Сначала они рассердились, но потом тоже стали смеяться. Мне пришлось им рассказать, откуда я знаю французский, что папа – участник программы ООН по охране природы и работал в Париже, что за два года я там всё выучила. Что теперь мы тут, и всё très bien. Было очень весело. Только классная улыбалась как-то мрачновато.

Так что я подружилась с одноклассниками в первый же день. По дороге из школы меня сопровождало человек десять. Алекс, Барбка, Петра, конечно, и ещё Матевж и Милан…

– Дашь мне телефон? Пожалуйста, – попросила Барбка. Это было первое предложение, с которым она ко мне обратилась. И чуть ли не последнее. По крайней мере, такое развернутое. Даже два предложения, а не одно! Все очень удивились. С этого дня вот уже восемь месяцев я регулярно получаю от неё сообщения. В первый же день телефон у меня стал постоянно пищать. Папа удивился: «У тебя какой-то ухажёр новый?» Барбку интересовало всё. Сколько времени мы провели во Франции. Что я делаю в следующие выходные. Как выглядит Эйфелева башня. Была ли я там на самом верху. И как оно. Есть ли облака вокруг. И правда ли, что наверху постоянно идёт дождь, а в башню всё время ударяют молнии.

Теперь из школы мы обычно ходим втроём или вчетвером. Алекс тоже ходит с нами. Но часто мы с Алексом идём до дома вдвоём. Он не живёт в моем районе, но настаивает, что часть пути ему надо пройти со мной. Это когда после школы я ему помогаю с математикой и химией. Или с историей. Когда я объясняю ему, почему началась Вторая мировая война, он не смотрит на меня и вообще не слушает. Потом мы идём домой. Он бы с удовольствием проводил меня прямо до дверей, но я всегда его отправляю обратно немного раньше. Обычно я ссылаюсь на какую-нибудь внеклассную работу, которой у меня и правда довольно много, несколько раз в неделю что-нибудь бывает. Я хожу на немецкий, на испанский, на йогу… Иногда мне нужен автобус. Мы вместе ждём его в центре города. Потом я захожу в салон, и, когда двери закрываются, я смотрю на Алекса в окно. Он стоит на остановке, волосы заслоняют ему глаза. Иногда он их отпихивает ладонью, иногда нет. Я смотрю на него и читаю по губам: «Почему ты не даёшь мне проводить тебя до дома?» Я делаю вид, что не слышу и не понимаю. Я киваю ему; он повторяет, стараясь артикулировать как можно чётче: «Почему ты не даёшь мне проводить тебя до дома?» Автобус отъезжает. Я вижу, что он глядит мне вслед. Как тот маленький орангутанчик, у которого брат украл банан.

Домой

Вместе с Петрой, Барбкой, Миланом и Матевжем мы медленно бредём по направлению к моему дому.

– Ника, – говорит Петра, – я до сих пор не могу прийти в себя! Столько всего произошло!

– Что такого произошло? – отвечаю я. – Ничего особенного. День как день.

Петра останавливается и смотрит на меня с изумлением.

– А ты кровь видела?

Барбка, которая всегда идёт на пару шагов позади, кивает.

– Ну и что? – говорю я. – Кровь как кровь.

Матевж меня поддерживает.

– Ничего особенного, – говорит он. – У меня каждую неделю бывает не меньше двух носовых кровотечений. Зачем из этого балаган устраивать?

Петра не унимается.

– Но он же упал! Грохнулся! Никогда ещё не видела, чтобы человек так грохнулся! Он мог бы вообще разбиться. Он и разбился. Ужас, крови-то сколько было.

– Бред какой, – отвечаю я и иду дальше. Они, все четверо, следуют за мной. – Немножко носом проехался, вот и всё.

– Ну да, – снова соглашается Матевж, – немножко проехался. Вы бы меня видели, когда у меня кровь течёт из носа. Всё вокруг залито! А это ерунда. Я же видел. Ну, немножко проехался носом по дорожке. Так ему и надо. Всех обогнать хотел любой ценой.

– А тебе завидно, – говорит Петра, – потому что ты всегда приходишь последним. И тебе обидно.

– Ничего мне не завидно. Просто не рою землю носом, чтобы кому-то там понравиться. Всё, я пошёл, пока, – раздражённо говорит он.

– Подожди, – я хватаю его за рукав.

– Да пусть отправляется! – фыркает Петра.

– Давай до перекрёстка. Нам всё равно по пути, – примирительно говорю я Матевжу.

– Да он не так сильно упал, – внезапно говорит Милан; он известен тем, что постоянно что-нибудь лепит, вообще не подумав, а когда понимает, что сморозил ужасную глупость, ему становится очень стыдно. – Мог бы удариться виском и помереть, тогда у нас бы уроки отменили. – На это крайне сомнительное замечание никто не реагирует. Милан умолкает, а через некоторое время бормочет: – Ну, я ничего такого не имел в виду…

На перекрёстке мы останавливаемся, потом бежим на другую сторону улицы. Барбка по-прежнему отстаёт на несколько шагов и постоянно что-то пишет в телефоне. Кому-то подробно описывает сегодняшние события, не иначе. Петра не может удержаться и ещё несколько раз повторяет:

– Ну и день! Вот это день!

Мне это слегка надоедает.

– Да ничего особенного не произошло. Алекс упал, вот и всё. А вы обе, – я мотаю головой в сторону Барбки, – стояли, как курицы, одна я и понимала, что надо сделать.

Матевж кивает:

– Это точно. Только Ника знала, что надо делать.

– Я очень беспокоилась! – восклицает Петра. – Он бы мог сломать ногу, руку, остался бы хромым, всю жизнь ездил на инвалидной коляске. Я не знала, что подумать. Ужас. Я больше всего боялась за Алекса. Мне это было важнее, чем всем.

«Нет смысла, – думаю я, – нет никакого смысла препираться с расстроенной маленькой девочкой-подростком». Так всегда говорит мама, когда она со мной не согласна. Она говорит, что я – расстроенная девочка-подросток. Хотя обычно я права. Нет, вообще-то я всегда права. Вот точно то же самое я чувствую, когда говорю с Петрой. Как будто я намного старше. Хотя вообще-то я младше. Я младше всех в классе, потому что во Франции я пропустила второй класс средней школы. Я и так всё знала, и мне было невероятно скучно; учительница в конце концов предложила отправить меня в третий класс. Я там и осталась. С Петрой и Барбкой и с другими девчонками я часто оказываюсь на месте собственной мамы.

– Я схожу его навестить, – внезапно говорит Петра.

– И я, – раздаётся у меня за спиной. Невероятно! Барбка подала голос. Мы все обернулись на неё посмотреть. Она покраснела, снова уставилась в телефон и стала там что-то с дикой скоростью набирать.

– А я не пойду, – говорю я.

– Так ты не знаешь, где он живёт. А я знаю. На восьмом этаже. В первом доме у дороги, рядом с супермаркетом, – говорит Петра, уставившись на меня. Она надулась, как будто готовится к жёсткому спору. – Я знаю, где автомойка его отца. Туда тоже могу к нему сходить, если захочу.

– Не надо мне к нему домой, – спокойно говорю я, – потому что я ему несколько раз в неделю помогаю с математикой и химией. Мы в классе вдвоём, больше никого, – злобно добавляю я.

Петра заливается краской; за секунду она становится неотличима от помидора. Слов у неё не осталось; ещё чуть-чуть, и из носа и ушей у неё пойдёт пар, так она раскалилась.

– Но в чём проблема-то? – добавляю я с той же натянутой улыбкой. – Пойди навести его, если хочешь.

И иду дальше через площадь. Они вчетвером шлёпают за мной. Петра думает, что бы мне ответить. Барбка, разумеется, лихорадочно пишет что-то в телефоне. Матевж идёт рядом со мной; я не смотрю в его сторону, но чувствую, что он хихикает: Петра со своей страстью к Алексу его страшно раздражает. А Милан раздумывает, что бы ему такого умного сказать, чтобы не сесть в лужу. Он тоже ревнует всех к Алексу, потому что девочки на него обращают намного больше внимания, чем на всех остальных парней в классе. В зоомагазине он купил для своего бульдога Йошко резиновую куклу – чтобы тот точил об неё зубы – и, разумеется, назвал её Алекс. Легко себе представляю, как он с наслаждением говорит своему псу: «Ну что, погрызешь Алекса немножко? Чуть-чуть? Давай, давай, хороший мой пёсик».

– Мне ещё рано домой, – говорит Петра.

– Мне тоже, – говорит Милан. – Йошко сегодня с папой будет гулять, он раньше с работы приходит.

– Можно ко мне, – говорит Петра. – Или к Барбке. У неё комната большая. – Она оборачивается к Барбке; та кивает.

Мы идём дальше.

Все молчат. Полная тишина. Я отлично знаю, что за этим последует. Думаю, как мне на этот раз выкрутиться.

Разумеется, происходит то, чего я и ждала.

– Ника! – восклицает Петра. При этом она вообще на меня не смотрит. Говорит куда-то в воздух. Уставившись в красный круг светофора, перед которым мы стоим. И продолжает как бы невзначай: – Ты же ещё ближе живёшь. У вас ведь дом где-то недалеко от гимназии, в смысле, под крепостью?

Я киваю.

– Я посмотрела на гугл-картах. Розманова улица. Это же под крепостью. Там только отдельные дома, многоэтажных нет. А номера не знаю. Розманова ведь, правильно? – спрашивает она, ожидая, что я доверю ей хотя бы номер нашего дома.

Я ничего не говорю. Только киваю.

Зажигается зелёный свет. Пешеходы могут идти. Я перехожу дорогу. Может, теперь уже отстанет, думаю я. Точнее, надеюсь. Когда Петра что-нибудь решит, она уже не отвяжется. Матевж, Милан и Барбка тоже вопросительно смотрят на меня. Барбка даже про свой телефон как будто забыла. Смотрит на меня и спрашивает глазами то, что она мне уже тысячу раз написала в сообщениях: «А где ты живёшь? Можно к тебе?» Я-то у неё уже несколько раз была. У неё комната огромная. Когда Барбкин папа съехал, мама уступила ей спальню, а сама переместилась в её кабинет. Так что у Барбки самая большая комната в квартире. Они живут в многоэтажке. Этот дом виден из нашего сада. У Петры дома я тоже была. На дне рождения. У них очень маленькая квартира. У Петры две старшие сестры, и они все втроём спят в одной комнате. Но всё равно было отлично. Нас столько набилось в комнату, что если кто-то шёл в туалет, то всем приходилось сдвигаться, чтобы его пропустить. Мы пили лимонад и ели печенье. Отличный был день рождения. Только Петра была не в духе. Это было осенью, и я тогда ещё не поняла, что она не в духе, потому что Алекс не пришёл. Обещал и не пришёл.

– Может, пойдём к тебе? – спрашивает наконец Петра.

– Ага, – отвечаю я, – можно, ага. – И ускоряю шаг. Петра останавливается. Остальные тоже останавливаются, не идут за мной.

Я спиной чувствую их взгляд. Останавливаюсь и поворачиваюсь к ним.

– Ну так что?

– Ты сказала «можно», – говорит Петра.

– Ага, сказала.

– Можно, – снова повторяет Петра, – но не пойдём, так?

Я киваю.

– Не сегодня.

– Ты всегда так говоришь, – усмехается Петра. Меня это, конечно, ужасно злит.

– Сегодня не пойдём, потому что через полчаса у меня фортепиано, а вечером урок испанского.

– Вечно у тебя что-то, – бормочет Матевж и обгоняет меня.

– Я тоже пойду домой, – решает Милан. – Пойду погуляю с Йошко подольше, а то он опять описает мамин ковер. – И тут же краснеет как рак. Опять сказал что-то, чего говорить не стоило, – так ему кажется.

Петра и Барбка тоже идут дальше и мирно проходят мимо меня.

– Мне вот интересно, – говорит Петра Барбке, поравнявшись со мной, – правда ли у них есть дом и сад.

– Э, погоди! – Я немножко бешусь. – Это вообще что значит? – Хватаю Петру за плечо. – Думаешь, я вру?

Петра кивает.

– Ты нас никогда не зовёшь к себе. Мы тебя звали, а ты нас – ни разу. Даже до дома тебя нельзя проводить. Мы вообще не знаем, какой из домов на Розмановой ваш.

– Так у меня занятия…

Барбка смотрит на Петру и кивает ей: мол, это правда.

– Фоно. Йога. Немецкий.

– Знаем, знаем. Ты самая крутая, – морщит нос Петра и продолжает путь. – Пойду домой. Сёстры до вечера не придут, я могу немного побыть одна в комнате.

И снова некоторое время мы идём все вместе. Мы уже в опасной близости от моей улицы. Я точно знаю, что у Петры на уме. Милан тоже время от времени оглядывается на меня. Хотят меня проводить до дома. Всем по пути. Поэтому я быстро говорю:

– Ну пока! Я пошла на фоно. – И разворачиваюсь в другую сторону.

– А ты сначала домой не идёшь? – кричит мне в спину Милан.

– Розманова же там! – вопит Петра. – Какой дом ваш?

– В другой раз, – кричу я в ответ, – я спешу! – И торопливо направляюсь обратно, потом перебегаю дорогу и между домами дохожу до парка на берегу реки. Там останавливаюсь. Оглядываюсь: не бросились ли они за мной? Никого нет. Пошли, видимо, все по домам. Уф! Они же не отстанут, захотят посмотреть, где я живу. Зря я им назвала улицу. Сначала я упоминала только район. Как-то удавалось выкрутиться. Накануне Нового года разгорелся спор. В нём участвовали и Алекс, и остальные. Мы говорили о музыке. Они понятия не имели, что такое джаз. «Что-то мрачное», – сказал Матевж. Я им воодушевлённо объяснила, что это за музыка. У папы дома огромная коллекция джазовых компакт-дисков. Он обожает джазменов-саксофонистов. Они на меня уставились, а я так увлеклась, что не заметила, как мы свернули уже на нашу улицу. «А ты не на этой улице живёшь»? – спросил Матевж. Я выкрутилась так же, как и сегодня: «Ой, я же опоздаю на занятия по лепке!» Повернулась и убежала.

Запищал телефон. Пришло сообщение. Разумеется, Барбка. «Ты собираешься сбежать из дома?»

Я написала ей в ответ: «Было бы прикольно».

Я почти ещё не успела нажать «Отправить», а телефон опять запищал. Барбка реально печатает быстрее, чем думает. «Меня это, пожалуй, тоже интересует».

Я ответила: «Завтра. Щас у меня фоно».

И это правда. Очень скоро. Я же не вру! Воображение у меня есть, иногда я про что-нибудь не говорю, иногда опускаю какую-нибудь мелочь. Но не вру. Этому меня научил папа. «Главное жизненное правило – не врать». Впрочем, папа всегда после этих мудрых мыслей подмигивает и добавляет: «Если только нет суровой необходимости».

Из дома на музыку

Как какой-нибудь вор, я пробираюсь к своей улице. Оглядываюсь по сторонам: вдруг на каком-нибудь углу стоят и болтают мои одноклассники? Но их нет. Отлично! Мне прямо сейчас совершенно не нужно, чтобы они припёрлись к моему дому, тем более в нашу квартиру или в мою комнату.

Наша улица петляет у подножия крепостного холма. В конце несколько многоэтажек, а к холму лепятся небольшие домики и старинные виллы. На тротуарах вдоль односторонней улицы растут деревья – чинары, Platanus orientalis.

Я звоню в звонок. Так быстрее. Пока найду ключи, обычно кто-нибудь уже откроет. Ключи у меня всегда лежат на самом дне рюкзака, это безопаснее всего. Я не теряю вещи так, как мама, но ключи несколько раз уже пропадали. Поэтому ключи в школе я прячу поглубже. Звоню ещё раз и поднимаю лицо к чёрному «божьему оку» – оно установлено под стеклянным колпаком у входа в сад. Я преувеличенно улыбаюсь во весь рот и машу рукой, как какой-нибудь морской котик. Когда мы покупали дом, камеры наблюдения уже были установлены. Дверь дребезжит и открывается. Я вхожу во двор. Папа дома. Я вижу его машину у гаража. Это значит, что он пришёл ненадолго, вечером у него ещё какая-нибудь встреча. Если бы ему не нужно было уходить, он бы поставил свою машину в гараж, рядом с маминой. Я прыгаю через ступеньку и влетаю в дверь, которая как раз открывается мне навстречу. Наша Бреда идёт домой.

– У тебя сегодня нет музыки? – спрашивает она.

– Есть, – отвечаю я и пролетаю мимо неё в дом, – через пятнадцать минут.

Бреда – наша домработница. Она помогает маме с домашними делами: готовкой, уборкой и так далее. Это так называется – «помогает», на самом деле она всё сама делает. У мамы не хватает на это нервов. Она так и говорит: «У меня нервы, поэтому Бреда мне помогает». Так она говорит гостям и друзьям. Бреда приходит каждый день. Кроме суббот и воскресений: по выходным она ездит домой помогать своей маме. Они живут в деревне; Бреда это ненавидит, она мне так и сказала: «Ни за что бы не осталась в деревне», но всё равно ездит туда каждую неделю. Бреда отличная. Она искусствовед по образованию. Но настоящую работу найти никак не может. Некоторое время она водила такси, а теперь вот работает в нашей семье. Папа пообещал ей, что поможет найти работу.

– В холодильнике твоя любимая еда…

– Картофельные тефтели! – кричу я с искренним воодушевлением.

Бреда кивает.

– Пусть их мама бросит в кипяток. А соус я оставила в микроволновке.

Я обнимаю Бреду; она на мгновение прижимает меня к себе.

– Всё, я пошла, – говорит она, – времени мало. А у тебя фортепиано и ещё испанский в семь.

– Да-да. Пока! – И я убегаю вглубь дома.

Картофельные тефтели – это как ньокки, только чуть потвёрже. Бреду их научила готовить её мама. Я их обожаю. По-простому их ещё называют люлеки; моему папе это слово кажется дико смешным. «Опять у нас люлеки на обед», – говорит он и ржёт как конь. Мама этого стесняется и постоянно ему говорит: «Марьян, перестань. Не делай так при детях». Тогда папа смотрит на меня так, как только он умеет: хмурит брови и глядит из-под них. И тогда мы хохочем оба, пока мама из протеста не встаёт и не уходит к себе в комнату.

– Я дома! – кричу я на весь коридор.

Из кабинета – он находится в конце коридора – выходит папа. Дверь в его комнату всегда открыта. Там у него книги и компьютеры. Он снимает очки:

– У тебя, что ли, нет музыки?

– Я только ноты возьму! – кричу я и бегу наверх по ступенькам.

– Мама в зале, – кричит мне вслед папа, – поздоровайся с ней.

«Мама в зале!» Жуть какая. Мы называем гостиную «зал». Маме так нравится, а папа ей не противоречит. Во Франции у нас правда был зал – огромная комната с длинным столом посредине. Под этим столом я играла, когда была ещё маленькая. Комната была как целый город. А тут совершенно обыкновенная, довольно просторная гостиная.

На втором этаже я врываюсь в свою комнату, швыряю сумку на кровать и закрываю за собой дверь. Надеюсь, меня не станут пилить. Времени почти не осталось! Преподаватель взбесится, если я опоздаю. А я вообще не занималась. Лучше не пойти. Но нельзя: папа расстроится. Где мои ноты?.. Я прыгаю к пианино. Пианино – идеальное хранилище всяких тряпок. Рояль у нас внизу. В так называемом зале. Мама когда-то очень хорошо играла. Но я никогда не слышала. Хотя, мне кажется, когда я была ещё совсем маленькая, она на нём играла. Брала меня на руки, и мы вместе нажимали на клавиши. Может, они мне об этом рассказывали. Иногда про истории из детства мне непонятно, происходили они на самом деле или мне только кажется. Папа мне много раз говорил, что, когда я была грудным ребёнком, я больше всего любила сидеть у мамы на коленях и «этими вот крошечными ручками» – так он говорит – нажимать на клавиши. И мне в конце концов стало казаться, что так оно и было. Я сказала: «Папа, а почему у нас нет никаких фотографий этого дивного зрелища? У нас тысячи фоток. Ты меня фотографировал, когда мне исполнился год, и потом ещё каждые десять минут; почему нет этих вот фотографий самой юной пианистки на свете?» Папа только кивает: «Может, где и есть. Надо поискать». Папа настоящий фанат фотографирования. Ну, был до недавнего времени. Сейчас поменьше.

Я сбрасываю с пианино гору одежды. Ищу ноты. Мазурки Шопена… Преподавателю кажется, что мне страшно подходят мазурки. «Это твой характер, твоя сущность. Ты подвижная и в то же время печальная девочка. Как мазурка». Врезать бы ему!

Я оборачиваюсь к двери: в тишине кто-то постучался. Ручка шевелится. Хочет внутрь, в мою комнату.

– У меня нет времени! – кричу я. – Уходи!

Нажимает на ручку, отпускает. Теперь будет там ещё стоять некоторое время.

– У меня нет времени! – снова кричу я; прямо на самом деле кричу. Теперь уж точно уйдёт.

Из-под одежды я наконец вытаскиваю ноты. Мазурка, опус четырнадцать, номер четыре. Я не репетировала. Ох, преподаватель меня убьёт.

Я достаю из шкафа сумку, которую использую только для внеклассных занятий, пихаю в неё ноты, роюсь на столе, нахожу там учебник испанского, его тоже бросаю в сумку, смотрю на часы – чёрт!!! – и бегу вниз, прямо через мамин зал на кухню.

– Есть будешь? – слышу я её голос. Когда я открываю холодильник, она уже стоит у меня за спиной.

– Некогда, – говорю я, – только яблоко возьму. – И закрываю холодильник.

– Ты в школе ела?

Киваю, думая: «Да тебе на самом-то деле неинтересно». Беру яблоко с кухонного стола и кусаю его. Мама стоит, прислонившись к дверному косяку. Сегодня на ней синий костюм. Давно его не надевала. Обычно она вся в чёрном.

– Тебе идёт, – скороговоркой замечаю я.

– Что? – Она опускает глаза, смотрит на свою одежду. – Правда? Спасибо.

– Здорово, что ты не всё время в чёрном, – говорю я сквозь набитый рот; яблочный сок просачивается между губ и течёт по подбородку. – Хорошо, что хоть иногда в синем.

– Опять издеваешься, – говорит она, пока я тороплюсь мимо неё, сквозь зал по направлению к выходу. Папа стоит в холле.

– Тебя отвезти? – спрашивает он.

– Нет, я на велосипеде! – И захлопываю за собой дверь.

За роялем

Я сразу же пожалела, что решила ехать на велосипеде. Меня продуло аж до костей. Пальцы замёрзли страшно. Преподаватель меня ждал. Когда я вошла, он выразительно посмотрел на часы. Я опоздала всего на пару минут. Ну и фрукт. Ничего не сказал в ответ на моё «здрасьте». Вообще ничего. Невоспитанный пожилой дядька. Кивнул мне в сторону банкетки, скрестил ноги и уставился на клавиши.

– Здрасьте! – повторила я. Надо его приучать к приличному поведению. Положила сумку на стол и вытащила Шопена. – Руки у меня задубели от холода. Я на велике приехала.

Теперь он на меня наконец посмотрел.

– И что, хочешь, чтобы я тебе согрел пальцы?

– Не, я уж лучше сама, – говорю я ему с улыбкой. Не с любезной улыбкой, а с деланной. Так, что видны зубы. Нечто среднее между улыбкой и «катись, старик». Подношу пальцы к губам и дышу на них.

Он опять показывает движением головы на банкетку и говорит:

– Мазурка, опус семнадцать, номер четыре. Поехали.

Сажусь рядом с ним. Банкетка скрипит. Ноты ставлю на пюпитр над клавиатурой.

– Давай я, – говорит он, – а ты ещё подыши на пальцы. Лучше будешь играть. – И, потеснив меня, протягивает руку к нотной тетради, открывает страницу с мазуркой номер четыре. У него ещё парфюм какой-то чудной. Что-то среднее между лимоном и подгнившими фиалками. Потом ещё меня покровительственно треплет по плечу. Дразнится. Издевается. Это меня больше всего в нём раздражает. Держит меня за ребёнка. Как будто я первоклассница. Такая поза защитника. Ненавижу.

– Если пальчики согрелись, – говорит он и смотрит на меня, – давай, вперёд.

Я опускаю руки на клавиши и начинаю.

Хороший этот Шопен, ничего не скажешь, но никак не выходит. Останавливаюсь. Ноты не складываются в мелодию. Мазурка сначала медленная, потом становится всё более динамичной. Я слишком сосредоточена на нотах и пальцах, чтобы из этого получилась музыка.

– Не занималась, – говорит он.

– Не-а, – сознаюсь я. – Времени не было.

– Жалко. Красивая мазурка. На тебя похожая.

– Что вы имеете в виду?

– А мы разве не договорились, что будем на «ты»?

Не могу я ему тыкать. Он старый, как дуб. И ещё парфюмом душится. Парфюм только старики используют. Алекс никогда ничем не душится. Хотя какой-нибудь дезодорант ему бы не помешал. Он всю вторую половину дня проводит на отцовской автомойке и к вечеру так устаёт – это он сам так говорит, – что падает в кровать и вообще не принимает душ. А утром сразу в школу. Так что какой-нибудь дезодорант не помешал бы.

Но Алекс просто пахнет. А парфюмы реально воняют. Это для стариков.

– Что ты имеешь в виду? – через силу говорю я.

Преподаватель вздыхает, поднимает голову и смотрит в стену над инструментом.

– В шопеновских мазурках есть тайна. Они лёгкие, но за этой лёгкостью скрывается какая-то тоска. Понимаешь?

Я киваю.

– Ну ладно. К следующему разу выучи всё.

– Да там двадцать страниц! – возмущаюсь я. – К следующей неделе у меня не хватит времени…

– Мы только в следующем месяце теперь увидимся, – говорит он и встаёт.

– Почему?

– У меня экзамены. Надо заниматься, чтобы закончить в следующем году.

– А у тебя ещё нет диплома? – спрашиваю я его. Причём нарочно. Я знаю, что он ещё студент, но всё равно спрашиваю; его это раздражает.

– Ещё нет, – лаконично отвечает он. – В следующем году. К двадцати двум годам буду дипломированный академический музыкант.

Хвастается. Это особенно противно.

– Отлично, – говорю я. – Меня до сих пор учил преподаватель, у которого вообще нет диплома.

– Ну хватит издеваться, – говорит он. – Упражняйся побольше. Ты способная. У меня ещё никогда не было ученика, который вообще не занимался бы, а играл всё равно неплохо.

– Ну что поделать, я гений, – скромно признаю я. – Моцартина, так сказать.

– Ну всё-таки не настолько. Не зазнавайся.

– У меня хороший учитель, – говорю я. – По крайней мере, по части хвастовства.

Он делает вид, что не услышал. Я встаю. Вообще-то он ничего. Лимонный парфюм с ноткой подгнивших фиалок можно ему простить.

– У тебя есть мой телефон и имейл. И скайп тоже. Если что-нибудь в композиции тебе будет непонятно, позвони мне. Во второй части мазурки, в быстрой, у тебя, скорее всего, будут проблемы с аппликатурой. Короче, – добавляет он менее официальным голосом, – и просто так можешь мне звонить. Когда угодно.

– С чего бы мне вдруг вам звонить когда угодно? – нагло отвечаю я. Нарочно. Со стариками надо иногда вести себя нагло.

Но я его не смутила. Он пожимает плечами.

– Ну, мало ли. Если вдруг потеряешься в мировом пространстве и тебе будет некого позвать на помощь. – И он смеётся. Издевается. Как будто я сумасшедшая. Как будто я ребёнок.

– Шучу, – наконец говорит он серьёзнее и закрывает тетрадку с нотами.

Я беру листочек. Там его имя, номер мобильника и имейл – большими круглыми буквами и цифрами. Видимо, ему важно, чтобы я хорошо играла. Это мне нравится. Некоторые преподаватели без диплома – это тоже ничего. Я сую листок в карман.

– Когда встретимся через месяц, я всё выучу. Окей? – И улыбаюсь ему – теперь по-настоящему.

Испанский язык и наконец-то конец рабочего дня

– ¡Buen día! ¿Cómo usted pasa su día?

Испанский – это норм, только преподавательница старая, как дуб, и скучная. В аудитории нас много. Причём исключительно стариков. Причём они все ещё, как бы сказать, ну, что ли… медленные. Да, ужасно медленные. Иногда мне приходится стараться, чтобы не сойти с ума. Им не ложится на язык прекрасная испанская мелодичность, и получается в результате какой-то словенский испанский. Даже ещё хуже: провинциальный, штайерский. У одной старушки аж приморский. Мой папа из штайерских краёв. Мы туда ездили, когда бабушка, его мама, была ещё жива, и я до сих пор помню её выговор, хотя тогда была совсем маленькой. А саму бабушку помню плохо. Она носила платок на голове, и вид у неё был недовольный.

Короче, несмотря на то что испанский язык очень интересный, на уроках всё время скучно. Каждую неделю. Скучно и медленно. Я не понимаю, как они не могут запомнить самые простые слова. Видимо, правда, чем ты старше, тем труднее запоминать. И делаешь всё медленно, как улитка со сломавшейся пружиной завода. Никогда не буду старой.

Летом, перед тем как я должна была пойти в новую школу, мы с папой смотрели по телевизору кино. Испанское кино, со словенскими субтитрами. Очень красивый фильм, «Лабиринт фавна», «El Laberinto del Fauno». Историю про такую же девочку, как я.

– Какой красивый язык! – сказала я. Я правда так думала. Правда было красиво. Как будто люди напевают, а не разговаривают. Это была ошибка! Надо было тихо сидеть. Папа посмотрел на меня и сказал:

– Тебе нравится?

Я кивнула. Опять ошибка!

– Организую тебе занятия.

Я думала, он забыл. Но нет. Осенью, когда я пошла в новую школу, он вскользь заметил, что записал меня на интенсивные курсы испанского. Ради него я сделала усилие и сказала: «Ух, как здорово. Спасибо, папа, это отлично». Он всё лето думал об испанском для меня, постарался; я не хотела его расстраивать. Кроме того, испанский – это же правда отлично. И языки мне легко даются. Когда мы жили в Париже, я сразу же выучила французский. Папа у меня биолог. Он крутой специалист по вымирающим видам, по изменению окружающей среды. Особенно он любит морских животных. Дома у нас тонны книг. Некоторые он сам написал. В Париже он работал в ЮНЕП, это ооновская программа по окружающей среде. Мама не работала. Я сначала ходила во французский детский сад, и никто из детей не подозревал, что я не француженка, так хорошо я говорила. Потом мы вдруг вернулись. Папа этому не радовался. Там ему было хорошо. Ему хорошо работалось, так он говорил. Но всё-таки решил, что надо, и мы вернулись. Ему тоже языки легко даются. Только мама у нас медленная. Так что с осени я не только в новую школу пошла, а ещё и на испанский. Мне кажется, папа всё время мечтает, как мы снова поедем за границу. Может быть, даже в Испанию. Ну ничего. Потерплю, хотя ужасно скучно. Озвереть как скучно.

– ¡Buenas noches!

Ну наконец-то всё! Первая вылетаю из аудитории, пока старики собирают вещи, болтают, хвалят друг друга, пытаются что-то сказать по-испански, хотя это вообще не похоже на испанский.

Я уже на улице. На велосипеде. Мчусь к дому. Уже темно. Март. Скоро весна, но темнеет пока что очень рано. Кручу педали изо всех сил, чтобы согреться. И что мы сегодня выучили? Повторили слова из прошлого урока. Десять слов. Ужас! Преподавательница писала на доске предложения, которые мы из настоящего переделывали в прошедшее и в будущее время. За пять минут всем всё должно было стать понятно. Повторяли, как будто мы в первом классе. Надо сказать папе, что это пустая трата времени. Я сама могу учиться. Быстрее получится.

Я перед домом.

Опять звоню. Не люблю искать ключи. Жду. Снова звоню, смотрю в камеру над воротами. Растягиваю губы в улыбке. Показываю зубы и рычу, как какой-нибудь психопат в самом дурацком американском ужастике. Ворота начинают пищать; я толкаю их и захожу внутрь. Велосипед подвожу к гаражу. Папина машина уже там. Значит, на сегодня всё. Больше никуда не поедет. Я прислоняю велосипед к каменной стене. Завтра поеду на нём в школу. Если ехать на велосипеде, назад потом тоже едешь на велосипеде; так можно избежать прогулки с одноклассниками. Я их обгоню. А завтра во второй половине дня у меня фехтование. Так что надо будет торопиться. Проблема, правда, в том, что завтра в школу придёт раненый Алекс, и Петра наверняка захочет проводить его до дома. Ну и Барбка тоже, и другие девчонки. Мне это не нравится. Может, предложу ему после занятий полчаса позаниматься математикой, а девчонки как раз отправятся по домам. После занятий Алекс проводит меня до стоянки велосипедов, я вскочу на свой, и пока-пока, прямиком на фехтование. Не нравится мне, что Петра постоянно на него вешается. А я – никогда. По-моему, это неправильно. Правда… В общем, мне всё равно. Пусть себе вешаются.

Захожу в дом и направляюсь на кухню. Есть хочу. Папа с мамой, видимо, смотрят телевизор.

– Я тебе приготовила ньокки, – кричит мама из гостиной.

«Ты их сварила, а приготовила их Бреда», – думаю я. Отвечаю:

– Спасибо, мамочка! – Причём с особым напором на «мамочку». Я так говорю, только когда хочу ей сказать ещё что-нибудь. Как сейчас. Сажусь за кухонный стол и ем. Я голодная como un lobo, как волк, по-испански говоря.

Папа заходит на кухню.

– Ну как оно?

– Что? – спрашиваю я с набитым ртом.

– Испанский.

– Я сначала ещё была на фоно.

– Точно! И как было на фоно?

– Старика не будет целый месяц. У него экзамены.

Папа кивает. Ничего не говорит. Стоит посреди кухни и смотрит на меня. Я макаю ньокки в соус. Томатный соус с маленькими кусочками мяса. Бреда гений.

– А что в школе? У тебя всё собрано?

– Сейчас проверю.

– А уроки на завтра?

– Их я ещё в школе сделала. Математику – когда помогала Алексу. В рабочей тетради у меня все задания выполнены как минимум на месяц вперёд. Ты слышал, что он сегодня упал и разбил нос? Я ему промыла рану, Бочонок меня похвалил. Глядел на меня грустно-грустно, как тот маленький орангутан в зоопарке.

– Бочонок – это кто? – спросил папа.

– Физкультурник. У него пузо вот такое, – объяснила я; странно, что он не знает, кто такой Бочонок.

– Это он смотрел грустно, как орангутан?

– Не-е-ет! – воскликнула я и засмеялась. Папа такой трогательный, когда чего-то не понимает; настоящий рассеянный учёный. – Ну ты скажешь, пап. Алекс смотрел, как маленький орангутан, – помнишь, когда в прошлую субботу мы ходили в зоопарк, когда дождь лил, как будто начался всемирный потоп, и видели орангутана, который остался без банана, у него брат его украл, и вот точно такой же печальный взгляд…

Папа усмехается:

– Я ничего уже не понимаю. Кто у кого украл банан?

Я удручённо вздыхаю. Папа вообще очень умный. Он доктор наук, причём по двум специальностям. Но иногда бывает таким же медленным, как в общем и целом все старики.

– Что у вас тут? – Внезапно в дверях появляется мама. На ней чёрный костюм. Меня больше всего раздражает, что она дома одевается так, как будто собралась в гости. Или как будто отправляется на какой-нибудь торжественный концерт.

– Вы куда-то идёте? – спрашиваю я.

Папа мотает головой:

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Мама одета так, как будто вы собрались на похороны.

– Опять издеваешься, – говорит мама и обиженно смотрит на отца.

– Или по крайней мере на государственный праздник, – добавляю я.

– Марьян, – говорит мама, – твоя дочь меня постоянно сводит с ума.

– Она и твоя дочь, – говорит папа.

– Да, – киваю я, – дорогая мамочка, я и твоя дочь тоже. Ты бы надела разок ради меня что-нибудь пёстренькое.

Мама смотрит на меня, как будто я только что поцарапала её новый автомобиль. Потом переводит взгляд на отца. На него она смотрит, как будто он её страшно разочаровал, и говорит:

– Вы совершенно одинаковые. Я пошла в зал, посмотрю новости. – Поворачивается и уходит.

– В гостиную! – кричу я вслед. – Наш зал – это обыкновенная гостиная!

– Тсс-с! – Папа прикладывает палец к губам. – Разбудишь…

Я встаю и кладу тарелку в раковину.

– Пошла заниматься, – говорю я и пытаюсь пройти мимо него в коридор, чтобы оттуда подняться по лестнице в свою комнату. Но папа дотрагивается до моей руки.

– Ника, – и смотрит в глаза, – у тебя всё в порядке? – У него красивые коричневые глаза. Карие. Как у меня. У мамы голубые.

– Да, всё в порядке, – отвечаю я.

Он опускает руку, и я бегу наверх, перескакивая через ступеньки, и вбегаю в свою комнату.

Закрываю дверь на ключ.

Складываю в сумку то, что мне понадобится завтра на уроках. Биология. Обожаю её. Преподавательница старая-старая, совсем как мамонт. Она нам призналась, что уже пятнадцать лет преподаёт биологию; мы рассчитали, что ей, значит, лет сорок, хотя кажется, что сто. Лишних сто лет ей запросто можно приписать за то, как она одевается. Больше всего она любит ткани в клетку. Причём серые. Она ужасно довольна, что может преподавать нам биологию. Больше всего любит растения, в смысле ботанику. В этом мы сходимся. Я тоже обожаю растения. Я думала, какую кличку ей дать. Вспомнила одно болотное растение – Rubus chamaemorus, морошку. Это ягода, но у неё ещё есть красивые белые цветки. Нашу учительницу зовут Грета, но имя Морошка вполне уместное. Но тут такое дело: когда она рассказывала нам про исчезающие виды растений, она ужасно переживала. Чуть не плакала. «Подумайте, друзья, каждый день на нашей планете вымирает какой-нибудь вид растений. Разве это не ужасно?» Она закрыла рот руками, а глаза превратились в два мокрых высокогорных озера. Мне она очень нравится. И я ей. А прозвище не прижилось. «Морошка» ей явно не подходит. Подумаю про что-нибудь ещё.

Перед новогодними праздниками я предлагала ей, чтобы мы всем классом сделали какой-нибудь гербарий. Альбом с растениями. Каждый мог бы принести те растения, которые растут около дома, поблизости. У каждого ученика в гербарии был бы свой раздел; например, у Алекса – те растения, которые растут около отцовской автомойки, у Петры – те, которые растут под её многоэтажкой. Так что этот гербарий класса заодно был бы таким ботаническим дневником окружающей среды для нас всех. Учительница очень воодушевилась. В результате я собрала двенадцать растений, все определила и описала. Барбка принесла только крапиву; папа мне помог найти её латинское название – Urtica dioica; на этом всё и кончилось. Остальные оправдывались тем, что вокруг их домов никаких растений нет, один асфальт. Петра подняла руку и сказала, что у нас и так школьных обязанностей полно и на дополнительные задания, которые кое-кто придумывает из вредности – при этом она посмотрела на меня, – нет времени. Очередная горькая истина: большинство моих одноклассников – лентяи, причём ужасно скучные. Чтобы я не слишком расстраивалась из-за своего класса, учительница, Грета, тоже принесла растения, которые собрала около дома и в парке, через который она ходит каждый день. Так что гербарий класса превратился в гербарий учительницы Греты – которую я для себя всё-таки называю Морошкой – и мой. И ещё у Барбки отдельная страница с крапивой, Urtica dioica.

Короче, биология – это здорово. Завтра ещё два урока математики, история, которую я обожаю, и музыка; это, честно говоря, смертельно скучно. Со своими пятью годами за фортепиано я на несколько световых лет опережаю одноклассников, которые всё ещё путают четвертушки и осьмушки. Только когда мы занимаемся музлитературой, мне не скучно, потому что тогда мы обсуждаем жизнь великих музыкантов. Это меня очень интересует. Папа мне достал отличную книгу про Моцарта, и я подготовила для одноклассников реферат. Даже кое-что сыграла им из пьес Моцарта. Но их это не очень заинтересовало. Кроме Алекса, который сказал: «Ого, как у тебя пальцы шевелятся!»

У меня скучные одноклассники. Они прямо сейчас превращаются в стариков. А что будет, когда им исполнится пятнадцать, шестнадцать!

Телефон запищал. Опять сообщение! Ну понятно, кто это, как не Барбка.

«Я бы тоже сбежала из дома».

Не буду ей отвечать. Завтра.

Стук. Стук. Стук.

Не открою.

Мамочка приходит пожелать спокойной ночи

Снова стук. За дверью мама.

– Ты зачем запираешься?

Отпираю.

– Чего?

Мама входит. На ней жёлтая блузка и оранжевая юбка. Ничего себе!

– Это что такое? – говорю я со смехом. – Мне показалось, вечернее солнце ко мне в комнату вошло.

– Опять издеваешься, – вздыхает мама и проходит в комнату. Лёгкая походка должна создать впечатление, что она просто так зашла, для развлечения, в ходе вечерней прогулки по дому. На самом дела она пришла проверить, что происходит. – Ты же сама сказала, что предпочитаешь более яркую одежду. Ну вот, – говорит она и улыбается.

– Весьма ярко, – подтверждаю я.

– Ты вечно мной недовольна.

– Довольна, довольна, мамочка.

– Когда ты говоришь «мамочка», я точно знаю, что ты издеваешься, – говорит она серьёзно, почти обиженно. Мне становится её жалко. Может быть, иногда я действительно слишком строго отношусь к своей любимой мамочке. Ох, опять я иронизирую. Ничего не могу с собой поделать.

Мама оглядывает комнату. Я точно знаю, что у неё на уме. Надеюсь, она не станет говорить: «Очень всё разбросано. Непорядок». Не говорит.

– Спускайся в зал…

– В гостиную, – поправляю я.

– Ну да, в гостиную. Это то же самое.

– Не то же самое! Зал – это неправильно. Такого слова вообще нет! Ну, во Франции у нас был зал, а тут просто гостиная, потому что… – говорю я и продолжала бы, если бы мама меня не перебила.

– Зал – это большая гостиная. В ней рояль и…

– Почему мы там не остались? Если бы остались, у тебя по-прежнему был бы твой любимый зал.

Она опять перебивает. На этот раз энергично, резко. Мама когда злится, так уж злится.

– Ну так это не моя вина, что мы вернулись, – говорит она.

– Твоя, – огрызаюсь я.

Мама молчит. Снова смотрит по сторонам. Я и теперь знаю, что у неё на уме. Она этого не говорит.

– Давай ты спустишься? – На этот раз она избежала слова «зал». – Спустись, побудем немного вместе. А то ты всё время у себя. А если не у себя, то тебя вообще нет дома.

– У меня испанский, фехтование, скульптура… – начинаю я перечислять.

Она перебивает:

– Хватит!

Нет уж. Я продолжаю:

– Завтра у меня фехтование. В мае чемпионат. Преподаватель говорит, что у меня хорошо получается. Сегодня мне надо ещё подготовиться к истории искусства. У меня нет времени.

Мы смотрим друг на друга. Мама смотрит мне прямо в глаза.

– Ясно, – отступает она. Ещё немного оглядывает комнату. – Спокойной ночи. – И гладит меня по голове. Меня раздражает, когда она меня гладит, когда прикасается ко мне. Всё это выглядит как сцена из какого-то сериала или очень старого чёрно-белого американского фильма. Но я удерживаюсь: не дёргаю головой, не отступаю в сторону. Старикам надо иногда дать возможность продемонстрировать свою сентиментальность.

– Я же люблю тебя. Ты ведь знаешь, – говорит мамочка, убирая руку с моей головы. Я киваю. «Знаю, мамочка, знаю», – думаю я.

Мама поворачивается и медленно, словно уходя со сцены в ожидании бури аплодисментов, выходит из комнаты. На пороге останавливается, поворачивается, ещё раз обозревает комнату и наконец говорит:

– Очень у тебя тут всё разбросано. Нехорошо.

И закрывает дверь.

Ух. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Как я только не лопнула от всего этого сахара и пафоса. В мамином визите было больше сахара, чем во всех кондитерских города. Я некоторое время мечусь туда-сюда, как взбешённая львица, потом берусь за историю искусства. Прежде чем переодеться в пижаму, ищу разную музыку в интернете. One Direction – отличная группа, но Моцарт – это тоже класс. Останавливаюсь в результате на Шопене – мазурка, опус семнадцать, номер четыре. На ютубе её играет какой-то русский пианист. Ставлю на повтор. Пока буду сидеть в кровати с альбомом на коленях и рисовать домашнее задание по истории искусства, послушаю мазурку: через месяц, когда преподаватель вернется, я должна буду её сыграть лучше всех в мире. Не хочу его разочаровывать. То есть буду делать домашнее задание и одновременно слушать композицию, которую должна играть на фортепианном занятии. Мой папа тоже хвастается, что может делать одновременно несколько дел. Это, говорит он, очень полезно.

В кровати я рисую портрет воображаемого персонажа. Перед этим вытаскиваю из клетки Филомену, мою любимую крысу. Она недовольна, что я её разбудила. Сажаю её на плечо. Будет помогать мне рисовать домашку. Нарисую парня. Портрет парня. Мягким карандашом 6B набрасываю первые контуры. В прошлом году я ходила на курсы рисования. Лицо будет узкое, как у Алекса, а глаза – как у преподавателя фоно. Два в одном. Беру другой карандаш, потвёрже, H3, принимаюсь за губы. Петра сказала, что Алекс здорово целуется. Наверняка врёт. Откуда ей знать, как Алекс целуется. Я тоже без понятия. Никогда ещё не целовалась. Разве что с зеркалом. В ванной. Приложила к нему губы. Хотела посмотреть, как это. Немножко поупражняться. Я как раз тогда начала учить Алекса математике и физике и так далее. Я думаю, с поцелуями у меня тоже всё получилось бы. Но я пока не понимаю, кто начинает? Девочка или парень? А с языком что делать? Тоже не знаю. В интернете рекомендации ужасно путаные.

Заканчиваю рисунок.

Отличный портрет. Отчасти преподаватель фоно, отчасти Алекс.

Кладу Филомену назад в её дом, в её клетку. Удивляюсь, как она всегда радуется возвращению в свою тюрьму. Как будто довольна, что вырвалась из моих рук. Думаю о том, что у людей, наверное, всё тоже примерно так. Мы думаем, что наша привязанность к человеку – это чистое счастье, а для него это на самом деле мучение. Мы уверены, что кого-то радуем, а он это в лучшем случае терпит.

Ставлю себе будильник на телефоне. Выйду примерно на час раньше, чем надо. Папа всё время хочет меня отвезти на машине, но я отказываюсь. Хотя зимой, конечно, было бы гораздо приятнее. Особенно этой зимой, сейчас очень холодно. Снег, мокрый снег, слякоть… Но я не хочу, чтобы он меня подвозил до школы. Если бы по-другому – если бы по времени было устроено иначе – если бы он сначала отвозил…

Выключаю свет. Закрываю глаза. «Ну и день! – думаю я. – Отличный день. Столько новых впечатлений». Я протёрла Алексу нос. Одной рукой взяла его за подбородок, а чтобы он успокоился, сказала: «Закрой глаза», и он закрыл. Потом дезинфицировала ему нос. Ваткой убрала кровь вокруг раны. Он дёрнулся. Но не вырвался. Доверял мне. Я видела его губы. У него красивые губы. Мягкие. И кожа тоже мягкая. Я никогда ещё не прикасалась ни к одному парню. Ещё ни один парень, одноклассник или кто другой, не падал на собственный нос, не требовал первой помощи… короче, возможности не было. Если хочешь прикоснуться к лицу парня, надо, чтобы он упал и разбил нос или вляпался ещё в какую-нибудь неприятность. Скорее всего… Кожа у него правда мягкая… а у преподавателя фоно мерзкий парфюм… без парфюма было бы лучше…

Мысли путаются. Я уже постепенно тону во сне, но вдруг вздрагиваю и просыпаюсь: стук в дверь. Знакомый стук.

«А я заперла двери? – в панике думаю я. – Нет! Когда мама ушла, я их не заперла!» Сама на себя злюсь.

Дверь медленно открывается.

Сделаю вид, что сплю. Помогает. Потом обычно уходит. Я лежу спиной к двери, лицом к стене. Вижу, как на кровать и на стену передо мной падает квадрат тёплого жёлтого света. В нём видна тень. Контур. Молча стоит в двери за моей спиной. Ждёт, что позову войти. Я молчу. Делаю вид, что сплю. Дышу ровно и медленно. Пусть слышит, что я сплю. Это обычно понятно.

Медленно закрывает за собой дверь.

Я засыпаю.

Перед школой

Когда папа пришёл на кухню, я уже всё собрала к школе. Наверху мама что-то говорила. Не было слышно, что именно.

– Ранняя пташка. У тебя сегодня что-то перед уроками? – спрашивает папа и зевает.

Мотаю головой.

– Нет. Проснулась и больше не могла заснуть.

– Ты единственный ребёнок на свете, который утром не стремится полежать и не ходить в школу.

Я его сразу же поправляю:

– Во-первых, я не ребёнок. Во-вторых, восемь часов совершенно достаточно для сна.

Папа тоже меня сразу же поправляет:

– Во-первых, ты ещё ребёнок и, пока я жив, будешь моим ребёнком. Во-вторых, ты права, восемь часов – достаточно. Ну а позавтракать-то?

– Я уже. Пожарила себе яичницу. Мы с Филоменой отлично позавтракали.

– Ой-ой. А сейчас-то где твоя крыса? Если мама её увидит на кухне, с ней случится нервный срыв. – Папа выглядит испуганно. Боится мамы. Он её любит, потому что всё время обнимает, но при этом и боится. Это совершенно ненормально, что муж боится жены.

– Не беспокойся, я её посадила в зале на мамин белый диван.

– Ты с ума сошла? – Он в ужасе вытаращился и открыл рот.

– Шучу. Филомена у меня в комнате, в своей клетке, – успокоила его я.

– Да я вижу, что ты придуриваешься, – попытался он выкрутиться, но я-то видела, что он реально испугался.

– Я вам приготовила какао, – предусмотрительно сказала я, меняя тему. – В микроволновке круассаны. Я пошла, – говорю я, надевая куртку и натягивая капюшон.

– Погоди, мы тебя довезём до школы. Я сейчас, оденусь только, – торопится папа, но я реагирую быстрее.

– Не-не, я на велике, – и я уже у дверей.

– Да какой смысл-то, мы же едем мимо твоей школы? – слышу я за спиной, пока дверь захлопывается.

Я спускаюсь по ступенькам, хватаю велосипед и прыгаю на него. Слышу, что папа вышел на порог. Что-то говорит, даже кричит мне вслед:

– Когда придёшь? У тебя сегодня… фехтование… или что…

Я открываю ворота и выезжаю на дорогу.

* * *

К школе я подъезжаю примерно на час раньше, чем нужно. Ставлю велосипед на парковку перед школьным стадионом. С сумкой через плечо иду к низкой стене, на которой мы с девчонками обычно сидим и смотрим на мальчиков во время физкультуры. Сажусь и смотрю на то самое место, где вчера навернулся Алекс. Улыбаюсь: зрелище во всей красе снова встаёт у меня перед глазами. Как он руками замахал… Нет, сначала он на меня посмотрел, я ему улыбнулась, и он хотел показать себя в лучшем свете, пробежать последний круг ещё быстрее и оставить всех далеко за собой. Я видела, как он рванулся вперёд, подскочил и одновременно помахал мне обеими руками и широко улыбнулся. Оказалось, что всё вместе – это уж слишком. Бег, размахивание руками, улыбка. За этим последовало лихорадочное движение рук, переплетение ног и нос Алекса, которого господин Ньютон и госпожа гравитация безжалостно швырнули на землю.

Я смеюсь. Громко. Вчера я не смеялась, а сегодня, когда снова прокручиваю всё это зрелище в голове, не могу не посмеяться от души.

Телефон пищит. Не буду смотреть. Это точно от Барбки. Вздыхаю и вытаскиваю из сумки учебник биологии. Открываю главу, до которой мы вообще-то ещё не дошли, но которая меня сильно интересует: «Круговорот энергии в экосистемах». Экология мне вообще очень интересна. Я бы могла подготовить работу на эту тему, но зачем, одноклассникам это совершенно не нужно.

Телефон опять пищит.

– Господи, – говорю я вслух, увидев, что это опять Барбка. За моей спиной раздаётся голос: «Почему ты не читаешь мои сообщения?»

Оборачиваюсь. Она уязвлена и смотрит на меня насупленно. Напоминает – ещё одно сравнение с животным миром – оскорблённого в лучших чувствах муравьеда, как будто при нём наступили на муравейник, то есть на его обед. Вообще-то то, что сейчас произнесла Барбка, – одно из самых длинных предложений, которые я от неё слышала с осени, с того момента, как пришла в новый класс. Не знаю, стоит ли ей поаплодировать. Решаю, что с этим её оскорблённым видом надо кончать. Лучшая защита – нападение.

– Зачем ты пишешь, если стоишь в полуметре от меня? Тебе не кажется, что это бред? Или, по крайней мере, что это очень странно? – Я хотела сказать «ненормально», но боюсь, что она обидится. Папа говорит, что никогда не следует делать людям то, чего ты не хотела бы сама. Мне бы не понравилось, если бы кто-нибудь назвал меня ненормальной.

Барбка меняется в лице. Теперь она уже не похожа на обиженного муравьеда, она снова Барбка. Её рука автоматически хватает телефон и начинает бегать по экрану.

– Нет! – почти кричу я. – Я не буду читать! Так скажи! – Я умею быть весьма напористой. Как мама.

Она смотрит на меня с недоумением. Потом опускает руки. Мой телефон всё-таки пищит. Уже послала. Это сильнее её.

– Я сказала, – упрямо говорю я, – что не буду читать. Хочу, чтобы ты мне сказала.

Барбка некоторое время смотрит на меня, потом пожимает плечами и говорит:

– Ничего.

Я киваю. Ничего так ничего. Снова смотрю на стадион. Потом опять в книгу. Экология – это супер. Мне это интересно. Интереснее всего. Наверное, из-за папы. Во Франции он занимался загрязнением океана. Часто мне про это рассказывал. Я ничего не понимала, но было дико интересно. Сейчас, когда я уже всё понимаю, мы об этом больше не говорим.

Я внезапно обнаруживаю, что Барбка абсолютно беззвучно уселась рядом со мной.

Смотрю на неё. Дергаю головой, что значит: «Ну что?» Она смотрит на меня. Пожимает плечами, что значит: «Не знаю, как сказать». Я говорю:

– Говори!

– Да ничего, – говорит она. И молчит дальше.

– Почему ты хочешь сбежать из дома? – спрашиваю я.

– Так ты, – говорит она и замолкает. Потом ей кажется, что она сказала не всё; в смысле, сказала слишком мало. Она продолжает: – Так сказала.

– А ты сказала – ну, написала, – что тебя это интересует, – отвечаю я.

Она опять пожимает плечами. Я вижу, что у неё аж пальцы шевелятся, она хочет что-то написать и мне отправить.

– Дома ужасно, – говорит она через некоторое время.

Я киваю. Не знаю, что ей ответить. У меня тоже ужасно. Хотя папа очень классный и мама тоже не то чтобы злая волшебница, но всё равно я чувствую, что…

– Никто со мной не разговаривает, – прерывает мои мысли Барбка.

Я смотрю на неё и опять не знаю, что сказать. Папа часто говорит, что иногда достаточно просто выслушать человека. Что слушать – это половина хорошего разговора. Поэтому я поворачиваюсь к ней – ещё заметнее, чем раньше.

– Мама с папой не разговаривают, – говорит Барбка. – Даже когда он ещё жил с нами. – Невероятно! Какие длинные предложения! Если кому-нибудь рассказать, подумают, что я фантазирую. Барбка и длинные предложения! Не может быть!!! Потом Барбка молчит, смотрит в свой телефон; пальцы бегают по выключенному экрану. Как будто прежде, чем сказать что-нибудь, ей всё-таки надо это предложение сначала написать на невидимой клавиатуре.

– Никто у меня ничего не спрашивает, – продолжает она. – И ничего не говорит.

– Завидую! – со вздохом говорю я, чтобы её немного приободрить, а то кажется, что она вот-вот разрыдается. Понятия не имею, как реагировать, если рядом с тобой кто-то плачет. Мне бы было неловко. Да и ей тоже. Если ты перед кем-нибудь пустишь слезу – это всё равно как оказаться совершенно голым перед незнакомым человеком. Мне это не нравится. Не знаю. Слёзы – это что-то твоё и только твоё. Никогда не видела, чтобы папа плакал. Не могу себе представить его плачущим. Это был бы не мой папа. Мама много плакала. Когда мы из Франции вернулись домой. Я слышала, как она всхлипывает в ванной. Она запиралась, включала воду, чтобы не было слышно, но я всё равно слышала. Было ужасно. Мама плачет. Я чувствовала, что не могу ничего сделать. И потом она иногда весь день, с утра, носила тёмные очки. Говорила, что свет ей раздражает глаза. Но я-то знаю, что у неё от слёз были распухшие глаза. А теперь Барбка. Надеюсь, она не станет плакать. Ненавижу, когда плачут.

– Я иногда хочу кому-нибудь рассказать, – говорит она и опять замолкает. На школьном дворе появляются наши одноклассники. Школа постепенно оживает. Перед входом останавливаются машины. Голоса, шум…

– Но я знаю, что все только кивнут, – тихо-тихо продолжает Барбка, – никто ничего не скажет.

Я киваю. Потом встаю. Пора в класс. Барбка всё ещё сидит. Я стою перед ней. Жду, что она тоже встанет, и мы вместе пойдём к школьному зданию. Вместо этого она поднимает на меня взгляд. Смотрит снизу вверх. Глаза у неё вдруг стали такие маленькие и грустные, потерялись на лице, как две точки. Похоже на какое-то животное. На австралийского зверька с испуганными глазами, на коалу, по-латыни называется Phascolarctos cinereus, из инфракласса сумчатых, и выглядит он так, как будто весь мир перед ним в чём-то виноват. Когда мне с кем-нибудь отчего-нибудь становится неловко, я начинаю сравнивать этих людей с животными, что мне удаётся отлично, потому что животные и растения – это моё хобби. И папе они нравятся. Постоянно мне покупает книги о природе. В интернете можно найти и посмотреть буквально что угодно, но папа предпочитает книги.

– Поэтому я каждый день прихожу в школу на час раньше, – говорит Барбка и смотрит на меня так, как будто теперь я что-то должна сказать. Я ничего не говорю. Барбка склоняется к телефону и пишет. Я вижу, как её пальцы быстро мечутся по поверхности экрана. Ужас, как быстро она с ним управляется. Если бы существовало первенство по написанию сообщений, она стала бы чемпионкой мира.

Мой телефон издаёт писк. Смотрю на экран: «А ты почему приходишь в школу раньше времени?»

Я не отвечаю. Говорю:

– Пошли в класс. Сейчас уже звонок будет.

В классе, объятия, злобный взгляд, Абу-Грейб

Через некоторое время мы все уже в классе. Первый урок – математика. Все отчаянно списывают друг у друга. Математик у нас ужасно строгий. Если работа не сделана, получишь пару. Матевж бросается ко мне:

– Ника наверняка знает, – говорит он.

Скоро все собираются вокруг моей парты.

– Вот это… скажи… как вот тут… Ника, напиши… Как-как? – галдят все, перебивая друг друга. Я склоняюсь над тетрадками и начинаю решать задачи. Понятия не имею, почему они ничего не понимают! Они переписывают, а я решаю дальше. Петра протягивает мне тетрадь… Решаю её примеры… Потом – Горазду и Тине… Обстановка постепенно становится более спокойной. Пару никто не получит.

Вытаскиваю свои тетрадки. Думаю о Барбке. Думаю о себе. Мы дома постоянно разговариваем. Папа очень разговорчивый, хотя он учёный, а учёные вроде бы тихие и молчаливые. Мама тоже любит поговорить. Всё время меня расспрашивает. Мы разговариваем, но ничего друг другу не говорим. Да, вот в чём проблема. Из-за этого я бы тоже, может, сбежала из дома.

Кто-то стоит перед моей партой. Я слышу, что в классе стало тихо. Поднимаю взгляд. Это Алекс. Встаю. Вокруг носа у него всё тёмное. Глаз тоже заплыл. На носу прилеплен пластырь. Не знаю, улыбнуться ли, – вид у него и правда смешной, как будто над ним поработал абсолютно пьяный гримёр, – или лучше сохранить серьёзный вид. Алекс смотрит на меня. Опять эти глаза… На этот раз он похож на какое-то другое животное… Может быть, на только что родившегося слонёнка. Или на осиротевшего медвежонка.

– Спасибо, – говорит он, – за вчерашнее.

И обнимает меня. Реально обнимает. Прижимает к себе. Перед всем классом. От него пахнет, но не парфюмом. Не лимоном и тухлыми фиалками, а Алексом. Я слышу, как класс замирает в молчании.

– Это у нас что такое? Сейчас же вроде математика, а не сексуальное просвещение. – Это математик. Такой у него юмор. Остроумно, как на похоронах. Мы уже привыкли.

– Эй, – говорит он, – тетрадки на парты, чтобы я видел, кто правильно решил домашнее задание.

Алекс наконец выпускает меня из объятий и бредёт к своей парте в самом дальнем ряду класса. Когда я сажусь, я вижу, что Петра злобно – очень-очень злобно – на меня смотрит. Как змея. Жуткий взгляд.

Математик просмотрел домашние задания.

Двойка досталась только Алексу, который ничего не сделал и слишком поздно пришёл, чтобы списать. У остальных задание было, причём правильно решённое.

– Невероятно! – восклицает учитель. Ему я ещё не придумала прозвища. Некоторым очень сложно придумать. Бывают люди такие бесцветные, что их просто никак не назовёшь. А прозвище отражает какое-то личное качество, сущность человека. А у нашего математика никакой сущности нет. Его сущность – математика. Ну и, конечно, плоские шутки. Может, его дурацкие остроты и могут дать какой-нибудь материал для прозвища. Посмотрим.

– Петра, к доске! – говорит он. – Ещё раз решишь задачу.

Петра медленно вылезает из-за парты, как будто собралась к зубному.

– Побыстрее, побыстрее, – подгоняет её учитель, – ты же можешь, я уверен. На рандеву-то наверняка аж бегом бежишь. – И смеётся. Очередное плоское замечание. И слова-то какие, а. «Рандеву». Уже и старушки таких слов не употребляют. Ископаемое.

Петра добрела-таки до доски. И стоит там. Молчит и вообще не двигается. Смотрит на цифры на доске, и всё.

– Как это так? – раздражённо говорит учитель. – Дома знала, а в школе не знаешь? – Петра молчит. Профессор продолжает её допрашивать: – У кого списала? Если скажешь, у кого списала, обойдёшься без единицы.

Я вскакиваю.

– Господин учитель, так нельзя! Это настоящее насилие. Педагог не может себе такого позволять. Мы не в Абу-Грейбе! – говорю я и чувствую, что моё лицо заливает красный цвет. Мне очень нравится бороться за честь и правду.

– Что? – говорит учитель. – Мы не где?

– В Абу-Грейбе, возле Багдада, где американские военные издевались над пленными. Вы что, не видели в интернете? Не следите за новостями? В интернете этого полно. Такое насилие незаконно. – Я бы продолжала, если бы меня не перебили.

– Садись! Садитесь обе. Не буду ставить единицу или двойку, но не из-за Абу-Грейба, а потому, что некогда мне возиться с глупостями. Откройте рабочую тетрадь на странице тридцать.

И оставил нас в покое. До конца урока.

Я взглянула на Петру. Она тоже на меня смотрела. По-прежнему злобно. Что я её избавила от двойки – не помогло. По-прежнему смотрит как serpens, змея, из класса пресмыкающихся, reptilia.

Отдых, потом Ван Гог и потом ещё кое-что

На всех переменах Алекс торчал возле моей парты. Спросил, будет ли у меня после уроков время помочь ему с математикой. Я сказала, что будет, но не больше часа, потом у меня фехтование.

– А ты разве не на карате ходишь? – удивился он.

– Больше не хожу. Не сложилось. Тренировки были два раза в неделю, мне бы пришлось от всякого другого отказаться. Пойду позже, в старших классах.

– Дуэль, – уважительно сказал он, – самураи и всё такое.

– Нет. Фехтование – это другое. Очень красивый вид спорта. Ты в белой форме, на лице маска, – поправила я его.

– Ага, понял. Скука. Никакой движухи. Прыгают туда-сюда, ничего не происходит. Кикбоксинг! Вот спорт, в котором что-то происходит. Раз, раз, раз! Не то что фехтование.

Я только усмехнулась. В другой раз объясню ему, какой это красивый вид спорта – фехтование. Всё происходит в голове. Сосредоточенность, элегантность, никакой грубости, рефлексия… Или не надо. Мне кажется, Алексу должны нравиться другие виды спорта. Даже на его футболках часто можно увидеть разные эмблемы и надписи про всякие виды борьбы: кикбоксинг, кун-фу, кобудо, кендо, корю, тхэквондо… И разных актеров из боевиков.

За нами сидела Барбка. Она крепко держала в руках свой телефон и с открытым ртом нас слушала. Милан тоже подошёл. В последнее время он всё время вьётся вокруг Барбки. Милан занимается дзюдо, так что мог бы что-нибудь ответить Алексу на его восхищение боевыми искусствами. Но нет. Рта не раскрыл. Боялся, что одноклассник, который старше и сильнее и обожает кун-фу, тут же размажет его по стенке.

Перед самым концом большой перемены к моей парте подошла ещё и Петра. Она на меня не взглянула. Точнее, сделала вид, что не обращает на меня внимания.

– Алекс, пойдём после занятий вместе домой? – спросила она. Она не сказала «пойдём с тобой» или что-нибудь в этом духе, но вид у неё был такой, как будто рядом никого нет, как будто они одни в классе. Интересно это у неё получается.

Ужас! Он перед ней типа извиняется. Если бы, например, Милан ему что-нибудь сказал про свои тренировки по дзюдо, Алекс бы его тут же перебил, типа «ага-ага, дзюдоисты хреновы, это ж просто нежные объятия». А перед Петрой постоянно извиняется.

Петра наконец поворачивается ко мне, пропуская мимо ушей извинения Алекса. Смотрит мне в глаза:

– Ника, а у тебя не сегодня день рождения? – И с некоторым усилием улыбается.

– Нет, – говорю я.

– Как же нет? – удивляется Петра. – У тебя разве не в марте? Это сейчас.

– В марте, – подтверждаю я, – но не прямо сейчас. – Хотя я отдаю себе отчёт, что зря иронизирую: Петра никакой иронии не понимает.

Петрин телефон подаёт сигнал. Петра смотрит в него. Тут мой тоже пищит, и у Алекса и Милана тоже. Мы все смотрим в сообщения. Понятно. Барбка нам всем всё объяснила: «21.III».

– У меня день рождения двадцать первого марта, – признаю я.

Опять все телефоны пищат. «Я запомнила, потому что это как раз весеннее равноденствие», – сообщает нам Барбка.

– Отлично! – с некоторой угрозой заявляет Петра. – Это на следующей неделе. Ты нас позовёшь к себе? У вас ведь большой дом, правда? – Я киваю. – Отлично! Придём к тебе справлять день рождения.

Милан воодушевился.

– Я умею готовить. Могу что-нибудь приготовить, а то мы вечно всякую дрянь едим. – Замолкает: опять что-то не то сказал, как обычно. – Ну, в смысле, мы ещё не ели никакой дряни, потому что не бывали у тебя… Не-не, я не это хочу сказать, это я так… – Все терпеливо ждут, когда он прекратит выкручиваться и извиняться без надобности. Наконец он продолжает: – Короче… Ника, если мы пойдём к тебе, Матевж может обеспечить музыку. Матевж! – кричит он Матевжу, который в другом конце класса. – Ты же будешь диджеить у Ники на дне рождения?

Матевж поднимает руку с двумя вытянутыми пальцами: мол, победа, конечно буду!

– Мы пойдём в «Макдоналдс», – быстро говорю я. – Отлично посидим. Я уже забронировала верхний этаж, скопила немножко денег, всех угощаю, всё отлично устроится, ничего не надо готовить, ничего не будем готовить или там убираться, только развлекаться.

Матевж разочарованно вздыхает.

Алекс глуповато кивает. Ему, наверное, всё равно. Петра надувает губы и говорит:

– А почему не у тебя дома? У меня мы были, хотя едва поместились в двухкомнатной квартире, у Милана тоже были…

– Потому что я приглашу весь класс! – соображаю я.

Петра хочет ещё что-то сказать, уже открывает рот для очередного гнусного вопроса, уже вот-вот раздастся её писклявый голос, но меня спасает биологичка, которая входит в класс.

На биологии было классно. Мне иногда кажется, что учительница разговаривает только со мной. Остальные зевают или, подперев лицо рукой, тупо смотрят вперёд. Только Барбку интересуют животные. Рыбы. Барбка чаще всего подаёт голос именно на уроках биологии. Обычно, конечно, это одно слово или предложение не больше чем из трёх слов.

Последний урок у нас был посвящён изобразительному искусству. Домашнее задание было сделано только у меня. Никто не нарисовал воображаемый портрет. Я сначала не хотела говорить, что нарисовала. Когда учитель стал спрашивать, сделали мы задание или нет, все молчали и смотрели в парты. Я тоже, конечно. Из солидарности. Он пошёл по рядам и – раз – вытащил рисунок из моей папки.

– Посмотрим, посмотрим, – сказал он. – Я рад, что хоть кто-то в классе меня принимает всерьёз. – И всмотрелся в мой рисунок. Я оглянулась. Петра продолжала пялиться на меня. На этот раз не злобно, как reptilia и всякие serpentes, а с иронией.

– Так-так, – продолжает мудрствовать учитель, – интересно! Я вообще-то не имел в виду реалистичный портрет, скорее, я бы ожидал необычные лица, действительно придуманные, разноцветные, фантазийные, кубистические… Мы же как раз в прошлый раз говорили о кубизме. Помнит кто-нибудь? – Все опять уставились в парты. И я тоже. Из солидарности.

Учителя изо мы зовем Ван Гог. Он рыжий, и лицо у него рябое. И он весь такой суховатый. На самом деле это не наш учитель. Он замещает больного преподавателя. Он ещё учится в академии художеств. Я назвала его Ван Гог, потому что во Франции видела выставку Ван Гога. И там был автопортрет. С отрезанным и перевязанным ухом. Этот наш замещающий учитель очень на него похож.

– Ну, понятно, – сказал он, рассматривая мой фантазийный портрет, – кубизм вас, значит, не интересует, предпочитаете реализм. – Потом посмотрел на меня и добавил: – И отлично. Поскольку это единственный рисунок во всём классе, сравнивать мне не с чем, так что могу сказать: хороший рисунок!

Я оглядываюсь на Петру; она смотрит в сторону. Поворачиваюсь к задней парте, где сидит Алекс. Он смотрит в пустоту. Его это не интересует. Потом смотрю на Матевжа. Он мне улыбается и кивает. «Браво! – говорит мне одними губами. – Поздравляю». Ободряет меня, в общем.

– Однако, – продолжает Ван Гог, – это ещё ничего не значит. Это лучший рисунок потому, что он единственный. Кроме того, мне кажется, здесь приложено много усилий, чтобы он был на кого-то похож. – И снова глядит на меня. – По рисунку виден труд, который вложил в него художник, и желание понравиться зрителю. Нельзя сказать, что это правильная мотивация для художника. Мы рисуем, пишем, творим ради себя, потому что хотим что-то сказать. Настоящие художники никогда не пишут картины для того, чтобы доказать миру, что они лучше всех. Творчество – это не соревнование. Так? – И опять на меня.

– Что? – спрашиваю я. «Что ты уставился? Хочешь поддеть? В чём дело?»

Рыжеволосый учитель некоторое время пялится на меня, как будто собирается сказать что-то умное. Потом наконец выдавливает:

– Ты очень старалась, чтобы картинка нам понравилась?

Я понятия не имею, что он хочет сказать. Это уже как-то гнусно с его стороны.

– Или хотя бы кому-нибудь понравилась? – Он подчёркивает это «кому-нибудь» и окидывает взглядом класс. – Кому же?

Я начинаю жалеть, что сделала домашнее задание. Вместо того чтобы спокойно поставить пятёрку, он тут начинает какой-то цирк. Я встаю, вытаскиваю рисунок у него из рук и кладу обратно в папку. Ван Гог стоит изумлённый, но потом совершенно спокойно продолжает:

– Я хотел сказать: мы творим, чтобы что-то сказать, а не для того, чтобы кому-то понравиться.

Дурак. Я не рисовала это, чтобы ему понравиться. Зачем он мне, рыжий старик, пусть отправляется обратно в академию и сам чему-нибудь поучится. Мне стало жалко, что я ему придумала такое благородное прозвище. Он его не заслуживает. Пусть радуется, что я его принимаю всерьёз, в отличие от остальных, и что сделала то, что он просил. Одна во всём классе! А он этого даже не ценит!

– На Алекса немножко похож, – вдруг говорит Ван Гог. – Волосы похожи. Собственно, точно такие. И глаза. А подбородок и губы другие.

Класс смеётся.

– Можешь мне вернуть рисунок, чтобы все ещё раз посмотрели? – спрашивает Ван Гог.

– Нет, – отвечаю я и кладу обе руки на свою папку, – я не для того рисовала портрет, чтобы его объяснять. – И сурово сжимаю губы.

Одноклассники ржут.

– Что, даже Алексу не покажешь? – интересуется Ван Гог.

Одноклассникам всё это очень нравится. Все поворачиваются к Алексу, который сидит на задней парте, потом опять ко мне и к Ван Гогу.

Алекс чувствует себя неуютно. Он что-то бормочет – не слышно что – и отворачивается к окну.

– Ну, пошутили – и хватит, – пытается успокоить всех учитель, – так или иначе, за Никин портрет я ставлю «отлично»…

– Нет, – перебиваю я, – я его не ради оценки рисовала. Оставьте оценку себе. А я останусь со своим рисунком.

Ван Гог – не буду больше его так называть, даже думать про него так не буду – притворно улыбается. Он слегка переступил черту и понимает это. До конца урока будет пытаться исправить положение. Рассказывает нам про кубизм и прочие направления. Показывает картины. Мне кажется, никто его не слушает. Включая меня. Я думаю, какое прозвище ему дать. Жаба. Да, точно, жаба. Мелкий, рябой, рыжеволосый. Голубые вытаращенные глаза. Рябая жаба. Рыжая рябая жаба. По-латыни Anura. Это множественное число, а в единственном Anus. Злобно получается, но уж что заслужил. Препод искусств по прозвищу Анус. Отличная идея.

Варан Алекс и я

Уроки кончились. Я остаюсь в классе. Все высыпают в коридор. Петра снова бросает взгляд на Алекса. Надеется, что он не останется в классе со мной. Но Алекс, несмотря на неприятность с уроком изо, не передумал. Сидит на задней парте. Мой телефон пищит. Это Барбка: «Тебя подождать?» Она стоит у дверей и ждёт меня. Я смотрю прямо на неё и отвечаю: «Нет. Я на велосипеде. Потом всё равно на фехтование». Барбка кивает и уходит. Петра ещё некоторое время ошивается возле двери. Схватила Матевжа за локоть и что-то ему рассказывает. И Милана тоже остановила. Говорит что-то им обоим. Слышу, что Милан ей говорит: «Мне ещё надо Йошко сводить на прогулку, а потом можно». Да какая мне разница, что они там выдумывают.

Все уходят. В классе, кроме нас с Алексом, никого. Я смотрю в телефон, там два новых сообщения. Первое от Барбки: «Я всё-таки подожду?» Отвечаю односложно: «Нет». Второе от мамы, она спрашивает: «Ты когда придёшь? Я что-нибудь вкусное приготовлю». Мама никогда не знает, когда я прихожу. Хотя моё расписание со всеми дополнительными занятиями висит на холодильнике. Ей всё равно, что я делаю, чем занимаюсь. Папа всё очень точно помнит. Даже лучше, чем я. Спрашивает, что было на испанском, как продвигается фехтование, когда мы будем обжигать свои глиняные изделия в гончарной мастерской. Его это интересует. Всё интересует, как меня. Я смотрю на часы. На Алекса у меня есть сорок минут, потом надо будет бежать на фехтование.

Алекс сидит на задней парте и перемещаться явно не собирается. Мне что, подойти к нему, или всё-таки пусть он идёт ко мне? Мы же уже вдвоём занимались математикой, и английским, и физикой. Мы уже были вдвоём в классе. Сидели вместе. Совсем рядом. Я смотрела ему через плечо, как у него обстоит дело с задачами по математике. Но сегодня всё по-другому. Неприятно. Хотя мне нормально. Да. Приятно по-другому. Приятно-неприятно. В животе я чувствую некоторую напряжённость. Как в Диснейленде перед санками или поездом смерти. То же ощущение. Прежде чем сядешь в гондолу, прежде чем застегнёшь ремень безопасности, прежде чем всё начнётся… Это чувство страха – приятное, возбуждающее, но всё-таки это страх. Если бы не было тех объятий в начале занятий, сегодня всё шло бы как обычно. Меня охватывает какое-то напряжённое ожидание. Больше всего хочется сбежать, но я знаю, что останусь. Что это? Что это? Что это?! Понятия не имею. Приятно, но и неприятно. Приятно, но страшно.

– За работу, – говорю я; мой собственный голос в пустом классе меня пугает. – У меня мало времени, мне на тренировку надо.

Алекс встаёт и идёт к моей парте. Я уступаю ему место. Он садится рядом со мной, а я двигаюсь на самый край парты. Чтобы к нему не прикоснуться. И он отодвигается к противоположному концу парты. Перед нами рабочая тетрадь по математике.

– Вперёд, – говорю я ему.

– Да я понятия не имею, что делать, – отвечает он и поправляет волосы, которые опять упали со лба и закрыли ему глаза. Точно такой вот локон я нарисовала на портрете.

– Ты начинай, а я скажу, что и как, – говорю я, стараясь на него не смотреть. – Начнём с примеров полегче. Увидишь, в конце одно удовольствие от того, что всё решается.

– Не-а, – бормочет он. – Не идёт у меня математика, и всё.

Я молчу. Если ему всё равно, зачем он просил, чтобы я ему помогла?

– Мы с батей договорились, что мойка мне достанется, даже если я не окончу эту дурацкую школу, – говорит он, проводя пальцем по краю тетради.

– И что, будешь всю жизнь мыть чужие машины? – спрашиваю я его довольно злобно.

Он пожимает плечами:

– Ну, сколько-то. Потом накоплю денег и… – он поднимает глаза вверх, как будто ищет, что он будет делать потом, как будто точно не знает, как будто никогда об этом не думал, – и открою ещё одну мойку, – и улыбается; ему кажется, что это прекрасная мысль. – А потом ещё и ещё. У меня будет несколько автомоек. У людей всегда будут автомобили, и им всегда будет нужно, чтобы их кто-нибудь мыл и чистил. Вот как будет. – Он явно доволен своим планом.

Я ничего не отвечаю. Смотрю перед собой. Не знаю, что ему сказать.

– Думаешь, я неправ? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– У меня будут люди, которые станут работать на меня. Я сам не буду. Буду начальник, и всё. Буду считать деньги и ездить на автомобилях. Спортивный БМВ M3 GTS, бензиновый двигатель восемь цилиндров, четыреста пятьдесят лошадиных сил! И «Ягуар». Но потом, потом, когда у меня будет много денег. Как у бати.

– Так зачем ты ходишь в школу, если уже сейчас прекрасно знаешь всё про свою жизнь? – спрашиваю я.

Теперь он пожимает плечами.

– Не знаю. Хожу и хожу. До лета ещё сколько-то ждать. Батя сказал, чтоб я ходил. А зачем – не сказал.

– Тебя реально ничего не интересует, кроме автомойки? – наседаю я. – На свете столько всего интересного. Столько вообще всего! – Сказав это, я понимаю, что сейчас похожа на папу. Он тоже вот так воодушевляется. Я даже думаю, что взмахнула рукой точно так, как он машет, когда хочет, чтобы я ему точно поверила.

– А ты-то что? – вдруг спрашивает меня Алекс. – Что ты будешь делать, когда кончишь школу? Что будешь делать с этим вот всем… ну… с пианино и с фехтованием… Для чего это тебе нужно?

– Буду дальше учиться.

– Дальше? Куда дальше? Нет никакого «дальше». Чем больше знаешь, тем меньше получаешь, это мне батя сказал. Не знания нужны, а своё место. И батя прав. Какая разница, как лягушка по-латински называется. Что, думаешь, если хочешь в своём ресторане подавать лягушачьи лапки, надо знать, как они называются по-латински? Надо уметь их продать. Найти хорошего повара, привлечь в ресторан кучу людей. Вот что важно, а не Вольфганг Бах!

– Моцарт, – поправляю я, – Вольфганг – это Моцарт.

– Да какая разница: Моцарт, Бах… Я всего этого, чему меня учат, никогда делать не буду. Никто меня не спросит, умею ли я решать уравнения или когда была французская революция. Никто! Никакой от этого пользы. Поэтому я и не запоминаю. Вот когда меня батя спрашивает, знаю ли я, как покрыть воском днище автомобиля, или почему заднее сиденье чем-то перемазано, или почему я при мойке не употребил такое-то моющее средство, – это я в момент запоминаю. Если не запомнить, схлопочешь. Иногда так вмажет, что у меня аж голова кружится. И я запоминаю. Потому что это важно. Ты получаешь деньги – поэтому важно убрать весь мусор с заднего сиденья, важно, потому что клиент потом придёт снова, и у тебя снова будут работа и деньги. Вот чему меня батя учит; за это ему надо сказать спасибо.

– Он тебя бьёт? – изумлённо спрашиваю я.

– Ну, если что-то забываю, думаю про что-нибудь другое. А нельзя. Это же жизнь. Моя жизнь. Когда у меня будут дети, я их буду учить так, как он меня учит. И если надо, тоже врежу.

Я растерялась. Я не знала, что Алекс так думает. Сначала хотела просто промолчать, но потом не выдержала и сказала:

– Ты это прямо всерьёз?

– В каком смысле? – спросил он.

– Ну, что ты ему благодарен, если он тебя бьёт… и сам будешь мутузить своих детей…

Он смотрит на меня удивлённо. Вопрос поставил его в тупик. Пожимает плечами.

– Мне вот кажется, что это чудовищно. Меня родители никогда не били. Нельзя бить детей. Да и не только детей, никого вообще нельзя бить, – говорю я.

Алекс не смотрит на меня. Ему неловко. Я сразу же жалею, что вообще открыла рот. Я не люблю ставить его в неловкое положение.

– Да мне тоже не кажется, – тихо говорит он через некоторое время.

– Что? – тихо спрашиваю я.

– Ну это вот. Что он меня бьёт, – отвечает он. – Что это правильно.

Потом мы оба некоторое время молчим.

Не знаю, что сказать. Я не ожидала, что он мне всё расскажет.

– Не знаю, – продолжаю я в конце концов, – а вообще есть смысл помогать тебе с математикой? Если ты уже решил, что на школу тебе наплевать?

Он пожимает плечами и смотрит на меня.

– А почему ты хотел, чтобы мы остались после уроков? – спрашиваю я.

– Ну, из-за тебя, – отвечает он. – Хотел с тобой поговорить. Ты такая умная, я хотел узнать, что ты думаешь… – И замолкает.

– О чём?

– О том, что я сейчас рассказал.

– Не знаю, что тебе ответить. Ты же ничего не спрашивал. Только сказал, кем будешь.

Он смотрит на меня. Хотя после вчерашнего падения у него огромный фингал слева, глаза всё равно красивые, тёмно-карие.

– Ты думаешь, я прав? – тихо спрашивает он, не отрывая от меня взгляд. – Думаешь, батя мой прав?

– Ты говорил об этом очень уверенно, – отвечаю я.

Он пододвигается ближе ко мне.

– Не знаю, – говорит он, – иногда просто не знаю. Я вот тут подумал, когда ты докладывала про китов, которые выбрасываются на пляж…

Я сделала отличный доклад. Биологичка рыдала. Я подготовила ещё и презентацию с фотографиями; там люди спасали китов, которые потом через некоторое время возвращались и опять выбрасывались на пляжи, как будто хотели умереть во что бы то ни стало. Я закончила доклад размышлением о том – мне папа немножко помог, – что киты своей добровольной гибелью говорят нам, что мы очень плохо обращаемся с нашей общей планетой, что мы должны что-то изменить. Я нашла отличные фотографии огромных кашалотов, Physeter macrocephalus, которые выбросились на австралийские пляжи. Их огромные, реально огромные тела лежали на золотистом песке, где ещё накануне загорали купальщики. Никто не знал, почему они выбрали именно этот популярный пляж. Никто понятия не имел; биологи тоже не знают, зачем киты в таком количестве намеренно плывут на мелководье. И когда люди, приложив огромные усилия, вернули их обратно в воду – не всех, а некоторых, кого смогли, – через несколько дней они приплыли обратно и всё-таки умерли на песке. Как будто решили, что с них хватит. Как будто не хотят жить в морском царстве. «Может быть, – сказал папа, когда мы об этом говорили, – киты не хотят жить в среде, которая стала миром рыб, а не млекопитающих. Может быть, они чувствуют себя чужими. Может быть, им кажется, что они – ошибка природы?» Никто же не знает. Презентацию я закончила фотографией печальных глаз умирающего китёнка. После этого в классе некоторое время стояла полная тишина.

– Я подумал, – продолжал между тем Алекс, – что, может быть, что-то неправильно понимаю про свою жизнь. О том, кем я стану, когда уйду из этой дурацкой школы. В тот день, когда ты делала доклад о китах на пляже, я вечером работал на отцовской мойке. Думал об этих огромных животных, которые во что бы то ни стало хотят выброситься на берег и погибнуть. Папа дал мне ключи от автомобиля. «Мерседес», новейшая модель. Сначала я его быстро помыл снаружи, грязь с колёс, всё такое. Потом сел в него и въехал на направляющие рельсы автоматического отсека. Выключил двигатель, поставил рычаг на нейтралку, вышел, закрыл двери, нажал кнопку конвейера. Машина исчезла в струях воды между огромными щётками. Я ждал, что скоро она выедет с другой стороны, помытая. Думал о том, как ты интересно рассказывала, обо всех этих фотографиях, думал о тебе…

Не знаю, что ему ответить. Мне становится неловко.

– Я смотрел на плотные щётки на огромных валах, которые скрыли машину, слушал равномерный и мощный шум воды, которая била в днище где-то в глубине мойки. Я видел огромные тела китов на морском берегу и людей, старых и молодых, таких, как мы с тобой, которые стараются их спасти. Потом я услышал, как дует сушилка в конце тоннеля. Я видел тебя, ты говорила о нашей планете, о нашей загрязнённой Земле в огромной Вселенной, о нашем единственном доме… И мне показалось, что я всё это потеряю, если останусь на отцовской мойке. В смысле… что не буду больше никогда разговаривать о Вселенной, о Земле, о китах, что какие-то вещи просто пропадут из моей жизни. Что я никогда больше не увижу тебя, как ты стоишь перед доской и говоришь что-то важное, красивое… Мне вдруг показалось, что отцовский мир, мир автомойки, бешеных денег, автомобилей и всего такого, – это не для меня. Я запутался, совершенно запутался. Вообще ничего не понимаю. Ещё совсем недавно мне казалось, что я всё знаю, что мне всё понятно. А сейчас вообще ничего.

Не могу его больше слушать. Он старше меня почти на два года. Два раза оставался на второй год. Когда он так говорит, кажется, что он натуральный старик. Я ещё сильнее от него отстраняюсь. Руки даже прижимаю к себе. Кладу подбородок на скрещённые руки. Захлопываюсь. Закрываюсь. Как ракушка захлопывается. Не знаю, что он мне хочет сказать. Да он и сам не знает, что хочет сказать. Вдруг замечаю, что у него грязные волосы. Раньше меня это не смущало, а теперь да. Думаю про препода музыки. У него всегда волосы чисто вымыты. И духами пахнет. У Алекса нет запаха. Ну, кроме тех случаев, когда у парней физкультура, а потом у нас ещё урок. Тогда от него пахнет потом. Воняет потом. От всех парней воняет потом. Я боюсь, что он хочет ко мне прикоснуться. Он всё больше похож на варана. Varanus. Такой же тощий. Когда говорит, у него двигается кадык. Как будто вот-вот выбросит длинный клейкий язык и схватит им муху, которая летает перед доской…

– Потом вдруг что-то заблестело. Я думал, что-то разбилось. Всё было белое. Батя меня ударил. И ещё, и ещё. Я упал на пол. Опрокинул ведро с мыльной водой. Потом он наклонился надо мной и, как в кино бывает, ещё несколько раз ударил кулаком. До следующего понедельника я в школу не ходил. Помнишь?

Я киваю, хотя не помню точно. Тогда ещё Алекс казался мне таким же, как все остальные. Разве что чуть постарше.

– За что он тебя? – тихо спрашиваю я.

– Я забыл закрыть одно окно сзади. Вода внутрь натекла. Очень много воды. Я думал про кита, про море, про Землю, которую мы уничтожаем, а сам уничтожил задние сиденья «Мерседеса». Это я был виноват. «Чтоб помнил», – сказал мне батя. И я запомнил. Теперь каждый раз проверяю, закрыты ли все окна, прежде чем нажать на кнопку.

– Зачем ты мне всё это рассказываешь? – спрашиваю я.

– Не знаю, – говорит он. – Может, потому что мне вдруг показалось, что, может, автомойка – это не то, что мне нужно. Может, киты на огромном песчаном пляже – это правильное решение.

– Не понимаю, – говорю я.

– Да я сам не понимаю, – говорит он.

Потом мы некоторое время молчим.

– У меня больше нет времени. Пора на фехтование.

Алекс кивает. Встаёт. Правда похож на варана. Варан Алекс. Хватает сумку, перекидывает её через плечо. Смотрит на меня и говорит:

– А дашь мне то, что нарисовала для Ван Гога?

– Он больше не Ван Гог, – говорю я, – теперь он называется Анус.

– Что?!

– Анус. Рыжий Анус, единственное число от Anura, по-латыни это лягушка. Он сегодня заслужил такое прозвище.

Алекс кивает, хотя по лицу его понятно, что ему ничего не понятно. В глазах недоумение. Да и новое прозвище учителя изо не слишком хорошее. Неправильное. Слишком грубое. Ну и пусть себе остаётся Ван Гогом. Ладно уж.

– Зачем тебе мой рисунок? – спрашиваю я.

Он опять пожимает плечами.

– Ты разве не меня нарисовала?

– Нет, – говорю я. – Не совсем. Немножко да, но и нет. Это плохой рисунок. Я его выброшу.

– Дай лучше мне. На память, – говорит он и протягивает руку. – Может, я его на своей автомойке над кассой повешу. – Улыбается. Теперь он мне опять нравится. Уже никакой не варан.

Я открываю папку и даю ему рисунок.

Пока он смотрит на него, я выбегаю из класса.

Фехтование (но это не драка), путь домой и размышление об объятиях

На тренировке дела у меня шли плохо. Все старше меня. В основном старшеклассники, несколько парней уже студенты. Я попала в эту группу, потому что тренеру – а он папин приятель – показалось, что я быстрая, что быстро обучаюсь и что мне будет полезно тренироваться с теми, кто постарше. Но пока что получается не слишком хорошо.

– Ника, не надо с такой силой, эй, – постоянно говорит тренер. Он, конечно, тоже старый; не просто старый – настоящий дед. Хотя я не очень понимаю, папа вроде говорил, что они одноклассники; только он совершенно седой. Такой седой, что мне даже смотреть на него страшно. Когда папа меня туда в первый раз привёз на тренировку, я вообще не могла сосредоточиться, всё время думала: «А такие старые люди вообще ещё бывают?» Он мне напоминал динозавра. Огромного серого динозавра-вегетарианца, диплодока. Он как раз такого серебристого цвета, ему миллион с лишним лет, а голова маленькая, как фехтовальная маска. Но при этом он симпатичный вегетарианец. Этот вот мой тренер по фехтованию. Мой дед, мамин отец, тоже был седой, но его я не помню. Он умер, когда я была совсем маленькая. Другой дедушка, папин отец, умер совсем давно, ещё в прошлом тысячелетии.

Тренер мной недоволен. Ну и ладно. Он говорит, что я не понимаю этот спорт. Постоянно твердит, что я должна расслабиться. Так я расслабляюсь! Ну, сегодня, может, похуже. Меня Алекс сбил с толку. Мне кажется, он хочет, чтобы я ему помогла, чтобы что-то посоветовала. И при этом не хочет, чтобы я его учила математике. Кроме того, два раза сказал, что он думал про меня. Это меня ещё больше смутило. Ну, в смысле, мне понравилось, но не знаю.

Во время тренировки я всё время ошибалась. Слишком быстро реагировала. Партнёра, медика-первокурсника, слишком сильно уколола.

– Эй! Это спорт, а не драка! – огрызнулся он и снял маску.

Тренер отправил меня в раздевалку. Я тоже сняла маску и посмотрела в зеркало. Я себя не чувствую свободно с ними. Никто со мной не разговаривает. «Привет». «Пока». «Девочка, твоя очередь». Вообще на меня не смотрят. Между собой они разговаривают, смеются, а меня считают ребёнком. Поэтому фехтование мне не очень нравится.

Диплодок стучит в дверь и заходит в раздевалку. Он в дурном настроении, переминается с ноги на ногу, не знает, что сказать, точнее, не знает, как сказать то, что он хочет сказать. Потом говорит:

– Ты устала. В следующий раз пойдёт лучше. – Треплет меня по плечу и возвращается в зал. Я точно знаю, что у него на уме. Он с радостью бы выбросил меня из команды, но боится мне об этом сказать. Не из-за меня – из-за папы.

Я снимаю фехтовальную форму, складываю её в шкафчик, туда же кладу рапиру, запираю шкафчик и ухожу. Душ приму дома. Что мне, идти в душ туда же, куда они ходят? Да ни за что. Даже если бы в раздевалке никого не было, даже если бы я заперлась в кабинке, было бы ужасно.

Они продолжают тренироваться. Отъезжая от здания, я оглядываюсь назад и вижу, какие они все расслабленные. Смеются. Когда я там была, у них был серьёзный вид. Мне кажется, у них от сердца отлегло, когда я ушла.

Я никуда не тороплюсь. Медленно еду по городу. Думаю, что у меня завтра. Завтра будет хороший день. Днём школа, вечером занятие по скульптуре. Я люблю лепить. Мне нравится чувствовать мокрую и при этом тяжёлую, густую глину между пальцами. До конца курса я бы хотела вылепить скульптуру с танцором и танцовщицей. Преподавательница сказала, что я выбрала себе самое сложное задание. Скульптура будет полуметровой высоты. Внутренний каркас я уже сделала. В смысле, сделала две фигуры из проволоки. Преподавательница мне помогала. Я её называю Роденка: она всё время говорит о Родене, великом французском скульпторе. Я думаю, она меня особенно любит именно за то, что я единственная из учеников про него знала. В Париже папа меня водил в его музей. Так что ей прозвище Роденка очень подходит. И прижилось к тому же.

В прошлый раз кто-то из новых учеников, который думал, что её правда так зовут, обратился к ней: «Госпожа Роденка, посмотрите, пожалуйста, я правильно делаю?» Она на него удивлённо посмотрела; мы все замолкли, склонили головы и с самым серьёзным видом уставились каждый в свою кучу глины, как будто перемешивание глины – самое важное дело на свете. А она сказала:

– Я не Руденка, меня зовут Марьета. – Слава богу, она не расслышала толком и решила просто, что он имя перепутал.

Сначала я думала, что моя танцующая пара будет кружиться в объятиях. Обнимают друг друга и танцуют. В интернете я нашла кучу фотографий танцующих пар. Выбрала одну: на ней девушка склоняет голову парню на плечо, а он лицом почти касается её шеи. Его руки на её талии, её руки – у него на плечах. Очень мне понравилась эта фотография. Танцуют они под медленную музыку. Скорее всего. Наверное. Под быструю они бы не смогли так обниматься.

Я ещё никогда не обнималась. Ну, в смысле, обнималась, но не так, чтобы склоняться к плечу парня с закрытыми глазами и медленно танцевать. Это как-то неловко. Никогда не буду танцевать. Это не моё.

Я выбрала другую фотографию. На ней парень и девушка танцуют рок-н-ролл. Держатся друг за друга только одной рукой, и каждый бешено пляшет.

– Ты опять выбрала самый сложный вариант, – сказала мне на последнем занятии наша Роденка. – Почему бы не вылепить пару, которая обнимается и танцует? Это намного легче. Два человека, которые обнимаются, – это одно тело. Смысл объятий именно в этом: ты обнимаешь человека и на какое-то мгновение становишься с ним одним целым. А в скульптуре намного легче изобразить одно тело, чем два.

Никогда не буду обниматься. Не хочу быть одним целым ни с кем. Даже с Алексом. Даже с учителем фоно. Дома мы тоже никогда не обнимаемся. Папа иногда кладёт мне руку на плечо. А объятия мы не выносим. Вот ещё.

Свернув на нашу улицу, я слезаю с велосипеда. Толкаю его перед собой. Медленно. Мне же спешить некуда. Постепенно подталкиваю велосипед к нашему дому. Если бы я не проголодалась, ещё бы погуляла вокруг. Отправилась бы в парк или к реке, села бы на скамейку, сделала бы домашку по математике. И всякое другое. Просто так, шутки ради. А потом бы медленно пошла домой. Очень-очень медленно.

Я уже перед дверью.

Звоню в звонок. Не люблю искать ключи в сумке. Но звонка не слышно. Сквозь ограду смотрю, что происходит в доме. В гостиной – пардон, в мамином зале – горит свет. Стемнело. Весна ещё не наступила. До моего дня рождения ещё сколько-то осталось, а потом дни станут длиннее. Ещё раз нажимаю кнопку звонка и смотрю на чёрный шар над дверью; показываю камере язык.

Ну понятно, никто мне не откроет. Смотрю на гараж: автомобиля нет. Папа ещё не пришёл. Я слишком рано вернулась. Мама, может быть, в ванной. Иногда она принимает ванну; говорит, что горячая вода помогает ей от мигрени.

Начинаю рыться в сумке. Достаю всё, кроме ключей. Закон Мёрфи. Когда ищешь что-нибудь, найдёшь всё что угодно, кроме того, что ищешь. Или как бутерброд всегда падает маслом вниз. Я обнаружила заколку для волос, про которую была уверена, что давно её потеряла, нашла флешку со своими презентациями и заданиями, даже целую ракушку – Bivalvia, из класса двустворчатых, ещё называется каллиста или «красотка», водится в Адриатическом море; папа дал мне её в первый день, когда я пошла в новую школу. Наконец нахожу ключи. Отпираю ворота. Оставляю велосипед в саду. Прислоняю его к каменной стене гаража. Завтра тоже поеду в школу на велосипеде. Иду в дом. Отпираю дверь сама, раз уж нашла ключи. Вхожу.

– Я пришла! – кричу я. Скорее к себе в комнату и под душ! В фехтовальной форме я жутко потею. А потом на кухню. Я голодная как волк, как настоящий дикий голодный Canis lupus, серенький волчок…

– У нас гости! – доносится до меня мамин голос – долетает сквозь настежь открытые двери гостиной. Гости. Мне конец. Я упала на пол. Мёртвая. Меня накрыла вечная тьма.

Катастрофа, пирожные и горячий шоколад

К сожалению, я не упала замертво на пол. Это не был конец. Меня не накрыла вечная тьма, хотя в тот момент я больше всего хотела именно этого.

Я уставилась на маму, которая стояла посреди гостиной.

– А мы тебя ждали, – говорит она и улыбается.

На большом белом диване – мама обожает белую мебель – сидят Петра, Барбка, Матевж и Милан. У ног Милана сидит его Йошко и виляет хвостом.

– Иди к нам, в зал, – говорит мама; она видит, что я не двигаюсь, что я застыла на месте и не могу поверить собственным глазам.

– В гостиную, – поправляю я.

– Ну, в гостиную. – Мама закатывает глаза. – Давай иди к нам, в гостиную, – повторяет она и бросает взгляд на Петру, Барбку, Матевжа и Милана. Йошко продолжает махать хвостом и смотрит то на маму, то на меня.

Я пока что не двигаюсь с места. В голове роятся разные мысли. Папа, думаю я, ещё не пришёл. Но скоро придёт. До этого момента нужно от них избавиться. Необходимо.

– Мы были неподалёку, решили зайти, – говорит Петра и улыбается мне. Чёрт! Это была её идея. Предательница.

Остальные кивают. Барбка не выпускает из рук свой мобильник. Смотрит на меня, широко раскрыв глаза. И она туда же! Изменница. Меня очень интересует, что она мне теперь пошлёт. Наверняка будет оправдываться. И действительно, мой телефон – где-то в сумке – издаёт писк. Я не реагирую. Сейчас важнее всего от них отделаться.

Мама подходит ко мне, берёт за руку и тащит в гостиную.

– Очень здорово, что вы пришли в гости, – говорит она. – Николая очень рада. – И смотрит на меня. – Ты ведь рада?

Она назвала меня «Николая», хотя знает, что я ненавижу это имя. Я Ника. Ника, Ника, Ника! Я замечаю, как встрепенулась Петра, услышав слово «Николая». Завтра наверняка будет как-нибудь издеваться; ладно, к тому времени разберусь.

– Я ужасно рада, что вы так быстро и хорошо сдружились, – лепечет мама. – Переходить в другую в школу – и ближе к концу, аж в восьмом классе, – это трудно. Подружиться с новыми людьми, встроиться в среду… Мы с Марьяном больше всего именно из-за этого беспокоились. Но я вижу, что вы хорошо приняли нашу Нику. Спасибо вам.

Слава богу, что не сказала опять «Николая». Она меня никогда так не называет. Что вдруг сейчас-то понадобилось? Наверное, гости и её застали врасплох, поэтому она нервничает. С тех пор как мы сюда приехали, гости у нас были только один раз. Папины коллеги из института.

Смотрю в окно: что там во дворе? Папы пока нет. Может, он не сразу поедет домой…

– Я твоим друзьям предложила сока. А нашу Бреду я послала за пирожными.

Только этого не хватало. Бреду гоняет туда-сюда, как рабыню. То есть мы вообще все тут сейчас соберёмся.

– Вы же пирожные любите? – любезно спрашивает мама моих одноклассников.

Петра сразу же отвечает:

– Я обожаю.

– Я тоже, – говорит Матевж, – особенно… – и умолкает, увидев моё зловещее выражение лица.

Йошко выглядит всё более оживлённым, потом подбегает ко мне. Начинает прыгать мне на ногу.

Мама говорит:

– Какой милый пёсик. – При этом она абсолютно не может скрыть, что животных ненавидит, что если что-то – не человек, то оно будет её раздражать. Лицо у неё расплывается в попытке приятной гримасы, как будто она прожевала целый лимон и заела его плошкой мёда.

– У нас завтра математика, – наконец выдавливаю из себя я, – работы полно…

Милан задумчиво смотрит вверх, потом говорит:

– Нет, завтра нету.

Петра тут же добавляет:

– Завтра ничего у нас такого нет. Никаких заданий. Поэтому мы и пришли в гости. – И смотрит на меня с ласковой улыбкой, а я бросаю мрачный взгляд на диван, как какой-нибудь взбешённый герой дурацкого американского боевика. Йошко между тем упорно прыгает вокруг меня и вгрызается в моё колено, что всё менее приятно; он уже некоторое время впустую ждёт, что я наклонюсь и почешу его за ухом. Я не против, просто прямо сейчас мои мысли полностью заняты поиском решения: как выставить незваных гостей из дома, причём как можно скорее.

– Правда, какая симпатичная собака, – говорит мама; её улыбка выглядит всё более натянутой.

– Йошко, Йошко! Сюда! К ноге! – восклицает Милан; он, скорее всего, почувствовал, что собака маму бесит. И при этом он хочет гордо продемонстрировать, как Йошко его слушается. Разумеется, Йошко не слушается; не было ещё случая, чтобы он послушался.

– Да что ты, – машет рукой мама, – ерунда, Бреда потом пропылесосит. – Надеюсь, всем уже стало ясно, что мама животных ненавидит.

– Мы пойдём прогуляемся, – торопливо говорю я, – Йошко хочет в парк.

– Да не, Йошко в порядке, – говорит туповатый Милан, – он два раза уже ходил.

Петра раздражённо напоминает:

– Мы ведь ждём пирожных. – Потом смотрит на маму, улыбается и восклицает, как будто ей пять лет: – Ой, я их так люблю!

– Я была на тренировке, – в отчаянии пытаюсь я сменить тему, чтобы придумать какое-нибудь решение проблемы.

– И как оно? – говорит мама, садясь на канапе напротив моих одноклассников и скрещивая ноги, как делают хорошие хозяйки, которым совершенно некуда торопиться. – Вам Ника сказала, что она занимается фехтованием в спортивной группе? – Она поворачивается к гостям и слегка наклоняет голову, что означает, что она ждёт от них ответа или по крайней мере согласия.

Неприглашённые гости кивают. Матевж даже выдыхает:

– Да. Она сказала, что она там лучше всех. – Что полная неправда. Я никогда не говорила, что лучше всех.

– Мне надо принять душ. Тренировка была очень напряжённая. Давайте встретимся попозже? – Это мне внезапно пришла в голову новая идея, как их в кратчайшие сроки выпроводить из дома. – Я вас приглашаю в «Макдоналдс» на фраппе. – Я энергично потираю руки, чтобы подчеркнуть привлекательность такого предложения.

– Ника, ну что ты, в самом деле, – тут же возражает мама, – мы же ждём пирожных. Твои друзья даже к соку ещё не притронулись. – Потом она широко распахивает глаза – она всегда так делает, когда ей приходит в голову что-нибудь гениальное. – А хотите горячего шоколада?

Прежде чем я успеваю пикнуть, Петра начинает воодушевлённо кивать, как будто у неё судороги:

– Это отлично! Да, это прямо отлично!

Дальше начинается какое-то хоровое представление: «И я! М-м-м! Обожаю горячий шоколад! Йошко его тоже любит. Хотя его зубам это вредно. Супер, отлично, да-да-да». У меня такое впечатление, что даже Барбка что-то произнесла.

– Я не сомневалась, что вы сладкоежки! Наша Ника тоже обожает горячий шоколад, – говорит мама и смотрит на меня. Разумеется, она не встаёт и не идёт на кухню, чего, скорее всего, ожидали мои одноклассники. Понятно, это же не их мама, они не знают её привычек и понятия не имеют, что, чтобы получить горячий шоколад, им тоже придётся подождать Бреду.

Раздаётся знакомое дребезжание – едва слышное, но всё-таки оно проникает сквозь стеклянные двери нашего «зала». Я с ужасом смотрю в окно. Автоматические ворота начинают открываться. Папин автомобиль стоит снаружи, на дороге; когда они откроются полностью, он сможет подъехать к гаражу.

Всё, спасения больше ждать неоткуда. Я чувствую ком в горле. Больше всего мне бы хотелось куда-нибудь деться.

Я по-прежнему стою в центре комнаты, которую мы называем «зал», слышу, как что-то болтает мамочка, одетая и на этот раз в элегантный чёрный комплект, как она называет свои дурацкие костюмы, вижу одноклассников, которые сидят напротив неё, кивают, радуются в ожидании пирожных и горячего шоколада, и не могу сделать ничего. Вообще ничего. Мысли в панике несутся по извилинам мозга, а одноклассники вежливо глядят то на маму, то на меня. Даже Йошко уже перестал трудиться над моим коленом и вернулся к Милану. Я слышу, как Петра объясняет маме:

– Мы уже много раз хотели прийти, но у Ники постоянно нет времени. У неё столько дел! А сегодня мы решили, что пора уже. – И смотрит на меня исподлобья. Я-то знаю, что она притащила эту делегацию из мести, что уже давно что-то такое планировала. – Я чисто случайно узнала ваш адрес, – воодушевлённо продолжает она. – Я несла классный журнал в учительскую, он упал на пол, открылся на Никиной странице, и я случайно прочитала адрес. На какой улице вы живёте, мы и так знали, а номера дома не знали. Так что мы решили к нашей Нике всё-таки прийти в гости. Сюрприз! – И снова смотрит на меня со своим лицемерным видом, с едва заметной улыбкой и злорадством.

Я слышу шаги; из сада по ступенькам они поднимаются к входной двери.

– Пошли в мою комнату! – предлагаю я. Это моя последняя попытка. Последняя отчаянная попытка.

– Давай подождём Бреду, мы же хотим пирожных и горячего шоколада. А потом, конечно, можешь показать им свою комнату, – возражает мама, как происходило уже несколько раз за вечер.

Папа отпирает дверь.

– Вот! – восклицает мама. – Вы сейчас познакомитесь со всей нашей семьёй!

Мама встаёт. Одноклассники одновременно поворачивают головы к коридору. Я слышу, что папа вошёл в дом. Я не оборачиваюсь. Хочу зажмуриться.

– Привет! – слышу я папин голос. А потом слышу смех.

Смех, похожий на кашель, на плевки, на икоту. Смех, который хочет что-то сообщить. Неловкий смех. Смех, который я знаю. Я не оборачиваюсь. Смотрю на одноклассников, которые смотрят мимо меня, в сторону входной двери. Вижу побледневшую Петру. Милан и Матевж раскрыли рты. Барбкин телефон упал на ковёр. Даже Йошко прячется между ног Милана и несколько раз коротко подвывает.

Смех – но не смех, а плевки, грассирование, которое должно быть похоже на слова, «здр-р-р-расьте, здр-ра, здр-р-ра, здра-а-а-а-асьте», – всё продолжается.

На лицах одноклассников изумление и недоумение. Понимаю их. Я бы тоже так реагировала, если бы внезапно и без предупреждения увидела «монгола».

Игорь

Мой брат – «монгол».

Ну, в смысле, не монгол, конечно. Так их когда-то называли. «Монголы», «монголоиды».

Папа мне сказал, что это старинная обидная кличка из-за особенностей их лица. Так люди представляли себе монголов. О синдроме Дауна знали мало. Боялись любого человека, который не похож на других. Сейчас их никто так не называет.

Да, у моего брата синдром Дауна.

Большое, но детское тело. Руки висят вдоль туловища; короткие, толстые пальцы. У него маленькая голова, плоский нос, выпуклый лоб, косые, широко поставленные глаза. Это мой брат Игорь, и это его синдром.

Ну вот. Такие дела.

– Это Игорь, – говорит папа.

– Наш Игорь, – добавляет мама и встаёт рядом с ними, как будто предлагает всем их сфотографировать.

Я не говорю ничего. Молчу. Наверное, я вся красная как помидор. Голове жарко. Чувствую себя как испорченный красный светофор на перекрёстке, на который все смотрят и ждут, когда же он сменится на зелёный, но этого так и не происходит.

– Это твой брат? – спрашивает Барбка. Петра, Матевж, Милан и Йошко смотрят на неё с изумлением. Барбка заговорила! Скорее всего, потому что телефон у неё выпал из рук и она не успела набрать ни одного сообщения, но изумлена так, что забыла, как редко подаёт голос.

Я киваю.

– Да. Мой брат Игорь.

– Брат, брат, брат, – несколько раз повторяет Игорь, подходит ко мне, обнимает своими неловкими руками и целует в лицо с громким чмоканьем. Слюнявит меня. Один, два, три раза.

– Я брат. Игорь. Брат, брат, брат, – повторяет он. Когда он обнимает и целует старшую сестру, это сопровождается звуками, которые при большом воображении можно считать похожими на какой-то смех.

Я вижу полное изумление на лице Петры. Милан и Матевж так и не смогли пока закрыть рты. Бульдог Йошко, который тоже от других собак сильно отличается, так испугался, что начал бешено лаять, как будто защищает мир от таинственных инопланетных пришельцев.

– Ай, ай… у-у-у-у-у! Кусает, кусает, меня собака кусает! – начинает испуганно кричать Игорь, отступая от лающего Йошко, который вовсе не злится, просто испуган. Он тоже, наверное, впервые видит такого мальчика.

Папа обнимает Игоря, успокаивает его:

– Нет, нет, собачка добрая. Всё в порядке. Всё в порядке.

– Лает, лает. Лает, потом укусит, укусит! – повторяет Игорь, но постепенно в отцовских объятиях успокаивается. Милан между тем схватил Йошко, притянул к себе, начал его гладить.

– Йошко, тихо! Никин брат тебя не укусит, эй, – говорит Милан, не отдавая себе отчёт в том, что говорит. Пёс тоже постепенно успокаивается.

Красота! На одном конце комнаты успокаивают и гладят собаку, на другом – моего брата. А друг на друга они посматривают испуганно и недоверчиво.

Мама опять садится на канапе напротив моих одноклассников. Скрещивает ноги. Ей тоже было неловко, когда она увидела, как Игорь всех удивил. Когда она устраивается поудобнее, она бросает на меня вопросительный взгляд. «Ты им не говорила? – спрашивают меня её глаза. – Как ты могла им не сказать? Почему?» Я отворачиваюсь.

– Как у вас дела в школе? – с наигранной весёлостью спрашивает мама. – Всё в порядке? Вы уже знаете, куда пойдёте после девятого класса? – Но вообще-то моим одноклассникам сейчас не до разговоров. Они не могут и не хотят оторвать взгляд от Игоря, который сейчас им просто улыбается.

Папа и Игорь садятся рядом с мамой, я присаживаюсь на край стула между этими двумя группами. Я готова в любой момент вскочить и убежать, но не знаю ещё куда. Больше всего мне хочется убежать в себя. Запереться в самом тёмном углу собственного тела, где-нибудь под пяткой, где-то под стопой, и остаться там навсегда.

Родители обмениваются с моими одноклассниками любезными взглядами, вежливыми словами, улыбками, одобрительными кивками. Одноклассники им отвечают односложно, в крайнем случае – одним словом. «Да. Нет. Возможно. Парикмахером. Гимназия. Угу». Смотрят они только на Игоря, который уставился на Петру и не спускает с неё взгляда. Разгар разговора – это когда Игорь говорит: «Эй, девочка, – и выставляет палец в сторону Петры, которая дёргается, как будто её укусила змея, – ты будешь моя любимая!» – и ржёт. Мама с папой тоже смеются. Одноклассники же ещё сильнее цепенеют. И Йошко отползает, как улитка в ракушку, под ноги к Милану и ещё глубже, куда-то под диван.

Потом возвращается Бреда. В руках у неё пакет с пирожными.

– Аж до центра пришлось идти, – говорит она и тут же обрадованно добавляет: – О-о-о, и мой Игорь дома!

Игорь неловко сползает с канапе, чуть не грохнувшись, и кое-как обнимает Бреду, целует её и говорит: «Любимая, любимая. Ты моя любимая?» Бреда смеётся. Папа смеётся. Мама смеётся. Одноклассники усмехаются. Петра говорит:

– Мило! – и сразу серьёзнеет, потому что Игорь мгновенно поворачивается к ней:

– Ты мила! Ты моя любимая мила!

Игорь хочет к Петре, которая мгновенно становится белой как мел. Папа спасает дело, потянув Игоря к себе на канапе. Игорь попутно обнимает и меня и в припадке воодушевления говорит:

– Ты моя любимая!

Мама поправляет его:

– Ника – твоя сестра!

И он обеими руками бьёт себя по голове, шумно и громко говорит:

– Я глупый! Ника – моя сестра! Не любимая! Сестра! Очень, очень, очень моя сестра! – И всё равно несколько раз слюняво целует меня.

Потом Бреда раздаёт пирожные и приносит горячий шоколад. Папа беседует с моими одноклассниками. Они помалкивают. Он рассказывает им про животных. Спрашивает, знают ли они, сколько видов животных находится на грани вымирания. Они молчат. Потом Матевж говорит, что ему пора домой, и они все вчетвером одновременно встают, как будто уже долго ждали этого сигнала, как будто все сидели на низком старте. Мама кивает. Я молчу. Бреда гладит Игоря, который обнимает её, а потом тихо и мирно сопит у неё на руках. Мама и папа провожают гостей до двери. Проходя мимо меня, они стараются не смотреть в мою сторону, как будто им неловко.

– Увидимся в школе, – едва слышно говорит Матевж.

А Милан:

– Да вообще было не так ужасно. – Когда он, как всегда слишком поздно, понимает, что сказал, он начинает оправдываться, и, разумеется, всё становится ещё хуже. – В смысле… отлично было, отлично… вообще не ужасно, в смысле, совершенно нормально…

Йошко изо всех сил тянет его вперёд, через порог, в сад и на улицу. Он тоже хочет как можно скорее сбежать.

Я стою в дверях, пока они не исчезают за углом. Я думала, они оглянутся, помашут мне на прощание. Но нет. Я сразу же бегу к себе в комнату. По дороге вижу, что Бреда моет тарелки, а Игорь в гостиной что-то невразумительно рассказывает маме. Мама его не слушает; она устало ложится на диван и включает телевизор.

Добравшись к себе, я запираюсь и некоторое время стою, прислонившись спиной к запертой двери. Что будет завтра, думаю я. Как всё будет завтра? Как они на меня будут смотреть? Скажут что-нибудь? Тут пищит телефон. Смотрю. Барбка шлёт мне сообщение. Читаю: «Прости. Мы просто решили зайти, и вот».

Я иду в ванную. Полчаса стою под душем. С закрытыми глазами. Вода течёт. Вода всё смоет. Надеюсь я.

Бреда тоже никогда не была мне подругой

Мой брат Игорь на три года младше меня. Сейчас ему десять. И такой он будет всю жизнь. В теле десятилетнего ребёнка с мозгами трёхлетнего. Так мне папа сказал.

Когда мы были маленькие, мне казалось, что всё нормально. Мне было шесть лет, ему три. Он был такой крупненький младенец и всё время смеялся. А когда я пошла в школу, мне с каждым годом становилось всё яснее, что он не такой, как все. Совсем не такой. И мама становилась всё мрачнее. У меня сохранились туманные воспоминания про весёлую маму, одетую в пёстрые, разноцветные наряды, которая улыбается, которая подбрасывает меня над головой и смеётся. Не знаю, правда это или какие-то посторонние воспоминания. Про кого-то другого. Из какого-нибудь фильма. Я просто хотела, чтобы моя мама была такой, или она правда такая была поначалу? Не знаю. Знаю только, что, пока Игорь рос, весёлая мама превращалась постепенно во всё более мрачную маму. И одеваться стала так, как сейчас. В тёмные платья и костюмы. И всё время была грустная. С работы тоже ушла. Предпочитала быть дома, но не с Игорем. Когда мы жили во Франции, Игорь некоторое время с нами не жил. Он жил в пансионе. Папа привозил его домой только несколько раз в месяц. Он ездил за ним один. Мама с ним ездить не хотела. Иногда он брал меня с собой. В этом пансионе почти все были такие, как Игорь. Мир из одних Игорей. Меня мучали кошмары. Я кричала во сне. После этого он меня больше с собой не брал. Он отправлялся за Игорем, а мы с мамой ждали дома. Я уже хорошо понимала, какой мой брат особенный. В те выходные, когда Игорь был дома, я вела себя совершенно иначе, чем обычно. Запиралась в своей комнате. И потом ещё несколько дней не могла прийти в себя. Мама с папой ругались. Мы больше не обнимались; утром по воскресеньям я больше не приходила к ним в кровать. Папа выглядел очень несчастным. И потом они мне вдруг сказали, что мы вернёмся домой. Я была в четвёртом классе. Мне было непонятно, почему вдруг. Они сказали, что Игорю так будет лучше. Чтобы мы были вместе. И что иначе мы упустим время, когда я ещё могу пойти в словенскую школу, – хотя во Франции я во второй половине дня ходила заниматься языком, и дома мы тоже говорили только по-словенски. Папа сказал, что ему надоело жить за границей и что дома он сможет сделать больше. Он считал, что дома Игорю будет лучше, и маме, и мне.

Потом мы жили в бабушкином доме, в деревне. Возле маленького посёлка, где были школа и магазин. В прошлом году мы переехали в этот дом, и я опять пошла в новую школу. Уже в третью.

Стук.

Прикидываю: папа или мама, кто-то из них пришёл сказать мне спокойной ночи. Может, даже вместе пришли, чего не случалось уже очень давно. Хотят поговорить со мной о моих одноклассниках. Им интересно, что это за люди. Может быть, им интересно, почему они вдруг пришли в гости без предупреждения.

Я открываю двери. Там стоят Бреда и Игорь.

Игорь тут же бросается ко мне и обнимает.

– Сестра, сестричка, – говорит он сквозь слюни.

У меня много опыта, и я понимаю, что он говорит. Одноклассники наверняка не поняли. Ну, Петра, безусловно, поняла, когда он сказал, что она его любимая. Некоторые слова Игорь произносит очень ясно и громко. Когда хочет, чтобы именно эти слова поняли. В этом я не сомневаюсь. Он умеет быть хитрым и расчётливым, как трёхлетние дети.

– Я уже ложусь, – говорю я, надеясь, что они поскорее уберутся. Но Бреду не проведёшь. Она входит в комнату. Игорь – за ней.

Игорь кажется ещё более неуклюжим, чем раньше. Так бывает, когда он устал и хочет спать. От усталости он может, например, что-нибудь разбить. Не нарочно. Тело его не слушается. Он как кит на суше. Большой, огромный для своего возраста, и двигается так, как будто это непривычная ему среда. Я смотрю, как он ковыляет по моей комнате, слежу за каждым его движением. На краю стола стоит мой компьютер; если его занесёт туда, надо будет быстро подскочить и передвинуть вещи на середину стола.

– Почему ты не хочешь, чтобы я тебе иногда помогла прибраться? – спрашивает Бреда, оглядывая комнату.

Я не отвечаю. Иду к кровати, сажусь на неё. Я бы хотела им как-то не очень грубо продемонстрировать, что я ложусь спать, пусть уже уходят. Игорь прилезает ко мне на кровать и смотрит, как будто впервые меня увидел. Бреда медленно ходит туда-сюда.

– Мне нравится твоя комната, – говорит она.

– Твоя комната, – повторяет Игорь, – нравится.

Я ничего не отвечаю. Что будет завтра? Как будут смотреть на меня одноклассники, когда я приду в школу? По-другому, чем раньше? Раньше они мной восхищались. Были моими друзьями. А завтра? Я вспоминаю, что произошло в предыдущей школе, в деревне. Папа пришёл за мной в конце учебного дня. Вместе с Игорем. Одноклассники увидели, как он мне машет и что-то кричит своим гортанным голосом. После этого всё было по-другому. Меня они тоже стали считать недоразвитой. Слегка нездоровой. Я заметила, что они стали по-другому со мной разговаривать. Учительница Сова – у неё были большие глаза и огромные круглые очки – разговаривала со мной, как будто мне пять лет. Это было ужасно. И лучшая подруга перестала со мной дружить. Наверное, она решила, что синдром Дауна заразен, что я тоже носитель вируса. Избегала меня, как зачумлённую. И что, завтра это всё случится снова? Слава богу, учителя не знают про моего брата. А одноклассники уже наверняка знают все. Барбка им послала сообщения. А у Петры пальцы уже, наверное, не сгибаются после стольких усилий: «У Ники брат псих». Матевж и Милан сейчас рассказывают родным про психа, которого они увидели дома у своей одноклассницы Ники. Мне страшно.

– Ты им что, не сказала? – спрашивает Бреда, садясь ко мне на кровать.

Теперь мы все втроём сидим на кровати. Посередине я, справа Игорь, слева Бреда. Оба смотрят на меня. Игорь таращится своими мутными глазами; не знаю точно, что он думает: что я его игрушка? Сестра? Любимая? Что, что, что?! А Бреда берёт меня за руку. Я тут же отдергиваю руку; меня как будто током ударило.

– Нервничаешь, – догадывается Бреда.

А то! Завтра меня ждёт отвратительный день. Самый отвратительный со времени моего поступления в эту школу. Может быть, самый отвратительный в жизни. Что подумает Алекс, когда узнает? Петра ему с наслаждением сообщила: «В Никиной семье есть психи. Да и Ника сама псих. Яблоко от яблони, сам понимаешь».

– Почему ты им не сказала?

– Что? – раздражённо говорю я.

– Что-о-о-о-о? – повторяет Игорь.

Они сжали меня в тиски. Сдавили. С обеих сторон.

– Что у тебя есть брат.

– Я-я-я-я-я-я-я брат. Игорь! Игорь я-я-я-я-я-я-я-я! – завывает он, прижавшись ко мне; капли его слюны покрывают мне шею. Меня это бесит. Бесит! Бесит! Бесит!!!

– Никто меня не спрашивал, – отвечаю я. – А ты как думала, что мы ходим повсюду и везде говорим: «Знаете, у меня есть брат. Брат. Причём очень необычный. Очень своеобразный»?

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. – Бреда, в отличие от меня, говорит всё спокойнее.

– Никто не спрашивал, – повторяю я.

– Я не сомневаюсь, что спрашивали, просто ты ушла от ответа. Когда я впервые появилась у вас в доме, ты меня спрашивала, что я изучаю в институте, откуда я, есть ли у меня парень, есть ли брат или сестра… Люди такое спрашивают. Нам это интересно. Это нормально.

– Это нормально, что тебя люди про всякое спрашивают, да? – почти кричу я. – А я им так совершенно нормально отвечаю, что у меня есть ненормальный брат, – огрызаюсь я, и это уже всё больше похоже на злость. Я чувствую, что в глазах набухают злые слёзы. – Но чтоб ты знала, несмотря ни на что, они ничего не спрашивали. Наверное, им казалось, что я очень нормальная, вот они ничего ненормального и не спрашивали! – Я что-то гоню и гоню, хотя знаю, что Бреда права. Да. Я всё время уходила от ответа. Даже Барбка некоторое время ко мне приставала со своими телефонными вопросами: «У тебя есть сестра? Или брат?»

– Мама с папой беспокоятся, – говорит Бреда, но я не даю ей закончить.

– О чём они беспокоятся? О чём? Что я завтра растеряю всех друзей? Если они об этом беспокоятся, почему сами не пришли? Почему?

– Им стыдно, – говорит Бреда.

– Так стыдно, что они предпочли тебя отправить на разведку, да?

– Нет, мы сами пришли, – правда, Игорь? – говорит Бреда и смотрит на Игоря, который успел утихнуть и отвалиться от меня. Игорь страшно пугается, если кто-то начинает говорить чуть громче обычного. Он очень чувствительный. Может, он и не понимает, но чувствует всё отлично и правильно.

– Не ругаться, не ругаться. Игорь просит не ругаться! – говорит он отчётливо и готовится заплакать. Я смотрю на него и раздражённо говорю:

– Я и не ругаюсь. Не ругаюсь, понял, придурок?

Игорь цепенеет.

– Это, это, это… – начинает повторять он. Я отлично знаю эти его приёмчики: он повторяет слова и делает вид, что он ещё слабоумнее, чем на самом деле, чтобы мы его пожалели. Но мне его не жалко. Это я должна ещё кого-то жалеть? Я?!

Бреда встаёт, тянет Игоря за собой с кровати, обнимает его. Игорь всё ещё повторяет:

– Это, это, это, это… плохо, – наконец выдавливает из себя он.

– Ты себя ведёшь грубо, – говорит Бреда и ещё сильнее прижимает Игоря к себе, как будто хочет помешать ему слышать наш разговор. – Не ожидала я такого от подруги.

Ну, началось. Из-за придурковатого брата я потеряю единственного человека, с которым могла поговорить всерьёз.

– А мы подруги? – злобно кричу я. Нападение – лучшая защита; я лучше буду царапаться, чем покажу, что испугана и задета. – Ты разве не наша прислуга? Разве папа тебе не платит за то, что ты прибираешься, чего-нибудь там приготовишь по мелочи, забираешь Игоря из его школы для очень-очень отсталых, когда он сам не успевает, разве тебя мама не посылает за пирожными, когда захочет? Мы тебе за всё это не платим? И ты говоришь, что ты моя подруга? Сколько тебе мои родители заплатили, чтобы ты так говорила? – Я знаю, что это хамство, что это неправда, но оно бурлит и лезет из меня, ничего не могу поделать.

Когда я всё это выливаю из себя, всё, чего я на самом деле вовсе не думаю, я ничего такого отвратительного не думаю, когда я сама слышу эти слова, мне становится стыдно. Больше всего мне хочется сказать: «Прости, прости, прости». Вот так бы и повторяла, как Игорь: «Прости, прости, прости…»

Бреда смотрит на меня. Ничего не говорит. Только обнимает Игоря; её руки лежат у него на голове и прикрывают его уши. Она знает, что Игорь очень пугается, когда люди кричат. Он переживает чувства других людей. Это мне папа объяснил. И это на самом деле так. Я знаю, что это так. Но мои-то чувства что? Почему никого не интересуют мои чувства? Почему всем наплевать, что я чувствую?

Бреда выходит из комнаты. Она по-прежнему держит Игоря за голову, успокаивает его. Когда она открывает дверь, Игорь оборачивается и спрашивает меня:

– Обнимемся? Мы. Мы.

Бреда говорит:

– Игорь хотел с тобой немножко побыть, тебя погладить. Ему показалось, что ты грустишь.

– Нет, – отвечаю я.

Бреда с Игорем уходят.

Я остаюсь одна.

Как будто кит воет на пляже

Утром я не пошла в школу на час раньше. А зачем? Не имеет смысла.

– Тебя отвезти? – спрашивает папа.

Это первое, что он утром сказал. Потом долго-долго стояла полная тишина. Скорее всего, из-за вчерашних гостей. Обычно он много говорит. Особенно утром. Он тогда в хорошем настроении. Он думает, что это его обязанность – следить, чтобы у всех было хорошее настроение. Мама как раз утром больше молчит. Должно пройти много времени, прежде чем она произнесёт что-то развёрнутое. К полудню уже, может быть. Папа говорит: «Ну, она такая. Одни с утра сразу в хорошем настроении, другим нужно побольше времени». Игорю тоже нужно побольше времени. Скорее всего, потому что он каждый раз с большим трудом просыпается. Такие дети могут ходить, стоять и при этом спать с открытыми глазами.

– Так чего, мы тебя отвезём? – спрашивает он снова, уже после третьей чашки кофе. В первый раз я ничего не ответила. Думала, не поехать ли на велосипеде, и что будет, если папа меня подвезёт, и что за этим последует.

– Мы тебя запросто можем отвезти. Я сначала высажу тебя, а потом Игоря. Зачем тебе по такому холоду ездить на велосипеде. А сегодня, – он идёт к холодильнику, где под магнитиком в форме сердца висит расписание моих дополнительных занятий, – сегодня у тебя только… – он водит пальцем по бумажке, – только йога в семь. Ага, я могу тебя отвезти и потом заехать за тобой. – У него явно уже развязался язык.

– Не, – говорю я, – я сама приду домой.

– А, точно! Твои одноклассники же говорили, что тоже живут рядом, в нескольких кварталах отсюда. То есть вам вместе идти. Отлично! – с деланым энтузиазмом говорит папа. – Я больше всего люблю вспоминать, как мы с одноклассниками вместе ходили домой после школы. Чего мы только не делали! Иногда путь до дома занимал аж несколько часов. Это мои лучшие воспоминания!

Игорь неподвижно сидит на стуле. Я положила на его тарелку только что испечённую вафлю. Он их очень любит. Но сегодня он только глядит в тарелку, и всё.

– Ну так что, поедешь с нами? – снова спрашивает папа.

Я киваю.

– Спасибо за лаконичный ответ, – иронизирует он.

Я мажу вафлю Игоря тонким слоем мёда. Это он тоже любит, хотя много сладкого ему нельзя. У него сахарный диабет. У таких детей часто бывает диабет или проблемы с сердцем. У Игоря, собственно, и то, и другое. Он смотрит на меня своими маленькими глазками и говорит:

– Ты ругалась.

Не забыл. Иногда он всё забывает, иногда запоминает кучу всякой ерунды.

– Не ругалась, – отвечаю я и гляжу на часы. – Пошли, а то опоздаем.

– Придурок, – говорит Игорь и повторяет несколько раз: – Придурок, придурок, придурок, – всё менее отчетливо. Не забыл. Поэтому он сегодня в таком настроении. Я всегда думала, что он не очень понимает, что это слово значит. Но, видимо, понимает.

Я одеваюсь; мама медленно спускается по лестнице. Когда я говорю ей: «Доброе утро!» – она только кивает; глаза у неё заспанные. «Как вы с Игорем похожи!» – думаю я. Физически Игорь, конечно, ни на кого не похож, но, когда я смотрю, как мама, заспанная, как будто во сне, передвигается по столовой, а Игорь с отсутствующим видом сидит за столом, они кажутся дико похожими. Одинаковыми. Как два человека, которые ходят во сне. Которые сами не понимают, спят они или бодрствуют.

– Пошли! – говорю я на этот раз более энергично. – Если немедленно не выходим, я поеду на велосипеде.

– А позавтракать? – спрашивает мама, хотя видит, что вафли на столе и вся кухня пахнет готовкой. Как Игорь. Очередное сходство.

– Ника уже всё приготовила, – говорит папа с мягким укором в голосе.

– Молодец, – хвалит меня мама. – Знаешь, Ника… – она начинает неловко подбирать слова, – ты прекрасная девочка. Я очень тобой горжусь, только…

Я закатываю глаза. Что за ужас!

– Мама, я тебя умоляю! Почему обязательно должно быть какое-нибудь «только»!

Мама упорно продолжает:

– Я иногда не знаю, что сделать. Но вчера я постаралась. Вот твои одноклассники приходили…

– Я их не приглашала! – кричу я.

– Ты им не сказала, – говорит она и смотрит прямо мне в глаза. – Об этом надо поговорить.

– Я опоздаю, – перебиваю я. – Вы хотите, чтобы я опоздала в школу и получила двойку за прогул?

Угроза, что я опоздаю на занятия и что-то пойдёт не так, действует. Мама садится – плюхается – за стол, как люди, усталые от долгого похода, валятся на постель, кладут голову на подушку и закрывают глаза.

– Пошли пописаем! – говорит папа и ведёт Игоря в ванную. Игорь вообще умеет ходить в туалет, его научили ещё в той школе, во Франции, но утром лучше, если с ним кто-нибудь будет. Когда он заспанный и рассеянный, как мама, он может описаться, и поэтому папа идёт с ним в туалет.

Я жду их снаружи, у машины. Холодно. Действительно, на велосипеде я бы сегодня страшно замерзла. Гляжу в сторону дома. Вижу, что мама вошла в свой так называемый зал, села на диван и с отсутствующим видом смотрит перед собой, даже не поворачиваясь в сторону двора, хотя я точно знаю, что она меня видит. Не может быть, чтобы не видела.

Из двери выходят папа и Игорь. Папа держит Игоря за руку, пока они по ступенькам спускаются к гаражу. Папе сорок пять, а десятилетнего сына он поддерживает, как дряхлого старичка. И сейчас мы все вместе поедем в школу. Я впервые не испытываю по этому поводу никакой радости. Школа всегда была лучшей частью моего дня. И кружки, и курсы. А сегодня я не хочу туда идти. Мне страшно.

В машине мы молчим.

Мы с Игорем сидим на заднем сиденье. Он постепенно просыпается. Водит пальцем по стеклу и показывает на автомобили, велосипедистов, пешеходов… А я думаю о своём классе, об Алексе, о Петре, которая во всём виновата. Это она их притащила; её больше всего раздражало, что она не знает, где я живу. Я бы давно уже могла им сказать, мы несколько раз уже могли все вместе дойти до нашего дома, но я всё откладывала это. Мне ещё потому было неловко, что мы живём в большом доме, а почти все остальные – в маленьких квартирах. Наверное.

Мы доезжаем до школы. Уже поздно, поэтому перед главным входом свободно. Я втайне надеялась, что перед школой окажется много других автомобилей и папе придётся остановиться на углу, далеко от всех. Но нет. Как нарочно, никого нет. Мы подъезжаем к главному входу, как английская королева к парламенту. У всех на глазах. Перед входом толпятся ученики. Я вижу Петру и Алекса. Петра сегодня принарядилась; я издалека ещё вижу, что она накрашена. Матевж и Милан тоже там. В кармане у меня подаёт голос телефон. Барбка меня увидела. Я её тоже. Она стоит рядом с Петрой и смотрит на меня. Теперь к нашей машине поворачиваются и Петра, и Алекс, и все остальные. У меня полное ощущение, что вся школа уставилась на нас.

Я поскорее выхожу. Папа что-то говорит мне вслед.

– Я тороплюсь! – бормочу я, огибаю машину и бегу к школе, и тут за моей спиной раздаётся страшноватый гортанный голос, как будто кит умирает на пляже: «Ника-а-а-а-а! Ни-и-и-и-ика-а-а-а-а! Ни-и-и-ика-а-а-а-а-а!»

Я вижу одноклассников и других учеников; все уставились на меня. У меня такое впечатление, что все вдруг замолкли. Может, так и есть.

– Ника-а-а-а-а-а! Ника-а-а-а-а-а-а!

Я оглядываюсь:

– Чего тебе? – раздражённо говорю я и вижу, что Игорь пытается вылезти из машины.

– Ника-а-а-а-а-а-а-а! – громогласно воет он. – Ни-и-и-ика-а-а-а-а!

– Я тут. Не ори! – огрызаюсь я и возвращаюсь к машине. Когда Игорю наконец удаётся вылезти, – мне кажется, это заняло целую вечность, – он обнимает меня. Я спиной чувствую, что на меня глядит весь мир, не только вся наша школа.

– Сестра, сестра, моя, моя, моя, – повторяет Игорь, обнимая меня. Стискивает меня за талию. У него нет никакого понятия, когда надо остановиться. Папа выходит из машины. Ему тоже кажется, что представление пора прекращать.

– Сестра, сестра, сестра, – повторяет Игорь.

– Отпусти меня, пожалуйста, – говорю я и умоляюще смотрю на папу: пожалуйста, спаси меня.

– Я рад, что, что, что, – говорит Игорь, а я пытаюсь выпутаться из его объятий.

Игорь наконец-то отпускает меня, смотрит своими косыми глазами прямо мне в глаза и говорит:

– Я очень рад, что мы вместе пошли в школу. Очень-очень-очень рад.

Папа потихоньку запихивает Игоря обратно в машину. Игорь, как нарочно, смотрит в сторону школы и – а вы как думали – узнаёт Петру.

– А-а-а-а-а, моя любимая! – кричит он. – Моя любимая там, там… Ты моя люби-и-и-и-имая…

Папа наконец упихивает Игоря на заднее сиденье и захлопывает дверь. Он тоже идёт ко мне, чтобы меня обнять и пожелать хорошего дня. Но я его не дожидаюсь: обернувшись, я быстрыми шагами, опустив глаза, прорываюсь мимо одноклассников в здание школы.

– …хорошего дня… – слышу я за спиной отголосок папиных слов.

Грабля, которая грабительница

Когда я вошла в класс, я заметила, что все перестали болтать. Запищал телефон. Снова Барбка! Не буду смотреть. Бросаю сумку на парту. Сажусь, уставившись на доску. Назад, на класс, посмотреть у меня не хватает сил.

– Ника, привет! – слышу я голос Милана. Сзади раздаётся смех Петры. Наверняка смеётся надо мной. И ещё кто-то тоже засмеялся.

– Ника! – ещё раз зовёт меня Милан. Надо обернуться.

Я поворачиваюсь. Милан машет мне рукой с третьего ряда. Я гляжу на него так, как будто ничего вокруг больше не вижу. Но на самом деле вижу. Они делают вид, что всё нормально, а на самом-то деле нет. У них полно вопросов, их разрывает от любопытства.

– Что? – раздражённо говорю я.

Милан показывает мне рабочую тетрадь: что-то хочет спросить у меня про домашнее задание. Я опять слышу смех Петры. Краем глаза я вижу, что она что-то говорит Алексу, который повернулся ко мне спиной. Милан встаёт и подходит ко мне с тетрадью в руках. Мой телефон опять пищит. Барбка, которая сидит сразу за мной, смотрит на меня, держа телефон в руке. Все уставились на меня. Меня спасает химик, который в этот момент входит в класс.

Урок тянется и тянется.

Вообще не могу следить за занятием, хотя химия – один из моих любимых предметов. Учитель несколько раз бросает на меня взгляд, как будто ожидает, что я что-нибудь скажу. Обычно я и говорю. Обычно я участвую в уроке. Просто сейчас у меня в голове полно других мыслей.

На перемене я не встаю из-за парты.

Делаю вид, что что-то делаю. Понятия не имею, какой у нас следующий урок. Мимо проходит Матевж. Я поднимаю взгляд. Он кивает, улыбается мне и сразу же смущённо отворачивается.

Кто-то кладёт мне руку на плечо. Я вздрагиваю. «Вот сейчас, сейчас, – думаю я, – сейчас на меня навалится тонна вопросов». Рядом стоит Барбка.

– Почему не смотришь? – спрашивает она.

– Что? – говорю я, хотя отлично понимаю, что она имеет в виду.

– Мои сообщения, – выдавливает она.

– Некогда. На большой перемене посмотрю.

– Ты больше не хочешь со мной разговаривать? – говорит Барбка; это одно из самых длинных предложений за время нашего знакомства. Не знаю, что бы я ответила, но меня спасает Алекс, который подходит к моей парте. Он улыбается, но слегка натянуто. Они все вели себя точно так же, когда я впервые пришла в их класс. Слегка покровительственно: мол, они-то тут дома, это я откуда-то заявилась. Мне это не нравилось. Им тоже. Как вот сейчас. Но тогда я эту стену неловкости сломала при помощи юмора. А теперь не могу. Ничего не могу. Я опять чужая.

– Привет, – говорит Алекс. Петра стоит у двери и беседует со своими подружками. С Иреной, Айдой и Бриной. Петра раньше никогда не была такой общительной. Хотя она им что-то очень увлечённо рассказывает, я не сомневаюсь, что она внимательно наблюдает за всем, что происходит около моей парты.

– Твой нос уже получше выглядит, – говорю я Алексу с лёгкой издёвкой. Опять нападение, лучшая оборона. Если я перехвачу инициативу, может быть, они не станут отворачиваться, оставят меня в покое, и всё будет как раньше.

Алекс дотрагивается до носа, как будто хочет убедиться, что он по-прежнему на лице.

– Ага, – говорит он, – да, норм.

– Мы его хорошо обработали, – добавляю я, надеясь, что перемена уже наконец кончится.

– Ага, спасибо, – говорит Алекс и замолкает. Он смотрит на Петру, Петра смотрит на нас. – А этот…

– Да?! – спрашиваю я и внимательно смотрю на него, надеясь, что Алекс прочитает на моём лице: «Ты что-то хочешь спросить? Только попробуй! Ну?!»

Но Алекс всё-таки пробует.

– Этот вот… – он не знает, как назвать Игоря, – этот парень перед школой, он правда твой брат?

Ну вот, началось. Теперь они захотят узнать всё. Мне и так мучительно об этом говорить.

– Нет, – отрезаю я.

– В каком… – удивляется Алекс и растерянно смотрит в сторону Петры, которая сразу же прекращает разговор с Иреной, Айдой и Бриной, как будто только и ждала подходящего случая.

– Нет, это не мой брат. Это президент республики. Не узнал, что ли? – Я стараюсь изобразить искреннее изумление. – Президент принял решение, что каждый день станет провожать одного восьмиклассника в школу, целовать его на прощание и желать удачи. Ну вот, сегодня была моя очередь.

Алекс удивлённо смотрит на меня. Он не понимает, что у меня на уме. Матевж, который явно подслушивал у меня за спиной, начинает смеяться. Потом затихает. Барбка что-то быстро печатает в своём телефоне.

– Врёшь, – говорит Алекс.

«Наконец-то до него дошло», – думаю я. Теперь он тоже заливается дурацким смехом.

Петра приближается к нам. Другие тоже потихоньку обступают мою парту. Ну вот, началось. Наверное, животные в зоопарке чувствуют себя так, когда целый класс дурацких детей подходит к их клетке.

– Нам понравилось вчера у тебя! – восклицает Петра – громко, чтобы все слышали.

– Ага, – добавляет Милан и садится прямо на парту за моей спиной, – Йошко тоже был в восторге.

Постепенно все одноклассники окружают меня.

– Отличные у тебя папа с мамой, – продолжает Петра.

«Что-то будет, это только начало», – думаю я.

– И вы им понравились, – говорю я, глядя на дверь. Перемена должна вот-вот закончиться.

– Хороший у вас дом, – говорит Матевж. – Два гаража.

– И уборщица, – добавляет Милан. – Очень секси. – И сразу стремительно краснеет.

– Почему ты нам не сказала, что у тебя есть брат? – Петра бьёт прямо по центру.

– Он совсем псих, да? – восклицает Брина.

– Он же инвалид, да? – спрашивает Ирена. – Ходит очень странно. У него одна нога короче другой?

– Я его видела перед школой. Странная такая голова, – удивляется Айда.

– Он не псих и не инвалид, – твёрдо говорю я. – У него синдром Дауна. Он особенный.

– Псих, – уверенно заключает Брина.

– Да уж поумнее тебя! – почти кричу я и встаю. Так я чувствую себя более сильной.

Брина удивлённо открывает рот. Она не знает, что ответить. Не ожидала от меня такого. Я всегда вела себя с ними вежливо. Брине, собственно, помогала с математикой, чтобы исправить полный провал в полугодии.

– Хочешь сказать, что он такой псих, что уже практически гений? – невинно замечает Петра. – Как ты. Ты же у нас тоже гений, правда?

Я поворачиваюсь к ней и огрызаюсь:

– Да что ты понимаешь? Что ты вообще тут вякаешь? Займись лучше своими двойками, а то тебя и в парикмахеры не возьмут!

– Так я… так что… так я… – возмущённо начинает говорить Петра. Очень похоже на Игоря. – Ты вообще что?! – выдавливает она наконец. – Думаешь, ты гений? А на самом деле ты обычная грабля! Да, обычная настоящая грабля!

– Что-о-о? – удивляюсь я. Опять дурацкая шутка Петры. Она часто путает слова. Недавно на географии вместо «аграрный» сказала «авральный». Когда все засмеялись, она исправилась, сказала: «Прошу прощения, в смысле малярный, я хотела сказать, что малярная деятельность – важнейшая хозяйственная деятельность в развивающихся государствах».

– Она не знает, что такое грабля! Понятия не имеет! – кричит Петра и смотрит вокруг. Брина, Ирена и Айда по-дурацки кивают: «Да-да, понятия не имеет, ага-ага». Чем дальше, тем больше они все похожи на Игоря.

Матевж пытается их успокоить.

– Да нормально всё. Хватит, а? Физик сейчас придёт уже.

– Ника, ты правда не знаешь? Правда-правда не знаешь? – Петра вытягивается в мою сторону и смотрит с любопытством.

– Не знаю чего? – говорю я.

– Что ты Грабля! Ты – Грабля! Ты понятия не имеешь, что мы тебя называем Граблей. Вся школа тебя так зовёт. Французская Грабля!

– Чушь какая, – говорю я. – Чушь и бред, как всё, что ты в своей жизни успела произнести.

– А, мы такие умные, а что такое грабля, не знаем! – не унимается Петра. – Ты всем даёшь клички, вот и мы для тебя нашли подходящую! «Грабля, которая всё время что-то гребёт»! Грабительница! Франсуа Грабля! – произносит Петра с издевательским французским прононсом. – Вот что ты такое! Всё гребёшь под себя! Хочешь быть самой умной! Первой во всём!

– Я вам помогаю… – говорю я и сразу понимаю, что дело плохо. Когда человек начинает защищаться, он демонстрирует слабость, и его будут бить ещё сильнее.

– Да ты нам только потому помогаешь, что хочешь быть лучше все-е-е-ех! – произносит Петра, как будто выступает на конкурсе ведущих воскресных юмористических телепрограмм. – Са-а-а-амая благородная! Са-а-а-амая уважаемая. Хочешь быть лучше все-е-е-ех! – Потом гримаса вдруг пропадает с её лица, она серьёзно смотрит мне в глаза и говорит: – А на самом деле у тебя брат – псих. Гениальная Ника и её брат-псих.

Не знаю, что на это сказать. Слов у меня больше нет. Может, не надо было иронизировать, может, надо было быть вежливей, объяснить им… А сейчас уж что есть, то есть. Меня душат слёзы. Но показать этого я им не могу, не могу, не могу!

Матевж снова пытается сменить тему. Наверное, почувствовал, что мне не по себе.

– Петра, хватит уже! Ну, он не совсем в себе. Ника-то в чём виновата?..

– Николая, – поправляет его Петра. – Наша Ника на самом деле Николая, а мы не знали! Этого тоже не знали!

– Ого, Николая? – удивляется Брина.

– Николая! Ей очень подходит, – говорит Ирена, как будто меня тут нет.

Петра продолжает:

– Ну правда, Николая не виновата, что у неё псих в семье; странно только, что она нам ничего не сказала.

– А почему я всё должна рассказывать? – упираюсь я.

– Потому что тебе стыдно! – перебивает Петра. – Стыдно! Мне не стыдно, что у нас мало денег, что мы с сёстрами все живём в одной комнате. А у вас целый дом, вы богатые, а ты стыдишься собственного брата.

Все утихают.

Мой телефон издаёт писк.

Я ничего им не отвечаю. Сажусь обратно за парту. Чувствую себя совершенно бессильной. Никогда в жизни так не было. Кладу книги и тетради на парту. Пытаюсь вспомнить, какой сейчас у нас урок. В голове звенит: «Грабля. Грабля. Грабля». Одноклассники расходятся по своим местам.

Я не знала, что меня называют Граблей. Никогда не слышала этого. И они правы, я стыжусь Игоря. И всегда так было. Я бы его с радостью убила. Невыносимо. Наверное, так чувствуют себя киты, которые хотят умереть на пляже.

В класс входит учитель физики. Раздаёт нам задания для самостоятельной работы. Мы удивлены. Он нас всё время удивляет необъявленными контрольными. Я не те книги, не те тетради выложила на стол. В голове всё вертится. Физик что-то говорит, что-то объясняет, смеётся… Сзади кто-то меня трогает. Я не реагирую. Потом всё-таки смотрю. Барбка тычет мне пальцем в спину. Глаза у неё большие, как будто она что-то хочет спросить. Я вспоминаю. Смотрю её записки. Их много. Я открываю только последнюю. Там написано: «Я не думаю так». Опять оборачиваюсь к ней. Она смотрит на меня и ждёт.

– Ну и что с того, что не думаешь? – громко говорю я.

– Ну-ка, не болтайте! – сразу же говорит физик и смотрит на меня. – Не шепчитесь и не списывайте! Ника, я понимаю, что для тебя эта проверочная работа легче лёгкого, поэтому я за тобой слежу во все глаза, чтобы ты не посылала листок с решением по всему классу, как водится.

Если бы учитель что-нибудь такое сказал в другой момент, весь класс бы взревел: «Да нет, да вы что! Что вы, господин учитель!» И я бы что-нибудь добавила. А сейчас все молчат. Учитель говорит:

– Ну так вперёд.

Я смотрю на задания. Они лёгкие. Я могла бы их решить за десять минут. Беру ручку. Смотрю на цифры и на вопросы… Ещё никогда в жизни я не получала кола, двойки, неуда. Грабля! Французская Грабля, у которой неполноценный брат. Начинаю вписывать ответы в отведённые места. Буду писать так же, как Петра, как Брина, как Алекс… который не заступился за меня, только стоял рядом и таращился… буду писать, как Айда, как Ирена, как все… Не хочу быть не такой, как все. Что, мало того, что у меня такой брат? Я хочу быть такой, как они. Хочу получить кол, двойку, неуд. Хочу быть китом, который принял решение. Огромное животное, самое большое, с самой большой головой… Как выбросившийся на берег кит. Да, выбросившийся. Это я.

Фоно бросать нельзя

Большая перемена. Как только раздаётся звонок, я выхожу из класса. Оказываюсь в коридоре первой. Из всех классов выходят ученики. Девятиклассники стоят во дворе; они вышли ещё раньше меня. Некоторые курят. Смотрят на меня. Французская Грабля! Французская Грабля! Французская Грабля!

Отвратительно. Никогда не хотела быть граблей, всё загребать. Не знаю. Или хотела? Понятия не имею. Да, меня интересуют разные вещи. А что, нельзя? Это разве плохо, если тебе нравится математика, если ты радуешься, что уравнение решается? Разве это плохо – что тебе не всё равно, сколько видов растений и животных вымирает ежегодно?

Может быть, надо было быть такой, как все остальные. Но я не могу. Даже если захотеть, не могу. У меня особенный брат. Я тоже не такая, как все.

Выхожу на школьный двор. Сажусь на невысокую стену возле беговой дорожки. Здесь мы с девочками всегда сидели на большой перемене. Теперь я одна. Я радуюсь, что я одна. Телефон пищит. Оглядываюсь. Вижу, что Барбка идёт ко мне. Не хочу никого видеть. Встаю и иду по дорожке. Барбка за мной. Телефон пищит. Пихаю его ещё глубже в карман. Ускоряю шаг.

– Подожди! – слышу я за спиной. Не оборачиваюсь. Не нужна мне ничья жалость. Они жалеют меня, потому что у меня такой брат. В предыдущей школе было то же самое. Когда мы вернулись из Франции, мы жили в бабушкином доме. В школе все друг друга знали. Я всем помогала с уроками, но всё равно они стали меня жалеть, увидев, какой у меня брат. Это я хотела куда-то деться оттуда, из этого маленького мирка со школой и единственным магазином. Папа-то с мамой были вполне довольны. В сельской местности им было легче со своим сыном-дауном. Теперь мне это понятно. Об этом речь. И всегда так было. А я хотела в большой город. И постоянно говорила об этом. Потом папа сказал: «Переселимся. Переедем в город. Нике будет там лучше. Да и Игорю тоже». Мама в конце концов согласилась – или уступила, не знаю. И теперь эта история повторяется. Я никогда не смогу никуда убежать. Нельзя убежать, если у тебя такой брат.

– Подожди, Ника! – снова кричит Барбка у меня за спиной.

Но я ещё сильнее ускоряю шаг. Поймёт же она наконец, что я не хочу общаться? Но Барбка не унимается. Упорно идёт за мной. Хочет подойти. Я почти бегу. Не могу и не хочу останавливаться. Иду по беговой дорожке. Через плечо оглядываюсь на здание школы. Все вышли во двор. Смотрят на спортплощадку. Уставились на меня. Говорят обо мне. Я уверена. Про французскую граблю. Так было каждый день, каждый раз, когда они меня видели, только я до сегодняшнего дня об этом не подозревала. Я думала, что парни смотрят на меня, потому что я им нравлюсь, а на самом деле они насмехались надо мной. Франсуа Грабля!

– Ника… – выдыхает Барбка в нескольких шагах позади меня. Я не смотрю на неё, а несусь дальше. Уже бегом. Медленно, трусцой. Это не должно выглядеть как бегство. Хотя это бегство. Я бегу от сочувствия. Не знаю, что хуже: если люди тебе сочувствуют или тебя ненавидят. Я предпочитаю, чтобы меня ненавидели.

– Я не считаю… – сопит Барбка за моей спиной, – я считаю… Подожди, пожалуйста.

Я не жду. Я бегу ещё быстрее. Это уже вполне себе бег.

– Тебе хорошо, – слышу я удаляющийся от меня голос. В беге я тоже занимала первые места в классе. Бочонок спрашивал, не хочу ли я потренироваться всерьёз. Я сказала, что нет, у меня нет времени. У меня и так столько дел…

– У тебя есть брат… – слышу я голос Барбки.

Останавливаюсь. Барбка чуть не сбивает меня с ног.

– Что? Что тебе надо?! – кричу я ей в лицо.

– Ты… ты… ты… – Она с трудом переводит дыхание. Невероятно, как они все становятся похожи на Игоря: бессмысленно повторяют слова, ищут их, не знают, что сказать…

– Что, что, что, что?! – кричу я. – Что ты хочешь мне сказать? Давай уже, роди! Раз уж наконец раскрыла рот!

Барбка глотает воздух. За её спиной я вижу, как другие на школьном дворе на нас смотрят.

– У тебя хотя бы есть брат, – выдавливает Барбка, – а у меня никого. – И смотрит на меня. А я на неё. Как два выбросившихся кита на беговой дорожке, которых никто не хочет спасать. Потому что они сами этого не хотят. Понятия не имею, почему мне постоянно вспоминается эта фотография огромных неуклюжих тел на длинном пустом пляже. Может быть, из-за Алекса, который её запомнил. Не знаю. На свете столько более впечатляющих картин; но мне не даёт покоя вот эта.

– Что ты сказала? – мрачно спрашиваю я у Барбки, хотя я отлично её слышала.

– Ты можешь быть счастлива. У тебя есть брат. А я одна, – повторяет она и смотрит на меня, как будто ждёт, что я её сейчас обниму и поглажу.

– Знаешь что, – отвечаю я, – дарю тебе его. Можешь его брать и отправляться куда хочешь.

И, повернувшись, бегу обратно к школе. Барбка остаётся на месте.

Я прохожу между группками учеников, разбросанными по школьному двору. Смотрю вниз. Поскорее мимо них, думаю я, мимо них всех в школу и по лестнице наверх и в класс. Он сейчас пустой. Ещё никто не вернулся. Там я буду одна. Я должна это выдержать, должна!

Грабля, Грабля, Грабля, Грабля, Грабля – мне кажется, что они шепчут это, когда я быстро прохожу мимо. Если не шепчут, то думают. Грабля, Грабля, Грабля, Грабля… Не буду больше грести. Буду получать двойки и тройки, может, и кол какой кто поставит. Стану такой, как они. На фехтование больше не пойду, занятия скульптурой брошу, на национальную олимпиаду по математике не пойду. Может, Алексу продолжу помогать, только чтобы он не получил двойку. Может быть. И на фоно не пойду больше. Препод фоно пользуется какими-то особенно гнусными духами.

Я перескакиваю через ступеньку. На третьем этаже я бегу по коридору, как будто за мной гонятся. Несколько мгновений в одиночестве! Несколько мгновений тишины, пожалуйста!

Я открываю двери и бросаюсь к своей парте…

Но класс не пуст. Я не одна. В углу, возле окна, стоят Петра и Алекс. И целуются.

Увидев меня, Алекс убирает руки с талии Петры, хочет отодвинуться от неё, но она обеими руками снова хватает его лицо и целует ещё крепче. Как будто хочет его съесть.

Я не смотрю на них. Какая мне разница. Сажусь на своё место. Если вы думаете, что я выйду, ошибаетесь.

– Приятного аппетита, – говорю я им. – Смотрите, чтобы вас не поймали.

Может, фоно не надо бросать, думаю я.

Самые обыкновенные летающие ньокки

После школы я сразу же помчалась домой. Пошла по длинной дороге, чтобы не столкнуться с Барбкой, Матевжем, Миланом или тем более с будущей парикмахершей Петрой. Как подумаю о ней, меня передёргивает.

Многие одноклассники живут в моём квартале. Может быть, я действительно напрасно не рассказывала им, где наш дом. Надо было. Но нужный момент как-то не подворачивался.

Я пошла домой вдоль реки. Спустилась к набережной.

Плакучие ивы протягивали свои ветви к поверхности ленивой реки. Я видела маленькие почки на ветках – совсем маленькие. Скоро весна, подумала я. Когда у меня будет день рождения, уже будет весна.

День рождения меня не радует. И никогда не радовал. Папа с мамой всегда хотели, чтобы мы праздновали вместе. Когда мы ещё жили во Франции, день рождения у меня несколько раз получался очень неплохим. Игорь тогда был в пансионате. А потом папа вдруг решил, что день рождения мы должны праздновать все вместе. Настаивал на этом. Я пригласила одноклассников. Все пришли. Родители их привезли. У нас было два торта, сливочный и шоколадный. Мама сделала бутерброды. Я помогала украсить зал. В парижской квартире у нас реально был зал. Мы слушали музыку. Я тогда училась в пятом классе. Пришёл мой одноклассник Армин. Сын турецкого посла. Он мне нравился. Он не очень хорошо говорил по-французски. Я ему помогала. Я вставила в торт свечки. Их было десять штук. Мы фотографировались. И когда я уже почти забыла… Когда нам было особенно весело, папа привёл Игоря. Большинство из них про него знали – они видели его несколько раз у школы, – но всё равно, когда он пришёл, всё переменилось. Одноклассники и одноклассницы внезапно посерьёзнели. Когда Игорь опрокинул кувшин с апельсиновым соком, он так испугался, что закрылся руками, закричал: «Ой, ой, что Игорь сделал!» – не удержал равновесия и уселся ровно на сливочный торт. Точнее приземлиться ему не удалось бы, даже если бы это были съёмки комедийного фильма. Все затихли, а он стал смеяться во весь голос: «Упал на попу, упал на попу!» Ну а потом одноклассники начали звонить родителям. Папа хотел как-то исправить разладившееся веселье и принёс комплект караоке, который купил мне на день рождения. Микрофон, динамики, экран, на котором появляется текст песен… Мы запустили песню «Together again» группы NSYNC. Лэнса Басса мы все обожали. Но Игорь тоже стал издавать звуки. Прекратить это было невозможно. И приплясывать начал. Мама попыталась увести его в другую комнату. Ей это удалось. Но вскоре он начал буянить. Кричал так, что мы его прекрасно слышали: «Деньрожденье, деньрожденье, деньрожденье!» Папа страшно старался, чтобы всё выглядело нормально, обыкновенно. Но ведь оно не было нормально. На ковре валялись ошмётки сливочного торта, апельсиновый сок растёкся по столу, едва-едва побеждённый бумажными салфетками. Страшный беспорядок! Пятна апельсинового сока сияли на белой одежде моей одноклассницы Мишель. Плюс ко всему мы продолжали слушать дивный вой Игоря. Он страшно хотел обратно к нам в зал, а мама удерживала его в спальне. В конце концов стали появляться родители одноклассников. Мы прощались, как будто ничего не произошло. Это-то и было хуже всего. Гораздо лучше оказалось бы, если бы Мишель сказала: «Merde, merde, merde…» Но она ничего не сказала. Вела себя так, как будто получила букетик роз, а не стакан апельсинового сока прямо на снежно-белую плиссированную юбку. В конце, когда мы остались одни, папа воскликнул: «Здорово же было!» И тут я начала плакать. Вообще не могла остановиться. Плакала и плакала. Мама дала мне какую-то свою таблетку. Но ничего не помогало. В кровати я тоже плакала. Моё десятилетие! Никогда его не забуду. Игорь сидел на краю моей кровати и гладил меня своими короткими толстыми пальцами, а я не могла никуда деться. Он повторял: «Прости, прости, прости». Наверное, мама ему велела. На следующий день папа впервые сказал, что, может быть, нам стоит вернуться домой. Обратно в Словению.

* * *

Подойдя к воротам, я ещё некоторое время стою. Домой не хочется. Может, ещё пройтись немножко? Может, подняться к замку? Или ещё круг – до реки и обратно? Не буду сегодня делать задания. Интересно, что человек чувствует, когда учитель ставит тебе минус у себя в журнале. Три минуса – это двойка. Я ещё никогда в жизни не забывала сделать задание.

Холодно. Я зябну. Смотрю за ограду. Папина машина стоит перед гаражом. Он дома. Скоро поедет обратно в свой институт. Игорь тоже дома. А мама и так никуда не ходит.

В двери дома поворачивается ручка. Увидели меня в камере видеонаблюдения. Поднимаю взгляд на чёрный оруэлловский глаз, который смотрит на нас тайно. Улыбаюсь. Широко-широко. Показываю зубы. Пытаюсь изобразить клоуна из американского ужастика. Или акулу, которая открывает рот и смеётся двумя шеренгами белых зубов.

Вхожу в сад, медленно бреду к дому. Я никуда не тороплюсь. Хочется, чтобы дорога до двери дома была бесконечной. Но нет. Вхожу. Звучит тихая музыка. Какая-то классика. Скрипки. Мама в своём любимом зале слушает музыку. Игоря я слышу тоже, он что-то бормочет. Из кухни раздаётся звон посуды: Бреда готовит или прибирается. Как угадаешь: звуки одинаковые. Папа стоит посреди коридора. Явно ждал меня. Это он был по другую сторону оруэлловского глаза.

– Привет, солнышко, – говорит он. Так он здоровается, только если у него что-то на уме. Это-то я знаю. Обычно просто говорит: «Привет, Ника». А сейчас у него явно есть план разговора. – Мы тебя ждали. Пошли поедим вместе, – и смотрит на часы, которые висят между двумя импрессионистическими полотнами на стене коридора. Папа обожает импрессионистов. Мама ему на день рождения купила картины двух малоизвестных, точнее, абсолютно неизвестных словенских художников, которые работали в стиле импрессионистов. – А то у тебя уже скоро йога, – добавляет он.

Из кухни высовывается Бреда.

– Привет! – говорит она с наигранным оживлением. – Я ньокки приготовила. И рагу. Твоя любимая еда. – И исчезает обратно.

Я не отвечаю. Направляюсь к себе в комнату. Перешагиваю через две ступеньки сразу. Чувствую, что папа смотрит мне в спину.

У себя я запираюсь. Некоторое время стою, прислонившись к двери. Потом швыряю школьную сумку в угол. Отпираю клетку Филомены и беру её на руки. Филомена шевелит носом, её длинные усы щекочут меня по лицу. Это животное вообще понимает, кто я? Знает ли она, что я принадлежу ей, а она – мне? Иногда мне кажется, что она каждый раз проверяет, я ли это. Не выпуская её из рук, я валюсь на кровать. Филомена возится на моей груди. Я её глажу. Она хочет сбежать. Если её отпустить, она забьётся под шкаф или ещё куда, в какой-нибудь недоступный угол. Однажды я её искала почти целый день. В результате нашла в шкафу, в зимних сапогах. Понятия не имею, как она там оказалась. Шкаф был закрыт. Поэтому я её больше не выпускаю. Держу при себе. Шепчу ей: «Ты моя Филомена, хорошая моя крыса». А она всё время порывается убежать, всё время. Стоит чуть-чуть расслабиться, как она пытается прыгнуть на пол и залезть под кровать. Я глажу её по голове, за ушками, хочу, чтобы она успокоилась, прижалась ко мне. Очень хочу, чтобы она прижалась ко мне. Хочу, чтобы она зажмурила свои маленькие крысиные глазки, чтобы я чувствовала торопливое биение её мелкого сердца, хочу, чтобы она меня любила.

Она меня кусает.

– Ай! – кричу я и выпускаю её. Она сразу же исчезает. Гляжу на руку: между большим и указательным пальцем у меня две мелкие точки – следы её острых передних зубов. Я раздражённо прыгаю на пол, хватаю Филомену за её длинный хвост, как раз когда она пытается забраться под кровать. Поднимаю её в воздух. Она начинает пищать. Не от боли – она пищит злобно, «пу-у-у-усти-и меня-я-я», и пытается вывернуться в сторону моей руки, чтобы ещё раз укусить. Я несу её обратно в клетку, забрасываю туда и запираю дверцу.

Вот и для неё я ничего не значу.

Я падаю на кровать.

Сколько мерзостей сегодня произошло. Я закрываю глаза и проваливаюсь в дремоту.

Меня будит стук.

Даже треск.

Даже грохот.

– Ника! Открой, открой!

Перед дверью стоит папа. Я вижу, что он очень испуган.

– Я не слышала, – говорю я.

– Я стучал, – говорит он, – думал, тебе плохо. Иди, мы тебя ждём.

Стол в столовой красиво накрыт. Как будто праздник. Мама сидит во главе стола. Папа садится с другой стороны, напротив неё. Рядом с мамой сидит Игорь. Увидев меня, он начинает смеяться: «Ника, Ника, сестра!» Я сажусь напротив него. Бреда приносит блюдо с ньокками, кастрюлю дымящегося рагу и большую тарелку салата. Потом тоже садится за стол. Садится рядом со мной.

– Приятного аппетита, – говорит папа.

Мы едим. Почти ничего не говорим. Ну, то есть говорим. Разные глупости. «М-м-м, как вкусно. Здорово! Да, как раз тёплое, но не горячее, как надо. И посолено как надо». Мама смотрит на Игоря, который ложкой возит по тарелке. Он ловит одну ньокку, которая от него убегает и с края тарелки прыгает на скатерть. Мама поворачивается к нему, чтобы помочь.

– Я сам, я сам, я сам, сам, – упирается Игорь, но на самом деле не сопротивляется. Открывает рот, как голодная рыба, а мама пытается сунуть ньокку так, чтобы она оказалась за его мелкими зазубренными зубами. Получается так себе. Одна ньокка вываливается обратно в тарелку, другая ему на фуфайку и так далее.

Я думаю о том, что мы ни разу не сидели вот так за столом с тех пор, как вселились в этот дом. Времени никогда не было. Вместе не ели. Я ем позже всех, потому что у меня же каждый день что-нибудь. Папа в институтской столовой, Игорь в школе. Мама не знаю вообще когда.

– Скоро весна, – говорит папа.

– Надо сад привести в порядок, – говорит мама.

– Я знаю парня, который это умеет, – вспоминает Бреда. – И дёшево. Мой земляк. Учится в институте физкультуры. Спросить у него?

– Да, было бы отлично, – кивает папа.

– Мне сегодня надо ещё в магазин, – говорит мама, пытаясь всунуть очередную ньокку в рот Игорю.

– Если что-то срочное, я могу сходить, – предлагает Бреда. – У меня автобус только поздно вечером.

– Нет, спасибо. Мне раз в день надо немножко прогуляться.

– К ночи я должна попасть к маме. Так что в выходные не приду.

– Бреда, ты не представляешь, как это здорово, что ты нам помогаешь.

– И вы мне.

– Сам, сам, сам, я сам, – заявляет Игорь. На его фуфайке уже порядочно оранжевых следов приготовленного Бредой рагу.

– Если много съест, надо будет дать ему инсулин, – говорит папа.

– Наверное, он в школе ещё ел. Игорь, ты ел в школе? – спрашивает Бреда.

– Шпинат, я ел шпинат.

– Видно по фуфайке, – смеётся Бреда.

Смех. Приятный смех, который звучит вокруг стола. Только я не смеюсь. Игорь смотрит на свою фуфайку и тычет пальцем во многочисленные зеленоватые следы шпината, при этом выбивая у мамы из рук ложку. Очередная ньокка летит куда-то под стол.

– Сидите-сидите, я сама!

Бреда маму называет на «вы», хотя мама ей уже много раз говорила, что в этом нет необходимости. Но Бреда упирается. Когда мамы рядом нет, она говорит папе «Марьян» и называет его на «ты». Это бывает очень редко.

– Если весна будет хорошая, летом тоже будет отличная погода, – замечает папа. – И твой новый парень пусть с нами едет. У вас будет отдельная комната на чердаке.

– Да-а-а-а-а-а, – воодушевлённо тянет Игорь, хотя, скорее всего, он понятия не имеет, почему воодушевился.

Обед наконец подходит к концу.

Я помогаю убрать тарелки со стола. Хочу скорее назад к себе.

– У тебя ещё йога сегодня, – говорит папа, складывая посуду в посудомоечную машину.

– Не пойду, – говорю я. Папа понимающе кивает.

Бреда уже оделась. Уходит.

– Всем до свидания, – говорит она громко, чтобы все слышали, включая маму и Игоря в зале. – Теперь я приду только во вторник. Счастливо!

– У тебя денег достаточно? – спрашивает папа. – Если нужно, я тебе заплачу вперёд.

– Не, ты и так уже дал слишком много, – улыбается Бреда. Потом поворачивается ко мне: – Проводишь меня?

Я провожаю её до двери.

У двери мы останавливаемся. Бреда мнётся. Хочет мне что-то сказать, но не знает как.

Я спрашиваю её:

– У тебя новый парень?

Кивает:

– Да. Ну, так, ничего серьёзного. Наверное. Не знаю.

– У меня никогда не будет никакого парня, – решительно говорю я.

Она гладит меня по голове с улыбкой:

– Будет, будет. Парней иногда сложно понять, но всё равно с ними лучше.

Не понимаю. Поэтому ничего не говорю. Даже головой не делаю никаких движений ни в том, ни в этом смысле.

Потом Бреда смотрит мне в глаза.

– Если тебе понадобится… Ну, если захочешь поговорить… Когда захочешь. Мы подруги.

Я опять не реагирую.

Бреда уходит. Я запираю за ней дверь. Потом смотрю на экран камеры слежения, которая висит над дверью. С высоты птичьего полёта вижу чёрно-белое изображение асфальта перед входом. На изображении появляется Бреда. Она закрывает за собой ворота. Бреда смотрит на чёрный глаз камеры над дверью. Бреда улыбается и машет мне. Бреда уходит.

Остаётся только серый асфальт. С высоты птичьего полёта.

Уроды, придурки, недержание мочи и всё такое

– Ты себя плохо чувствуешь? – спрашивает папа, столкнувшись со мной на лестнице.

– Нет, отлично, – отвечаю я и пытаюсь пройти мимо него наверх, к себе в комнату.

– А чего на йогу не идёшь?

– Не пойду больше на йогу, – решительно отвечаю я.

Папа слегка расширяет глаза. Это единственная реакция, которая показывает, что он удивлён.

– Ты же говорила, что тебе нравится.

– Это ты говорил, что тебе нравится.

– Я говорил, что это полезно для здоровья.

– И мама говорила, что ей нравится.

– Ты же любишь ходить на йогу.

– Вам нравится, когда я хожу на йогу.

Папа берёт меня за плечо.

– Надо поговорить, – замечает он и ведёт меня в зал, где перед телевизором уже сидит женская половина родителей и смотрит какую-то очередную кулинарную передачу. Она никогда не готовит, но эти передачи любит больше всего. Игорь торчит рядом, неподвижный и довольный, как кактус после долгого дождя.

Я чувствую, как крепко папа держит меня за руку. Боится, что я убегу от него в свою комнату.

– Я дала ему инсулин, – говорит мама, кивнув в сторону Игоря, который что-то на это мычит.

– Ника не хочет больше ходить на йогу, – обеспокоенно говорит папа.

– Мы же заплатили за весь год, – говорит мама, не глядя на меня.

– Могу вернуть, – отвечаю я. – У меня есть сбережения.

– Да не в этом дело, – вздыхает папа и садится на стул у двери, что означает, что мне осталось только канапе напротив мамы с Игорем. Я точно знаю, почему он выбрал это место. Если я захочу убежать к себе в комнату, он сможет перегородить мне путь.

– И на испанский не буду больше ходить. И на скульптуру.

Оба некоторое время ничего не говорят.

– Испанский же у тебя отлично идёт, – говорит папа. – Ведь чем больше языков ты знаешь, тем…

– Это почему? – перебивает его мама, не отрывая взгляда от кулинарного шоу. – У тебя с языками всё хорошо. Лучше всех.

– Я хочу быть нормальной, – отвечаю я.

Папа замирает. Сидит тихо, без всякого движения. Как будто превратился в фотографию. Игорь что-то бормочет и закрывает глаза. Когда ему дают инсулин, всегда так. Он ведёт себя тихо, как будто его нет. Он и так-то всегда как будто с другой планеты, но после дозы инсулина отсутствует ещё больше. Мама некоторое время молчит, потом берёт пульт, который лежит рядом с ней, и выключает телевизор.

– В каком смысле? – наконец говорит она и поворачивается ко мне с видом царствующей герцогини.

Допрос начался.

– Хочу быть нормальной. Как все, – отвечаю я.

– Так ты нормальная, – говорит папа. – Самая нормальная девочка.

– Я не хочу быть самой нормальной. Просто нормальной, и всё! – отвечаю я в ту же секунду и сама слышу, что повысила голос, хотя не собиралась.

– Что значит просто нормальной? – удивляется мама, как будто я сказала что-то невразумительное.

– Просто нормальной. Не более нормальной, чем Игорь. Понимаете?

Они молчат и изумлённо смотрят на меня. Тогда я продолжаю:

– Игорь у нас ненормальный, вот вы и хотите, чтобы я была нормальной за двоих.

– Это неправда, – возражает папа.

– Конечно правда. Ещё как правда! Потому что он умственно отсталый, потому что он неполноценный, потому что он придурок…

– Эй, Ника, Ника! – пытается успокоить меня папа. Игорь слегка очнулся от своей инсулиновой спячки. Слово «придурок» всегда его будоражит. Может быть, я употребила его нарочно. Да, конечно, нарочно.

– Он придурок, вот вы и хотите, чтобы я была гением, чудо-ребёнком.

– Мне кажется, проблема не в этом, – откликается мама. – Проблема в том, что тебе стыдно за такого брата. Ты даже одноклассникам не рассказала. Вчера они были изумлены. Они мне сказали, что ты их никогда не звала домой, даже не показала, где мы живём, хотя это совсем близко от школы. Тебе стыдно!

– А вам стыдно за собственного ребёнка! – огрызаюсь я.

– Что?! – Папа не знает, удивляться ему или возмущаться.

– Думаете, я не вижу? Думаете, я тоже придурок? – продолжаю я на всех парах. – У нас никогда не бывает гостей, мы всё время одни…

– Мы только что переехали! – восклицает мама.

– Так и во Франции было то же самое. Раз в год кто-нибудь, может, приходил. На Новый год никогда никого не было.

– Праздники – дело семейное, – говорит папа.

– Да мы ничего не скрываем, правда, Игорь, мы же тебя не прячем? – Мама поворачивается к Игорю, который беспокоится всё сильнее.

– Нет, нет, не-е-е-е… играть в прятки, давайте… – говорит он, потому что опознал слово «прячем», и переводит свои маленькие косые глаза с мамы на папу и обратно.

– Так почему мы тогда ходим в зоопарк только в плохую погоду, когда идёт дождь? – кричу я.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает папа.

– Потому что в плохую погоду там почти нет посетителей. Поэтому мы отправляемся в зоопарк всегда, когда идёт дождь. Чтобы Игоря увидело как можно меньше народу! – кричу я. – Вы его прячете. Вам стыдно, что у вас такой сын. С какой стати я-то должна себя вести по-другому?

– Зоопарк! – зашевелился Игорь. – Обезьянка, обезьянка, обезьянка…

– Это не так! – Мама старается изобразить страшное недовольство.

– У обезьянки попа, – бормочет Игорь, – попа, попа, попа… – Он смеётся и обеими руками закрывает лицо; он всегда так делает, когда ему что-то сильно не нравится.

– И если мы куда-нибудь едем, то выбираем такие места, где будет поменьше народу, – продолжаю я с неослабевающей силой. – А в отпуск вообще в пустыню, на необитаемый остров, подальше от людей, подальше вообще от всего.

– Это лучший отдых. – Мама уже немножко оправдывается.

– Потому что вам стыдно! Вот почему! И меня с собой тащите. Мне тоже стыдно.

– Мне не стыдно собственного сына! – Мама напористо повышает голос, но выходит неубедительно.

– Не-е-е-е кричать, не-е-ет… Игорь не любит, нет, нет, не-е-е-ет… – громко бормочет Игорь, не убирая рук с лица.

– Ну а почему ты всегда в чёрном? Как будто в трауре. Я же помню, что ты когда-то была весёлая. На фотографиях у тебя светлая одежда. Когда я была совсем маленькая, ты вообще что-то розовое носила. Когда мне было два, мы вместе задували свечки. Вы смеялись. Мы все втроём смеялись. Были счастливы. А сейчас нет.

– Я не из-за Игоря так одеваюсь, – возражает мама, – совсем не из-за него. Просто я стала старше, вот и всё.

– У тебя вообще нет подруг. Ты никуда не ходишь. Работу бросила! – Обвинения лезут из меня с неодолимой силой. Хочу высказать всё, что долго хранилось у меня в душе.

Папа подаёт голос:

– Ника, ты не смеешь…

– Смею! – кричу я.

– Не-е-е-е кричать, не-е-е-е… – мычит Игорь; он поворачивается и зарывается лицом в диван.

– Я смею не быть лучшей! – Я встаю, нависаю над папой. Он сидит на стуле и смотрит на меня, как будто видит впервые. Действительно, такой он меня ещё не видел. Я и сама себе удивляюсь. Я никогда не говорила так громко, не кричала. Может, только когда болела за наших парней на баскетболе. От каждого предложения, от всего, что я кричу в лицо родителям, мне становится легче. Как будто тяжёлые камни, скопившиеся в моей груди, один за другим выпадают из моего тела. – Я смею быть весёлой, не бояться, что вы скажете, что подумаете!

Папа смотрит на меня снизу вверх. Вид у него с каждой секундой всё серьёзнее; нижняя губа слегка шевелится. А из меня продолжает изливаться всё это:

– И на фехтование больше не пойду. Я не виновата, что твой сын никогда не станет чемпионом ни в каком виде спорта…

– Да что ты такое говоришь, Ника! – Папа повышает голос. – Он твой брат, не только мой сын.

– Я этого не выбирала! Не выбирала я себе такого брата!

Папа внезапно встаёт. Он стоит передо мной, огромный.

– Прекрати сейчас же!

– Как прекрати? Что прекрати? Это вы начали! Это вы делаете вид, что Игорь совершенно обыкновенный ребёнок. Так это неправда! Дауны – не обыкновенные!

– Ника, я тебя предупреждаю, – грозно говорит папа, учёный, доктор наук, биолог, борец за здоровый образ жизни. Большой знаток китов, специалист по вымершим животным и растениям, великий противник насилия угрожает мне…

Я продолжаю с неутихающей силой. Мне всё равно, что будет, всё равно…

– Вы только делаете вид, что смирились с этим, что мы просто немного особенная семья, что мы несмотря ни на что друг друга любим… Но ведь нет. Потому что мы несчастливы. Я не могу быть счастливой, потому что вижу вас, несчастных, а вы думаете, что я должна быть умной за двоих, одарённой за двоих, спортивной за двоих… а я не могу. Я не могу за двоих. Меня на себя-то едва хватает, поняли?

– Ника, успокойся, – говорит папа и берёт меня за руку. Как будто меня ударяет ток, молния, огненная стрела, все стрелы мира. Я отскакиваю в сторону.

– Вы не смирились с тем, что ваш сын – придурок…

Игорь мычит:

– Игорь… придурок…

– Это вы его сделали, а не я! – кричу я так, что у меня дерёт горло. – Вы в этом виноваты!

Взрыв света.

Папа меня ударил.

Пощёчина.

Меня впервые в жизни ударили. Никто и никогда меня…

– Прости, – сразу же говорит папа. Он пытается погладить меня по лицу, там, куда только что опустилась его ладонь. Я отстраняюсь. Папа делает шаг в мою сторону. Снова говорит: – Прости… прости. Я не должен был… Я не нарочно. Прости. – Он пытается обнять меня. Я снова отодвигаюсь. Вижу, что мама рукой ищет телевизионный пульт. Делает вид, что не заметила. Что не слышит, что её это не интересует. Как будто ругаются где-то в другой семье, по другую сторону двери, у соседей. Игорь тоже встал с дивана. Стоит и смотрит. Подбородок у него трясётся. Как и у его отца. И внезапно по комнате распространяется запах мочи. Горячей мочи. Между штанинами широких джинсов Игоря – у них на карманах вязаные аппликации с диснеевскими героями, Плуто и Микки-Маусом, – появляется большое тёмное пятно, которое растёт и растёт.

Я бегу в свою комнату и запираю дверь.

Хватаю Филомену и прижимаю её к себе.

Мне совершенно не больно, когда она кусает мою руку.

Убегу. Прямо вот сегодня ночью

Я убегу. Надо сбежать из дома. Куда? Мне всё равно. Куда-нибудь, только прочь отсюда! У меня есть немного скопленных денег. Некоторое время они не будут знать, где я. Может, будут меня искать. Наверняка. Я несовершеннолетняя. Даже пятнадцать мне ещё не исполнилось, то есть я ещё не могу самостоятельно решить, хочу я с ними жить или нет. Убегу. На корабль и в Америку, в Южную Америку, где пирамиды и ацтеки, или в Японию, или во Францию, или в бабушкину деревню, там меня знают, да и школа была нормальная, теперь, без родителей и странного брата, меня полюбят, я буду сиротой, стану жить у каких-нибудь местных крестьян, у нас будут кролики и коровы, может, даже собака… Убегу. Будь что будет. Мне какое дело! Небось заставят меня вернуться. Ну так я опять убегу. Буду столько раз убегать, что они меня сбагрят в какой-нибудь пансион. Я не против отдохнуть. Я устала. Очень устала. Я одна. Все – по другую сторону. Здесь только я. Даже Филомена меня ненавидит.

Не могу уснуть. Лицо у меня горит, хотя с момента пощёчины прошло уже несколько часов. Папа меня ударил! Вот уж чего я от него не ожидала. Он всегда говорит о ненасильственных действиях, он борется за более экологически разумный, лучший мир! Он беспокоится о разных видах животных и растений, постоянно объясняет, что люди – самый агрессивный вид на планете, что мы хищники, как тираннозавр, но при этом мы можем измениться, должны измениться, иначе природа всё-таки выбросит нас из своих объятий навсегда… Мне до сегодняшнего дня казалось, что всё это взаправду, но теперь я понимаю, что он только притворялся, врал. Теперь я знаю, что он такой же. Агрессивный человек, который понимает только силу, который не умеет слушать, который считает, что всегда и во всём прав.

Убегу. Прямо вот сегодня ночью. Пусть дергаются! Пусть им будет стыдно! Пусть скучают по мне! Пусть расстраиваются! Но даже если я вернусь, не буду ходить на фехтование и на скульптуру, не буду соревноваться в математической команде, не буду читать ради значка «Лучший читатель» и на фоно не буду больше ходить… Мм, нет, может, на фоно буду. Не знаю. Посмотрим ещё. И в школе буду учиться посредственно. И никому не стану помогать. Ну, может, Алексу. Если перестанет целоваться с Петрой. Не знаю, не знаю. Правда не знаю.

Смотрю на часы. Полпервого с чем-то. Ещё немного подожду, пусть крепко заснут, пусть дом утихнет. И я убегу.

Я достаю из шкафа рюкзак, который мне папа купил в Париже. Кладу его на кровать. Надо точно определить, что брать с собой. Только самое необходимое. Открываю ящик с носками. Беру несколько пар и кладу их рядом с рюкзаком. И несколько футболок. Сколько? Пять, десять? Слишком много. Беру три. Сворачиваю их так, чтобы они занимали как можно меньше места. Кладу на дно рюкзака.

Стук в дверь. Тихий стук. Потом ничего. И опять стук, теперь чуть громче.

Я отпираю дверь.

Игорь. Стоит у двери в своей голубой пижаме. Собственно, это спальный комбинезон; у него голубые застёжки до самой шеи, на нём нарисованы разные жёлтые морские существа. Маленькие морские звёзды, разные рыбы и, конечно, самые большие морские млекопитающие – кашалоты. Их на пижаме больше всего. У них огромные головы и раздутые туловища, как у Игоря. Все морские животные смеются; у них человеческие улыбки и человеческие глаза. Это любимая Игорева пижама. Он её даже в школу берёт, чтобы показать учительнице. Хотя она её видела уже сто раз, мы не можем его убедить, что это лишнее, и он как минимум раз в неделю таскает её с собой. Папа купил её ещё во Франции. И сказал ему тогда, что эта пижама сделана специально для него. Он думал про кашалотов и про их большие головы. «Эту пижаму сделали для тебя, Игорь, потому что…» Но вслух он не сказал того, что думает. Я была рядом. Мы были в большом парижском магазине, в отделе детской одежды. Я точно знала, что папа хотел сказать и не сказал: «Эта пижама потому сделана для Игоря, что Игорь как кит. Как огромное животное, которое живёт в рыбьем царстве, но при этом не рыба. Кит – это что-то ошибочное среди морских животных. Это существо из другого мира. Как Игорь, который тоже такая ошибка». Папа посмотрел на меня очень странно тогда в магазине. Он знал, что я знаю, о чём он думает. Точно знал.

– Чего тебе? – шепчу я.

Игорь широко улыбается.

– Я к тебе. Будем играть, будем, будем…

– Тихо! Цыц! – я пытаюсь ему сказать, что надо говорить шёпотом.

– Цыц! Тихо, тихо, тихо! – повторяет он за мной, но громкости нисколько не снижает. Потом видит рюкзак на моей кровати, носки и футболки, свёрнутые в шар.

– На море! Поехали, поехали, поехали! – радуется он и хлопает в свои неловкие ладоши.

– Нет, не на море, – говорю я.

– Ника на море? – спрашивает он и ковыляет к кровати, где лежат рюкзак и моя одежда. – Игорь на море! Я тоже, я тоже! – воодушевлённо восклицает он.

– Я не еду на море. Никто не едет на море, – решительно возражаю я. – Иди спать! Смотри, все рыбки, и киты, и звёзды на твоей пижаме уже заснули. – Я стараюсь спровадить его как можно мягче.

– Не могу… не могу…

– Не можешь спать? – Я беру его за руку и пытаюсь потихоньку отвести обратно в его комнату. – Уже ночь. Ночью мы все спим. А почему Игорь не может?

– Потому что ты грустная, – говорит он. – Игорь не может. Потому что ты грустная, – очень серьёзно отвечает мне он.

– Нет, нет, – говорю я. – Пошли спать. – И веду его в комнату.

– Честно? – спрашивает он и протягивает мне руку. И ещё несколько раз повторяет: – Честно? Честно? Честно?

Я киваю.

– Честно. – И сжимаю ему руку; он трясёт её и хихикает.

Я помогаю ему улечься в постель. Накрываю его. Он смотрит на меня своими косыми глазами.

– Целуй, – говорит он и поднимает подбородок.

Я делаю вид, что не слышу.

– Спокойной ночи, – говорю я и очень тихо выхожу из комнаты. Закрывая дверь, я слышу, как он шепчет:

– Целуй, целуй, целуй, любимая, любимая моя…

* * *

Два часа ночи. Теперь уже точно все спят. Только Филомена шуршит в своей клетке. Без меня никто не позаботится о ней так, как я. Мама её ненавидит. А папа рассеянный учёный. Так ей и надо. Может, поймёт, кто её любил, а она этого не ценила.

Одеваюсь тепло. Два свитера, тёплые горнолыжные носки, штаны, шарф, тёплая шапка, куртка… Из своей любимой книги, «Алиса в Стране чудес», беру деньги. Там у меня прямо несколько банкнот. Лезу в ящики, собираю ещё сколько-то мелочи. Хорошо. Денег у меня достаточно. На некоторое время хватит. Потом так и так буду работать. Сначала, наверное, в каком-нибудь ларьке; или газеты разносить. Могу прибираться. Помогать людям. Как Бреда. Больше всего, пожалуй, я бы хотела помогать бездомным. С папой мы на Новый год были в центре для бездомных, принесли им еду и одежду. Я познакомилась с девушкой, которая там работает. Завтра прямиком пойду туда. Может быть, там можно будет на какое-то время поселиться. А потом – в Америку или Индию. Ещё успею решить. У меня полно планов. Я швыряю вещи в рюкзак: носки, несколько футболок, ещё один свитер, мой любимый… Потом вспоминаю, что мне его купила мама. Сразу же бросаю его обратно в шкаф. Только носки и бельё возьму. А телефон? Кладу его в ящик. Но сразу же достаю снова: мало ли. Не знаю зачем, но возьму его с собой. Вижу, что пришла куча сообщений. Разумеется, все от Барбки. Очень много. Не открываю их; выделяю все и стираю. Потом ещё некоторое время держу телефон в руке и раздумываю. Если взять его с собой, мне всё время будут звонить. Если убрать звук, он будет вибрировать; если убрать вибрацию, я всё равно увижу, сколько неотвеченных звонков у меня было, каждый раз, когда стану смотреть на экран. Кроме того, с телефоном в кармане меня будет легко найти. Нет никакого сомнения, что мама с папой свяжутся с полицией, и меня смогут обнаружить по сигналу моего телефона. Я видела такое по телевизору. Почти в каждом полицейском сериале так бывает. Я убираю телефон поглубже в ящик. Не стану его брать с собой.

Натягиваю на плечи рюкзак, надеваю шапку, шею обвязываю шарфом. Ещё раз осматриваю свою комнату. Она мне никогда не нравилась. Ну, нравилась, но не очень. Немножко нравилась. Но не очень. Буду ли я скучать по ней? Нет, не буду. Никогда в жизни больше её не увижу и не буду об этом жалеть. Я гашу свет и открываю дверь комнаты.

Перед моей дверью, в коридоре, сидит Игорь. Он пытается обуться. И уже оделся. Поверх своей синей морской пижамы он натянул куртку. На полу рядом с ним лежит груда его одежды, нарукавники для плавания и очки, тоже для плавания.

– Игорь и Ника едут на море! – говорит он, пытаясь надеть ботинок. Разумеется, левый ботинок он натягивает на правую ногу, причём поверх тапка.

Так мой план развалится! Больше всего мне хочется заорать.

– Ты что делаешь? – громко шепчу я.

– С Никой на море, – отвечает он.

– Тсс-с-с-с! – шепчу я и прикладываю палец к губам, чтобы Игорь понял: надо вести себя тихо, ему тоже следует шептать. К моему огромному удивлению, он тоже прикладывает палец к губам и серьёзно шепчет «тсс-с-с-с». Потом возвращается к своим попыткам надеть ботинок.

Что мне делать? Раз уж он стал одеваться, он всё решил. Дауны очень упрямые. Уговорить его вернуться в кровать не удастся. Он вбил себе в голову, что едет со мной на море, и точка. Будет выступать всё громче. Разбудит родителей. Папа поднимется наверх и всё увидит. Снова всё это начнётся: уговоры, попытки убедить… Потом мама ещё припрётся… А мне уже хватит этого всего. До сих пор я исполняла их желания, а теперь хочу что-то сделать, как я хочу. Если сегодня ночью я не сбегу, это никогда не произойдёт, всё будет по-старому, ничего не изменится… А сейчас есть опасность, что Игорь вмешается в мои планы. Я развернусь и пойду спать. Как будто я изменила себе. Как будто у меня опустились руки. «Никогда не сдавайся, – много раз говорил мне папа, – особенно если думаешь, что права». А я права.

Я принимаю решение. За одну секунду. Хватаю Игоря и кое-как втаскиваю его в свою комнату. Его одежду тоже из коридора тащу к себе. Зажигаю свет. Снова прижимаю палец к губам и шепчу:

– Тсс-с-с! Понял? Мы должны вести себя очень тихо. Это наша тайна.

Игорь воодушевлённо кивает:

– Тихо, тихо, тихо, это тайна…

Одеваю его; надеваю всё прямо на пижаму. Огромный кит-кашалот, который улыбается человеческой улыбкой, пропадает под шерстяным свитером; поверх него я надеваю ещё один свитер. Надеваю на него носки. И ботинки. Игоря труднее одеть, чем манекен в витрине. Манекен, по крайней мере, стоит тихо, а Игорь всё время как-то шевелится.

– Подожди тут. И тсс-с-с! – говорю я; он кивает и так и стоит, кивая.

Тихо, не зажигая в коридоре свет, захожу в его комнату, из шкафа вытаскиваю куртку, шарф, шапку, варежки. Одев его окончательно в своей комнате, я шепчу:

– Пошли. Но дай мне честное слово, что будешь меня слушаться.

– Честнослово, – говорит он и снова протягивает мне руку. Я переплетаю свои пальцы с его пальцами, короткими и толстыми; он трясёт меня за руку и повторяет: – Честное, честное, честное. – Это ему кажется ужасно забавным. Кроме того, он искренне верит, что нарушить обещание нельзя ни в коем случае. Я думаю, что мы не верим в честное слово так сильно, как дауны. Этому у них стоило бы научиться.

Выпутавшись наконец из его хватки, я смотрю на часы. Полтретьего. Немножко погуляем, потом пойдём на железнодорожную станцию, она ночью тоже работает, попьём чаю. Среди бомжей и пьяниц никто не обратит внимания, что Игорь какой-то не такой. Там все не такие. А ранним утром я его отвезу в школу. Она уже в шесть открывается, и родители начинают приводить туда своих деток. Они меня знают. Я оставлю его там и буду свободна.

Мы тихо спускаемся по лестнице.

Я знаю, что камера над входной дверью нас зафиксирует. То есть утром мама с папой увидят, что Игорь со мной. Так что они не будут сильно нервничать. По крайней мере, меньше, чем могли бы. И это хорошо. В конце концов, думаю я, пока мы с Игорем медленно пересекаем двор, чего бы им не понервничать? Пусть нервничают! Собственно, я и хочу, чтобы они нервничали! Они ещё никогда из-за меня не нервничали. Я была само совершенство. Без изъянов. Да-да, пусть понервничают.

Мы стоим на улице перед воротами. Я показываю Игорю на чёрный глаз над ними и говорю:

– Помаши рукой!

Он машет.

Мы оба машем.

И уходим.

Кит на пляже

Мы идём медленно. Игорь держит меня под руку и радуется. Когда он радуется, это сразу заметно. Он начинает громко смеяться, иногда подскакивает, и, если его вовремя не остановить, он будет плясать, кричать и размахивать руками. Поскольку вокруг тихая ночь, это было бы нежелательно. Нехорошо, если нас среди ночи полиция привезёт обратно домой. Поэтому я ему говорю:

– Тсс-с! Честное слово, помнишь?

Я напоминаю ему про обещание, и он сразу утихает. Повторяет за мной:

– Тсс-с! Честнослово.

Холодно. Хорошо, что мы хотя бы тепло оделись. Я смотрю на Игоря. Щёки у него красные. Он тоже смотрит на меня.

– Гуляем. Я и сестра, мы гуляем.

Когда он был ещё совсем маленький, я с ним любила играть. Мне очень быстро стало понятно, что он не такой, как все. Это не был симпатичный брат, как у Мишель. Он косил, у него был маленький нос, толстые пальцы… Иногда он щипал меня до синяков.

Дома мы никогда не говорили о нём и о его состоянии. Папа мне в какой-то момент просто взял и сунул несколько книг о синдроме Дауна. И однажды мы с ним вдвоём что-то такое искали в Сети. И это всё. Поэтому мне долго казалось, что Игорь болен странной болезнью, которая пройдёт, надо только немного потерпеть. Потом я поняла – сама пришла к такому выводу, – что он никогда не поправится, что это навсегда, что у меня всегда будет такой брат.

Не помню, гуляла ли я с ним когда-нибудь одна. Когда мы ездили куда-нибудь (папа фанатично любит выезжать на природу), я держалась в стороне. Брала с собой какую-нибудь книгу или ноутбук и с Игорем не разговаривала; а мама с папой всё время занимались исключительно им. Ну, и ездили мы при этом в довольно странные поездки. Туда, где больше почти никаких туристов не было. Я думала, что Игорю тоже не очень-то хочется со мной общаться. А сейчас он так рад, что мы просто так бредём по ночному городу.

Я помню, как к маме как-то раз пришла в гости её одноклассница. Это было тогда, когда мы вернулись и жили в деревне, в бабушкином доме. Папина мама умерла, ещё когда мы были во Франции. Я пришла из школы. Мама и её подруга, с которой они не виделись лет десять, это я поняла из их разговора, сидели в гостиной и болтали. Игоря не было. Папа ещё не привёз его из пансиона. Я ела в кухне то, что мама заказала в деревенском трактире и принесла домой. Между кухней и гостиной в этом доме не было двери, только широкий коридор. До меня долетали отголоски их разговора. Я не собиралась подслушивать, но всё равно слышала. Мамина подруга несколько раз очень эмоционально сказал: «Я не знала… вообще не знала… понятия не имела». А мама почти шептала, как будто доверяет ей большую тайну, которую подруга не может выдать никому на свете. Мамина одноклассница несколько раз начинала причитать: «Ой… да… какой же это был удар для тебя… Ужас… Как ты вообще только это вынесла… Я бы с ума сошла…» Я понимала, что они говорят об Игоре. Помню, что мама сказала: «Теперь мне и помереть-то нельзя». Тогда я не поняла, что она имеет в виду. Потом мне стало понятно, что ей нельзя умереть из-за Игоря. Кто тогда станет о нём заботиться? Её это мучило. Папу тоже, хотя он никогда об этом не говорил. Потом я слышала, как мамина подруга сказала: «Ну у него же сестра есть». Потом я уже не слушала, пошла к себе в комнату. А Игоря я стала ещё старательнее избегать. Ни разу не обняла его с тех пор; меня передёргивало оттого, что он каждый вечер лупит мне в дверь.

– Устал, устал, – внезапно говорит Игорь и останавливается.

Брать его с собой – это вообще-то была так себе идея, думаю я.

– Ещё немножко, – говорю я. Он смотрит на меня и послушно кивает:

– Ещё немножко. Ещё немножко.

Мы идём по мосту и медленно спускаемся вниз, к реке. Там, среди плакучих ив, на берегу стоят скамейки. Мы садимся немного передохнуть. Это называется «пляж», хотя это никакой не пляж; никто не купается в реке, которая течёт через город. Можно подойти прямо к кромке воды. Стоишь на каменистой насыпи, и река лениво течёт прямо у твоих ног. На пляже вечером по пятницам собирается молодёжь. Сюда ходят восьмиклассники и девятиклассники. И старшеклассники тоже. Петра, Брина и Айда с ума сходят по пляжу, приходят сюда каждую пятницу. Алекс тоже приходит. Один раз он и меня позвал, но у меня по пятницам вечером всегда были занятия йогой. Я ни разу с ним не ходила.

Мы с Игорем сидим на скамейке. Холодно. Смотрим на тёмную гладь реки перед нами. Потом Игорь внезапно берёт меня за руку, неловко её поднимает, ещё более неловко кладёт себе на плечи. Потом прижимается ко мне.

– Жми, жми меня, – говорит он, – холодно, холодно.

Я держу его за плечо и прижимаю к себе. Он крупнее меня, хотя и младше. Я читала, что у некоторых детей в его возрасте физическое развитие уже завершается, то есть он до конца останется таким, как сейчас. И он довольно круглый. Ну, толстый. А я мелкая. Ростом с него, но по объёму гораздо меньше. Я мельче всех в классе.

Я обнимаю его за плечи, и рука у меня уже болит. Он всё сильнее прижимается ко мне. Уже практически ложится ко мне на колени. Заспанный. Тяжёлый. Неразумно было брать его с собой. Папа мне много раз говорил: «Если идея плоха – отвергай её сразу. Только так ты сможешь быстро найти другой вариант».

– Игорь хочет спать, – говорит он.

– Подожди! Не засыпай, пожалуйста, – пугаюсь я. Как я его дотащу до дома, если он заснёт? Теперь мне абсолютно ясно, что ночная прогулка была очень-очень так себе фантазией. Игорь тяжёлый. Надо его как-то доставить домой. Если он заснёт, сделать это будет сложно…

Я осторожно убираю руку с его плеча, хватаю его за воротник куртки и слегка тормошу:

– Игорь, Игорь! Не спать, не спать!

Он смотрит на меня. Широко распахнутыми глазами. Явно очень старается послушаться.

– Не спать. Нет! Не хочу спать. Нет! – очень решительно говорит он. Его желание сделать по-моему такое трогательное, что я улыбаюсь. Ещё никто никогда так искренне не старался сделать так, как я хочу.

– Ты-ы-ы-ы-ы-ы-ы! – вдруг воодушевлённо подпрыгивает он – так резко, что я аж отшатываюсь. – Ты рада! Я рад, когда ты рада!

– Всё хорошо, всё хорошо, – пробую я его успокоить, хотя нет никакой разницы, громко он говорит или нет: мы на пляже и ближайшие дома далеко, на другой стороне улицы.

Игорь серьёзнеет. Смотрит на меня; и я смотрю на него. Когда мы выдыхаем, пар изо ртов сплетается в одно общее облачко.

– Я с тобой, – решительно говорит Игорь, – я с тобой.

Я ничего не говорю. Не отвечаю, хотя мне кажется, что он ждёт от меня какого-нибудь ответа. Может быть, это просто моя фантазия. «Такие дети вообще чего-нибудь ждут при общении с другими людьми?» – думаю я. До сих пор мне казалось, что они сразу всё забывают, что ничего не запоминают, что ничто для них не имеет значения.

– Мама меня не любит, – вдруг говорит он.

Поначалу мне кажется, что я ослышалась.

– Кто? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Смотрит на реку, которая едва заметно течёт перед нами во тьме.

– Кто тебя не любит? – снова спрашиваю я.

– Не любит, – кивает он и потом повторяет ещё несколько раз: – Не любит, не любит, не любит.

– Любит, конечно, – пытаюсь я его утешить; мне кажется, что он это всерьёз. Впрочем, Игорь всегда всё говорит всерьёз. Всё, что он говорит, любые мелочи, он имеет в виду всерьёз и по-настоящему. Если он радуется – он по-настоящему радуется, если упрямится – по-настоящему упрямится, если обнимает тебя – это тоже всерьёз, до синяков на рёбрах; если он доволен, он всем видом показывает, что доволен. Он не врёт. Не умеет притворяться, что он твой друг, если этого не чувствует. Не как Петра, или Брина, или Матевж, которые не говорят того, что думают. Не как учителя, которые всё время что-то такое несут; не как мама, которая ни на что не отвечает прямо, только объясняет что-то вокруг. Не как Алекс, который тебя обнимает, а целуется с другой. Игорь говорит и показывает то, что он на самом деле чувствует и думает. Этому тоже стоило бы поучиться у даунов.

Мне вдруг становится стыдно, что я называю его дауном. Да, у него синдром Дауна; да, это ошибка, как млекопитающее в рыбьем царстве, он действительно не такой, как все, но, когда я говорю «даун», я всегда думаю про что-то плохое, про испорченный довесок к нашей семье. Теперь мне стыдно. Я никогда не называю его братом. Даже если я говорю так, я как будто специально выделяю слово «брат», как будто хочу подчеркнуть, что это неправильный брат, брат, которого мне навязали, не совсем прямо настоящий брат. Испорченный брат.

– И он тоже. – Игорь вытаскивает меня из раздумий.

Я уже боюсь спрашивать, но всё-таки спрашиваю:

– Кто?

Он отвечает сразу:

– Папа.

– Ну как же не любит, – говорю я, тоже без паузы, и глажу его по голове, чтобы сильнее убедить, что папа его очень сильно любит. Я правда так думаю. Папа любит Игоря, он очень о нём заботится. И мама любит. По-своему. Старается любить. Они любят его, хотя им тяжело. А вообще можно любить, вдруг думаю я, если тебе тяжело?

– Ты меня любишь? – спрашивает он.

Вопрос меня изумляет. Я не знаю, что ответить. Я правда не знаю, люблю ли я его. Правда не знаю. Мне кажется, надо, но я не знаю, как этого добиться. В тот момент легче всего было бы ответить: «Да, я тебя люблю», но не буду, не хочу ему врать. Это некрасиво – врать человеку, который никогда не врёт.

Игорь внезапно встаёт и неловким, но решительным шагом почти бежит к реке. Я дернуться ещё не успеваю, а он уже на самом краю.

– Игорь! – кричу я.

Как будто прямо в моей руке бьётся тёплое сердце

Игорь останавливается на самом краю набережной. Ещё шаг, и он свалился бы в воду. Меня пробивает озноб при мысли об этом. Если бы он упал, я бы не смогла его спасти. Река широкая. Течение её медленное, но она опасна, эта медлительность обманчива. И здесь, прямо у пляжа, очень глубоко. Если он упадёт, его затянет и утащит. Как я могла сделать такую глупость?! Я медленно встаю. Нельзя его пугать. Если я его расстрою, он шагнёт и плюхнется в реку. Ночь. Нигде никого. Никто не услышит, если я стану звать на помощь. Я медленно приближаюсь к нему…

– Игорь, – я стараюсь говорить как можно спокойнее, – иди сюда. Пожалуйста, иди сюда. Там опасно.

Игорь стоит на самом краю. Я смотрю на его ноги. Сейчас, повернувшись ко мне, он оказался ещё ближе к краю набережной. Я вижу, что пятка его ботинка почти свисает над обрывом. Сзади, за его спиной, – вода. Чёрная, глубокая река.

Я оглядываюсь, нет ли кого-нибудь рядом. Но нигде никого и ничего. Тишина. Даже шума городских автобусов вдали и того нет. Как будто мы на этом пляже одни, как будто мы одни на белом свете.

– Игорь, посмотри на меня. Пожалуйста, не волнуйся.

Игорь смотрит на меня вопросительно. Короткие руки с толстыми, неловкими пальцами висят вдоль туловища. Понятия не имею, почему он так помчался к реке. Может быть, потому что я не ответила сразу же на его вопрос. До этой ночи я была уверена, что он не умеет задавать таких вопросов. Правда. Мне казалось, что он повторяет за нами, что ему всё равно. Я знала, что он может выражать чувства. Что он может злиться – недолго; упрямиться – тоже недолго; что он может веселиться, иногда без всякой причины. Вообще-то Игорь почти всегда и всему радуется. Ещё в грудном возрасте он только смеялся. И сейчас смеётся. Радуется, пищит с воодушевлением. Честно говоря, я его редко видела грустным. Злиться он может, упираться – тоже, а грустить – нет. Если и бывало что-то похожее на грусть, оно тут же быстро растворялось в кивках, одобрении и через некоторое, короткое, время – в искреннем веселье.

А сейчас я впервые вижу его грустным.

Я приближаюсь к нему. Медленно, чтобы он не испугался и не отступил назад, в реку, одной рукой берусь за его куртку. Сначала глажу его, потом хватаю покрепче. И другой рукой. Я отлично понимаю, что не смогу его удержать, если сейчас он сделает шаг назад, несмотря на то что держу его обеими руками. Он тяжелее и крупнее меня. Но если он это сделает, я его не отпущу. Упаду с ним в воду. Буду его держать. Утону вместе с ним.

– Игорь… Всё в порядке. Пойдём на лавочку. Пойдём…

Только когда мне удаётся утащить его на пару шагов от края набережной, мне становится легче. Когда мы подходим к скамейке, я обнимаю его. Не знаю почему; обнимаю его, едва сдерживаю слёзы. Он тоже меня обнимает. Я дрожу в его объятиях. Я не такая сильная, как мне казалось. Я слабая. Мелкая. Мне тринадцать лет, почти четырнадцать. Мне не пятнадцать, не двадцать, не тридцать. Я ничего не знаю и не понимаю. Даже про себя. Я хриплю и трясусь. И не только потому, что мне холодно.

Я чувствую, как Игорь поднимает руку к моей голове. И гладит меня. Он не умеет гладить. Пытается сделать так, как делают другие. Я чувствую, что его пальцы упираются мне в макушку и съезжают по голове к шее, он даже пытается потрепать мне волосы, как делает папа. И потом снова и снова… Мне смешно. У меня текут слёзы, я смеюсь, а Игорь повторяет:

– Окей, окей, окей, всё окей, окей, всё, всё, всё…

Я поднимаю голову, смотрю на него и улыбаюсь. Игорь улыбается в ответ. Очень широкой улыбкой, как будто он соревнуется в чемпионате мира по улыбкам; лицо у него расплывается в смешную маску. Он смеётся, ржёт. Капли его слюны приземляются мне на лицо. И опять смеётся.

– Что? Что смешного? – спрашиваю я его, тоже сквозь смех.

– Ты-ы-ы-ы-ы-ы… ты думала, что я в воду. Что прыгну. Туда, в воду.

– Да, – говорю я, – я испугалась.

– Ты-ы-ы-ы-ы, – снова ржёт он как конь и тыкает в меня толстым указательным пальцем, – ты чего боишься. Я не дурак! – восклицает он и со смехом запрокидывает голову. – Не-е-е-е-е-е дурак! Я знаю, что мы штучки на ручки забыли дома. – Это он про нарукавники. И смеётся не переставая. Я тоже не переставая смеюсь.

Потом мы садимся на скамейку. Я держу его за руку. Вижу, что глаза у него слипаются. Он устал.

– Пойдём домой, – говорю я.

Он не отвечает, только стискивает мою руку.

– Пошли! – говорю я.

Он не шевелится. Только стискивает руку.

– Надо домой. Дома тепло. Слышишь, Игорь? – И я тихонько трясу его.

– Не-е-е-е-е-ет, – тихо стонет он. – Тут. Спать тут. – И медленно укладывается на скамейку.

– Эй, эй! – кричу я и склоняюсь над ним. Глаза у него закрыты. Он дышит. Тяжело дышит. По-прежнему держит меня за руку и стискивает её. Мне кажется, что я чувствую в своей ладони биение его сердца.

– Нельзя спать, Игорь! Надо домой!

Я вижу, как он пытается открыть глаза. Он слышит меня, но проваливается в сон. Я вижу белки его глаз. Знакомое зрелище. Когда ему нужен инсулин, он всегда такой. Наша ночная прогулка его вымотала. Он слишком переволновался, слишком устал. Когда у него закатываются глаза, когда он начинает хрипеть и бормотать, мама с папой понимают, что ему нужен инсулин. После этого ему сразу становится легче. Я злюсь на себя: почему я никогда не интересовалась, что с ним делают, как он себя чувствует, чем болеет? Как его теперь поднять? Он тяжёлый. Я и руку-то его не могу сдвинуть.

– Игорь, Игорь! – Я легонько ударяю его по лицу, а он что-то бормочет, чмокает губами, открывает их, как будто заглатывает воздух.

Всё это была плохая идея. «Плохая идея, плохая идея, плохая идея, плохая идея… – повторяю я, без толку снова и снова обходя скамейку. – Что делать? Что мне делать? Что делать?» Повторяя это, я понимаю, что в своей тревоге я веду себя как Игорь. Повторяю и повторяю. Ищу решение и не нахожу. Телефон! Но я оставила телефон дома. Кому-то всё-таки надо позвонить. Я помню, что наверху, на противоположной стороне улицы, многоэтажный дом, на первом этаже магазин. А перед магазином телефон. По-моему. Надеюсь.

– Игорь, Игорь, подожди здесь. – Я склоняюсь к его лицу. – Я сейчас найду телефон и позвоню, подожди, – говорю я ему, хотя знаю, что в этом состоянии он никуда не денется; но мне всё равно страшно, что он каким-то образом докатится до реки и упадёт в воду. – Обещай, что подождёшь меня. Дай честное слово, Игорь!

Услышав «честное», Игорь слегка дёргается, глаза не открывает, но губы у него слегка шевелятся.

– Честнослово, честнослово, – бормочет он едва слышно.

Я снимаю свой пуховик и накрываю его. Потом бегу вверх по берегу, к улице. Оглядываюсь на бегу. Мне страшно, что с ним что-то случится, что он встанет и опять попрётся к воде. Но раз он дал честное слово, он с места не сдвинется.

Ряд домов. Ищу магазин. Вижу низкую постройку и мерцающую неоновую надпись. «Лишь бы таксофон работал, лишь бы работал, лишь бы работал», – повторяю я. Вот он! Я с ужасом замечаю, что пластиковая капсула вокруг телефона вся разбита. Подбегаю, хватаю трубку. Гудок. Работает! Вытаскиваю из кошелька карточку, которой пользуюсь в автобусе, сую её в щель. Работает! Ура! Работает! Сейчас позвоню… кому? Папе. Я знаю его номер? Не уверена. В мобильнике он называется «папа». Какой же у него номер, какой, какой? Набираю. Жду. Слышу голос: «Неправильно набран номер». Я ошиблась, или он опять забыл заплатить за телефон? Ещё раз пробую. «Неправильно набран номер». Кому ещё можно позвонить? Спасателям. В полицию. Да. Позвоню в скорую помощь… Хотя… Игорю нужен только инсулин и оказаться в тепле как можно скорее. Если отправить его в больницу, ему будет хуже; потом они позвонят родителям, те перепугаются… Лучше попробовать как можно скорее доставить его домой. Но я одна не справлюсь. Он как кит, выбросившийся на пляж. Тяжёлый, неуклюжий. Я вспоминаю, что у меня в кармане листок с номером учителя фоно.

«Если вдруг потеряешься в мировом пространстве и тебе будет некого позвать на помощь…» Я вспоминаю, что он сказал мне на последнем уроке, вроде как в шутку.

Я вытаскиваю из кармана смятый листочек. Набираю номер. Гудок. Гудок. Если он не ответит, позвоню спасателям. Гудок. Гудок. Конечно, не ответит. Ночь же. Он спит. Да и не имел он в виду ничего серьёзного. Так, болтовня. Всегда обращался со мной как с ребёнком. Старики, которые душатся духами с запахом лимона и гнилых фиалок, ничего всерьёз не говорят, никогда ничего серьёзного в виду не…

– Алло?

– Я… я… – бормочу я.

– Ника. Что случилось? – Сразу меня узнал.

По-моему, я заплакала. У него на глазах я бы ни за что плакать не стала, а тут не выдержала. Я была рада. Очень рада. От сердца отлегло. В мире есть человек, пусть даже это учитель фоно, которому до меня есть дело. Я рассказала ему, что случилось. Он несколько раз переспросил: «Погоди, погоди, какого брата? Я не знал, что у тебя есть брат»; потом спросил, где мы, я ему сказала, он ответил, что знает, где это, что живёт не очень далеко, что сейчас же приедет, на машине, сказал, что приедет. Не ныл, что очень поздно, не спрашивал, не рехнулась ли я, зачем звоню ему посреди ночи, выслушал меня и решил мне помочь. Вообще не раздумывал. Сейчас приедет. Сейчас он приедет.

Мне не надо звонить спасателям или в полицию. Препод по фоно меня спасёт.

Я перебегаю дорогу и спускаюсь к пляжу. Издалека вижу скамейку. Она пуста. Я до смерти пугаюсь. Игорь пошёл к воде! Я на полной скорости сбегаю вниз, к скамейке. Игорь лежит рядом. Видимо, свалился. Я бросаюсь к нему.

– Игорь, Игорь! Эй, Игорь!

– Сестра-а-а-а… – медленно произносит он, – моя сестра-а-а-а. Я люблю сестру. Очень люблю сестру.

Пытаюсь его сдвинуть. Он тяжёлый. Кое-как удаётся его посадить, прямо на земле. Видимо, ему немножко получше, хотя вид у него совершенно отсутствующий, как будто он спит. Обратно на скамейку мне затащить его не удастся. Он тяжёлый, и помогать мне не сможет. Я кладу на землю свой пуховик и с большим трудом подтаскиваю его так, чтобы он лежал более или менее на нём. Так лучше. Нельзя лежать на земле. Слишком холодно. Мне кажется, он в полубреду бормочет:

– Пойду, пойду… плавать… море…

– Ника! – слышу я крик. Смотрю наверх, на дорогу. Он стоит у машины и машет мне. Препод по фоно. – Сейчас я развернусь и подъеду прямо к вам, – говорит он и исчезает. Через минуту меня освещают фары автомобиля, который подъезжает к скамейке по узкой песчаной дорожке. Из машины выходит препод по фоно.

– Это моя девушка, Ирена, – говорит он, когда с другой стороны машины появляется тёмный силуэт. – Она нам тоже поможет.

– Привет, – говорит Ирена и быстро жмёт мне руку, а потом склоняется к Игорю.

Объединёнными силами нам удаётся сдвинуть его с места, и, к моему изумлению, Игорь вполне оживляется.

– Девочка, девочка, – говорит он, увидев Ирену. – Будешь моя девочка.

– Что он говорит? – спрашивает препод по фоно.

– Ничего, – отвечаю я.

С большим трудом препод и его Ирена поднимают Игоря, поддерживая за руки; я собираю наши оставшиеся вещи. Запихиваем его на заднее сиденье. Игорь сразу же снова погружается в сон. Я сажусь рядом с ним и держу его за руку. Как только я прикасаюсь к нему, он начинает сжимать мою ладонь. Сжимает и отпускает и снова сжимает и отпускает. Как будто прямо в моей руке бьётся тёплое сердце.

Сестра-а-а-а-а-а-а-а! Бра-а-а-а-а-а-а-ат!

Я ожидала, что дома всё пойдет не так. Что мама будет всё драматизировать, преувеличивать, что папа будет страшно обеспокоен, что лицо у него будет искривлено от страдания, как у какого-нибудь вида животных, позабытого и находящегося под угрозой уничтожения, что потом он попробует со мной вдумчиво поговорить, а это всегда превращается в лекцию, в конце которой он, бедняга, остаётся единственным слушателем себя самого.

Ничего из этого не произошло. Когда мы подъехали к дому, там уже горел свет. Препод по фоно, перед тем как они с девушкой поехали к нам, позвонил на наш домашний телефон – о чём я, разумеется, вообще не подумала – и разбудил маму и папу. Видимо, он им всё объяснил и подготовил их.

Игорь на заднем сиденье крепко спал. Храпел и во сне продолжал держать меня за руку. Папа с мамой выбежали из дома. Папа отпер ворота, мы въехали во двор. Я думала, что мама сразу скажет: «Что ты наделала, Ника! Ты вообще понимаешь, что ты наделала? В какое положение ты нас поставила?» Но ничего из этого она не сказала. И вообще ничего не сказала. Обняла меня и сразу занялась Игорем. Они все вчетвером занимались им, как будто он какой-нибудь африканский принц, приехавший в гости с далекого континента. С трудом вытащили его из машины. Я стояла рядом и смотрела на это всё.

Всё это было моих рук дело. Мой побег из дома кончился таким вот провалом. Неудавшийся проект. Срамота.

Игоря занесли в дом и потом по лестнице подняли в его комнату. Папа измерил его уровень сахара, сказал, что с повышенным сахаром особых проблем нет, просто он очень устал. Мы все выдохнули. Папа остался посидеть с Игорем, а мама сказала:

– Ну-ка, пошли.

И вскипятила для нас чай. Сама. Для неё это большое достижение.

– Алеш, – сказала она преподу по фоно, – спасибо вам! Мы всегда будем вам благодарны, что вы так о наших этих двух позаботились.

Препода по фоно зовут Алеш. Хорошее имя. Может, я его тоже когда-нибудь смогу называть Алешем.

– Да ерунда. Ника – лучшая моя ученица, – сказал он и посмотрел на меня.

А его Ирена добавила:

– Он и дома часто говорит, какая талантливая у вас дочь.

– Э-эй! – помахала я рукой; меня страшно злит, когда про меня говорят, как будто меня тут нет. – Я вообще-то здесь, если вы не заметили.

Алеш с Иреной смеются. Мама закатывает глаза: мол, подростки – они такие.

Возвращается папа.

– Игорь заснул. Всё в порядке. – Потом невзначай гладит меня по голове и треплет по затылку. Все ведут себя, как будто ничего не случилось, как будто мы вернулись с приятной воскресной прогулки. Откладывают объяснение на попозже? Мне это кажется мучительным. Я была неправа! Я готова это признать! Да, это было глупо! Скажите мне уже это всё в лицо!

– Ника, слушай, иди поспи, – ласково говорит папа, мама даже улыбается, а препод по фоно, в смысле Алеш, и его Ирена почти одновременно говорят:

– Спокойной ночи.

Я не сопротивляюсь судьбе. Внезапно мне становится очевидно, что мои веки превращаются в свинцовые заслонки. Я поворачиваюсь и иду по ступенькам наверх. Слышу голос препода по фоно за спиной:

– Смотри не забудь: мазурка, опус семнадцать, номер четыре.

Поднимаюсь к себе. Каждый шаг даётся всё с большим трудом. Едва добредаю до двери. Едва преодолеваю расстояние от двери до кровати. Как подрубленное дерево, падаю на неё и засыпаю, не раздевшись.

* * *

Мне ничего не снилось. Я спала так, как будто меня нет. Как будто я не существую. Со мной ничего не происходило. Меня просто не было.

* * *

Я проснулась в полдень.

Проспала школу. Никто меня не будил. Я в пижаме. Моя одежда аккуратно сложена на стуле. Папа, или мама, или они оба меня раздели, но я этого вообще не почувствовала. Только сейчас, проснувшись наутро – на другой день, – я поняла, как устала.

Дверь в коридор настежь распахнута. Это значит, что они приходили посмотреть, как я. Папа, наверное. Может, и мама тоже. С первого этажа доносятся голоса. Смех. Мамин смех и папин бас, короткие замечания.

На улице хорошая погода. Наконец-то солнце. Раннее весеннее солнце, которое означает, что зиме скоро конец.

Внезапно я вспоминаю всё. Но как будто издалека. Как будто события вчерашней ночи происходили не со мной, а с кем-то другим. Как будто я всё это видела в кино, как историю, случившуюся с кем-то посторонним.

Слышу хохот и ворчание Игоря. Он, значит, тоже внизу. Тоже не пошёл в школу. Они все втроём ждут меня в мамином зале.

Смотрю на часы. Минуты через три будет двенадцать. В школе занятия уже закончились. Какой сегодня день? Четверг. По четвергам у меня скульптура и испанский. Не пойду ни на скульптуру, ни на испанский. Я зря вчера потащила с собой Игоря, но всё равно всё должно измениться. Я хочу, чтобы всё изменилось!

Вылезаю из кровати, надеваю халат. Медленно спускаюсь по лестнице на первый этаж. Пахнет кофе и омлетом. Обожаю омлет.

– Ника-а-а-а-а! – радуется Игорь, увидев меня. Он тоже в халате. В папином халате, который волочится за ним по полу. Смешной; подходит ко мне и обнимает. Папа тоже встаёт и подходит ко мне. Я смотрю на маму. Она выходит из кухни с кофейной кружкой в руках. На ней пёстрая юбка и ярко-красная блузка. Она улыбается мне.

Потом мы садимся завтракать.

Игорь пытается что-то рассказать. Мама тоже что-то рассказывает. Папа усмехается. Игорь несколько раз чихает и серьёзно говорит:

– Простыл, простыл. Фу, гадость.

Мама смеётся. Папа смеётся. Я улыбаюсь, потому что знаю: это я виновата, что он простудился. А Игорь повторяет, как будто знает, о чём я думаю:

– Апчхи! Фу, гадость! Ничего страшного, ничего страшного, Ника!

Когда мама убирает тарелки со стола, папа смотрит мне в глаза и говорит:

– Ника, прости меня. Я ни на кого в жизни никогда не поднимал руку. И был уверен, что и не подниму. А тут как будто само… Я слышал и знал всё, что ты говоришь. Прости. На самом деле это я сам себя ударил.

– Ага, а больно-то было мне, – не сдерживаюсь я.

Папа грустно усмехается.

Мама садится рядом:

– Мы ошиблись. Трудно быть родителем, – говорит она. – Ну, сама ещё поймёшь.

– И вы простите, – неуверенно говорю я. Я бы им ещё с удовольствием сказала, что и девочкой быть тяжело. Особенно в такой семье. Особенно если все считают, что ты уже взрослая, хотя на самом деле нет. Нигде не сказано, как стать взрослым. Этому нельзя научиться. Я думала, что ты взрослый, если стараешься быть лучше всех, если делаешь то, чего от тебя ждут, думала, что это легко… Но нет. Я бы им с радостью это всё рассказала. Но ведь они и так знают, наверное. И они когда-то были детьми и подростками. Но если они это знают, почему они мне не помогут? Почему я не могу им сказать, что мне нужна их помощь?

Это их «прости» убрало что-то тяжёлое с моей груди. И моё «простите» тоже что-то сдвинуло. Мне кажется, всё вдруг стало немножко легче. Наверное, это и есть секрет: найти правильный момент, чтобы сказать «прости». Если действительно просишь прощения. Не знаю. Не знаю. Извиняться мне всегда ужасно тяжело, но, видимо, мы все приложили усилие, чтобы справиться с этим днём, который, слава богу, скоро кончится, и мы слегка придём в себя. Как в каком-нибудь телесериале. Ну, пусть так и будет!

Игорь тоже в этом участвует:

– Прости, прости, прости, прости…

Нам легче от его смешных слов.

– Если не хочешь ходить на фехтование… – начинает папа, и я сразу подхватываю, потому что мне кажется, что он на этом хочет остановиться:

– И на испанский больше не буду ходить.

Мама молчит. Папа понимающе кивает:

– Как хочешь. Заставлять не буду. Ну, я тебя никогда и не заставлял, правда?

– Вы меня не заставляли. Не нужно было. Мне казалось, что я должна. Чтобы вы были довольны, – отвечаю я. Думаю: «Довольны, что у вас по крайней мере один нормальный ребёнок», но спохватываюсь и ничего больше не говорю. Это было бы не очень. Кроме того, я прошлой ночью поняла, что Игорь совершенно нормальный, только очень не похож на остальных.

– Хорошо, – говорит папа. – Так и будет. Нам надо многое обсудить. И обсудим. Подробнее, чем раньше. Я обещаю.

И мы опять некоторое время молчим.

– Ну, – задумчиво говорю я, – на фоно, может, всё-таки пойду.

Мама еле слышно замечает:

– Кто бы сомневался.

– Что? – взрываюсь я. – В чём ты не сомневалась? – Хочет меня задеть. На что-то намекает.

Мама удивлённо смотрит на меня и говорит:

– Ни в чём. Что я такого сказала?

– Я ничего и не слышал, – усмехается папа. Потом оба улыбаются и смотрят на меня со значением.

И Игорь тоже довольно хмыкает и берёт меня за руку.

– Моя сестра-а-а-а! – говорит он и начинает хохотать.

– Мой бра-а-а-ат! – отвечаю я и тоже ржу.

* * *

Раздаётся дверной звонок: дзынь-дзынь.

– Гости! Гости в гости! – с восторгом говорит Игорь.

– Я открою, – говорю я и встаю. Иду к двери, смотрю на экран – и чуть не падаю в обморок. На чёрно-белом экране я вижу Петру, Алекса, Матевжа и Милана. Они стоят на тротуаре и смотрят на меня. Все четверо уставились в глаз камеры слежения над воротами. Я автоматически отступаю на шаг. Как будто хочу спрятаться от их взгляда. Папа с мамой из гостиной следят за моей реакцией.

– Что там? – спрашивает папа.

– Ты откроешь? – интересуется мама.

– Гости в гости, – ржёт Игорь.

Я стою в прихожей у двери и смотрю на них. А они смотрят на меня. Петра протягивает руку; снова раздаётся «дзынь-дзынь».

– Дед Мороз, Дед Мороз! – радуется Игорь.

Мама берёт его за руку и пытается успокоить:

– Дед Мороз приходит на Новый год.

– А опять Новый год! – не сдаётся Игорь.

Папа встаёт и подходит к двери. Смотрит на экран.

– А, это твои одноклассники. Пришли спросить, почему тебя не было в школе. – Он нажимает на кнопку. Я вижу, как Петра толкает ворота. Смотрю в окно. Они уже в саду. Подходят к дому.

Мне не по себе. Я не хочу с ними видеться. По крайней мере, сегодня. Чего им нужно от меня? Петра и Алекс идут рядом. Держатся за руки? Нет. Ну, хоть что-то.

Папа открывает дверь. Они на пороге. Впереди Петра, трое парней за её спиной.

– Привет! – радостно говорит им папа.

Мама с Игорем тоже подходят поближе. А они вчетвером стоят и смотрят на меня. С серьёзными лицами. Мне не по себе. Наверное, станут извиняться, говорить, что вчера зря хамили. Хватит мне извинений на сегодня. Скажут «прости», потом я скажу «простите». Прости, прости, нет, это вы простите, нет, это ты прости… Когда уже будет конец фильма?

– Проходите, проходите! Добро пожаловать! – любезничает папа. Он делает широкий и при этом довольно глупый жест, почти кланяется, приглашая их в дом. Они не двигаются с места. Стоят, как окаменевший плакат, как замороженный рисунок.

– Моя, моя, моя! – радостно кричит Игорь, который, видимо, узнал Петру.

Лицо Петры не меняется. Все страшно серьёзные.

– Что-то случилось? – спрашивает папа.

Петра открывает рот, как будто хочет что-то сказать. Но молчит. Только теперь я вижу, что у неё по лицу текут слёзы.

– Барбка в больнице, – наконец выдавливает из себя Алекс.

– Самоубийство, – всхлипывает Петра.

Чашку разбил не Игорь

Мы сидим в гостиной.

После первого потрясения – мы не могли поверить, что не ослышались, – мама позвала моих одноклассников в гостиную. На этот раз она не сказала «зал».

– Пойдёмте в гостиную! Я сделаю чаю, какао… – Она была совершенно сбита с толку. – Шоколад… что хотите.

И пошла на кухню. Игоря взяла с собой.

– Игорь, иди помоги мне.

Игорь тоже почувствовал ужас ситуации. Он не стал возражать и покорно пошёл за ней.

Первым молчание нарушил папа. Он спросил с широко раскрытыми глазами:

– Как? Что вообще произошло?

Я сижу рядом с ним, четверо одноклассников – на диване напротив. Только теперь я вижу, какие они бледные.

– Утром она не пришла в школу, – говорит Матевж. – Классной показалось, что это странно. И сообщение странное она от Барбки получила.

– И я, – говорит Милан.

– Какое? – спрашиваю я.

– Ну, странное. Такое, – отвечает Милан.

Теперь и Петра подаёт голос:

– Мы все от неё получили странные сообщения. Без смысла. Только буквы. Бдкр мсалч рмпт. Но это никого не удивило. Ну, мы привыкли, понимаешь.

– Только классная удивилась, – продолжает Алекс. – Сначала она позвонила Барбке. У неё был выключен телефон, и это ей показалось ещё более странным. Потом позвонила её маме. Спросила, почему Барбка не в школе. Мама ей сказала, что понятия не имеет, ей казалось, что она утром пошла в школу. Потом учительница предложила маме вместе с ней поехать к ним домой, посмотреть. Мама сразу же ушла с работы. И классная поехала к Барбкиному дому. Подождала маму. Они вместе вошли в квартиру… – Алекс замолкает.

Мы молчим, как будто боимся продолжения. Никто не решается спросить, что было дальше. Даже звуки из кухни, где мама готовит какао, или шоколад, или что там ещё, стихают. В тишине слышен только голос Игоря, который что-то бормочет сам себе.

– И? – спрашивает наконец отец тихим, прерывающимся голосом.

Алекс сглатывает и продолжает:

– Мама и госпожа учительница нашли её в комнате…

Из кухни раздаётся звон. Что-то упало на пол. Чашка, наверное. Мы слышим голос Игоря:

– Это не я… Мама разбила. Зачем? Зачем мама разбила?

Потом слышим шёпот мамы:

– Ничего страшного, ничего страшного. Тсс-с-с!

– Она съела почти все мамины таблетки, – продолжает Петра. – Её едва спасли.

Из кухни показывается мама. Сразу за ней идёт Игорь:

– Это не я, не я…

– Она жива? – громко спрашивает мама.

– Да, с Барбкой всё в порядке! – кричу я.

– Ну да, она в больнице. Я же сказал, – удивлённо говорит Алекс.

Папа резко встаёт и запускает ладонь в свои редеющие волосы. Он всегда так делает, когда очень волнуется.

– А чего вы сразу не сказали? Ну, знаете, дети мои… – говорит он, возбуждённо расхаживая по комнате. – Со мной чуть удар не случился.

– Ну, там в основном был аспирин и всякие витаминки, так что… – поясняет Алекс.

– Но всё равно ей промыли желудок, и она сейчас в больнице, – добавляет Матевж.

Мама опускается на канапе.

– Слава богу!

И продолжает:

– Какие ж вы глупости делаете. Вообще не понимаете, что вы для нас значите. – Мамино лицо вдруг становится очень беззащитным. Не помню, видела ли я её когда-нибудь такой. Мне кажется, что у неё светятся глаза. Она смотрит на меня и говорит: – Ника вчера вечером… – и замолкает. Только смотрит на меня. Это не был осуждающий взгляд, к каким я привыкла, стоило мне закатить глаза на её «зал» или что-нибудь в этом роде. Сейчас в её взгляде была какая-то нежность и не наигранная – настоящая.

Петра сразу же с неподдельным интересом спрашивает:

– Что случилось вчера вечером?

Мама улыбается и говорит:

– Вам Ника сама расскажет.

– Вас бы всех, – говорит папа, – вас бы всех… – Но не заканчивает предложение. – Ну, главное, что всё хорошо.

– Да, нам литераторша сказала, что всё в порядке, – говорит Петра, – но всё равно ужас! Собиралась-то она всерьёз. Ужас же!

– Это ещё повезло, что там был только аспирин и витаминки, – говорит Алекс.

Папа кивает.

– Да, вы правы. Ужасно, когда молодой человек о чём-нибудь таком думает. Жизнь же так прекрасна.

– Жинзь прекрасна, – говорит Игорь.

Мы смотрим на него. Игорь стоит между нами и улыбается. Ему приятно, что мы на него смотрим. Губы у него растянулись в огромную, действительно очень большую улыбку. Он сморщил лоб, а на его огромных щеках появились глубокие ямки.

– Жинзь прекрасна, – говорит он снова и разводит руками.

Петра встаёт, подходит к нему и обнимает его. И я обнимаю своего брата Игоря. И Алекс, и Матевж, и Милан. Мы обнимаемся. Игорь в полном восторге. Сквозь объятия я слышу, как он бормочет:

– Будешь моя любимая, любимая будешь…

Это продолжается некоторое время. На мой вкус, слишком долго. Да, мы все расчувствовались, но не обязательно это так долго демонстрировать. Хотя мне немножко нравится. Алекс стоит рядом со мной, его голова прикасается к моему плечу, а другой рукой он Петру тоже обнимает.

– Может, можно её навестить? В смысле, в больнице? – говорит папа.

– Да, наверное, ещё слишком рано, – возражает мама. – Скорее всего, ей надо ещё день-другой побыть одной.

– Нет, она обрадуется! – почти кричит Петра. – Я говорила с её мамой. Ничего ужасного с ней не делали, только желудок промыли. Она сказала, что врачи разрешат, а Барбка очень обрадуется.

– Ну так что же, – решительно говорит папа, – пошли навестим Барбку!

Одноклассницы и одноклассники

Ехать, видимо, имеет смысл на папиной машине. Но поскольку там места всем не хватит, мама сказала, что меня и Игоря она возьмёт с собой, в свою машину. Я села на переднее сиденье, а Игорь сзади. Он сразу стал возиться с ремнём безопасности. Ему никак не удавалось воткнуть застёжку в замок. Мама уже села за руль, но, увидев в зеркало, как он мучается, устало вздохнула и собралась выходить, чтобы ему помочь.

– Я помогу, – сказала я и тут же оказалась рядом с Игорем на заднем сиденье.

– Я сам, сам, сам, – бубнил Игорь.

– Конечно, ты сам. Я тебе только помогу немножко. – И я направила его руку с застёжкой, пока та не щёлкнула в замке. – Вот и всё!

Садясь обратно на переднее сиденье, я почувствовала, что мама на меня смотрит.

– Что-о-о? – спросила я.

– Ничего, – ответила она и выехала на улицу, где мы встали у тротуара и подождали, пока выедет и объедет нас папина машина, а потом медленно поехали за ней.

Некоторое время мы молчали. Игорь на заднем сиденье тоже сидел тихо, рассматривал дома, улицы и автомобили. Игорю очень нравится ездить на машине. Вокруг много всего происходит. Он так увлечён происходящим, что вообще не реагирует, если ему что-то сказать. Много раз уже бывало так, что он не хотел выходить из машины. Хотел ещё, ещё, ещё…

– А ты понимаешь… – говорит мама, когда мы останавливаемся на светофоре.

– Мм?

– …что ты сейчас первый раз в жизни помогла Игорю?

Всегда, когда мы ездили куда-нибудь на машине, я давала им пристегнуть его, заботиться о нём. Но они меня никогда ни о чём и не просили.

Я ничего не отвечаю. По-моему, и не нужно. Собственно, мама ни о чём и не спрашивала. Она высказала своё наблюдение. Поэтому я только киваю. И мы опять молчим до следующего светофора.

– Я вчера страшно перепугалась, – говорит мама.

«Ну вот», – думаю я. Снова придётся выслушать всё с самого начала. С родителями главная проблема в том, что они не умеют остановиться, думают, что мы не слышали, что они говорят, и поэтому они точно знают, что нужно всё ещё раз повторить.

– Да я знаю, что ты думаешь, – продолжает мама. – Что я давлю на тебя, что мы это уже проехали, что я всё это повторяю, как испорченная пластинка.

– Как что?! – удивляюсь я.

– А! – Мама машет рукой. – Испорченная пластинка. Мы так раньше иногда говорили. Когда ещё были пластинки.

– Ага, – киваю я, – в прошлом тысячелетии.

Мама смотрит на меня и улыбается:

– Да, в прошлом тысячелетии.

Потом она опять молчит до следующего светофора. И говорит:

– Я только вот что хочу сказать…

Я поворачиваю голову. Она знает, что я смотрю на неё, но сама смотрит куда-то вверх, на красный сигнал светофора.

– Я перепугалась. Но я знала, что бояться нечего.

Ну, думаю я, ты уже реши, перепугалась ты или бояться было нечего.

– Несмотря ни на что, я не волновалась за Игоря. Потому что знала, что он с тобой.

Теперь она смотрит на меня. Мы смотрим друг на друга. У неё голубые глаза. Как у меня. Потом она прикасается к моему лицу. Из машины за нашей спиной раздаётся несколько раздражённых гудков. Давно зелёный свет.

* * *

Мама паркует машину прямо рядом с папиной на больничной парковке. Она выключает двигатель, вынимает ключ, потом поворачивается ко мне и улыбается:

– Не буду больше носить тёмную одежду. Не потому, что тебе не нравится, а потому, что она меня старит. – И выходит из машины, хлопнув дверью.

Смешно всё-таки, думаю я, помогая Игорю вылезти. Маме всегда надо, чтобы последнее слово оставалось за ней.

* * *

В больницу мы входим как небольшая воинская часть, полностью составленная из новобранцев, или, по крайней мере, как необычное, абсолютно беспорядочное семейство из восьми человек. Нас рассматривают с большим интересом. Отчасти даже со страхом. Больше всего их занимает Игорь; он и ведёт себя заметнее всех. Мне совершенно не мешает, что на нас пялятся. Моим одноклассникам, видимо, тоже. Папа сразу же интересуется, где лежит Барбка.

– Вы родственники? – спрашивает администратор, недоверчиво глядя на нас.

– Одноклассники, – кивает папа.

– Да, одноклассники и одноклассницы, – быстро уточняет мама.

– Ага, значит, одноклассники и одноклассницы? – кивает администратор и смотрит на них обоих внимательно.

– Нет! – быстро говорит папа. – Мы не все одноклассники. Мы вот, – он показывает на маму, – мы с ней не одноклассники. Ну, это очевидно. – Он глупо смеётся.

Теперь вмешивается ещё и Игорь:

– Я одноклассник тоже. – И обнимает Петру за плечо.

Администратор смотрит на нас с возрастающим изумлением.

А Петра, совершенно неожиданно для меня, очень душевно смеётся:

– Да, мы одноклассники. Хотим попасть к нашей Барбке.

Игорь тоже смеётся, даже ржёт. Наконец-то у него есть кто-то, с кем он может соревноваться в ржании.

– Одноклассникцы, одноклассникцы!

– Пятый этаж. Палата пятьсот семь.

И мы упихиваемся в лифт.

Палата 507

– Палата пятьсот семь. Вот она, – говорит папа. – Мы с мамой подождём в коридоре.

– Мы ей помашем отсюда, издалека. Чтобы она знала, что мы тоже тут с ней, – сразу же встревает мама. – И Игорь тут подождёт.

– Пускай идёт с нами! – говорит Матевж.

– Да, пускай идёт, – добавляет и Петра.

– Барбка же уже с ним познакомилась, – говорит Милан. – Она его меньше всех испугалась. – Выпалив это, он сразу же замолкает и смотрит в пол. – Я не хотел сказать… – начинает он мямлить. – Не в смысле испугалась, никто не пугался, просто было странно… Ну, немножко странно, не очень. Правда, не очень странно…

– Странно, странно, странно, – с радостью подхватывает Игорь.

Некоторое время оба повторяют «странно, странно, странно»; потом папа стучит в дверь и аккуратно заглядывает в палату пятьсот семь. Мы слышим, что он вежливо здоровается. Потом они с мамой отступают обратно в коридор, а мы вваливаемся в двери.

В палате две койки. Одна пуста; на другой, около окна, лежит Барбка. Рядом с ней сидит её мама.

– Барбка! Твои одноклассники пришли! – радуется она. – Проходите, проходите.

Мы заходим все сразу. Игоря я крепко держу за руку. Если держать его так, может, он не будет говорить никаких глупостей. Надеюсь. Мы толпимся посреди комнаты. Потом Барбкина мама буквально тащит нас к койке.

– Всё в порядке, всё хорошо. Это был просто несчастный случай, ошибка, правда, Барбка? Ты ошиблась и съела все эти… – Она умолкает.

Барбка смотрит на нас. Она бледная, но явно рада нас видеть.

– Пойду выпью кофе, – говорит мама, – оставлю вас одних ненадолго. – И быстро убегает. Мы слышим, как в коридоре она говорит моему папе: «Как хорошо, что вы их привезли!» И закрывает за собой дверь.

Мы стоим, окружив койку. Игорь стоит рядом со мной, уставившись на Барбку. Напротив нас стоят Петра и Алекс, и Матевж тоже рядом, а Милан уселся прямо у Барбкиных ног. Я смотрю на тумбочку в поисках Барбкиного телефона. Его нет. Я немного беспокоюсь, как мы вообще будем разговаривать. Действительно, некоторое время все молчат.

– Мы сегодня контрольную писали, – говорит Петра.

– Ага, – подтверждает Милан, – повезло тебе, что ты в больнице. – Вот опять. Он снова смотрит в пол и краснеет.

– Как ты? – спрашиваю я и беру её за руку.

– Да, ты как? – сразу же отзывается Петра, как будто соревнуется со мной.

– Тебе плохо? – спрашивает Матевж.

Господи. Глупые и неуместные вопросы. Ужасно мы себя ведём, думаю я. Потому что нам неловко. Мы понятия не имеем, о чём спрашивать одноклассницу, которая проглотила горсть таблеток, которой было плохо, а мы вообще этого не замечали.

– А это как – когда тебе промывают желудок? – выпаливает Милан и опять слишком поздно соображает, что не стоило бы. Алекс шваркает его по плечу, мол, замолчи уже наконец.

Матевж пытается исправить неловкую ситуацию и снова спрашивает:

– Тебе плохо?

Естественно, это ничего не исправляет.

Некоторое время мы в растерянности смотрим на Барбку и друг на друга. Вдруг Игорь склоняется к Барбке. Он поднимает руку, расставляет свои толстые короткие пальцы и кладет ладонь ей на голову. Гладит её, как только он и умеет. Медленно и, наверное, не слишком аккуратно. При этом он говорит таким приятным, успокаивающим голосом – он же много раз слышал папу:

– Жинзь прекрасна, жинзь очень прекрасна.

Мы все изумлены. Я вижу, как у Петры засверкали глаза, как она внимательно смотрит на Игоря. Алекс, Матевж и Милан тоже на него посмотрели. Игорь по-прежнему упорно возит рукой по Барбкиной голове, доходит до щеки, треплет её, снова на макушку… пока Барбка наконец не улыбается. Видя её улыбку, Игорь поднимает руку в воздух, как будто выиграл стометровку, смотрит на нас и воодушевлённо кричит:

– Весёлая! Она весёлая!

Мы засмеялись. Почти все одновременно. И Барбка тоже. Я никогда ещё не слышала, чтобы она так смеялась. Вообще никогда не слышала её смеха. Когда она хотела сказать, что ей что-нибудь кажется очень смешным, она всегда писала: «Ахахахахаа». Или рисовала смайлик –:) А если ей что-то казалось очень-очень смешным, она рисовала:))) А сейчас она смеялась с нами, по-настоящему.

* * *

Потом мы начали разговаривать. Барбка говорила и говорила. Мы болтали. Милан взял её за руку и не отпускал до конца нашего посещения. Интересно, подумала я. Очень интересно.

Мы пообещали, что в выходные снова придём. Она сказала, что на следующей неделе, скорее всего, она уже вернётся в школу; что ей надо будет ходить на беседы с психологом, но она совершенно не против, ей даже нравится. Мама тоже с ней будет ходить. Это Барбке кажется особенно приятным. Потом мы долго прощались. Обнимались. Больше всего её обнимал Игорь.

Когда мы направились к выходу, она сказала:

– Ника!

– Что?

– Можешь подождать ещё минутку, пожалуйста?

Я кивнула.

Игорь вышел из палаты вместе с Матевжем, Алексом и Петрой. Он рассказывал им про море и про штучки на ручки, которые забыл. Они кивали, хотя не понимали, что он говорит. Это очень мило с их стороны. А Милан всё никак не мог оторваться от Барбки. Он уже три раза возвращался и что-то нёс. Пообещал ей, что они вместе поведут его Йошко на прогулку, он её, в смысле Барбку, очень любит, в смысле пёс…

Наконец мы остались одни. Я села на кровать.

– Я больше не буду писать сообщений, – сказала она.

– Это мудрое решение, – сказала я. – Иногда это было уж очень по-дурацки.

– Они не помогают. Так что больше не буду.

Я не поняла, что именно она хочет сказать. Чему могут помочь сообщения? Поэтому я промолчала.

– Я думала, вы меня лучше услышите, если это будет написано. Лучше увидите. А на самом деле я оказывалась ещё более невидимой.

– Прости, – сказала я, – что не прочла твои записки. Я их стёрла, когда… – Тут я не знала, что сказать, поэтому просто призналась: – Я сбежала из дома. Ну, в смысле, хотела сбежать. Далеко, чтобы они беспокоились. Я тоже хотела, чтобы меня слышали, чтобы видели, какая я на самом деле. – Я умолкаю. Перед глазами у меня крутятся мгновения прошлой ночи. Река. Ивы. Скамейка. Игорь, который лежит на ней, гигантский, как кит на пляже…

– А потом? – спрашивает Барбка.

– Потом? – Я раздумываю. – Потом я поняла, что у меня есть брат. И что до вчерашнего дня я вообще не могла его разглядеть. Мне вдруг стало понятно, что и я не умею слушать, не умею видеть то, что вокруг. А это важно.

Мы некоторое время глядим друг на друга. Я не чувствую никакого отвращения. Ещё пару дней назад всё это вместе показалось бы мне ужасно сладким, приторным, ненатуральным. А сейчас мне хорошо. Да, хорошо. Я думаю, что нашла себе подругу. И она меня нашла. Ночь на пляже многое мне объяснила. Надо бы почаще отправляться на прогулку посреди ночи. Хотя не у всех есть брат Игорь. А это тоже существенно.

– Обещай мне одну вещь, – говорит Барбка и берёт меня за запястье. – Ты должна мне пообещать.

– Скажи что, – говорю я.

– Что в следующий раз, когда решишь сбежать из дома, ты возьмёшь меня с собой.

Я улыбаюсь.

– Возьму. Каждый раз, когда я захочу сбежать, будем сбегать вместе. Честное слово! – Пообещав это, я протягиваю Барбке руку. Когда она жмёт мне руку, я долго трясу её. Так, как всегда делает Игорь.

Когда я уже у двери, она снова меня окликает:

– Ника!

Я оборачиваюсь.

– Классный у тебя брат.

– В любой момент можешь его взять напрокат.

Тяжело, как с Достоевским

На обратном пути Петра сказала, что Игорь может поехать с ними и с папой. Игорь обрадовался. Хотя в папином универсале было уже страшно тесно, они туда втиснулись. С одной стороны сидели Алекс и Петра, с другой – Матевж, и Игорь там же. На переднем сиденье сидел Милан, развернувшись через подголовник в их сторону. Он не хотел пропустить ни одного слова из того, что бормотал Игорь. Папа мне сказал, что Милан был очень воодушевлён и сказал: «Да он не такой уж придурок!» Потом ему стало жутко неловко, и он всё время оправдывался: «Я не в смысле придурок, я имел в виду псих… нет, нет, нет, не псих». Всё, что он говорил, оказывалось ещё хуже.

Я уверена, что речь Игоря они понимали так себе, и всё, что он говорил, казалось им интересным. Если Игорь чувствует, что на него обращают внимание, он говорит не переставая, смеётся, ржёт: «Я на море… Ника со мной… А потом штучки на ручки… я знаю, это очень-очень важно… но я забыл штучки на ручки… дома забыл. Поэтому я и Ника, мы не плавали». И так далее, и так далее.

Я думаю, что Игорь окончательно завоевал сердце Петры, когда показал на Алекса и сказал:

– Ты его девочка. Этого мальчика. Алекс, да-да-да. Его девочка, да-да. Кока-кола – это супер, это очень хорошо…

С этой минуты Петра стала фанаткой Игоря. И моей подругой. Не такой, как Барбка, но всё-таки…

Я не знаю точно, что моим одноклассникам так понравилось в Игоре, но скорее всего – его непосредственность. Игорь очень точно чувствует, что чувствуют люди. Он чувствует грусть, а веселье – тем более. Он любит жизнь. И всё говорит прямо, без сомнений. А это может быть «кому-то неприятно, но правильно», как часто говорит папа.

* * *

Я ехала домой с мамой. Я хотела с ней поехать. Я думаю, она на мгновение удивилась, когда я сказала: «Я с тобой». До самого нашего дома на лице у неё была приятная, удовлетворённая улыбка. Посерьёзнела она, только когда мы парковались. Парковка – это для мамы самое сложное дело на свете.

Папа развёз моих одноклассников по домам. Алекса и Петру – в самом конце. Алекс живёт на другом конце города, а Петра – недалеко от нас. Алекс, сказал мне папа, позвал Петру к себе, показать автомойку. Папа даже предложил подождать её, чтобы потом отвезти, но она сказала, что приедет домой на автобусе. Игорю они тоже хотели показать мойку, но Игорь уже устал:

– Потом, потом, потом…

Петра и Алекс, без сомнения, парочка. Наша классная парочка. Ну и отлично. Я совершенно не ревную. Уже. Если он захочет, я буду по-прежнему помогать с математикой. Могу и Петре помочь. И Барбка с Миланом скоро будут парочкой. Так мне кажется. Я спросила Игоря, что он думает про Барбку и Милана. Он немного подумал, потом сказал:

– Парень и девушка. – И заржал.

Не знаю, разглядел ли он их на самом деле, у Игоря все молодые люди иногда «парни и девушки».

Мы с мамой приготовили ужин. Пиццу. Полуфабрикат. В духовку засунуть, и всё. Это у мамы лучше всего получается. Ну, мы её немножко облагородили – в смысле, нарезали ещё немножко колбасы, помидоров и много сыра. Всё, что было в холодильнике. Когда папа с Игорем вернулись, мы им со спокойной душой сказали, что пицца домашняя, нашей работы. Что частично было правдой.

Игорь был усталый. Папа дал ему инсулин. Он заснул на диване. Как котёнок. Свернулся и фыркал. Мы смеялись. Потом папа его разбудил, и мы его кое-как доволокли до его комнаты. Когда Игорь был поменьше, папа всегда нёс его на руках, но теперь, когда он «как какой-нибудь небольшой кит», как в шутку говорит папа, это ему уже не удаётся.

Я тоже пошла к себе в комнату. Папа пришёл за мной следом. Он долго сидел на моём стуле около письменного стола, а я сидела на кровати. Мы молчали. Думали. Наверное, об одном и том же. Потом он сказал:

– Мне повезло.

И я думала то же самое. Он поцеловал меня в лоб и пожелал спокойной ночи.

Я разделась и погасила лампу. Уже лёжа в постели, я позвонила Бреде. Было вообще-то уже очень поздно. Возьмёт трубку – хорошо, нет – тоже нормально, не обижусь. Взяла.

– Что-то случилось?

– Нет. Хотя вообще да.

– Какие-то неприятности?

– Всё в конце концов хорошо кончилось.

– Можешь сказать что?

– В другой раз.

– Я испугалась, когда увидела, что ты звонишь.

– Я слишком поздно?

– Да нет, нормально. Мы ссорились.

– С кем?

– Ну, с этим моим новым. Я его к маме возила. Он сам захотел. А сейчас мне кажется, что он недоволен. Ох, тяжело с парнями. Они хуже, чем у Достоевского. Знаешь, который толстые книги писал.

– Знаю. Я пыталась читать, но мне показалось, что это очень скучно.

– Да нет, они хорошие. Как у Достоевского. Ты же не можешь сказать, что он плохой писатель. Но… надо, чтобы настроение было подходящее. В смысле, для Достоевского. Ну и для парней. Они требуют внимания. Стопроцентной сосредоточенности. Как Достоевский. В общем, я глупости говорю.

– Мм.

– Что «мм»? Тебе кажется, я гоню глупости?

– Так ты ж сама сказала.

– А, ну да, сказала. Прости, я в плохом настроении. Ты не виновата.

– Парни виноваты.

– Всегда! Мы не можем их прочитать до конца. Понимаешь меня?

– Понимаю.

– Они с другой планеты. Совершенно другой вид. Наверное, они про нас так же думают.

– Кто ж знает.

– Скажи, что у тебя случилось? Как Игорь?

– Отлично.

– А папа с мамой?

– Норм.

– Привет им. Я во вторник приду. Сделаю тебе ньокки.

– Класс.

– А всё-таки ты почему позвонила?

– Просто так.

– Ясно. Ну, спокойной ночи. Посмотрю, может, он уже не такой мрачный. Может, он был мрачный просто оттого, что у мамы нет всех телепрограмм, какие есть дома. Кто ж знает.

– Мм.

– Спишь уже?

– Нет, я тебя слушаю.

– Ника, я тебе только одну вещь скажу. Парней иногда трудно понять, но всё равно с ними хорошо.

– Это ты уже говорила.

– Да? Ну ладно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Конец – но это только начало

– Опоздаем!

Я нервничаю.

– Поздно, поздно, поздно, – бубнит Игорь и закрывает лицо руками.

– Иду, иду! – кричит мама из дома; мы торчим перед дверью уже довольно долго.

– У нас, – папа смотрит на часы, – ещё пятнадцать минут.

– До начала, – говорю я. – А надо ещё там оказаться.

– Вот! – Мама наконец появляется в двери. С ней выходит Бреда; когда мы садимся в машину, она машет нам на прощание.

– В два ньокки будут уже на столе!

Мы трогаемся. Все на взводе. Игорь одет в свою самую элегантную рубашку. С галстуком-бабочкой. Он сам этого захотел. Мы с ним неделю назад или около того смотрели телевизор. Там была какая-то передача про политику. Были выборы, и по телевизору постоянно показывали какие-то дебаты. Потеря времени, короче. Мама, папа и я очень удивились, что Игорь захотел вместе смотреть одну из этих передач. Папа пошутил:

– Наш Игорь хочет идти в политику.

Мама заметила:

– Государству это точно пошло бы на пользу.

Скоро нам стало ясно, почему эта передача его интересует. Он показал на какого-то политика, у которого вместо простого галстука была бабочка.

– Я вот это, это хочу!

На следующий день папа купил ему три разных галстука-бабочки.

Сегодня у него жёлтая бабочка. Он её всё время поправляет.

В машине мы все молчим.

Папа спрашивает:

– Ты взяла?

Я ударяю себя ладонью по лбу. Игорь тут же повторяет мой жест.

– Чёрт, забыла! Оставила на письменном столе.

– Сейчас вернёмся, – говорит папа и глазами ищет место на дороге, где можно развернуться.

– Да я шучу, – говорю ему я.

– Боже, – говорит мама. – Подумай о том, что у взрослых слабые нервы.

– Я нарочно её оставила на столе, – говорю я.

Папа оборачивается, широко раскрыв глаза.

– Нарочно?!

– Марьян! – орёт мама. – Дорога, следи за дорогой!

– Дорога, дорога, дорога! – смеётся Игорь.

– Я всё помню, – успокаиваю я их.

* * *

Мы паркуемся перед школой. Вокруг никого. Папа смотрит на часы.

– Ещё три минуты, – с облегчением вздыхает он. – Не опоздали.

Мама поворачивается назад и поправляет Игорю прическу. Игорю это не нравится; он дёргает головой, потому что видел, как я реагирую, – а меня такое действительно страшно бесит.

– Норм, норм, норм, – бормочет он.

– Удачи! – говорит папа нам с Игорем, пока мы вылезаем из машины.

– Удачи! – говорю я маме. – Надеюсь, что тебя возьмут.

Мама идёт на собеседование. Папа её туда отвезёт. Она снова будет работать. И это отлично. Она оделась в красивый, светлый костюм. Сочетание белого и голубого. Ей очень идёт.

– Держи за меня кулачки, – говорит мама.

Мы с Игорем машем вслед отъезжающей родительской машине.

Когда мы заходим в школу, как раз звенит звонок. Я хватаю его за руку, и мы почти бежим по лестнице. Несколько раз с нами почти сталкиваются разные школьники; увидев Игоря, они застывают с раскрытым ртом.

– Ты дыши, дыши, – со смехом говорю я.

– Дыши! – серьёзно говорит Игорь.

Мы стучим в дверь нашего класса и заходим внутрь.

Классная, наша любимая литераторша, уже стоит перед доской.

– Простите, пробки, – оправдываюсь я.

– Ничего, – говорит она с улыбкой. Игорь испуганно смотрит на заполненный класс. Узнав Петру, Алекса, Матевжа, Барбку и Милана, который, между прочим, бросил своё обычное место и теперь сидит рядом с Барбкой, он начинает во весь голос смеяться, запрокидывает голову, закрывает руками лицо и говорит:

– Друзья, мои, друзья, друзья, мои, мои…

Класс вежливо смеётся. Петра машет ему рукой. Барбка тоже. Милан говорит:

– Привет!

Он хочет ещё что-то сказать, но Барбка бросает на него суровый взгляд, и он решает помолчать.

Классная подходит к Игорю и протягивает ему руку:

– Добро пожаловать!

Игорь кланяется почти до пола. Все смеются. Игорь кланяется снова, теперь в их сторону. Они ему аплодируют.

– Дорогие ученики, – говорит учительница, – вы уже знаете, что Игорь проведёт с нами сегодняшний день.

Петра начинает хлопать в ладоши; все остальные присоединяются к аплодисментам. Игорь снова кланяется.

– Классный час мы посвятим нашему гостю. Ника, прошу, – говорит учительница и садится за свой стол.

– Спасибо, – говорю я. – Это Игорь. Мой брат. Он не такой, как все.

Класс слушает внимательно. Лица у них спокойные.

Я беру Игоря за руку. Он начинает равномерно сжимать мне ладонь, как будто положил туда своё сердце.

– Я его очень люблю, – говорю я.

Такой же, как мы, только с синдромом Дауна. Комментарий психолога

С Никой столько всего происходит: она не раз переезжала, поменяла несколько школ, она немножко влюблена, весь день расписан по часам. И в её семье есть особый человек – Никин младший брат Игорь. Ему десять лет, и у него синдром Дауна. Правда, поначалу мы знаем о нём мало и даже не догадываемся о его существовании. Но потом оказывается, что этот необычный мальчик сильно влияет на жизнь Ники: и на её представление о себе, и на отношения с друзьями и родителями.

Что делает Игоря особенным, какой он? В 1862 году доктор Джон Даун заметил, что некоторые люди очень похожи друг на друга, хотя они и не родственники. Он описал их характерные черты: монголоидный разрез глаз, плоский маленький нос, тонкая мраморная кожа, укороченные руки и ноги, трудности в обучении. А в 1959 году выяснилось, что причина генетическая. Всё дело в лишней хромосоме (либо её участках) в 21-й паре. Такое открытие сделал французский врач-генетик Жером Лежён.

У большинства людей 23 пары хромосом, то есть всего их 46. Этот набор закладывается в момент зачатия: у сперматозоида и яйцеклетки по 23 хромосомы. Но иногда в одной из половых клеток – женской или мужской – их 24. И тогда на свет появляется человек с 47 хромосомами. Человек с синдромом Дауна. Это происходит случайно, здесь никто не виноват. Такой ребёнок может учиться, может стать самостоятельным, но гораздо медленнее обычных детей. Он нуждается в помощи и дополнительных занятиях.

Быть братом или сестрой особого ребёнка совсем не просто. Часто кажется, что родители уделяют внимание только ему. А ещё кажется, что тебе надо быть не просто обычным, а прямо-таки идеальным человеком. Как будто твоя обязанность – справляться за двоих. Ника чувствует то же самое. Она думает, что должна стараться вовсю и оправдывать ожидания мамы и папы. Ведь у Игоря вряд ли получится заниматься языками, музыкой и фехтованием. Родители ничего такого от неё не требуют, но девочка ощущает себя именно так.

Иногда возникает страх: что, если из-за «ненормального» брата или сестры с тобой никто не будет дружить? Друзья, особенно для подростка, – это очень важно. Проще с родителями поссориться, чем потерять друзей. Ника тоже из-за этого переживает. Ей очень хочется быть «нормальной», с такой же жизнью, как у остальных. Вот только норма – понятие очень условное. У каждого человека есть какие-то особенности. В каждой семье возникают трудности. И жизнь у всех разная. Именно это нормально.

А ещё нормально – говорить о проблемах. Нет, они от этого никуда не денутся, но можно научиться с ними жить, справляться и относиться к ним иначе. Нике такого разговора очень не хватает. В детстве ей толком не объяснили, что такое синдром Дауна. Пара книг, информация из интернета – и всё. Со временем девочка сама догадалась, что Игорь уже не изменится. И с этой мыслью она осталась один на один. Родители не осмелились или не догадались – а скорее и то и другое – обсудить с Никой её чувства. Много лет подряд они делали вид, что всё в порядке. Не спрашивали, что девочка думает о брате. Не рассказывали, как с ним общаться.

Нам всем очень важно разговаривать о чувствах. В том числе о тех, которые принято считать «плохими»: зависти, злости, страхе. Очень сложно сказать родителям, что испытываешь к брату не только нежность и желание заботиться. Но вообще-то нет никаких плохих чувств! Есть сильные негативные эмоции – все люди периодически их испытывают, и это тоже нормально. Наша задача – научиться эти эмоции распознавать и проживать их без стыда. Можно просто задавать себе вопросы: «Что я сейчас чувствую? Почему? Как себе помочь в этом состоянии?» Можно обратиться к психологу: он точно не станет уверять, что ты ощущаешь что-то неправильное. И, конечно, стоит обсудить негативные переживания с родителями. Возможно, они и сами давно этого ждут.

Когда Нике, её маме и папе удалось поговорить откровенно, всем становится гораздо легче. В их жизни начинают происходить настоящие чудеса. Искренний разговор о проблеме делает её гораздо более выносимой. Всем известно выражение «скелет в шкафу». Так называют давнюю тягостную тайну. Когда мы сообща «вынимаем» этот скелет из шкафа, обсуждаем его, он становится не таким уж и страшным. Над ним можно и поплакать, и посмеяться всем вместе, а ещё освободиться от давления и стать ближе.

Близость – то, что объединяет нас, таких разных. Чем больше узнаёшь человека, тем больше индивидуального, интересного видишь в нём. Ника всего за несколько часов прогулки с Игорем так много узнала о брате, что перестала считать его «ненормальным». На первый взгляд, дети с синдромом Дауна больше похожи между собой, чем на своих родственников. Но на самом деле они очень разные. Как, вообще-то, и все мы.

Довольно долго считалось, что люди с синдромом Дауна не способны учиться и работать. Но в наше время это мнение безнадёжно устарело! Такие дети ходят в детские сады, школы и колледжи – в обычные или специальные, в зависимости от возможностей. Несколько человек с синдромом Дауна получили высшее образование. Некоторые стали актёрами, художниками и музыкантами. Кто-то работает помощником преподавателя, кто-то следит за чистотой в офисе или помогает в ресторане.

Да, часто у таких ребят неразборчивая речь, но они очень любят общаться и ценят дружбу. А говорить чётче помогут занятия с логопедом. При синдроме Дауна нередко бывают трудности с математикой. Но сейчас у каждого в телефоне есть калькулятор, а в магазине можно платить картой, так что и это перестаёт быть проблемой. И ещё многие люди с лишней хромосомой двигаются не так ловко, как остальные, поэтому им нужны специальные занятия физкультурой. Но вообще-то мы все не чемпионы от рождения и тренировки никому не помешают.

Дружба с особым человеком может подарить много радости. Одноклассники Ники быстро полюбили Игоря. Он добрый, открытый, непосредственный. И, главное, сам готов любить весь мир. Всё, что сперва напугало подростков, стало для них интересным и ценным. И Нике было очень важно увидеть, что её одноклассники принимают Игоря.

Возможно, у кого-то из твоих друзей есть особый брат или сестра. А может, иногда ты видишь необычного ребёнка во дворе. Попробуй с ним подружиться или просто улыбнуться и перекинуться парой слов. Да, поначалу бывает непросто понять речь ребёнка с синдромом Дауна. Но постепенно можно к этому привыкнуть, а то и разучить жесты, которые он использует. К тому же общение не сводится только к разговорам. Вместе можно делать что угодно: кататься на велосипеде, петь, танцевать, ходить в походы, готовить вкусную еду.

В книге есть зашифрованное послание – одна важная дата. Ты наверняка сразу её вспомнишь: 21 марта, день рождения Ники. И это неслучайно. 21 марта – Международный день человека с синдромом Дауна (21.03 – символ 3-й хромосомы в 21-й паре). Его стали отмечать в 2006 году, рассказывая об особых людях в прессе, по телевидению, в интернете, чтобы мы меньше боялись и лучше понимали друг друга.

К сожалению, отношение к особым людям менялось медленно. Даже врачи раньше предлагали оставлять таких детей в коррекционных детских домах, где «им будет лучше», «где есть специалисты». Но это неправда, им там совсем не лучше! И хорошо, что сейчас так никто не думает.

Всё меньше родителей отказываются от своих малышей, рождённых с синдромом Дауна. Но в детских домах, к сожалению, всё ещё живёт много особых детей, в том числе и таких. К счастью, приёмные родители стали забирать домой не только обычных мальчиков и девочек, но и особых. Многие авторитетные научные исследования подтверждают: дети с синдромом Дауна лучше всего развиваются в семье – как и все дети – и лучше всего учатся среди ровесников. Люди с синдромом Дауна вообще-то гениальные подражатели! Наблюдая за другими, следуя их примеру, они могут освоить очень многое. И мы тоже можем многому у них научиться, как Ника у своего брата Игоря.

Хочется пожелать нам всем принимать свои и чужие особенности, дружить сердцем и никогда не чувствовать себя одиноким китом на пляже.

Алёна Легостаева,

психолог Центра лечебной педагогики «Особое детство»

Центр лечебной педагогики «Особое детство» – одна из первых в России организаций, которая уже более 30 лет помогает семьям, воспитывающим детей с нарушениями развития. www.ccp.org.ru

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Полина Властовская

Ведущий редактор Анна Штерн

Художественный редактор Татьяна Сырникова

Литературный редактор (комментарий психолога) Ольга Дергачёва

Арт-директор Елизавета Краснова

Дизайн обложки и иллюстрации Елена Булай

Корректоры Дарья Балтрушайтис, Татьяна Князева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Content

Винко Мёдерндорфер
Кит на пляже

Мальчики бегут, мы смотрим

Скорая помощь

Домой

Из дома на музыку

За роялем

Испанский язык и наконец-то конец рабочего дня

Мамочка приходит пожелать спокойной ночи

Перед школой

В классе, объятия, злобный взгляд, Абу-Грейб

Отдых, потом Ван Гог и потом ещё кое-что

Варан Алекс и я

Фехтование (но это не драка), путь домой и размышление об объятиях

Катастрофа, пирожные и горячий шоколад

Игорь

Бреда тоже никогда не была мне подругой

Как будто кит воет на пляже

Грабля, которая грабительница

Фоно бросать нельзя

Самые обыкновенные летающие ньокки

Уроды, придурки, недержание мочи и всё такое

Убегу. Прямо вот сегодня ночью

Кит на пляже

Как будто прямо в моей руке бьётся тёплое сердце

Сестра-а-а-а-а-а-а-а! Бра-а-а-а-а-а-а-ат!

Чашку разбил не Игорь

Одноклассницы и одноклассники

Палата 507

Тяжело, как с Достоевским

Конец – но это только начало

Такой же, как мы, только с синдромом Дауна. Комментарий психолога

Над книгой работали