Фредерик Коплстон

История философии. Древняя Греция и Древний Рим. Т. I

Предисловие

Существует уже такое множество историй философии, что, пожалуй, следует объяснить, зачем понадобилась еще одна. Я написал эту книгу, задуманную как первый том полной истории философии, для того, чтобы католические духовные семинарии получили пособие, в котором давалась бы подробная характеристика философских проблем и описывался более широкий круг философов, чем в обычных учебниках, и также рассматривалось бы логическое развитие и взаимосвязь различных философских систем. Это верно, что на английском языке издано несколько книг, которые (в отличие от научных монографий, посвященных отдельным темам) дают научно обоснованный обзор всей истории философии, но точка зрения их авторов иногда очень сильно отличается от мировоззрения автора данного учебника и тех студентов, для которых она предназначена. Я понимаю, что, если речь заходит об истории философии, выражение «точка зрения» может вызвать некоторое недоумение, однако ни один настоящий историк не будет писать книгу, не имея своей собственной позиции, служащей ему точкой отсчета. Если же таковая отсутствует, то он должен применять какой–то другой принцип отбора материала, от которого зависит, какие события он захочет осветить и как будет их трактовать. Любой добросовестный историк, вне всякого сомнения, стремится быть как можно более объективным и старается избегать искушения искажать факты, чтобы они вписывались в заранее выбранную теорию, и, наоборот, замалчивать те, которые в нее не вписываются. Если же автор желает написать исторический труд, отказавшись вообще от какого–либо принципа отбора материала, то из–под его пера выйдет лишь голая хроника, а не историческое исследование, простое перечисление событий или взглядов, без понимания их связи и смысла. Что бы мы подумали об авторе, написавшем книгу по истории Англии, в которой размер гардероба королевы Елизаветы и поражение испанской армады были бы представлены как совершенно равнозначные факты и в которой не было бы сделано никаких попыток показать, как готовилось испанское вторжение, какие причины его вызвали и к каким результатам привел разгром испанского флота? В случае с историком философии его собственные философские убеждения, безусловно, повлияют на то, какие именно факты он отберет для своей книги, или, по крайней мере, на то, какие факты и аспекты он особенно подчеркнет. Возьмем два простых примера: представим себе двух историков античной философии, которые с одинаковой объективностью исследовали, к примеру, историю платонизма и неоплатонизма. Однако если один из них убежден, что весь «трансцендентализм» – это чистой воды обман, а другой искренне верит в реальность трансцендентного, то нетрудно догадаться, что их презентации платоновской традиции будут совершенно различными. Они оба могут изложить взгляды платоников объективно и добросовестно: однако первый, вероятнее всего, не будет уделять особого внимания метафизике неоплатонизма и, к примеру, посчитает неоплатонизм неудачным завершением греческой философии, впавшей в «мистицизм» или «ориентализм». Другой же, наоборот, подчеркнет именно синкретический аспект неоплатонизма и его важность для христианской мысли. Никто из них не исказит фактов: описывая взгляды философов, не припишет чьи–то убеждения другому и не умолчит какие–то факты; никто не перепутает хронологию событий и не исказит логические взаимосвязи, но, тем не менее, представленные ими картины платонизма будут резко отличаться друг от друга. Учитывая это, я без всяких колебаний утверждаю, что имею полное право написать работу по истории философии с позиций схоластики. Глупо было бы отрицать, что в ней могут встречаться ошибки или неправильное толкование отдельных сюжетов, допущенные по неведению, однако я со всей ответственностью заявляю, что стремился к объективности. В то же время я убежден, что наличие у автора четкой идейной позиции – это скорее достоинство, чем недостаток. По крайней мере, такая позиция позволяет автору создать логически последовательную и хорошо продуманную историю философии, которая в противном случае превратилась бы в простое перечисление никак не связанных между собой взглядов.

Из всего вышеизложенного становится ясным, что я писал свою книгу не для ученых или специалистов, а для студентов особого рода, основная масса которых впервые знакомится с историей философии. Эти студенты изучают ее параллельно с курсом систематической схоластики, которой они посвятят в дальнейшем свою жизнь. Для этих читателей (хотя я буду рад, если эта книга окажется полезной и другим) серия монографий исследовательского характера окажется менее полезна, чем книга, специально созданная как учебник, но способная побудить отдельных студентов обратиться к оригинальным философским текстам, а также к комментариям и трудам знаменитых ученых, посвященным этим текстам. В процессе работы над книгой я старался не забывать об этом, ибо qui vult finem, vult etiam media[1]. Если же эта книга попадет в руки читателя – хорошо знакомого с литературой по истории античной философии, – который обнаружит, что вот эта идея основана на высказываниях Бернета и Тейлора, а эта – заимствована у Риттера, Джегера, Стенцеля или Прехтера, то я хочу сказать, что сам прекрасно об этом осведомлен и не мог некритически, не раздумывая воспринять идеи данных специалистов. В поисках истины конечно же необходима самостоятельность мышления, однако стремление к оригинальности ради оригинальности историку не к лицу. Поэтому я охотно признаю свой долг перед учеными, составляющими гордость британской и континентальной науки, такими, как профессор А.Э. Тейлор, сэр Давид Росс, Константин Риттер, Вернер Джегер и другие. Более того, одной из причин написания этой книги стал тот факт, что в учебниках, по которым учатся студенты, уделяется слишком мало внимания критическим выводам современных специалистов. Что касается меня, то обвинение в игнорировании этих источников я буду считать более справедливым, чем обвинение в чрезмерном их использовании.

Ссылки в разделе «Досократики» были сделаны по пятому изданию «Vorsokratiker» Дильса (оно обозначено буквой D в списке ссылок). Некоторые отрывки я перевел сам, другие использовал в английском переводе Бернета из его книги «Ранняя греческая философия». Название этой книги в списке ссылок приводится в виде аббревиатуры РГФ, а книга «Очерки по истории греческой философии», написанная Целлером, Нестле и Пальмером, обозначена как «Очерки». Сокращения названий диалогов Платона и работ Аристотеля легко узнаваемы.

Введение

Зачем изучать историю философии?

1. Вряд ли можно считать образованным человека, совершенно не знающего истории; каждый человек должен иметь хотя бы некоторое представление о своей стране, ее политическом, социальном и культурном развитии, о произведениях ее литературы и искусства. Не лишним было бы и знакомство с европейской, а также, в определенной степени, с мировой историей. В то же время англичанин, считающий себя образованным и культурным, обязан знать не только об Альфреде Великом и Елизавете, о Кромвеле, норманнском завоевании, Реформации и промышленной революции, но и об английских философах – Роджере Бэконе и Дунсе Скоте, Фрэнсисе Бэконе и Гоббсе, Локке, Беркли и Юме, Дж.С. Милле и Герберте Спенсере. Более того, совершенно немыслимо, чтобы образованный человек не имел никакого представления о Греции и Риме, ибо для него было бы величайшим стыдом признаться, что он никогда не слыхал о Софокле и Вергилии и что ему неведомо, откуда пошла европейская культура. Но раз так, то трудно себе представить, чтобы такой человек ничего не знал о трудах Платона и Аристотеля, двух величайших мыслителей всех времен и народов, стоявших у истоков европейской философии. И если культурный человек знает Данте, Шекспира и Гете, святого Франциска Ассизского и Фра Анжелико, Фридриха Великого и Наполеона I, то почему бы ему не знать святого Августина и святого Фому Аквинского, Декарта и Спинозу, Канта и Гегеля? Совершенно абсурдно полагать, что, зная о великих завоевателях и разрушителях, простительно оставаться в полном неведении о великих подвижниках, созидавших здание европейской культуры. Ведь не только знаменитые художники и скульпторы, но и великие мыслители вроде Платона и Аристотеля, святого Августина и святого Фомы Аквинского, обогатившие своими идеями Европу и ее культуру, оставили нам в наследство богатство, над которым не властно время. Таким образом, чтобы стать культурным человеком, необходимо получить представление о развитии европейской философии, ибо наше время стало таким, как есть, – не важно, хорошим или плохим, – не только благодаря художникам и военным, но и благодаря философам.

Никто не станет утверждать, что чтение произведений Шекспира или созерцание творений Микеланджело – это пустая трата времени, ибо их произведения бессмертны и за годы, истекшие со дня смерти их создателей, не потеряли своей ценности. Аналогичным образом не следует считать потерей времени изучение идей Платона, Аристотеля или святого Августина, ибо творения этих философов принадлежат к числу выдающихся достижений человеческого духа. После смерти Рубенса жили и творили другие выдающиеся художники, но это отнюдь не умаляет ценности полотен Рубенса; после Платона сменилось много философов, но это не уменьшает интереса к философским идеям Платона и не лишает их присущей им красоты. Но если для всякого культурного человека знакомство с историей философии является скорее не обязательным, а всего лишь желательным – насколько позволяют его занятия, склад ума и специальность, – то студентам–философам знать историю своего предмета, как говорится, сам бог велел. Это особенно важно для студентов, изучающих схоластическую традицию, получившую название вечной философии (philosophia perennis). Здесь не место спорам о правомерности этого именования, скажу лишь, что эта философия возникла не на голом месте, а выросла из философии древности, и если мы хотим по достоинству оценить наследие святого Фомы Аквинского или Дунса Скота, то должны сначала ознакомиться с творениями Платона, Аристотеля и святого Августина. Более того, если и вправду вечная философия существует, то справедливо было бы ожидать, что даже современные мыслители, чьи идеи на первый взгляд весьма далеки от идей святого Фомы Аквинского, будут использовать отдельные принципы этой философии. Но даже если этого не происходит, в таком случае все равно полезно посмотреть, к каким результатам приводит использование этих «ложных» посылок и «ошибочных» принципов. Нельзя также не признать порочной практику осуждения мыслителей, чьи идеи и взгляды не были поняты или по достоинству оценены при их жизни. Следует также отметить, что использование истинныгх принципов во всех сферах философской мысли было характерно не только для Средних веков – современная философская мысль тоже имеет свои достижения, в частности в области эстетики или натурфилософии.

2. Мне могут возразить, что различные философские системы прошлого – это всего лишь антикварные реликвии, что вся история философии состоит из «отвергнутых и мертвых в духовном отношении систем, ибо каждая последующая система уничтожала и погребала предыдущую»1. И разве Кант в свое время не утверждал, что метафизика всегда «поддерживает ум человеческий в состоянии неопределенности посредством надежд, которые никогда не угасают, но и никогда не исполняются» и что «в то время как любая другая наука непрерывно движется вперед», в метафизике ум «постоянно вертится на одном месте, не делая ни шага вперед»2? Платонизм и аристотелизм, схоластика, картезианство, кантианство и гегельянство – все они пережили период своей популярности и были подвергнуты критике: А.Н. Уайтхед утверждает, что при желании всю европейскую философскую мысль можно представить как засоренную непримиримыми метафизическими системами, отвергнутыми историей. Зачем же тогда изучать весь этот хлам, скопившийся в кладовке истории?

И все–таки, даже если бы все философии прошлого не только подверглись критике (что совершенно естественно), но и были бы опровергнуты (что совсем не одно и то же), утверждение «на ошибках учатся» остается в силе, если, конечно, относиться к философии как к настоящей науке, а не как к блужданию в потемках. Приведем пример из средневековой философии. Выводы, к которым, с одной стороны, пришли крайние «реалисты», а с другой – «номиналисты», показывают, что решение проблемы универсалий находится где–то посередине, между этими двумя крайностями. История этой проблемы служит экспериментальным доказательством тезиса, изучающегося в университетах. Аналогичным образом тот факт, что абсолютный идеализм не сумел дать адекватного объяснения «конечным сущностям», может быть вполне достаточным, чтобы отвратить любого человека от желания ступить на путь монизма. А та настойчивость, с которой современная философия разрабатывает теорию познания и субъект–объектных отношений, невзирая на весьма своеобразные выводы, сделанные ею, ясно показывает, что субъект преобразуется в объект не в большей степени, чем объект в субъект. Марксизм, несмотря на свои фундаментальные ошибки, научил нас учитывать влияние техники и экономики на высшие сферы человеческой культуры. Поэтому тем, кто хочет постичь философию ab ovo[2], а не какую–то отдельную философскую систему, без изучения истории философии не обойтись; в противном случае он рискует зайти в тупик и повторить ошибки своих предшественников, от чего сможет уберечь его только серьезное изучение философской мысли прошлого.

3. Существует опасение, что изучение истории философии может развить в человеке скептический склад ума, и оно совершенно справедливо, однако следует помнить, что сам факт постоянной смены философских систем вовсе еще не доказывает, что все они были ошибочными. Если философ X критикует и старается опровергнуть теорию философа Y, то это отнюдь не означает, что позиция Y несостоятельна, поскольку X мог отвергать ее, не имея на то достаточных оснований или исходя из ложных посылок. Мир знает много религий: буддизм, индуизм, зороастризм, христианство, – однако отсюда вовсе не следует, что христианство нельзя назвать истинной религией: чтобы доказать его неистинность, надо опровергнуть всю христианскую апологетику. Но поскольку абсурдно было бы утверждать, что сам факт существования различных религий свидетельствует, что ни одна из них не может быть истинной, также абсурдно утверждение, что смена философских систем ipso facto[3] демонстрирует, что нет и не может быть истинной философии. (Мы вовсе не собираемся утверждать, что ни одна мировая религия, кроме христианства, не содержит истины. Более того, между истинной (Богооткровенной) религией и истинной философией существует огромная разница. Первая, будучи Богооткровенной, истинна во всем, в целом, в то время как истинная философия может быть верна в главном, в тех принципах, которые она применяет, оставляя в данный период времени нерешенными определенные проблемы. Философия, представляя собой плод человеческого разума, а не Божественного откровения, постоянно развивается и изменяется. Благодаря появлению новых подходов или возникновению новых проблем, благодаря вновь открытым фактам и новым ситуациям и т. д. перед ней открываются новые перспективы. Поэтому не следует считать «истинную философию», или «philosophia perennis», каким–то набором застывших и закостеневших принципов и утверждений, не подверженных развитию и совершенствованию).

Содержание истории философии

1. История философии – это, разумеется, не простое собрание взглядов и мнений отдельных философов и не изложение идей, никак между собой не связанных. Если считать историю философии всего лишь перечислением взглядов различных мыслителей, основанным на убеждении, что все они имеют одинаковую ценность или, наоборот, одинаково несостоятельны, тогда эта наука превратится «в пустую болтовню или, если хотите, развлечение для эрудитов»3. Мы находим в истории философии непрерывность и связь, действие и противодействие, тезис и антитезис; никакую философскую систему невозможно понять до конца, если не знать исторических условий, в которых она сложилась, и не учитывать ее связь с другими системами. Разве можно понять, что имел в виду Платон или почему он рассуждал так, а не иначе, не зная ничего об идеях Гераклита, Парменида и пифагорейцев? Разве можно понять позицию Канта по отношению к пространству, времени и категориям, ничего не зная о британском эмпиризме и не имея представления о том, как повлияли на Канта скептические выводы Юма?

2. Итак, история философии – это не собрание мнений отдельных философов, никак между собою не связанных; однако нельзя сказать и того, что она представляет собой непрерывный прогресс или даже развитие по спирали. Это верно, что при желании можно подыскать примеры, подтверждающие существование гегелевской триады: тезис – антитезис – синтез, однако ученому–историку не подобает принимать a priori какую–то схему, а затем подгонять под нее факты. Гегель высказал предположение, что смена философских систем «представляет собой закономерную смену этапов развития» философии, но это было бы возможным только в том случае, если бы философская мысль человека направлялась бы «абсолютным духом». Нет никаких сомнений, что с практической точки зрения направление, которое примут мысли того или иного философа, определяется предшествующими и современными ему системами; кроме того, на формирование его взглядов оказывает большое влияние личный темперамент, его воображение, историческая и социальная обстановка, в которой он живет, и т. д. Тем не менее ничто не заставляет мыслителя использовать в своей системе те или иные посылки и принципы или интерпретировать философские взгляды своих предшественников так, как он это делает. Фихте был убежден, что его система логически вытекает из системы Канта и между ними действительно существует логическая связь, что хорошо известно любому современному студенту–философу; однако ничто не заставляло Фихте развивать философию Канта в том направлении, в каком он это сделал. Наследник идей Канта мог пойти и совсем другим путем – подвергнуть критике посылки Канта и заявить, что выводы, которые тот позаимствовал у Юма, не соответствуют истине; он мог бы руководствоваться принципами философов, живших до Канта, или вывести свои собственные. В истории философии действительно присутствует логическая последовательность систем, но она не является закономерной в строгом смысле слова.

Поэтому мы не можем согласиться с утверждением Гегеля, что «ведущее философское направление периода является результатом всего развития и представляет собой истину в самом высшем ее проявлении, где самосознание духа находит себя»4. Очень многое зависит, конечно, от того, по какому принципу вы выделяете «периоды» и что вам заблагорассудится считать их ведущим философским направлением. Выбор здесь неограничен, и если человек руководствуется предвзятыми мнениями и собственными желаниями, то предсказать его практически невозможно. Однако можем ли мы гарантировать (если конечно же не примем с самого начала точку зрения Гегеля как единственно верную), что выбранное нами ведущее направление будет представлять собой высшее достижение философской мысли своего времени? Можно с законным правом говорить о существовании средневекового периода в истории философии и выбрать в качестве его ведущего направления оккамизм, однако мы должны согласиться, что его никак нельзя считать высшим достижением средневековой мысли. Развитие средневековой философии, как показал профессор Жильсон, происходило не по прямой, а скорее по кривой линии. И тут же напрашивается вопрос: какую философскую систему современности можно считать синтезом всех предшествующих систем?

3. Вся история философии представляет собой поиски человеком Истины с помощью дискурсивного мышления. Неотомист, следуя словам святого Фомы «Omnia cognoscentia cognoscunt implicite Deum in quolibet cognito»[4], убежден, что всякое суждение выходит за пределы своих рамок, так как имилицитно всегда содержит отнесение к Абсолютной Истине, Абсолютному Бытию. В любом случае мы можем сказать, что поиск истины в конечном счете представляет собой поиск Абсолютной Истины, Бога, и даже те философские системы, которые отвергают этот факт, к примеру исторический материализм, служат его подтверждением, поскольку все они ищут, пусть неосознанно, пусть даже не признаваясь в этом самим себе, конечное Основание, высшую Реальность. И даже если эти поиски приводят к появлению весьма своеобразных доктрин и режущих ухо заключений, все равно мы не можем не испытывать определенного сочувствия и интереса к попыткам разума достичь Истины. Кант, не веривший, что метафизика была или могла бы стать наукой в традиционном смысле этого слова, тем не менее считал, что нельзя остаться равнодушным к объектам, которые она изучает, – Богу, Душе и Свободе^5, а мы от себя добавим, что нельзя остаться равнодушным и к поискам человеческим разумом Истины и Добра. Однако если мы задумаемся над тем, как легко пойти по ложному пути и как часто личный темперамент, образование и другие «случайные» факторы заводят мыслителя в интеллектуальный тупик, а также вспомним, что человек – это не голый интеллект, что процессы в его теле легко подвергаются посторонним воздействиям, то мы поймем, что без Божественного Откровения Абсолютной Истины не достичь. Тем не менее это не должно приводить нас в отчаяние; не следует терять веру в возможности человеческого разума или сомневаться в добросовестности мыслителей прошлого, шедших по своему пути в поисках Истины.

4. Автор этой книги придерживается томистской точки зрения, которая гласит, что вечная философия существует и этой философией является томизм в широком смысле этого слова. Но автор хотел бы сделать два замечания по этому поводу:

а) утверждение, что философия томизма является вечной, вовсе не означает, что эта система ограничена рамками какой–либо исторической эпохи и не способна к дальнейшему развитию;

б) вечная философия после средневекового периода развивалась не параллельно и не в отрыве от современной философии, а внутри ее и с ее помощью. Я хочу этим сказать не то, что философию Спинозы или Гегеля, к примеру, можно понять только с помощью томизма, а то, что если философы, отнюдь не считающие себя «схоластами», используют истинные принципы и приходят к правильным выводам, то эти выводы должны рассматриваться как принадлежащие вечной философии.

К примеру, у святого Фомы Аквинского есть некоторые рассуждения о государстве, и, не имея никакого намерения критиковать его принципы, мы тем не менее прекрасно понимаем, что в XIII веке нельзя было разработать детальную философскую теорию современного государства. Да и с практической точки зрения совершенно немыслимо, как такая теория, построенная на принципах схоластики, могла бы быть воплощена в жизнь, пока не возникло само современное государство и нынешнее отношение к нему. Только после того, как мы на своем собственном опыте убедились, что такое либеральное государство, а что – тоталитарное, а также изучили соответствующие политические теории, мы смогли понять тот скрытый смысл, который содержится в немногочисленных высказываниях святого Фомы на эту тему, и можем теперь разработать тщательно продуманную схоластическую теорию современного государства. Эта теория будет содержать все то положительное, что имеется в других теориях, но будет избавлена от их недостатков. В результате такая теория государства будет не простым развитием схоластических принципов в полной изоляции от современной исторической ситуации, но развитием этих принципов с учетом исторических условий, развитием, достигнутым на основе использования оппозиционных теорий. Если принять эту точку зрения, мы сможем поддерживать идею вечной философии, не обрекая себя, с одной стороны, на узость взгляда, ограничивающего вечную философию рамками определенного исторического периода, а с другой стороны, на гегелевское понимание философии, которое строится на утверждении, что Истина в данный конкретный момент абсолютно недостижима (хотя сам Гегель, похоже, думал совсем по–другому, в чем и проявилась его непоследовательность).

Как изучать историю философии

1. Первое, что следует подчеркнуть, – это необходимость учитывать исторические условия, в которых возникла та или иная философская система, и ее связь с другими системами. Этот принцип уже упоминался и не требует дальнейших разъяснений: нет никакого сомнения в том, что воззрения и смысл философии того или иного мыслителя можно правильно понять только в том случае, если знать те исторические условия, в которых он жил. Уже приводился пример с Кантом; мы только тогда сможем понять, как создавалась его теория a priori, если примем во внимание историческую ситуацию того времени. В те годы появилась критическая философская система Юма; рационализм, господствовавший на континенте, потерпел полное банкротство, а математика и Ньютонова физика давали достоверные результаты. Аналогичным образом мы можем лучше понять философию жизни Генри Бергсона, если рассмотрим ее в связи с предшествовавшими ей механистическими теориями и французским спиритуализмом.

2. Для более эффективного изучения истории философии необходимо испытывать определенную эмпатию по отношению к изучаемому философу, иными словами, уметь понять его психологию и склад ума. Желательно также, чтобы историк философии имел некоторое представление о философе как о человеке (конечно же знать все обо всех мыслителях невозможно). Это помогает «вжиться» в изучаемую систему, позволяет рассмотреть ее как бы изнутри, уловить только ей присущий «аромат» и характерные черты. Мы должны попытаться поставить себя на место изучаемого философа и рассмотреть его идеи, как если бы они родились у нас самих. Способность к сопереживанию, умение мысленно перевоплотиться в своего «героя» особенно необходимы философу–схоласту для понимания современной философии. Если такой философ, к примеру, исповедует католическую религию, то современные системы или по крайней мере некоторые из них покажутся ему поначалу причудливыми и даже уродливыми, во всяком случае, недостойными серьезного изучения. Однако если ему удастся (не отрекаясь, разумеется, от принципов своей веры) рассмотреть эти системы с точки зрения их творцов, то у него появится гораздо больше шансов понять их смысл. Однако не следует и слишком увлекаться изучением психологии философа, ибо это помешает вам понять, истинны или ложны его идеи сами по себе, а также выявить логические связи его системы с системами других философов. Психологу вполне достаточно знать психологию того или иного мыслителя, историку же философии – нет. Например, чисто психологический подход может создать впечатление, что система Артура Шопенгауэра – это творение озлобленного, мрачного и разочарованного в жизни человека, наделенного даром слова, эстетическим воображением и проницательным умом, только и всего. При таком подходе может показаться, что философия этого мыслителя – простое отражение определенных состояний его психики. Однако в таком случае будет проигнорирован тот факт, что пессимистическая волюнтаристская система Шопенгауэра явилась, по большому счету, реакцией на оптимистический рационализм Гегеля. Кроме того, не будет учтено то важное значение, которое имеет эстетическая теория Шопенгауэра сама по себе, вне зависимости от того, каким был человек, создавший ее, и, кроме того, будет полностью проигнорирована проблема зла и страдания, исследуемая в системе Шопенгауэра. А ведь эта проблема существует независимо от того, был ли Шопенгауэр разочарованным человеком, лишившимся иллюзий, или нет. Аналогичным образом, хотя знание биографии Фридриха Ницше и служит большим подспорьем для понимания его идей, эти идеи имеют ценность сами по себе, вне зависимости от характера человека, который их высказал.

3. Чтобы проложить свой путь в систему того или иного мыслителя, чтобы до конца понять не только слова и фразы, но и оттенки значений, которые хотел передать автор (насколько это возможно), чтобы изучить детали системы в их связи с целым, чтобы полностью осознать, что породило эту систему и каковы ее следствия, требуется длительное время. Поэтому общим правилом в истории философии, как и в любой другой науке, должна стать специализация историка на той или иной теме. Человек, изучающий, к примеру, философию Платона, должен хорошо знать греческий язык и историю, греческую математику, греческую религию и науку и т. д. Словом, специалисту необходимо иметь обширные знания; однако если он хочет стать настоящим историком философии, то он не должен забывать о главном – умении проникнуться духом изучаемой философии, чтобы подарить ей вторую жизнь в своих книгах и лекциях. Знания необходимы, но одних знаний недостаточно.

На изучение наследия одного мыслителя может уйти вся жизнь, и в конце ее выяснится, что осталось еще много непознанного, а это означает, что человек, набравшийся смелости написать книгу, охватывающую всю историю философии, вряд ли может надеяться на то, что его труд будет иметь ценность для специалистов. Автор этой книги прекрасно это понимает, и, как уже упоминалось в предисловии, писал эту книгу не для специалистов, а с помощью специалистов, иными словами, опираясь на их труды. Нет нужды еще раз повторять причины, заставившие автора взяться за написание этой книги, но нелишне подчеркнуть, что он будет считать свой труд вознагражденным, если эта книга, хотя бы в малой степени, поможет студентам расширить не только свои познания, но и кругозор, а также лучше понять и оценить интеллектуальный подвиг человечества и конечно же прочнее и глубже усвоить принципы вечной философии.

Античная философия

В этой книге рассматривается философия Древней Греции и Рима. Здесь нет нужды рассуждать о значении греческой культуры для нашей цивилизации. Верно сказал Гегель: «В имени «Греция» каждому европейцу слышится что–то родное»6. Никто не станет отрицать, что греки оставили европейскому миру бесценное наследство – свою литературу и искусство, это справедливо и в отношении философской мысли. Возникнув в Малой Азии, греческая философия достигла расцвета в эпоху двух великих мыслителей – Платона и Аристотеля – и позже, через неоплатонизм, оказала огромное влияние на формирование христианского мышления. Эта философия, представляющая собой первый этап в развитии европейской мысли, а также имеющая большое значение сама по себе, особенно интересна для любого студента–философа. Греческая философия изучала проблемы, не потерявшие своего значения и поныне; в ней мы находим интересные решения этих проблем, и, хотя ее отличает некоторая наивность, самонадеянность и склонность к поспешным выводам, эта философия остается одним из величайших достижений европейской цивилизации. Более того, будучи интересной для всех входящих в мир философии, особенно полезна студентам, изучающим схоластику, которая столь многим обязана Платону и Аристотелю.

Философия греков, как и литература и искусство, представляет собой их собственное достижение, плод их энергии и свежести восприятия мира. Мы не должны допускать, чтобы достойное всяческой похвалы стремление проследить возможное влияние на греческую культуру извне привело нас к недооценке самобытности греческого мышления. Как утверждает Бернет: «Мы скорее склонны недооценивать, чем переоценивать самобытность мышления греков». Стремление историков докопаться до истоков приводит к появлению очень ценных критических работ, и было бы глупо преуменьшать их значение, однако не следует слишком увлекаться критикой, поскольку может наступить такой момент, когда она перестанет быть научной. Например, не следует принимать a priori утверждение о том, что все мыслители заимствовали свои идеи у предшественников. Если считать, что это так, тогда, по логике вещей, мы должны будем допустить, что в древности жил какой–то сверхмыслитель, стоявший у истоков всех философских систем. Не можем мы считать верным и утверждение, что если у двух философов–современников или у двух философских школ имеются схожие концепции, то это означает, что одна школа позаимствовала их у другой. Разве не абсурдно утверждать, что если отдельные элементы какого–либо христианского обычая или ритуала встречаются в религиях азиатских стран, то это значит, что данный обычай заимствован христианством оттуда? Аналогичным образом абсурдно предполагать, что если греческая философия содержит идеи, сходные с идеями восточной философии, то это означает, что греки позаимствовали их на Востоке. В конце концов, человеческий разум, будь то разум грека или индуса, склонен интерпретировать похожие явления одинаковым образом, и нет никакой необходимости полагать, что сходство интерпретаций является неопровержимым доказательством заимствования. Эти замечания сделаны не с целью умалить значение критического направления в истории философии, а для того, чтобы подчеркнуть, что историческая критика должна основывать свои выводы на достоверных фактах, а не «априорных предположениях», придающих им псевдоисторический характер. Легитимная историческая критика, по крайней мере до сих пор, не подвергала сомнению самобытность греческой философии.

Римская философия по сравнению с греческой беднее содержанием, поскольку римляне в своих философских изысканиях опирались в основном на греческие идеи; точно так же как их искусство и в значительной степени литература создавались под большим влиянием греческих. У римлян были свои достижения (на ум сразу же приходит римское право), но они не принадлежат к области философии. Однако, хотя римская школа и возникла на основе греческой, и этого никто не станет отрицать, мы не можем позволить себе проигнорировать ее, поскольку она породила идеи, получившие широкое распространение среди наиболее культурных представителей класса, ставшего позже властелином цивилизованной Европы. К примеру, творения поздних стоиков или учение Сенеки, Марка Аврелия или Эпиктета разворачивают перед нами во многих отношениях впечатляющую и благородную картину, которая не может не вызывать восхищения даже с учетом того, что ей многого не хватает. Нам хотелось бы также дать студентам–теологам некоторое представление о лучших сторонах варварства, а также о различных течениях мысли греко–романского мира того периода, когда в нем зародилась и выросла Богооткровенная религия. Было бы достойно сожаления, что студенты, хорошо знающие историю правления Юлия Цезаря или Траяна, наслышанные о бесчинствах Калигулы и Нерона, не знали бы ничего об императоре–философе Марке Аврелии и о влиянии на Рим грека Плотина, который, не будучи христианином, был тем не менее глубоко религиозным человеком и чье имя было так дорого первому христианскому философу святому Августину.

Часть первая

Досократики

Глава 1

Колыбель западной философской мысли: Иония

Греческая философия зародилась на побережье Малой Азии, и первые греческие философы были ионийцами. В то время как сама Греция находилась в состоянии относительного хаоса или варварства, последовавшего за вторжением дорийцев в XII веке до н. э., которое разрушило старую эгейскую культуру, Иония сохраняла дух старшей цивилизации. Именно к ионическому миру принадлежит Гомер, несмотря на то что он создавал свои поэмы под покровительством новой ахейской аристократии. Поэмы Гомера нельзя, разумеется, назвать философскими произведениями в полном смысле этого слова (хотя они конечно же имеют огромное значение, поскольку рассказывают нам о взглядах на мир и образе жизни греков той эпохи; трудно также переоценить их воспитательное значение для греков более поздних времен), ибо отдельные философские идеи, встречающиеся в его поэмах, не складываются в стройную систему. Этим они отличаются от поэм Гесиода, эпического писателя, жившего в материковой части Греции, который излагал в них свои пессимистические взгляды на историю и выражал свою веру в господство закона в животном мире и в то, что наступит время, когда среди людей восторжествует справедливость). То, что величайший поэт Греции и первые философские системы появились именно в Ионии, имеет очень большое значение. Однако эти два великих детища ионийского гения, поэмы Гомера и ионийская космология, вовсе не следовали друг за другом. Что бы мы ни думали об авторстве, композиции и времени создания гомеровских поэм, совершенно ясно, что общество, описанное в них, отнюдь не то общество, в котором возникла ионийская космология, – это более примитивное общество. И опять–таки, общество, описанное Гесиодом, жившим позднее Гомера, весьма далеко от общества греческого полиса, ибо за этот период греческая аристократия лишилась своей власти, что способствовало свободному развитию и росту городов в материковой части Греции. Ни подвиги героев, воспетые в «Илиаде», ни господство земельной аристократии, отраженное в стихах Гесиода, не способствовали развитию греческой философии. Наоборот, ранняя греческая философия, хотя и созданная конечно же отдельными личностями, была порождена развитием городов и выражала в определенной степени господство закона и концепцию закона, которую досократики распространили в своих космологиях на всю Вселенную. Поэтому существует, в определенном смысле, преемственность между гомеровским высшим законом, управляющим богами и людьми, между миром, изображенным Гесиодом, и его моральными ценностями и ранней ионийской космологией. Когда общественная жизнь устоялась, люди смогли заняться рациональной рефлексией, и в период детства философии ее основным объектом стала Природа как целое. Впрочем, с психологической точки зрения это совершенно естественно.

Таким образом, нет смысла отрицать, что греческая философия была создана народом, чья цивилизация уходит корнями в доисторическое прошлое, и то, что мы называем ранней греческой философией, было «ранним» лишь по отношению к последующей философии и расцвету греческой мысли и культуры в материковой части Греции. По отношению же к предыдущим эпохам ее можно рассматривать скорее как детище зрелой цивилизации, знаменующее собой угасание ионийского величия, с одной стороны, а с другой – возвещающее наступление периода блестящей эллинской, и в особенности афинской, культуры.

Мы назвали раннюю греческую философию уникальным достижением ионийской цивилизации, однако следует помнить, что Иония представляет собой место встречи Запада и Востока. Отсюда вопрос: не возникла ли греческая философия под влиянием Востока, иными словами, не была ли она заимствована у Вавилона и Египта? Такая точка зрения бытует, но от нее придется отказаться. Греческие писатели и философы никогда не упоминали в своих произведениях о вавилонской или египетской философии, даже Геродот, которому была так дорога идея о египетских корнях греческой цивилизации и религии. Теория восточного происхождения греческой цивилизации была создана александрийскими писателями и впоследствии была подхвачена христианскими апологетами. К примеру, египтяне эллинских времен интерпретировали свои мифы в терминах греческой философии, а затем утверждали, что их мифы лежат в основе греческой философии. Но это всего лишь пример александрийских аллегорий, которые так же соответствуют истине, как и утверждения иудеев, будто Платон черпал свои идеи из Ветхого Завета. Безусловно, очень трудно объяснить, каким образом египетская философская мысль могла бы быть перенесена в Грецию (вряд ли купцы вообще способны переносить философские понятия из одной страны в другую). Как было подмечено Бернетом, бессмысленно гадать, позаимствовали ли греки философские идеи у того или иного восточного народа или нет, сначала надо установить, имел ли этот народ такие идеи вообще. А между тем нет свидетельств того, что у египтян была некая философия, которую они могли бы передать другим; и уж не может быть и речи о том, что философия пришла в Грецию из Индии и Китая.

Но тогда возникает следующий вопрос. Греческая философия тесно связана с математикой, а вполне обоснованно считается, что греки получили свою математику из Египта, а астрономию – из Вавилона. То, что греческая математика развивалась под влиянием египетской, а астрономия – под влиянием вавилонской, более чем вероятно: во–первых, греческая наука и философия начали развиваться в районе наиболее активных связей с Востоком. Но это совсем иное, чем утверждать, что греческая научная математика пришла из Египта, а их астрономия – из Вавилона. Не вдаваясь в подробности, скажем только, что вся египетская математика представляла собой набор простых эмпирических, доступных всем методов, дававших быстрый практический результат. Так, египетская геометрия в основном состояла из практических методов разметки полей, которую после разливов Нила приходилось каждый раз делать заново. Египтяне не создали научной геометрии, ее создали в Греции. Аналогичным образом вавилонская астрономия служила нуждам прорицателей, это была не научная астрономия, как у греков, а астрология. Таким образом, даже если мы предположим, что практическая математика египтян и астрономические наблюдения вавилонских астрологов оказали влияние на греков и обеспечили их исходным материалом, все равно достижения греков от этого ничуть не уменьшатся. Наука и мышление, в отличие от простых практических расчетов и астрологических построений Египта и Вавилона, суть продукты исключительно греческого гения.

Таким образом, греки явились первыми мыслителями и учеными Европы, и в этом смысле им нет равных^1. Они были первыми, кто взялся приобретать знания ради них самих, они использовали знание в научном, свободном от предубеждений духе. Более того, в соответствии с характером греческой религии они были свободны от влияния жрецов, которые, как особый класс, имели свои собственные традиции и эзотерические доктрины, за которые они держались и в которые посвящались лишь избранные. Влияние жрецов могло бы сильно помешать развитию свободной науки. Гегель в своей «Истории философии» довольно резко отвергает факт существования индийской философии на том основании, что она идентична индийской религии. Допуская наличие в ней отдельных философских образов, он считает, что они не приняли форму философской мысли, ибо излагались в поэтической и символической форме и, как и религия, ставили перед собой практическую задачу – освободить человека от иллюзий и страданий земной жизни, а не приобретение знаний ради знаний. Не связывая себя согласием с гегелевской точкой зрения на индийскую философию (которая после Гегеля получила еще более четкое оформление в западном мире в ее чисто философских аспектах), согласимся с ним, что греческая философия как форма мышления с самого начала развивалась как свободная наука. Для некоторых она, возможно, заменяла религию, показывая, во что надо верить и как себя вести, однако это было скорее следствием того, что греческая религия не давала адекватного объяснения мира, а не присутствием в греческой философии мифологического или мистического элементов. Разумеется, это не умаляет значения и роли мифа в греческой мысли и не отрицает того, что эта философия имела тенденцию время от времени вторгаться в религиозные вопросы, как это наблюдалось, например, у Плотина. Как утверждал профессор Вернер Джегер, «в ранних космологиях греческих физиков мистические и рациональные элементы тесно переплетены и образуют нерасторжимое единство».

А профессор Целлер подчеркивал беспристрастие греков по отношению к окружающему миру, что в сочетании с их чувством реальности и мощью абстрактного мышления «позволило им очень рано признать свои религиозные идеи тем, чем они в действительности и были – плодом художественного вымысла». (Это высказывание конечно же вряд ли понравилось бы большинству греков, никак не связанных с философией.) С того момента, когда легенды о мудрецах и мифы поэтов уступили место полунаучным, полуфилософским размышлениям ионийских космологов, философия сменила собой искусства (по крайней мере, так должно было быть по логике вещей). Эта философия достигла вершины в системах Платона и Аристотеля, а впоследствии в системе Плотина поднялась до таких высот, что вышла из себя (трансцендировала), но уже не в мифологию, а в мистицизм.

И все–таки резкого перехода от мифа к философии не существует. Можно даже сказать, что, когда мифологический элемент начал уступать место рациональному мышлению, но не исчез еще полностью, теогония Гесиода нашла свое продолжение в ионийских космологических спекуляциях. Безусловно, он сохранился в греческой философии и в постсократическое время.

Величайшее достижение греческой мысли зародилось в Ионии; и если Иония была колыбелью всей греческой философии, то Милет был колыбелью ионийской. Именно в Милете жил Фалес, которого называют первым ионийским философом. Ионийских философов потрясали факты изменения, рождения и роста, увядания и смерти. При этом они хорошо понимали, что весна и осень в окружающей природе, детство и старость в жизни человека, появление на свет и уход из жизни – это очевидные и неизбежные процессы мироздания. Было бы большой ошибкой полагать, что греки были счастливыми и беззаботными детьми солнца, которые только и делали, что лениво бродили по галереям своих городов, созерцая великолепные произведения искусства или наблюдая за достижениями своих атлетов. Они были хорошо осведомлены о темной стороне жизни; радуясь солнцу и наслаждаясь, они прекрасно понимали, что человек беззащитен перед лицом природы и не знает, что с ним случится завтра, что смерть неизбежна, а будущее теряется во мраке. «Лучше бы человеку не рождаться вовсе и не видеть света солнца, но уж если он родился, то лучшее, что он может сделать, – это как можно скорее пройти через врата смерти», – заявляет Теогнис, напоминая нам слова Кальдерона (столь дорогого Шопенгауэру): «Главное преступление человека – в том, что он родился». И слова Теогниса эхом отразились в словах Софокла в «Эдипе Колонском»: «Не быть рожденным – превыше любого расчета… »

Более того, хотя идеалом греков была умеренность, их стремление к власти не позволяло достичь его. Постоянные войны греческих городов между собой, шедшие даже в эпоху расцвета греческой культуры, когда всем было уже ясно, что надо объединяться против общего врага; постоянные восстания в городах, возглавляемые либо рвущимися к власти олигархами, либо демократами–демагогами; продажность греческих лидеров – даже в тех случаях, когда на карту была поставлена жизнь и честь родного города, – все это демонстрировало жажду власти, которая была так сильна в Греции. Греки презирали неудачников, для них идеалом была сильная личность, которая знает, чего хочет, и способная этого добиться. Понятие «добродетель» у них означало главным образом умение достичь успеха. Как заметил профессор Де Бург: «Грек сказал бы о Наполеоне, что это был человек, во всех отношениях превосходящий других». Что же касается откровенного и беззастенчивого признания в неуемной жажде власти, то стоит только прочитать рассказ Фукидида о встрече представителей Афин и Мелоса. Афиняне заявили: «Но и вы, и мы должны говорить только то, что думаем, и стремиться только к тому, что достижимо, ибо все мы хорошо знаем, что при обсуждении людских проблем вопрос о справедливости встает только тогда, когда силы сторон примерно равны; обычно же сильные забирают себе то, что могут забрать, а слабые отдают то, что должны отдать». Это содержится и в знаменитых словах: «Ибо что касается богов, то мы верим, а что касается людей, мы знаем, что сама природа заставляет их властвовать в тех случаях, когда они могут это делать. Этот закон установлен не нами, и мы не первые, кто следует ему, мы лишь унаследовали его от отцов и передадим своим детям на все последующие времена. Мы знаем, что и вы сами, и все человечество поступили бы точно так же, если бы были так же сильны, как мы». Вряд ли можно найти более бесстыдное признание в стремлении властвовать, Фукидид же нигде не допускает даже намека на то, что осуждает поведение афинян. Напомним, что, когда в итоге Мелос сдался афинянам, те казнили всех мужчин, способных держать оружие, отдали в рабство женщин и детей и заселили остров своими поселенцами – и все это происходило в эпоху расцвета Афин и их культуры.

С волей к власти тесно связан принцип неизбежно наступающего возмездия. Человек, который хочет слишком многого, больше, чем ему определено Судьбой, неизбежно вызовет зависть богов и погибнет. У человека или народа, охваченного неуемной жаждой власти и превосходства, развивается непомерная гордыня, которая ведет к краху. Слепая страсть порождает самонадеянность, а чрезмерная самонадеянность ведет к гибели.

Учитывая эту черту греческого характера, мы сможем лучше понять, почему Платон столь активно осуждал теорию «сильный всегда прав». Не соглашаясь конечно же с оценками Ницше, мы тем не менее не можем не восхищаться его прозорливостью, которая помогла ему увидеть связь между греческой культурой и волей к власти. Разумеется, эта неприглядная сторона греческой культуры – не единственная ее сторона. И если властолюбие греков – это неоспоримый факт, то и греческий идеал умеренности и гармонии – тоже факт. Мы должны понять, что греческий характер и греческая культура имели две стороны: первая – это стремление к умеренности, любовь к искусству, поклонение Аполлону и другим олимпийским богам, и вторая – пристрастие к различным излишествам, необузданная жажда превосходства, неистовое поклонение Дионису, описанное в «Бахусе» Еврипида. Так же как под покровом выдающихся достижений греческой культуры скрывалась язва рабства, так и под покровом волшебного мира олимпийской религии и искусства скрывались язвы пессимизма, неистового поклонения Дионису и всяческих излишеств. В конце концов, не таким уж фантастическим выглядит предположение, навеянное идеей Ницше, что вера в олимпийских богов для «дионисийского» грека представляла собой нечто вроде добровольно надетой узды. Подталкиваемый своим властолюбием к гибели, грек создал волшебный мир Олимпа, боги которого ревностно следят, чтобы он не перешел границу дозволенного. Таким способом он выразил свое понимание того, что страсти, бушующие в его душе, способны привести его к гибели. (Такое объяснение происхождения религии конечно же вовсе не претендует на научность с точки зрения историка религии: это просто попытка принять во внимание психологические мотивы – или влияние «природы», если хотите, – боровшиеся в душе древнего грека, который сам вряд ли осознавал их.)

Вернемся, однако, к нашей теме. Несмотря на наличие столь неприглядных черт характера, греки интересовались и серьезными вещами – они видели, что в мире все постоянно изменяется, жизнь уступает место смерти, а смерть – жизни. Размышления над этими процессами, которым предавались ионийские мыслители, и стали той основой, на которой зародилась философия. Мудрые люди понимали, что, несмотря на постоянные перемены и преобразования, в мире должно быть что–то постоянное. Почему? Да потому, что изменение – это смена одного другим. В мире должно быть что–то постоянное, то, что продолжает существовать, принимая различные формы и испытывая различные преобразования. Смена одного другим не ограничивается простой борьбой противоположностей; мыслящие люди были убеждены, что есть нечто, стоящее за этими противоположностями, что–то изначальное. Поэтому вся ионийская философия или космология сводилась в основном к попыткам найти этот исходный элемент, или Urstoff^2, всех вещей, причем один философ считал этим элементом одно, а другой – другое. Однако совершенно не важно, какой элемент тот или иной философ называл исходным, главное, что у этих философов была общая идея – идея Единства. На мысль о единстве их натолкнуло, по мнению Аристотеля, существование изменения или движения, хотя, по его же словам, единство не могло объяснить движения.

Хотя ионийцы полагали исходным элементом разные субстанции: Фалес – воду, Анаксимен – воздух, а Гераклит – огонь, они сходились в том, что этот элемент материален. В то время еще не было установлено различие между духом и материей, поэтому, хотя они и были материалистами de facto – в том, что основой единства и тем простым элементом, из которого состоят все вещи, считали определенную форму материи, – их едва ли можно назвать материалистами в нашем понимании этого слова.

Мы не можем сказать, что они сначала установили, чем дух отличается от материи, а потом отвергли это отличие; они просто не осознавали это различие или, по крайней мере, не понимали его последствий.

Кому–то может показаться, что ионийские мыслители были не столько философами, сколько учеными–дилетантами, пытавшимися объяснить внешний мир. Однако следует помнить, что они не ограничивались данными чувственного восприятия, а, отвлекшись от внешнего образа вещей, пытались выйти за явления – к мысли. Какую бы форму материи – воду, воздух или огонь – ни считали они изначальным элементом, по внешнему виду этих форм об этом никак нельзя было догадаться. Для того чтобы прийти к идее о том, что какое–то из них является Urstoff, из которого состоят все остальные вещи, необходимо было выйти за пределы явления и чувственного опыта. Ионийские философы создали свои концепции исходных элементов не на основе научного, экспериментального исследования, а с помощью спекулятивного мышления: единство, положенное ими в основу всего, – это действительное материальное единство, однако это единство постигается только с помощью размышления. Более того, это единство абстрактно – ибо философы установили его, абстрагировавшись от данных восприятия, – хотя и материально. Следовательно, мы можем позиционировать ионийские космологии как пример абстрактного материализма; мы уже находим в них понятия единства в различии и различия в единстве – а это философские понятия. Кроме того, ионийские мыслители были убеждены, что во Вселенной царствует Закон. В жизни отдельной личности принцип возмездия, гласящий, что отступление от того, что считается правильным и достойным человека, приводит к неизбежному краху, помогает восстановить нарушенное равновесие. Этот же закон сохранения равновесия, как способ предотвращения хаоса и анархии, философы распространили на всю Вселенную. Эта концепция Вселенной, подчиняющейся всеобщему закону, Вселенной, которая не может служить игрушкой в руках стихийных сил, или ареной, где один элемент незаконно и «эгоистично» вытесняет другой, создала основу научной космологии в противовес мифологии – плода человеческой фантазии.

С другой стороны, мы не можем сказать, что ионийская наука и философия были четко разграничены. Первые мыслители или мудрецы занимались самыми разнообразными исследованиями – например, астрономическими наблюдениями, – которые не были явно отделены от философии. Это были Мудрецы, проводившие астрономические наблюдения для нужд мореплавания, пытавшиеся найти субстанцию Вселенной, создававшие искусные инженерные проекты и т. д., – и все это они делали, не проводя четкого различия между своими разнообразными занятиями. Только история, которая в те времена представляла собой своеобразное сочетание истории и географии, выделялась в отдельную науку, да и то не всегда. Тем не менее, поскольку ионийские философы сформулировали действительно философские понятия и проявили реальные спекулятивные способности и поскольку их деятельность стала этапом в формировании классической греческой философии, мы не можем исключить их из истории философии, словно они были малыми детьми, чей невинный лепет недостоин серьезного внимания. Первые шаги европейской философии не могут оставить историка равнодушным.

Глава 2

Пионеры: Ионийские философы

Фалес

Примером сочетания философа и ученого–практика в одном лице может служить Фалес из Милета. Говорят, что он предсказал затмение Солнца, о котором упоминал Геродот и которое случилось в момент завершения войны между лидийцами и мидийцами^1. Согласно расчетам современных астрономов, это затмение, которое можно было, по–видимому, наблюдать в Малой Азии, произошло 28 мая 585 года до н. э. Так что если история с предсказанием соответствует истине и если затмение, которое он предсказал, было затмением 585 года, то мы можем сделать вывод, что Фалес жил в начале VI века до н. э. Говорят, что он умер незадолго до падения Сардиса в 545 году до н. э. Помимо других научных достижений, которые ему приписывают, Фалес изобрел календарь и ввел в практику финикийский способ прокладки курса корабля по Малой Медведице. Диоген Лаэртский составил жизнеописание Фалеса, в котором содержится много анекдотов, например о том, как Фалес упал в колодец или канаву, заглядевшись на звезды, или о том, как, предвидя неурожай олив, он спекулировал оливковым маслом. Однако это скорее байки того типа, которые обычно сочиняют о мудрецах^2.

В своей «Метафизике» Аристотель пишет, что Фалес считал Землю наложенной на воду (рассматривая ее, очевидно, как плоский плавающий диск). Но самое важное заключается в том, что Фалес считал первоосновой всего воду. Его заслугой является то, что он первым поднял вопрос о Едином. Аристотель высказывает предположение, что на эту мысль Фалеса навели наблюдения. «Вероятно, он сделал этот вывод, увидев, что все на свете питается влагой, что само тепло порождается влагой и поддерживается ею (и то, что все вещи появились из нее, является основополагающим принципом). Он сделал вывод из этого факта, а также из того, что семена всех предметов имеют влажную природу, а вода – основа природы влажных вещей». Аристотель высказывает также предположение, впрочем достаточно робкое, что на взгляды Фалеса повлияли древние теологии, в которых вода – или Стикс у поэтов – была предметом, которым клялись боги. Как бы то ни было, явление испарения наглядно демонстрирует, что вода может превращаться в туман или воздух, а явление замерзания – что вода может превратиться в землю, если довести этот процесс до конца. В любом случае заслуга Фалеса заключается в том, что он первым поставил вопрос, что является основой всех вещей, а не в том ответе, который он дал на этот вопрос, и не в тех причинах, которые породили этот ответ.

Другое утверждение, приписываемое Фалесу Аристотелем, что вся природа полна богов и что магнит имеет душу и потому притягивает к себе железо^3, не так–то легко интерпретировать. Было бы слишком большой смелостью толковать это утверждение в том духе, что Фалес верил в существование Мировой Души, и затем отождествить ее с Богом или Демиургом Платона^4 – как будто последний создал Вселенную из воды. Мы можем с уверенностью сказать только одно – что Фалес рассматривал «вещи» как различные формы одного изначального элемента, и это самое важное. То, что он считал этим элементом воду, отличает его от всех других, однако он заслужил звание первого греческого философа тем, что первым выдвинул идею Единства в Различии (даже если он и не довел ее до логического конца), и тем, что, придерживаясь идеи единства, он пытался принимать в расчет очевидное разнообразие множества. Естественно, что философия стремится понять разнообразие, данное нам в опыте, его причины и сущность. Понять для философа означает выявить скрытое в разнообразии единство или ведущий принцип. Сложность этой проблемы нельзя оценить, не установив коренное различие между материей и духом: до тех пор, пока оно не определено (и даже после того, если, сначала установив это отличие, потом от него отказываются), появляются иллюзии простых решений этой проблемы: реальность рассматривается либо как материальное единство (как у Фалеса), либо как Идея (как у некоторых современных философов). Сложность проблемы Единого и Многого можно оценить по справедливости только в том случае, если будет четко понята и недвусмысленно сформулирована концепция о сущностных уровнях реальности и доктрина аналогии бытия; в противном случае все богатство разнообразия будет принесено в жертву ложному и более или менее произвольно понятному единству.

Вполне возможно, что замечание, касающееся одушевленности магнита, приписываемое Фалесу Аристотелем, представляет собой отголосок примитивного анимизма, в котором идея фантазма животной души (теневой двойник человека, появляющийся в снах) была распространена на всю органическую жизнь и даже на объекты и силы неорганического мира. Но даже если это и так, то эта идея – пережиток прошлого, ибо на примере Фалеса хорошо прослеживается переход от мифа к науке и философии, а Фалес заслуженно почитается как основатель греческой философии.

Анаксимандр

Другим философом из Милета был Анаксимандр. Он, вероятно, моложе Фалеса, ибо Теофраст называет Анаксимандра его «товарищем». Как и Фалес, Анаксимандр занимался прикладными научными исследованиями; считается, что он создал первую географическую карту – возможно, для нужд милетских моряков, плававших в Черном море. Подобно многим философам, он участвовал в политической жизни – основал колонию в Аполлонии.

Анаксимандр собрал свои философские размышления в одну книгу, написанную прозой. Во времена Теофраста она еще «не сгорела», и именно ему мы обязаны сохранением отдельных фрагментов идей Анаксимандра. Он искал, подобно Фалесу, первоначало или исходный элемент всех вещей; однако пришел к заключению, что никакая конкретная форма материи (например, вода) не может быть искомым элементом, поскольку вода или влага сами по себе представляют лишь одну из противоположностей, конфликт которых требует своего объяснения. Если изменение, рождение и смерть, рост и увядание обязаны своим существованием борьбе, расширению одного элемента за счет другого, тогда – если допустить, что основой всего в мире является вода, – очень трудно понять, почему другие элементы не оказались давным–давно поглощенными ею. Таким образом, Анаксимандр пришел к выводу, что исходный Urstoff выделить невозможно. Он первоначальнее противоположностей, ибо из него происходит все сущее и в него все исчезает по необходимости.

Имя исходному элементу (архэ) было дано Анаксимандром – и, согласно Теофрасту, он был первым, кто назвал его материальной причиной.

«Это не вода, не какой–либо другой так называемый элемент, но нечто, отличающееся от них и бесконечное, из которого возникли все небеса и миры среди них». Это апейрон, субстанция, не имеющая пределов. «Вечная и нестареющая», она «объемлет все миры».

Расширение одного элемента за счет другого Анаксимандр поэтически называет несправедливостью – теплый элемент творит несправедливость летом, а холодный – зимой. Все получает возмездие за нее тем, что Неопределенное Бесконечное снова и снова поглощает их. Это пример того, как этическая концепция закона, существующего среди людей, переносится на всю Вселенную.

Одновременно во Вселенной существует неисчислимое множество миров. Ни один из них не вечен, но в одно и то же время существует бесконечное множество этих миров, которые возникают благодаря вечному движению. «И в дополнение ко всему существовало вечное движение, в котором возникли небеса»5. Это вечное движение действует по принципу сита, просеивающего через себя миры, согласно пифагорейской доктрине, описанной в «Тимее» Платона. После просеивания мир, который мы знаем, был создан с помощью вихря – более тяжелые элементы, земля и вода, остались в его центре, огонь расположился по окружности, а воздух занял пространство между ними. Земля – это не диск, но короткий цилиндр, «похожий на ствол колонны».

Жизнь зародилась в море, а современные виды животных развились в результате приспособления к окружающей среде. Анаксимандр сделал удачную попытку объяснить происхождение человека – «…он далее говорит, что человек произошел от животных другого вида, ибо, в то время как все животные очень быстро начинают кормить себя сами, человек нуждается в длительном периоде вскармливания, поэтому, если бы он с самого начала был таким, как сейчас, то просто не смог бы выжить». Однако Анаксимандр не объясняет – вечная проблема, с которой сталкиваются эволюционисты, – как человеку удалось выжить в переходный период.

Доктрина Анаксимандра знаменует собой шаг вперед по сравнению с той, что была у Фалеса. Он не выделяет один какой–либо элемент в качестве первичного, а выдвигает концепцию Неопределимого Бесконечного, из которого появилось все на свете. Более того, Анаксимандр делает попытку объяснить, каким образом из первоначала появился мир.

Анаксимен

Третьим философом Милетской школы был Анаксимен. Он был, вероятно, моложе Анаксимандра – по крайней мере, Теофраст называет Анаксимена его «учеником». Он написал книгу, от которой сохранился только маленький фрагмент. Согласно Диогену Лаэртскому, «он писал на простом, неиспорченном ионийском диалекте».

Доктрина Анаксимена на первый взгляд кажется шагом назад по сравнению с доктриной Анаксимандра, ибо Анаксимен, отказавшись от теории апейрона, следует по стопам Фалеса в поисках стихии, служащей основой всего. Однако для него это не вода, а воздух. На эту идею, должно быть, его натолкнуло явление дыхания, ибо человек живет, пока дышит, поэтому очень легко сделать вывод, что воздух – необходимый элемент жизни. Анаксимен проводит параллель между человеком и природой в целом: подобно тому как наша душа, будучи воздухом, владеет нами, так и дыхание и воздух окружают весь мир. Воздух, таким образом, это Urstoff (первичный элемент) мира, из которого появились все «вещи, которые существуют, существовали и будут существовать, все боги и божественные предметы, а другие вещи появляются из них»6.

Однако тут возникает проблема – как объяснить, каким образом все вещи появились из воздуха, и именно в решении этой проблемы и проявилась гениальность Анаксимена. Чтобы объяснить, каким образом из простого элемента возникают конкретные объекты, он ввел понятия конденсации и разрежения. Воздух сам по себе невидим, но становится видимым в результате этих процессов – при разрежении или расширении он превращается в огонь, а при сгущении – в ветер, облака, воду, землю и, в конечном счете, в камни. Понятия конденсации и разрежения дают еще одно объяснение, почему Анаксимен выбрал в качестве первичного элемента воздух. Он думал, что, разрежаясь, воздух нагревается и стремится стать огнем; а конденсируясь, он охлаждается и стремится превратиться во что–то твердое. Воздух, таким образом, находится посредине между окружающим мир огнем и холодной, влажной массой в центре; Анаксимен выбирает воздух как своего рода промежуточную инстанцию. Однако самым важным в его доктрине является попытка проследить, как количество переходит в качество – именно так в современной терминологии звучит его теория конденсации и разрежения. (Анаксимен замечал, что, когда мы дышим открытым ртом, воздух нагревается, а когда дышим через нос, с закрытым ртом – охлаждается, и этот пример из жизни есть доказательство его позиции.)

Подобно Фалесу, Анаксимен считал Землю плоской. Она плавает на воде как лист. По словам профессора Бернета, «ионийцы так и не смогли принять научный взгляд на Землю, даже Демокрит продолжал верить, что она плоская». Анаксимен предложил любопытное толкование радуги. Она возникает, когда солнечные лучи встречают на своем пути мощное облако, сквозь которое им не пройти.

Целлер отмечает, что это «шаг в научном объяснении далеко уходит от объяснения Гомера, который считал, что Ирис («радуга») – это живой посланник богов».

С падением Милета в 494 году до н. э. Милетская школа, должно быть, прекратила свое существование. Милетские доктрины в целом известны сейчас как философская система Анаксимена; вероятно, в глазах древних он был самым главным представителем школы. Вряд ли его признали таковым потому, что он был ее последним представителем, скорее тут сыграла роль его теория конденсации и разрежения, представлявшая собой попытку объяснить свойства конкретных объектов переходом количества в качество.

В целом мы должны еще раз повторить, что главная заслуга ионийцев заключается в том, что они поставили вопрос об исходном элементе всех вещей, а не в тех ответах, которые они на него давали. Мы должны также подчеркнуть, что все они считали материю вечной – идея о том, что этот мир был создан по чьей–то воле, не приходила им в голову. И для них этот мир – это единственный мир. Однако вряд ли было бы правильным считать ионийских философов догматичными материалистами. Различие между материей и духом в те времена еще не было установлено, а до тех пор, пока это не сделано, нельзя говорить о материалистах в том же смысле, в каком мы говорим о них сейчас. Они были «материалистами», потому что пытались объяснить происхождение всех вещей из какого–то вещественного элемента. Но они не были материалистами, которые намеренно отрицают различие между материей и духом, по той простой причине, что само это различие еще не было четко проведено, так что и отрицать было нечего.

Заметим напоследок, что ионийцы были «догматиками» в том смысле, что они не занимались «критикой проблем». Они считали, что можно познать вещи такими, каковы они есть: они были полны наивной веры в чудо и радости открытий.

Глава 3

Товарищество пифагорейцев

Очень важно понять, что пифагорейцы представляли собой не просто группу учеников Пифагора, более или менее независимых и изолированных друг от друга, а религиозное братство или союз, основанный Пифагором, уроженцем острова Самос, в городе Кротоне в Южной Италии во второй половине VI века до н. э. Сам Пифагор был ионийцем, и первые ученики его школы разговаривали на ионийском диалекте. Происхождение союза пифагорейцев и жизнь его основателя теряются во мраке веков. Ямблих в своем жизнеописании Пифагора называет его «вождем и отцом божественной философии», «богом, демоном (иными словами, высшим существом) или божественным человеком». Однако жизнеописания Пифагора, составленные Ямблихом, Порфирием и Диогеном Лаэртским, вряд ли можно считать достоверными, это скорее художественные произведения.

Создание собственной школы вряд ли было чем–то необыкновенным в греческом мире. Вполне вероятно, хотя и трудно доказать наверняка, что ранние милетские философы уже имели то, что мы называем «школой». Но школа Пифагора имела особенность, отличавшую ее от других, – она носила ярко выраженный аскетический и религиозный характер. В эпоху заката ионийской цивилизации наблюдалось религиозное возрождение, стремившееся дать людям истинно религиозные элементы, которых не имела ни олимпийская мифология, ни милетская космология. Так же как и в случае с Римской империей, в обществе, движущемся к закату, потерявшем свою былую энергию и свежесть, наблюдается, с одной стороны, склонность к скептицизму, а с другой – к «мистическим религиям». На закате богатой, пронизанной коммерческим духом ионийской цивилизации мы видим те же тенденции. Общество пифагорейцев олицетворяло собой дух религиозного возрождения, соединенный с ярко выраженным научным духом – именно благодаря этому сочетанию пифагорейцы и вошли в историю философии. Между орфизмом и пифагорейцами существует определенное сходство, хотя очень трудно точно определить, как они относились друг к другу. Вполне вероятно, что учение орфиков могло оказать определенное влияние на пифагорейцев. В орфизме мы обнаруживаем строгую организацию – члены секты жили сообществами, связанные между собой обрядом посвящения и верностью принятому образу жизни, а также доктриной переселения душ – доктриной, присутствовавшей и в учении пифагорейцев, – так что трудно поверить, чтобы орфические верования и практики не оказали никакого влияния на Пифагора, даже если сам Пифагор был теснее связан с Делосом, чем с фракийской дионисийской религией.

Существует мнение, что товарищества пифагорейцев были по своему характеру политическими сообществами, однако нельзя сказать, что пифагорейцы занимались исключительно политикой – разумеется, это было не так. Это верно, что Пифагор вынужден был покинуть Кротон и уехать в Метапонт, но это можно объяснить и другими причинами, а вовсе не политической деятельностью Пифагора на благо какой–либо конкретной партии. Впрочем, пифагорейцы временно добились политической власти в Кротоне и других городах Великой Греции, а Полибий рассказывает нам, что их «убежища» были сожжены, а сами они были подвергнуты гонениям – где–то в 440—430 годах до н. э., – хотя это вовсе не означает, что их общество было больше политическим, чем религиозным. Так, Кальвин управлял Женевой, но он был не только политиком. Профессор Стейс пишет: «Когда простому жителю Кротона запретили есть бобы и сказали, что он ни при каких обстоятельствах не должен есть свою собственную собаку, это переполнило чашу терпения» (хотя нет никаких доказательств того, что именно Пифагор запретил употреблять бобы и мясо в пищу. В отношении бобов Аристоксен утверждает как раз обратное. Бернет, который склонен считать, что запреты исходили действительно от пифагорейцев, тем не менее признает, что в отношении табу на бобы прав был Аристоксен). Через несколько лет общество пифагорейцев возродилось и продолжало свою деятельность в Италии, а именно в Таренте, где в первой половине VI века до н. э. правил Архит – ученик Филолая.

Что же касается религиозно–аскетических идей и практик пифагорейцев, то они основывались на идее чистоты и очищения, а также доктрине переселения душ, естественным образом приведшей к развитию культуры души. Пребывание в тишине, прослушивание музыки и изучение математики – все это рассматривалось как средства ухода за душой. Однако ряд практик носил чисто внешний характер. Если Пифагор и вправду запретил есть мясную пищу, это легко объяснялось тем, что он исповедовал доктрину переселения душ (или, по крайней мере, она имела к запрету некоторое отношение). Однако чисто внешние правила, соблюдавшиеся пифагорейцами, о которых рассказывает нам Диоген Лаэртский, при всем воображении не могут быть названы философскими доктринами. К таким правилам относятся: не ешь бобов, не ходи по главной улице, не наступай на обрезки своих ногтей, уничтожай след горшка на золе, не садись на мешок и т. д. Если бы доктрины пифагорейцев ограничивались только этим, то они могли бы вызвать интерес разве что у историков религии, но никак не у историков философии. Однако учение пифагорейцев никоим образом не ограничивалось этими внешними правилами поведения.

(Обсуждая вкратце теории пифагорейцев, мы не можем сказать, какие из них принадлежат самому Пифагору, а какие – более поздним философам его школы, к примеру Филолаю. И Аристотель в своей «Метафизике» говорит о пифагорейцах, а не о самом Пифагоре. Так что фраза «Пифагор утверждал… » вовсе не означает, что ту или иную мысль высказал сам основатель школы.)

В своем жизнеописании Пифагора Диоген Лаэртский рассказывает нам о поэме Ксенофана, в которой автор сообщает, как Пифагор, увидев человека, избивающего собаку, велел ему остановиться, поскольку в лае собаки он услышал голос своего друга. Правда это или нет, но эта история говорит о том, что Пифагор верил в переселение душ. Религиозное возрождение вдохнуло новую жизнь в старую идею о том, что душа обладает энергией и сохраняет ее после смерти. Эта идея противоречит концепции Гомера о бледных тенях, ушедших в мир иной. В доктрине переселения душ не учитывается или не считается связанной с душой рефлексия человеком собственной личности, самосознание. Говоря словами доктора Юлиуса Стенцеля: «…душа кочует от одного самосознания к другому, или, что, в сущности, одно и то же, от тела к телу; однако для греков всегда само собой разумелось, что тело принадлежит душе». Теория души как гармонии тела, предложенная Симмией и описанная в «Федоне» Платона, где он подвергает ее критике, никак не согласуется с идеей пифагорейцев о том, что душа является бессмертной и претерпевает ряд перевоплощений, поэтому вряд ли стоит приписывать взгляд на душу как на гармонию пифагорейцам (Макробий считал, что эту идею поддерживали Пифагор и Филолай). Хотя, как указывает доктор Прехтер, утверждение о том, что душа – это гармония тела или tout simple[5] гармония, может означать принцип порядка в жизни тела. А это вовсе не отвергает бессмертия души.

Сходство по нескольким важным пунктам между орфизмом и пифагорейством может быть объяснено влиянием первого на второе; однако очень трудно сказать, было ли оно прямым, а если так, то до какой степени. Орфизм был связан с культом Диониса, пришедшим в Грецию из Фракии или Скифии и чуждым по духу культу олимпийцев, хотя его жизнерадостный и экстатический характер находил отклик в душе греков. Однако орфизм с пифагорейством связывал отнюдь не жизнерадостный характер культа Диониса, а скорее тот факт, что орфиков, организованных в сообщества, учили, что душа после смерти переселяется в другое тело. Таким образом, для них душа, а не ее темница – тело, является самым важным органом человека; фактически душа – это и есть сам человек, а не его тень, как считал Гомер. Отсюда вытекает необходимость воспитания и очищения души, которое включает соблюдение таких правил, как отказ от мясной пищи. Орфизм был действительно больше религией, чем философией, хотя он и тяготел к пантеизму, как это видно из знаменитого изречения (Бог наверху, Бог в центре, все сотворено Богом), но в той мере, в какой ее можно считать философией, это был образ жизни, а не просто космологические размышления, и в этом смысле пифагорейцы являлись наследниками духа орфизма.

Обратимся теперь к сложному предмету пифагорейской математико–метафизической философии. Аристотель рассказывает в своей «Метафизике», что «пифагорейцы, как их называют, посвятили себя математике, они первые продвинули вперед эту науку и, будучи воспитаны на ней, думают, что ее принципам подчиняется все на свете…». Они были полны энтузиазма, как всякие ученые, стоящие у истоков той или иной науки, и их поразило, какую важную роль играет число в нашей жизни. Все вещи поддаются исчислению, и многие из них могут быть выражены математически. Так, отношение между двумя связанными вещами может быть выражено с помощью численной пропорции; порядок среди некоторого количества упорядоченных предметов может быть выражен математически и так далее. Но больше всего поразило пифагорейцев открытие, что музыкальные интервалы между струнами лиры также могут быть выражены численно! Можно сказать, что высота звука зависит от числа, иными словами, от длины струны, а интервалы между нотами могут быть выражены соотношениями чисел^1. И подобно тому как музыкальная гармония зависит от числа, так и гармония во Вселенной, по мнению пифагорейцев, тоже зависит от числа. Милетские космологи говорили о борьбе противоположностей во Вселенной; музыкальные исследования пифагорейцев могли легко подсказать им идею решения проблемы «борьбы» через концепцию числа. Аристотель говорит: «Поскольку они видели, что атрибуты и соотношения музыкального ряда выражаются через числа, то они пришли к выводу, что все вещи в природе можно смоделировать с помощью чисел, и числа, по их мнению, были первыми вещами во всей природе, а сама Вселенная представляет собой музыкальный ряд и число»2.

Анаксимандр выводил все из Беспредельного или Неопределенного, а Пифагор добавил сюда концепцию предела, который придает форму Беспредельному. Примером этого служит музыка (а также здоровье, где пределом служит «умеренность», которая приводит к гармонии, то есть к здоровью), в которой пропорции и гармония выражаются арифметически. Применяя этот вывод ко всему мирозданию, пифагорейцы говорили о космической гармонии. Впрочем, простое подчеркивание той важной роли, которую играют во Вселенной числа, их не удовлетворило, и они решили пойти дальше и заявили, что все вещи сами по себе – числа.

Ясно, что это очень смелое высказывание и понять его не так–то легко. Что же имели в виду пифагорейцы? Что, во–первых, они понимали под числом или что они думали о числах? Это очень важный вопрос, поскольку ответ на него объясняет первую причину, по которой пифагорейцы называли все вещи числами. Аристотель говорит нам, что пифагорейцы «элементами числа считали чет и нечет, из которых первые являются беспредельными, а вторые – предельными; единое состоит у них из того и другого, оно является и четным, и нечетным, число образуется из единого, а различные числа, как было сказано, – это вся Вселенная»3. К какому бы конкретному периоду развития пифагорейства ни относились слова Аристотеля и как бы ни интерпретировались его замечания о чете и нечете, ясно, что пифагорейцы рассматривали числа с пространственной точки зрения. 1 – это точка, 2 – линия, 3 – поверхность, 4 – тело. Значит, утверждение, что все вещи – это числа, означает, что «все тела состоят из точек или единиц пространства, которые, взятые вместе, составляют число». То, что пифагорейцы понимали числа именно в этом смысле, доказывает «тетрактос» (четверка), фигура, которую они считали священной.

С помощью этой фигуры хорошо видно, что десять – это сумма одного, двух, трех и четырех; иными словами, первых четырех целых чисел. Аристотель рассказывает нам, что Эврит вместо чисел использовал камешки и благодаря такому способу получал «квадратные» и «прямоугольные» числа^4. Если мы начнем с единицы и будем добавлять нечетные числа, располагая их в форме «гномона», то получим «квадратные» числа, а если мы начнем с двойки и будем добавлять четные числа, то получим «прямоугольные».

Такое использование чисел в виде фигур или связи числа с геометрией помогает понять, почему пифагорейцы рассматривали объекты как сами числа, а не просто как исчислимые предметы. Они перенесли свои математические концепции на порядок, которому подчиняется вещественная реальность. Так, путем наложения нескольких точек образуется линия, не просто в воображении математика, но и во внешней реальности; аналогичным образом поверхность образуется путем наложения нескольких линий, а тело – путем сочетания нескольких поверхностей. Точки, линии и поверхности, таким образом, являются реальными элементами, из которых состоят все тела в природе, и в этом смысле все тела следует рассматривать как числа. В самом деле, любое материальное тело служит выражением числа 4 (тетрактос), поскольку оно состоит, как четвертая стадия, из трех элементов (точек, линий, поверхностей). Но насколько отождествление предметов с числами может быть приписано привычке представлять числа в виде геометрических фигур и как далеко пифагорейские открытия в области музыки распространялись на весь мир, сказать исключительно трудно. Бернет считает, что первоначальное отождествление вещей с числами было основано на открытии, что все музыкальные звуки могут быть сведены к числам, а не на отождествлении чисел с геометрическими фигурами. Однако, если рассматривать объекты – как, очевидно, пифагорейцы их и рассматривали – как сумму определенного количества материальных точек и если в то же самое время рассматривать числа с геометрической точки зрения как суммы точек, очень легко представить себе, как был сделан следующий шаг, а именно отождествление объектов с числами^5.

Аристотель, в уже цитировавшемся выше изречении, говорит, что пифагорейцы утверждали, что элементами числа являются «чет и нечет, из которых первые являются беспредельными, а вторые – предельными». Откуда взялось утверждение о беспредельности и предельности чисел? Для пифагорейцев ограниченный космос или мир был окружен беспредельным или безбрежным космосом (воздухом), которым он «дышит». Таким образом, объекты ограниченного космоса не отделены наглухо от беспредельного, но содержат в себе примесь его. Пифагорейцы, рассматривая числа с геометрической точки зрения, считали, что они (будучи четными и нечетными) тоже являются продуктами предельного и беспредельного. С этой точки зрения тоже было очень легко перейти к отождествлению чисел с объектами; причем четные числа отождествлялись с беспредельными, а нечетные – с предельными. В качестве объяснения можно привести тот факт, что гномон нечетных чисел составляет фиксированную форму квадрата (предельная фигура), в то время как гномон четных чисел составляет постоянно изменяющуюся форму прямоугольника (беспредельная фигура).

Когда дело дошло до определения, какое число соответствует какому объекту, фантазия пифагорейцев разыгралась. Например, можно понять, почему справедливости соответствует число 4, но кто объяснит, почему польза – это 7, а живость – 6? 5 было провозглашено числом, олицетворяющим брак, поскольку 5 состоит из 3 – первого мужского числа – и 2 – первого женского числа. Тем не менее, несмотря на все эти причуды фантазии, пифагорейцы внесли очень большой вклад в развитие математики. Теорему Пифагора как геометрический факт применяли в своих вычислениях еще шумеры: однако пифагорейцы, как отмечает Прокл, вышли за границы простых арифметических и геометрических фактов и свели их в дедуктивную систему, хотя она, конечно, сначала была элементарной. В целом геометрия пифагорейцев, можно сказать, составляет основную часть книг Евклида I, II, IV, VI (и, возможно, III) с указанием, что пифагорейская теория пропорций неприменима в области несоразмерных величин. Теория, решившая эту проблему, была создана при Евдоксе в Академии.

Пифагорейцы считали, что Земля не только имеет форму шара^6, но и не является центром Вселенной. Земля и планеты вращаются – вместе с Солнцем – вокруг центрального огня или «очага Вселенной» (который отождествлялся с Единым). Мир вдыхает воздух из безграничной массы, окружающей его, и воздух – это Беспредельное. Здесь мы видим влияние Анаксимена. (Согласно Аристотелю, в книге «De Caelo» («О небе») пифагорейцы отвергали геоцентризм не потому, что он не объясняет некоторые явления, но по собственным, чисто произвольным причинам.)

Пифагорейцы представляют для нас интерес не только своими математическими и музыкальными исследованиями; не только потому, что их общество носило религиозный характер; не только потому, что они верили в переселение душ; не только своей математической метафизикой – по крайней мере, в той ее части, где она не занимается «материализацией» чисел^7, – но и потому, что они стремились порвать de facto с материализмом милетских космологов; а также потому, что они оказали большое влияние на Платона. На его взгляды, вне всякого сомнения, оказала воздействие пифагорейская концепция души и ее судьбы (возможно, что он позаимствовал у них доктрину триединого характера души). Пифагорейцы придавали большое значение душе и ее правильному воспитанию, эту идею очень ценил Платон и был верен ей всю жизнь. На Платона очень сильно повлияли также математические взгляды пифагорейцев, хотя очень трудно определить точно, в какой мере. Одним словом, мы не погрешим против истины, если скажем, что философские взгляды Платона сложились под сильным влиянием идей пифагорейцев.

Глава 4

Слово Гераклита

Гераклит был аристократом и жил в городе Эфесе. Если верить Диогену, в годы 69–й Олимпиады, иными словами, в 504—501 годах до н. э., его деятельность достигла наивысшего расцвета; однако точных дат его жизни никто не знает. Должность басилевса в его семье передавалась по наследству; однако Гераклит отказался от нее в пользу своего брата. Он был, по–видимому, меланхоликом, не любил и чуждался общества. Гераклит с презрением отзывался как о своих современниках, так и о великих людях прошлого. Вот что он говорил о жителях своего родного города: «Эфессцы сделали бы доброе дело, если бы удавились все до одного взрослые мужчины и оставили бы город безбородым юношам, ибо они изгнали Гермодора, лучшего среди них, заявив: «Мы не потерпим, чтобы среди нас жил человек, превосходящий нас во всем; если таковой найдется, пусть он живет на чужбине и с чужими людьми»1. И вновь заявляет: «В Приене жил Биа, сын Тевтама, который был поумнее других». Он говорил: «Среди людей большинство – плохие»2.

Свое мнение о Гомере Гераклит выразил в таких словах: «Гомера следовало бы исключить из числа поэтов и высечь, и Архилоха тоже». Аналогичным образом он отмечал: «Многознание не научает уму, иначе оно научило бы Гесиода и Пифагора, а также Ксенофана и Гекатея». Что касается Пифагора, тот «собрал научные творения других и, выбрав из них то, что ему было нужно, назвал своей мудростью то, что на самом деле было знанием многих вещей и самозванством»3.

Многие высказывания Гераклита лаконичны и язвительны, а иногда – остроумны. Например: «Врачи, которые режут, жгут, колют и пытают больных, требуют себе платы, которой они не заслуживают», «Бог называет человека своим ребенком, подобно тому как мы называем своих детей детьми», «Ослы предпочитают золоту солому», «Характер человека – это его судьба»4. Что касается отношения Гераклита к религии, то он не испытывал особого уважения к мистериям и даже заявлял, что «мистерии, разыгрываемые людьми, – нечестивые мистерии»5. Его отношение к Богу было пантеистическим, несмотря на то что он использовал язык религии.

Некоторые высказывания Гераклита довольно невразумительны, за что позже он получил прозвище Темный. По–видимому, он делал это специально; в его произведениях мы встречаем такие высказывания: «Природа любит прятаться», «Бог, чей оракул находится в Дельфах, никогда не выражает прямо, но и не скрывает того, что хочет сказать, он делает это знаками». А в своем послании человечеству он говорит: «Люди не смогут понять его, услышав его впервые, как если бы они вообще его не слышали»6. Бернет указывает, что Пиндар и Эсхил писали в том же пророческом стиле и приписывают это частично наблюдавшемуся тогда религиозному возрождению.

Гераклита многие знают по знаменитому высказыванию, которое ему приписывают, но которое, скорее всего, ему не принадлежит: «Все течет». Большинство людей только это и знают у Гераклита. Кстати, это высказывание не отражает сути его философской системы, хотя и представляет собой очень важный ее аспект. Разве не он высказал такую мысль: «Нельзя дважды ступить в одну и ту же реку, ибо воды ее непрерывно текут мимо тебя»? Более того, Платон отмечает, что «Гераклит где–то говорит, что все объекты преходящи и ничто не вечно; сравнивая жизнь с течением реки, он утверждает, что нельзя дважды ступить в один и тот же поток»7. А Аристотель пишет, что доктрину Гераклита выражают такие слова: «Все находится в движении, ничто не стоит на месте»8. В этом отношении мы можем сказать, что Гераклит – это Пиранделло античного мира, который кричит, что нет ничего постоянного, неизменного, который провозглашает нереальность реальности.

Было бы, однако, ошибкой утверждать, что Гераклит учил, что ничего не существует, ибо это противоречит всей его философии^9. Идея изменения вовсе не является ведущей идеей его системы. Гераклит придавал особое значение «Слову», то есть своему личному посланию человечеству, и он вряд ли считал бы себя вправе обратиться ко всему человечеству, если бы его послание содержало только утверждение, что все в мире постоянно изменяется. Эту истину хорошо понимали и другие ионийские философы, и Гераклит не сказал бы этим ничего нового. Нет, Гераклит сделал неповторимый вклад в философию, выдвинув концепцию единства в разнообразии, разнообразия в единстве. В философской системе Анаксимандра, как мы уже видели, противоположности теснят друг друга, а затем по очереди несут наказание за акт несправедливости. Анаксимандр рассматривает борьбу противоположностей как нарушение порядка, как то, чего не должно быть, как нечто, пятнающее чистоту Единого. Гераклит же не разделяет эту точку зрения. Для него конфликт противоположностей – это вовсе не трещина в целостности Единого, а необходимое условие его существования. Фактически Единое существует только благодаря противостоянию противоположностей: это противостояние необходимо для его целостности.

То, что реальность для Гераклита – это Единое, хорошо видно из его высказывания: «Мудрость заключается в том, чтобы прислушаться, но не ко мне, а к моему «Слову», и признать, что все объекты – это Единое»10. С другой стороны, идея о том, что борьба противоположностей – необходимое условие существования Единого, четко прослеживается в следующих высказываниях: «Мы должны знать, что война привычна всем, а борьба есть справедливость и что все объекты возникают и исчезают через борьбу»11, и Гомер был не прав, восклицая: «Пусть исчезнет борьба из жизни богов и людей!» Гомер не понимал, что он призывал к уничтожению Вселенной, ибо, если бы его призыв был услышан, мир бы перестал существовать. И снова Гераклит говорит о необходимости борьбы: «Люди не понимают, как согласуются между собой различия. Это уравновешивание противоположных напряжений, как у лука или лиры»12.

Итак, для Гераклита реальность – это Единое; но одновременно это и множество – и это не случайность, а необходимое условие его существования. Для Единого необходимо, чтобы оно было одновременно одним и многим; чтобы оно было Тождеством в Различии. Гегель приписывает Гераклиту открытие категории Становления; однако этот факт основан на том, что Гегель неправильно понял Гераклита и, кроме того, ошибочно считал, что Парменид создал свою систему раньше Гераклита. Парменид был современником Гераклита и критиком его системы, а это значит, что он создавал свои произведения позже^13. Философская система Гераклита гораздо более соответствует идее конкретно всеобщего, Единого во многом, Тождества в Различии.

Но что такое Единое во многом? Для Гераклита, как позже для стоиков, которые позаимствовали у него эту идею, основой всего на свете является огонь. С первого взгляда может показаться, что Гераклит, эксплуатируя ионическую идею, просто решил прослыть оригинальным. Поскольку Фалес утверждал, что в основе реальности лежит вода, а Анаксимен – воздух, Гераклит, просто для того, чтобы как–то отличаться от своих предшественников, остановил свой выбор на огне. Естественно, что желание найти другую первооснову мира в какой–то мере и присутствовало у Гераклита, но его выбор имел под собой более прочную базу. У него была вполне обоснованная причина остановиться на огне, причина, связанная с основной идеей его системы.

Чувственный опыт свидетельствует, что огонь живет благодаря питанию, потреблению и трансформации в себя разнородного вещества. Порождаясь множеством объектов, он превращает их всех в себя; без этой подпитки материалом он вскоре затухает и прекращает существовать. Само существование огня зависит от этой «борьбы» и «напряжения». Это конечно же чисто символическое выражение философского понятия, но оно очень хорошо его иллюстрирует, чего не скажешь о воде или воздухе. То, что Гераклит выбрал огонь как основу реальности, объясняется не простым капризом, не стремлением быть оригинальным, как–то выделиться среди других философов, а следствием его основной философской идеи. «Огонь, – говорит Гераклит, – это жажда и утоление жажды» – иными словами, это все объекты, существующие на свете, объекты, находящиеся в постоянном состоянии напряжения, борьбы, потребления, воспламенения и угасания^14. В процессе горения Гераклит выделяет два пути – восходящий и нисходящий. «Он видел в изменении восходящий и нисходящий пути и утверждал, что космос появился благодаря им. Когда огонь конденсируется, он превращается во влагу, а при сжатии становится водой; вода, застывая, превращается в землю, – этот процесс он называл нисходящим путем. И снова земля разжижается и порождает воду, а из нее выходит все остальное; ибо Гераклит считал, что почти все объекты и явления природы возникают из испарений с поверхности моря. Это – восходящий путь»15.

Но если согласиться, что все объекты – это огонь, что они постоянно изменяются, то, очевидно, следует дать объяснение стабильному состоянию. Гераклит предлагает понятие «мера». Весь мир – это «вечно живой огонь, мерами возгорающийся и мерами угасающий. Если огонь, возгораясь, берет что–то у объектов, трансформируя их в самого себя, то он и отдает столько же, сколько забрал»16. «Все обменивается на огонь, а огонь – на все, подобно тому как товары обмениваются на золото, а золото на товары»17. Таким образом, в то время как состояние различных видов материи изменяется, совокупное количество ее остается неизменным.

Преобладанием одних видов материи над другими Гераклит пытается объяснить не только относительную стабильность вещей, но и различные явления природы, например смену дня и ночи, лета и зимы. Мы узнаем от Диогена, что Гераклит объяснял преобладание одних элементов над другими «различиями в испарениях». Так, «светлые испарения, зажигающиеся от Солнечного Круга, порождают день; превалирование же противоположных испарений порождает ночь. Увеличение количества тепла, вызванное светлыми испарениями, приводит к наступлению лета; преобладание же влаги, порождаемой темными испарениями, вызывает приход зимы»18.

Во Вселенной существует, как мы уже убедились, постоянная борьба и в то же время относительное постоянство вещей, связанное с различными мерами огня, возгоранием и угасанием в более или менее одинаковых пропорциях. И именно благодаря этим мерам, равновесию между восходящим и нисходящим путями наблюдается то, что Гераклит назвал «скрытой настройкой Вселенной», которая, по его мнению, «лучше открытой»19. «Люди, – утверждал Гераклит в уже приводившемся нами фрагменте, – не понимают, как согласуются между собой различия. Это уравновешивание противоположных напряжений, как у лука или лиры»20. Единое существует в своих различиях, а различия суть то, что они есть, лишь будучи различными аспектами Единого. Ни эти аспекты, ни восходящий и нисходящий пути не могут исчезнуть, – если они исчезнут, Единое перестанет существовать. Эта неразделимость противоположностей, необходимый характер различных аспектов Единого нашли свое выражение в таких высказываниях: «Путь вверх и путь вниз совершенно одинаковы», «Умирая, души превращаются в воду, а вода, умирая, становится землей. Но земля рождает воду, а вода – душу»21. Конечно, это приводит к определенному релятивизму, как в утверждениях: «Добро и зло – одно и то же», «Море наполнено водой наичистейшей и наигрязнейшей. Для рыб, которые могут ее пить, она пригодна и полезна, зато для людей, которые пить ее не могут, она грязна и губительна», «Свиньи купаются в грязи, а домашние птицы – в пыли»22. Однако в Едином все напряжения уравновешены, все различия приведены в гармонию: «Для Бога все вещи справедливы, хороши и правильны, это люди считают, что одни вещи неправильные, а другие – правильные»23. Таков, конечно, неизбежный вывод пантеистической философии – все оправдано sub specie aeternitatis[6].

Гераклит говорит о Едином и как о Боге, и как о мудреце: «Мудрость только одна. Она и желает и не желает называться именем Зевса»24. Бог – это всеобщий Разум (Логос), всеобщий закон, он присущ всем вещам, объединяя их в единство и определяя постоянные изменения во Вселенной. Человеческий разум – это частичка всеобщего Разума, его концентрация в определенной точке. Поэтому человек должен выработать у себя разумный взгляд на вещи и жить разумом, понимая единство всех вещей и господство закона, который нельзя изменить; жить в согласии с необходимыми процессами Вселенной и не восставать против них, поскольку это есть выражение всеобъемлющего Логоса или Закона, которому все подчинено. Разум и сознание в человеке – элемент огня – имеют огромную ценность, ибо, когда чистый огонь покидает тело, оставшиеся в нем вода и земля уже ни на что не годятся. Эту идею Гераклит выразил в следующем высказывании: «Лучше выбросить труп, чем навоз»25. Человек в связи с этим должен всячески стремиться сохранить свою душу в сухости: «Сухое – самое мудрое и самое лучшее»26. Может быть, душе приятнее влага, однако, «если душа превращается в воду, она умирает»27. Душа должна стремиться к тому, чтобы подняться над частными мирами «спящих» и очутиться в общественном мире «бездействующих», иными словами, в общественном мире мысли и разума. Эта мысль конечно же суть «Слова» Гераклита. Существует, таким образом, один имманентный Закон и Разум во Вселенной, а человеческие законы – всего лишь его воплощение, причем воплощение несовершенное и весьма относительное. Так, подчеркивая наличие всеобщего закона и людского участия в Разуме, Гераклит помог проложить путь универсалистским идеям стоицизма.

Концепция универсального Разума, которому все подчиняется, появилась в системе стоиков, которые позаимствовали свою космологию у Гераклита. Но мы вовсе не собираемся утверждать, что Гераклит трактовал Единое, Огонь в качестве персонального Бога, точно так же как Фалес или Анаксимен не считали Воду или Воздух персональными Богами: Гераклит, как позже и стоики, был пантеистом. Тем не менее истина заключается в том, что концепция Бога как имманентного принципа, которому все подчинено, вместе с моральным принципом принятия событий как проявления божественного Закона, способна породить психологическую позицию, отличную от той, которая логически вытекает из теоретического отождествления Бога с космическим единством. Это расхождение между психологической позицией и строгими требованиями теории очень четко проявилось в школе стоиков, которые очень часто говорили на языке, предполагавшем скорее теистическую, чем пантеистическую концепцию Бога, логически вытекавшую из их космологической системы, – расхождение, которое особенно увеличилось у поздних стоиков из–за того, что они уделяли повышенное внимание этическим вопросам.

Учил ли Гераклит, что периодически случается вселенский пожар, сжигающий все на свете? Поскольку этих взглядов придерживались стоики, а они многое позаимствовали у Гераклита, то и идею периодического всеобщего возгорания тоже приписали Гераклиту; однако, как нам кажется, совершенно зря, и вот почему. Во–первых, Гераклит, как мы уже видели, настаивал на том, что борьба противоположностей – необходимое условие существования Единого. Если же все на свете периодически охватывает огонь, то он, логически рассуждая, должен в конце концов потухнуть. Во–вторых, разве не Гераклиту принадлежат высказывания, что «Солнце никогда не собьется с пути, а если это и произойдет, то эринии, служанки справедливости, тут же его отыщут»28, и «этот мир всегда был, есть и всегда будет вечно живым огнем, мерами возгорающимся и мерами затухающим»? В–третьих, Платон противопоставлял Гераклита Эмпедоклу на том основании, что у Гераклита Единое – это всегда многое, а у Эмпедокла Единое – есть многое и одно поочередно^29. Когда профессор Целлер говорит: «В этом заключается противоречие, которое ни Гераклит, ни, вероятно, Платон не заметили», то совершает непоправимую ошибку. Конечно же, если бы существовали доказательства того, что Гераклит действительно учил, что мир периодически сгорает, тогда мы на самом деле могли бы считать, что ни Гераклит, ни Платон не заметили существующего противоречия, но, поскольку доказательств этого нет, мы не можем утверждать, что Платон в этом вопросе допустил ошибку. Более того, мысль о том, что Гераклит верил в идею всеобщего сгорания, высказали впервые именно стоики, и даже у них самих не было единодушия по этому вопросу. Разве не говорит один из персонажей Плутарха: «Я видел, как стоики сумели отыскать идею сгорания мира даже в поэмах Гесиода, что же говорить тогда о творениях Гераклита и стихах Орфея»?

Что можно сказать о доктрине Единства в Различии? То, что существует множество, разнообразие, сомнению не подлежит. Но в то же самое время человеческий разум стремится постичь единство, систему, найти связи, соединяющие объекты и явления; и это стремление разума отражает реально существующее в мире единство – предметы и явления действительно взаимосвязаны. Каждый человек, с его бессмертной душой, связан со всем мирозданием. Жизнедеятельность его тела зависит, в полном смысле этого слова, от всей предыдущей истории мира и человечества: без материального мира было бы невозможным не только существование тела – ему нужны воздух, пища, вода, солнечный свет и т. д., – но и интеллекта, которому нужны ощущения, как стартовой точки познания. В своей культурной жизни человек зависит от людей и культуры, цивилизаций и исторического прошлого. Но хотя его поиски единства и оправданны, было бы неверным утверждать главенство единства в ущерб многообразию. Подлинное единство заключается в разнообразии, тождество – в различии, единство, скажем так, не в нищете, а в богатстве. Любой материальный объект – это единство в разнообразии (ибо он состоит из молекул, атомов, электронов и т. д.), любой живущий организм – даже сам Бог, как мы знаем благодаря Откровению, есть Единство в различных ипостасях. И в Христе наблюдается единство разнообразия – единство Личности в различии Природ. Видение райского блаженства – это согласие в различиях, иначе оно потеряло бы все свое богатство (не говоря, разумеется, о невозможности «простого» отождествления Бога с его творением).

Можно ли рассматривать сотворенную Вселенную как единство? Вселенная, разумеется, не является субстанцией: она охватывает множество субстанций. Но мы привыкли думать о ней как о едином целом, и если закон сохранения энергии справедлив – тогда в физическом смысле Вселенная едина. Значит, до определенной степени можно рассматривать ее как единство в разнообразии, но мы пойдем дальше и вместе с Гераклитом предположим, что для существования материальной Вселенной необходима борьба противоположностей и изменения.

1. Если рассматривать неорганическое вещество, то изменения – по крайней мере в смысле движения – необходимы и имеют место, если принять за истину современные теории состава материи, света и др.

2. Не вызывает также сомнений, что для конечной, материально обусловленной жизни такие изменения совершенно необходимы. Жизнь организмов поддерживается за счет дыхания, ассимиляции и других процессов, каждый из которых основан на изменениях, – отсюда вытекает и борьба противоположностей. Для сохранения жизни на планете организмы должны размножаться, здесь противоположностями являются рождение и смерть.

3. Может ли существовать материальная Вселенная без борьбы противоположностей, без каких–либо изменений? Во–первых, в такой Вселенной не было бы жизни, ибо жизнь организмов, как мы уже убедились, построена на изменениях. Но возможно ли существование материальной Вселенной – при отсутствии жизни в ней, – которая была бы полностью статичной, лишенной изменения и движения? Если рассматривать эту проблему с точки зрения закона сохранения энергии, то очень трудно представить себе, как такая полностью неподвижная материальная Вселенная могла бы существовать. Однако, если абстрагироваться от всех физических теорий, даже если бы такая Вселенная и была возможна с физической точки зрения, имело бы смысл ее существование? Мы не могли бы найти ни одной функции у такой Вселенной – без жизни, без развития, без изменений это было бы что–то вроде примитивного хаоса.

Таким образом, чисто материальная Вселенная немыслима не только a posteriori, но и a priori. Сама идея материальной Вселенной, в которой присутствует органическая жизнь, требует, чтобы в ней происходили изменения. Но изменения предполагают различие, с одной стороны, ибо во всех переменах присутствуют terminus a quo[7] и terminus ad quem[8], и стабильность – с другой, ибо должно быть то, что изменяется. Только тогда будет наблюдаться тождество в различии.

Итак, мы приходим к выводу, что Гераклит Эфесский был автором оригинальной философской идеи, хотя в своих взглядах он, как и его ионийские предшественники, придерживался чувственного символизма. Однако его идея Единого, объединяющего множество, очень сильно отличается от того, что исповедовал чувственный символизм. Гераклит не сумел подняться до концепции мысли–субстанции (субстанциальности мысли), как это сделал Аристотель; он не уделял достаточного внимания элементу стабильности во Вселенной, как это пытался сделать Аристотель, но, как сказал Гегель, «если считать, что судьба справедлива, поскольку всегда сохраняет для потомства только самое лучшее, то можно сказать, что то, что осталось нам от Гераклита, достойно быть сохраненным»30.

Глава 5

Единое Парменида и Мелисса

Считается, что Элейскую школу основал Ксенофан. Однако нет никаких свидетельств того, что он посещал город Элею в Южной Италии, поэтому его можно считать всего лишь идейным вдохновителем школы. Нетрудно понять, почему философы этой школы приняли его себе в покровители, ибо они разделяли его идею неподвижного Единого. Об этом говорят приписываемые Ксенофану высказывания. Он нападает на божества греков, созданные по образу и подобию человека: «Если бы быки, лошади или львы имели руки и могли бы ими рисовать и создавать, подобно людям, произведения искусства, лошади изображали бы своих богов похожими на лошадей, а быки – в образе быков, и тела богов были бы похожи на тела лошадей и быков»1. На место такого рода богов Ксенофан ставит «Единого Бога, величайшего среди богов и людей, ни телом, ни мыслью не подобного простым смертным». Этот Бог «пребывает всегда в том же самом, совершенно недвижимый, ибо ему не подобает перемещаться с места на место»2. Аристотель рассказывает нам в своей «Метафизике», что Ксенофан, «говоря о мире в целом, утверждал, что Единое есть Бог»3. Однако более вероятно, что он был монистом, а не монотеистом, и такое толкование его «теологии» лучше согласуется с отношением элеатов к нему, чем теистическое толкование. Для нас по–настоящему монотеистическая теология – привычная вещь, однако в Древней Греции она была бы чем–то из ряда вон выходящим.

Но что бы мы ни думали по поводу Ксенофана, настоящим основателем Элейской школы и с философской, и с исторической точек зрения был, вне всякого сомнения, Парменид, житель Элеи. Парменид родился, по–видимому, в самом конце VI века до н. э., поскольку где–то в 451—449 годах до н. э., будучи 65–летним, он имел беседы с молодым Сократом в Афинах. Говорят, что он создавал законы для своего родного города Элеи, а Пифагор сохранил утверждение Сотиона о том, что Парменид начинал как пифагореец, но позже отошел от них и создал свою философскую систему^4.

Главное философское произведение Парменида написано стихами; большая часть фрагментов, дошедших до нас, сохранилась в комментариях Симплиция. Вкратце его доктрину можно изложить так: Бытие, Единое действительно существует, а Становление, изменение – иллюзорно. Ибо то, что появляется на свет, возникает либо из бытия, либо из не–бытия. Если оно возникает из первого, значит, оно уже существовало, а если из последнего – значит, это ничто, ибо из ничего ничего и не возникает. Следовательно, Становление – это иллюзия. Бытие просто есть, и Бытие – это Единое, поскольку множественность – тоже иллюзия. Подобная теория не относится к тому разряду идей, которые могли бы возникнуть в мозгу человека с улицы, поэтому нет ничего удивительного в том, что Парменид настаивал на коренном отличии между путем Истины и путем Веры или Мнения. Вполне вероятно, что путь Мнения, описанный во второй части поэмы, характеризует космологию пифагорейцев. А поскольку пифагорейская философия вряд ли могла возникнуть в мозгу человека, познающего мир исключительно с помощью органов чувств, то не следует думать, что Парменид, установивший разницу между двумя путями, смог подняться до той высоты обобщения, на которую оказался способен Платон, объяснивший различия между Знанием и Мнением, Мыслью и Чувством. Это скорее отказ от данной конкретной философской системы в пользу другой. Тем не менее верно, что Парменид отверг философию пифагорейцев, – более того, он отвергает всякую философию, которая придерживается одинаковой с ней точки зрения, – потому что она признавала изменение и движение. Изменение и движение – это явления, познаваемые чувствами, поэтому, отвергая эти явления, Парменид отвергает путь чувственного опыта. В связи с этим не будет ошибкой сказать, что Парменид ввел в философию строгое различие между Разумом и Чувством, Истиной и ее Внешним проявлением. Разумеется, верно, что даже Фалес, в определенной мере, признавал существование этого различия, ибо его утверждение «все есть Вода», нельзя получить с помощью непосредственного чувственного восприятия – это может сделать только разум, проникающий за пелену явлений. Главная «истина» Гераклита – это опять–таки истина разума, который способен подняться над мнением обыкновенных людей, всецело доверяющих чувственному восприятию. Правда также, что Гераклит утверждал, что это различие достаточно очевидно, – разве не он призывал отличать простой здравый смысл от своего «Слова»? И тем не менее именно Парменид первым занялся изучением этого различия, и если мы рассмотрим выводы, к которым он пришел, то легко поймем, почему он это сделал. В философии Платона это различие приобрело первостепенное значение, как этому и следует быть во всех формах идеализма.

Но хотя Парменид и сформулировал принцип различия, ставший фундаментальным принципом идеализма, следует воздержаться от искушения считать его самого идеалистом. Как мы еще увидим, существует достаточно причин предполагать, что в глазах Парменида Единое – материально и доступно чувственному восприятию, и превращать его в объективного идеалиста вроде тех, что существовали в XIX веке, совершенно неправильно; из отрицания изменения вовсе не следует, что Единое – это Идея. Нам могут предложить последовать за ходом его мысли, но даже в этом случае у нас не будет никакого основания утверждать, что Парменид считал Единое Мыслью. Если бы Парменид представлял Единое как самодостаточную Мысль, Платон и Аристотель не смогли бы этого не заметить, а Сократ не считал бы первым трезвомыслящим философом Анаксагора с его понятием Нуса (Nous). Истина заключается в том, что, хотя Парменид и установил различие между Разумом и Чувством, он создал не идеалистическую систему, а систему монистического материализма, в которой изменение и движение отвергаются как иллюзорные. Реальность можно постичь только Разумом, но Реальность эта материальна. Это не идеализм, это материализм.

Обратимся теперь к доктрине Парменида о природе мира. Его первое главное утверждение – «Это есть». «Это», то есть реальность, Бытие, какова бы ни была его природа, существует и не может не быть. «Это» есть, и невозможно, чтобы его не было. О Бытии можно говорить и о нем можно думать. Но только то, о чем я могу говорить и думать, может «быть», «ибо предмет мысли и сам предмет – это одно и то же». Но если «Это» может существовать, значит, оно существует. Почему? Потому что, если это может существовать, а его нет в наличии, значит, оно ничто. А ничто не может быть объектом обсуждения или мысли, ибо говорить ни о чем – это значит молчать и думать ни о чем – это значит вообще не думать. Кроме того, если бы это просто могло бы быть, тогда, как это ни парадоксально, оно никогда бы не появилось на свет, ибо должно было возникнуть из ничего, а из ничего ничего не появляется. Таким образом, Бытие, Реальность, «Это» не возникло, побывав сначала возможным (то есть ничто), а затем став существующим: оно существовало всегда – точнее, «Это есть».

Почему мы говорим «точнее, Это есть»? Вот почему: если что–то возникает, оно должно появиться либо из бытия, либо из не–бытия. Если оно появляется из бытия, тогда никакого появления, никакого возникновения на самом деле нет – ибо оно уже существует. Если же оно появляется из не–бытия, тогда не–бытие должно уже быть чем–то, чтобы из него могло что–то возникнуть. Но такого не может быть, поскольку не–бытие – это ничто. Таким образом, Бытие, «Это», не возникает ни из бытия, ни из не–бытия: оно никогда не возникает, оно просто существует. А поскольку этот вывод приложим ко всему сущему, то ничто никогда не появляется. Ибо если что–нибудь появляется на свет, пусть даже самый пустяк, сразу же возникает вопрос: откуда оно появилось – из бытия или небытия? Если из первого – тогда оно уже существовало; если из последнего, то мы впадаем в противоречие, поскольку не–бытие – это ничто и не может быть источником бытия. Отсюда вывод – изменение, становление и движение – невозможны. Соответственно, «Это есть». «Путь у нас один – мы можем говорить только о том, что «Это есть». На этом пути существует много примет, подтверждающих, что «Это» никто не создавал и оно не подвержено разрушению, ибо оно завершено, недвижимо и не имеет конца».

Почему Парменид утверждает, что «Это» совершенно, иными словами, является единой (и единственной) Реальностью, к которой нельзя ничего добавить? Потому что, если Реальность не едина, а разделена, то ее разделило что–то другое, а не она сама. Но Бытие не может быть разделено чем–то другим, а не им самим, поскольку вне бытия ничего нет. Нельзя также ничего к нему добавить, поскольку то, что добавляется, – уже само по себе бытие. Аналогичным образом, оно неподвижно и постоянно, поскольку все движение и изменение, то есть формы становления, исключены.

Какова же, по мнению Парменида, природа «Этого», или Бытия ? То, что Парменид считает Бытие материальным, ясно из его утверждения, что Бытие, или Единое, конечно. Бесконечное для него должно было бы означать нечто неопределенное и неопределимое, а Бытие, как Реальное, не может быть неопределенным и неопределимым; оно не может изменяться, не может расширяться в пустом пространстве: оно должно быть определенным, определимым и завершенным. Оно бесконечно во времени, ибо не имеет ни начала, ни конца, но конечно в пространстве. Более того, оно одинаково реально во всех направлениях и потому имеет форму шара, «одинаково уравновешено по всем направлениям от центра, ибо его не может быть больше в одном месте и меньше – в другом»5. Возникает вопрос: мог ли Парменид считать Реальность шарообразной, если бы не думал, что она материальна? В этом смысле Бернет прав, утверждая, что «Парменида нельзя считать «отцом идеализма», как это делают некоторые; наоборот, весь материализм основывается на его взгляде на реальность». Профессор Стейс вынужден был признать, что «Парменид, Мелисс и элеаты в целом считали, что Бытие в определенном смысле материально»; но, несмотря на это, он никак не хочет расстаться с мыслью, что Парменид был идеалистом, поскольку придерживался «основного тезиса идеализма», гласившего, «что абсолютная реальность, проявлением которой является наш мир, состоит из мыслей и понятий». То, что Бытие, согласно Пармениду, можно понять только с помощью Разума, истинная правда, но и реальность Фалеса или Анаксимена можно понять только с помощью мысли, с помощью понятий. Но разве между утверждениями «понять с помощью мысли» и «являться мыслью» можно поставить знак равенства?

Итак, следует признать историческим фактом, что Парменид был материалистом, и никем другим. Однако это утверждение не устраняет непримиримых противоречий, присущих философской системе Парменида, на что указывает профессор Стейс. Несмотря на материализм, идеи Парменида содержали зерна идеализма или, по крайней мере, могли служить отправной точкой для идеализма. С одной стороны, Парменид утверждает, что Бытие не подвержено переменам, и поскольку он считает его материальным, то это означает, что материя не уничтожается. Этот принцип приняли Эмпедокл и Демокрит и использовали его в своей атомистической доктрине. Но в то время как Парменид вынужден был признать изменение и становление иллюзией, придерживаясь противоположной Гераклиту точки зрения, Демокрит не смог отрицать того очевидного факта, что изменения в мире существуют. Этот факт требовал объяснения, а не простого отрицания. Поэтому Демокрит, принимая тезис Парменида о том, что Бытие не может ни возникнуть, ни исчезнуть – иными словами, материя не уничтожается, – интерпретировал изменение как соединение и разделение неразрушаемых частичек материи. С другой стороны, историческим фактом является то, что Платон позаимствовал у Парменида идею о неизменности Бытия и идентифицировал пребывающее бытие с существующей объективной идеей. В этом смысле, конечно, Парменид заслужил прозвище «отца идеализма» – благодаря тому что первый великий идеалист принял основное положение Парменида и интерпретировал его с идеалистической точки зрения. Более того, Платон широко использовал идею Парменида о различии между миром разума и миром чувственности или внешнего опыта. Но если в этом смысле Парменида справедливо называют «отцом идеализма», поскольку он оказал несомненное влияние на Платона, то не следует, однако, забывать, что сам Парменид придерживался материалистической доктрины, и таких материалистов, как Демокрит, можно по праву назвать его законными детьми.

Гераклит, в своей теории панта реи, делал упор на Становление. Как мы уже видели, он не считал, что в Бытии отсутствует Становление, утверждая, что процесс становления существует, но того, что становится, нет. Он верил в существование Единого – Огня, но утверждал, что для него необходимы и изменение, становление и напряжение. Парменид, со своей стороны, исключил Становление из Бытия, заявив, что изменение и движение – иллюзия. Наш чувственный опыт говорит, что изменение существует, но истину следует искать не в чувствах, а в разуме и мысли. Таким образом, мы имеем две тенденции, воплощенные в системах этих двух философов, – тенденцию акцентировать Становление и тенденцию акцентировать Бытие. Платон попытался их синтезировать, взяв из обеих то, что истинно в обеих. Он принял идею Парменида о различии между мыслью и чувством и заявил, что чувственные объекты, то есть объекты чувственного восприятия, не есть объекты истинного знания, ибо они не обладают необходимой устойчивостью, будучи подвержены изменению, как утверждал Гераклит. Объекты истинного знания устойчивы и вечны, как Бытие Парменида, но они не материальны, как Бытие Парменида. Наоборот, они представляют собой идеальные, нематериальные Формы, соподчиненные по иерархическому принципу и достигающие высшего выражения в форме Блага.

Этот синтез был продолжен Аристотелем. Бытие, в смысле предельной нематериальной Реальности или Бога, – это неизменная Мысль–субстанция (что касается материальных вещей, то Аристотель согласен с Гераклитом, что они подвержены изменению, и отвергает позицию Парменида; но Аристотель лучше, чем Гераклит, объясняет относительную стабильность вещей, сделав Формы или Идеи Платона конкретными, формальными принципами, которым подчинены все объекты этого мира. Более того, Аристотель решил дилемму Парменида, введя понятие потенциальности. Он указывает, что утверждение о том, что объект является X, но потенциально может стать Y, не содержит никакого противоречия. Сейчас это X, но в будущем станет Y благодаря своим потенциальным возможностям, которые, хотя еще и не проявились, но, тем не менее, существуют. Бытие, таким образом, возникает не из не–бытия, и не из бытия в состоянии actu[9], но из бытия в состоянии potentia[10]. О второй части поэмы Парменида, носящей название «Путь веры», говорить нет смысла, зато необходимо сказать несколько слов о Мелиссе, дополнившем идеи своего учителя, Парменида. Парменид утверждал, что Бытие, Единое имеет пространственные границы, однако Мелисс, самосский ученик Парменида, думал по–другому. Если Бытие конечно, тогда за его пределами должно находиться ничто; Бытие ограничено этим ничто. Но если Бытие ограничено этим ничто, то фактически оно ничем не ограничено – значит, оно бесконечно. Бытие не может быть окружено пустотой, ибо пустота – это ничто. А ничто не может существовать.

Аристотель пишет, что Мелисс представлял себе Единое как материальное. В то же время Симплиций цитирует фрагмент, доказывающий, что Мелисс рассматривал Единое не как телесное, а как бестелесное. «Если бы оно существовало, оно должно бы быть единым, но если оно едино, то оно не может иметь тела, ибо если бы у него было тело, оно имело бы различные части и не было бы единым»6. Из этого объяснения видно, что Мелисс рассматривает гипотетический случай. Бернет, вслед за Целлером, подчеркивает, что этот фрагмент очень похож на аргумент Зенона, в котором тот утверждает, что если бы исходные единицы пифагорейцев существовали, то каждая из них должна была бы иметь части и уже не была бы единой. Поэтому мы можем предположить, что Мелисс в этом фрагменте тоже говорит о доктрине пифагорейцев, пытаясь доказать, что исходных единиц не существует, а вовсе не о Едином Парменида.

Глава 6

Диалектика Зенона

Зенон известен как автор остроумных головоломок, с помощью которых он пытался доказать невозможность движения, таких, как, например, задача об Ахилле и черепахе. Кое у кого может сложиться впечатление, что Зенона интересовали одни головоломки, что ему нравилось изощрять свой ум для того, чтобы посрамить тех, кто был глупее его. На самом же деле Зенон вовсе не собирался щеголять своим умом перед глупцами – хотя он был, несомненно, очень умным; он ставил перед собой гораздо более серьезную цель. Поэтому для того чтобы лучше понять мотивы Зенона и оценить по достоинству его головоломки, необходимо четко представлять себе эту цель, иначе мы рискуем неверно истолковать его позицию и задачу, которую он перед собой поставил.

Зенон из Элеи, родившийся около 489 года до н. э., был учеником Парменида, и все его высказывания надо рассматривать исходя именно из этого факта. Его рассуждения не просто забавы ума, а аргументы в защиту позиции Учителя. Парменид отрицал множественность и заявлял, что изменение и движение – это иллюзия. Но поскольку очевидные данные нашего чувственного опыта дают нам множество примеров изменения и движения, то столь смелое заявление Парменида вызвало целый град насмешек. Зенон, убежденный в правоте учителя, попытался доказать ее или по крайней мере продемонстрировать, что его идеи вовсе не такие странные, какими кажутся на первый взгляд. Он решил показать, что, признавая существование множественности, о которой говорили пифагорейцы, философ сталкивается с неразрешимыми трудностями и что изменение и движение невозможны даже с позиции плюралистической гипотезы. Таким образом, аргументы Зенона сводились к тому, чтобы привести доводы пифагорейцев – оппонентов Парменида – к абсурду. Эту мысль высказал Платон в своем диалоге «Парменид», там, где он говорит о задаче, которую ставил перед собой Зенон, восстанавливая свою (утерянную) книгу. «Истина заключается в том, что это написано для защиты идей Парменида от тех, кто на них нападал, а также для того, чтобы показать, к каким нелепым и противоречивым результатам приводят выводы [оппонентов Парменида], если им следовать. Моя книга – это ответ тем, кто верит в множественное, она опровергает их аргументы, показывая, что гипотеза о существовании множественного, если ее изучить до мельчайших деталей, приводит к еще более нелепым результатам, чем гипотеза о существовании Единого»1. А Прокл сообщает нам, что «Зенон привел сорок аргументов в подтверждение идеи о том, что бытие – это Единое, думая, что сделает доброе дело, выступив на защиту своего учителя»2.

Доводы против идеи множественности

1. Давайте предположим вместе с пифагорейцами, что Реальность состоит из отдельных частей. Эти части могут быть либо измеримыми, либо неизмеримыми. Если допустить первое, тогда линию, к примеру, как объект, состоящий из измеримых частиц, можно будет делить до бесконечности, ибо, сколько бы мы ни делили, все равно останутся измеримые части, которые тоже можно будет делить, и т. д. Но в этом случае мы можем утверждать, что линия состоит из бесконечного числа частей, обладающих размером. Тогда эта линия должна быть бесконечно большой, ибо она состоит из бесконечного числа тел. Отсюда все в мире должно быть бесконечно большим, и a fortiori[11] мир сам по себе должен быть бесконечно большим. Предположим, с другой стороны, что части не имеют размера. В этом случае вся Вселенная будет бесконечно малой, ибо, сколько бы мы ни добавляли частей, если они не имеют размеров, то и сумма их не будет иметь размеров. Но если Вселенная не имеет размера, значит, она бесконечно мала и все в ней будет бесконечно малым.

Пифагорейцы, таким образом, стоят перед дилеммой. Либо все во Вселенной бесконечно велико, либо бесконечно мало. Вывод, к которому хочет подвести нас Зенон, заключается в том, что предположение, которое породило подобную дилемму, а именно что Вселенная и все в ней состоит из частей, – абсурдно. Если пифагорейцы думают, что гипотеза Единого абсурдна и ведет к нелепым выводам, то Зенон показывает, что противоположная гипотеза, гипотеза множества, приводит к столь же нелепым выводам.

2. Если существует множество, тогда мы должны суметь его подсчитать. По крайней мере, количество объектов должно быть исчислимо, ибо, если оно неисчислимо, как оно может существовать? С другой стороны, объекты могут быть и неисчислимыми, но число их должно быть бесконечно. Почему? Потому что между любыми двумя частями всегда будут другие части, подобно тому как линия может делиться до бесконечности. Однако утверждать, что множество конечно и одновременно бесконечно, – это полный абсурд.

3. Слышим ли мы шум, когда падает мешок с зерном? Конечно. А когда падает одно зернышко или тысячная его часть? Мы ничего не слышим. Но мешок наполнен зернами или их кусочками. Тогда, если части падают бесшумно, как может целое при падении издавать шум, если оно состоит из частей?3

Доводы против пифагорейской доктрины пространства

Парменид отрицал существование пустоты или пространства, и Зенон попытался подкрепить позицию учителя, доведя аргументы противоположной стороны до абсурда. Предположим на мгновение, что существует пространство, в котором находятся различные объекты. Если это пустота, ничто, то в нем не может быть никаких объектов. Если же это что–то материальное, то оно само должно располагаться в пространстве, а это пространство – в другом, и так до бесконечности. Но это же абсурд. Таким образом, объекты не находятся ни в пространстве, ни в пустоте, и Парменид был прав, отрицая существование пустоты.

Доводы относительно движения

К самым известным относятся апории Зенона, касающиеся движения. Следует помнить, что Зенон пытается доказать нам следующее: движение, существование которого отрицал Парменид, одинаково невозможно и с точки зрения пифагорейской теории множественного.

1. Предположим, вы хотите пересечь стадион или беговую дорожку. Чтобы сделать это, вам надо будет пройти бесконечное число точек – согласно гипотезе пифагорейцев. Более того, если вы вообще хотите достичь противоположного конца стадиона, вам нужно будет сделать это за конечный отрезок времени. Но как вы сможете пройти бесконечное число точек, иными словами, преодолеть бесконечную дистанцию за конечный отрезок времени? Приходится сделать вывод, что вы не сможете пересечь стадион. Более того, напрашивается вывод, что никакой объект не может преодолеть никакое расстояние (ибо он сталкивается с аналогичной проблемой) и что, следовательно, никакое движение невозможно^4.

2. Предположим, что Ахилл и черепаха состязаются в беге. Поскольку Ахилл спортсмен, он пускает черепаху вперед. К тому времени, когда он достигает того места, с которого стартовала черепаха, та уже передвинулась в другую точку, а когда Ахилл достигает этой точки, она уже продвинулась еще немного вперед, пусть даже на очень небольшое расстояние. Таким образом, Ахилл всегда приближается к черепахе, но никогда не настигает ее, – и он никогда не сможет ее догнать, если предположить, что линия состоит из бесконечного числа точек, ибо в этом случае Ахиллу придется пробежать бесконечное расстояние. Если принять гипотезу пифагорейцев, Ахилл никогда не догонит черепаху; и, хотя они признают существование движения, их собственная доктрина демонстрирует его невозможность. Ибо из нее следует вывод, что медлительный столь же быстр, что и быстроходный^5.

3. Представим себе летящую стрелу. По теории пифагорейцев, стрела должна занимать определенное положение в пространстве. Но занимать определенное положение в пространстве означает оставаться в покое. Отсюда, летящая стрела стоит на месте, а это абсурд.

4. Четвертый довод Зенона, о котором нам сообщает Аристотель, по словам сэра Дэвида Росса, «очень трудно понять, частично из–за того, что Аристотель неясно его излагает, и частично из–за того, что написанное можно трактовать по–разному». Представим себе три группы спортсменов, находящихся на стадионе или на беговой дорожке. Одна группа неподвижна, две другие движутся навстречу друг другу с равной скоростью.

Рис. 1

Чтобы занять это положение, первые спортсмены группы В пробежали мимо четырех спортсменов из группы А, в то время как первые спортсмены группы С прошли мимо всех спортсменов группы В. Если требуется одна единица времени, чтобы пройти одну единицу длины, тогда, чтобы достичь положения на рис. 2, первым спортсменам из группы В потребуется времени ровно вполовину меньше, чем первым спортсменам из группы С. С другой стороны, первые спортсмены из группы В прошли мимо всех спортсменов из группы С, так же как и первые спортсмены из этой группы миновали всех спортсменов из группы В. Значит, они должны были сделать это за одинаковый отрезок времени. Мы пришли к абсурдному заключению, что целый отрезок времени равен своей половине.

Рис. 2

Как же следует толковать эти аргументы Зенона? Не следует думать, что это просто софистика или интеллектуальные трюки, основанные на ошибочном предположении, что линия состоит из точек, а время – из отдельных мгновений. Возможно, головоломки можно решить, показав, что линия и время непрерывны, а не дискретны, однако Зенон вовсе не считал их непрерывными. Наоборот, он стремился доказать абсурдность выводов, которые следуют из предположения, что линия и время – дискретны. Зенон, как ученик Парменида, верил, что движение – это иллюзия, что оно невозможно. Цель его аргументов заключалась в том, чтобы доказать, что даже с точки зрения гипотезы множественности движение также невозможно и что предположение о его возможности ведет к противоречивым и абсурдным выводам. Позиция Зенона заключалась в следующем: «Реальность – это заполненность, сплошная масса, и движение в ней невозможно. Наши оппоненты признают существование движения и пытаются объяснить его с точки зрения гипотез множественного. Я намерен показать, что эти гипотезы никак не объясняют движения, но приводят к абсурду». Таким образом, Зенон считает теории своих оппонентов абсурдными, и реальный результат его диалектики заключался не столько в утверждении монизма Парменида (который полон неразрешимых противоречий), сколько в демонстрации необходимости принятия концепции непрерывного количества.

Таким образом, элеаты отвергали многообразие и движение. Есть только один принцип – Бытие, которое материально и неподвижно. Конечно же они не отрицали, что мы воспринимаем движение и многообразие, но заявляли, что то, что мы чувствуем, есть чистая видимость. Истинное бытие постигается не чувствами, а мыслью, а мышление говорит нам, что не может быть ни многообразия, ни движения, ни изменения.

Таким образом, элеаты, как и ранние греческие философы, пытались найти единый принцип мира. Однако мир, каким он предстает перед нами, – это мир многообразия. Вопрос поэтому заключается в том, как согласовать единый принцип с множественностью и изменениями, происходящими в мире, иными словами, решить проблему Единого и Многого. Гераклит пытался решить ее, отдав должное обоим элементам через доктрину Единства в Разнообразии, Тождества в Различии. Пифагорейцы превозносили множественность в ущерб Единому – существует много примеров единого; элеаты же, наоборот, превозносили Единое в ущерб многообразию. Но если вы признаете существование многообразия, о чем нам говорит чувственное восприятие, тогда вы должны признавать и существование изменений; но если вы признаете, что одна вещь, изменяясь, превращается в другую, тогда вам не избежать вопроса: что является общим элементом во всех изменяющихся вещах? Если, с другой стороны, вы придерживаетесь доктрины Единого, вы должны – если, конечно, не разделяете односторонний взгляд элеатов, который заводит в тупик, – выводить множественное из Единого или, по крайней мере, показать, как разнообразие, которое мы наблюдаем в мире, согласуется с понятием Единого. Иными словами, мы должны в равной мере учитывать оба фактора – Единое и Многое, Стабильность и Изменение. Односторонний взгляд Парменида на эту проблему совершенно неприемлем, как и односторонний взгляд пифагорейцев. Однако философская система Гераклита также имеет свои изъяны. Помимо того что она не могла дать вразумительного объяснения стабильности, она была связана с материалистическим монизмом. В результате Гераклит был вынужден прийти к заключению, что высочайшее и истинное Бытие – нематериально. Поэтому нет ничего страшного, что в греческой философии появились, как их называл Целлер, «компромиссные системы», пытающиеся свести вместе идеи предшественников.

Замечания по поводу пантеизма в досократовой философии

1. Если пантеист – это человек, имеющий субъективное отношение ко Вселенной, которую он позже отождествит с Богом, тогда досократовых философов вряд ли можно назвать пантеистами. Гераклит называл Единое Зевсом, но он не относился к огню как к божеству.

2. Если пантеист – это человек, который, отрицая принцип трансцендентального во Вселенной, отождествляет ее в конечном счете с Идеей (в противовес материалистам, которые отождествляют ее с материей), тогда досократовы философы опять–таки не заслуживают звания пантеистов, ибо они говорят о Едином как о материальном (хотя следует признать, что в то время еще не было установлено различие между духом и материей и они не могли отвергать его, как современные материалисты–монисты).

3. В любом случае Единое, или Вселенная, не может быть отождествлено с греческими богами. Шеллинг отмечал, что в поэмах Гомера нет ничего сверхъестественного, ибо Гомеровы боги – это часть природы. Это наблюдение имеет самое непосредственное отношение к теме нашего разговора. Греческий бог имел человеческий облик, и власть его была ограничена, его никак нельзя было отождествить с Единым, да никому бы это и в голову не пришло. Имя бога, например Зевса, могло быть присвоено Единому, но Единое никак нельзя было отождествить с «реальным Зевсом» из легенд и мифов. Отсюда вывод, что Единое – это единственный «бог», который существует, а олимпийские боги – это очеловеченные персонажи басен; но даже тогда вызывает сомнение, чтобы философы обожествляли Единое. Стоиков – вот кого можно с полным правом назвать пантеистами, что же касается досократовых философов, предпочтительнее называть их монистами, а не пантеистами.

Глава 7

Эмпедокл из Акрагаса

Эмпедокл жил в Акрагасе, или Агригенте, на острове Сицилия. Никто не знает даты его рождения, но известно, что он посетил город Фурии вскоре после его основания, в 443—444 годах до н. э. Он принимал участие в политической жизни родного города и был, вероятно, лидером демократической партии. Об Эмпедокле ходили слухи, что он занимается волшебством и творит чудеса; существует история о том, что его исключили из общества пифагорейцев за то, что он «украл идеи»1. Помимо занятий волшебством, Эмпедокл внес большой вклад в развитие медицины. О смерти философа рассказывают несколько необычных историй; из них самая известная гласит, что он прыгнул в кратер Этны, чтобы люди поверили, что он вознесся на небеса, и стали бы поклоняться ему как богу. Но к сожалению, он забыл на склоне вулкана свою сандалию, а поскольку он носил сандалии с бронзовыми подметками, то ее легко узнали^2. Диоген, поведавший нам эту историю, также сообщает, что «Тимей с жаром утверждает, что все эти истории – ложь, Эмпедокл уехал на полуостров Пелопоннес и не вернулся, так что о том, как он умер, никто не знает»3. Эмпедокл, подобно Пармениду и в противовес другим философам, излагал свои идеи в стихотворной форме. До нас дошли более или менее обширные фрагменты его произведений.

Эмпедокл не создал своей системы, он скорее сделал попытку объединить и свести в единое целое идеи своих предшественников. Парменид утверждал, что Бытие существует и оно материально. Эмпедокл разделял не только эту идею, но и фундаментальную идею Парменида о том, что Бытие ниоткуда не появляется и никуда не исчезает, ибо оно не может появиться из не–бытия и не может уйти в не–бытие. Следовательно, материя не имеет ни начала, ни конца, она неуничтожима. «Дураки! – ибо они не видят дальше собственного носа, – кто считает, что то, чего не было раньше, возникает потом или должно умереть и полностью разрушиться. Ибо не может быть, чтобы что–нибудь появилось из того, чего не было, и невозможно и неслыханно, чтобы то, что существует, умерло, ибо оно будет всегда, куда бы его ни положили»4. И вновь: «И во Всем нет ничего пустого и нет слишком полного», и «во Всем нет ничего пустого. Откуда бы тогда все появилось?»5

До этих пор Эмпедокл согласен с Парменидом. Однако существование изменения – это факт, который нельзя отрицать, и считать изменение иллюзорным совершенно неправомерно. Осталось, таким образом, найти способ примирить факт существования изменения и движения с принципом Парменида, который гласит, что Бытие – которое, как мы помним, Парменид считал материальным – ниоткуда не возникает и никуда не исчезает. Эмпедокл пытается согласовать эти две идеи с помощью принципа, гласящего, что объекты как целое появляются и исчезают – как свидетельствует наш опыт, – но при этом состоят из материальных частиц, которые сами по себе неуничтожимы. Существует «только смешение и взаимообмен того, что было смешано. Люди назвали эти вещи субстанцией»6.

Далее, хотя Фалес считал, что основой всего является вода, а Анаксимен – воздух, они верили, что одна форма материи может переходить в другую, например вода может стать землей, а воздух – огнем. Эмпедокл же, интерпретируя по–своему принцип Парменида о неизменности бытия, утверждал, что одна форма материи не может превращаться в другую, но что существуют фундаментальные и вечные формы материи или элементы – земля, воздух, огонь и вода. Таким образом, привычная нам классификация четырех стихий была создана Эмпедоклом, хотя он называет их не элементами, а «корнями всего»7. Земля не может стать водой, а вода – землей: четыре формы материи не изменяются и являются исходными частицами, которые путем смешения образуют различные объекты этого мира. Итак, объекты возникают путем смешения элементов, а исчезают за счет их разделения, но сами элементы ниоткуда не возникают и никуда не исчезают, но остаются вечно неизменными. Эмпедокл, таким образом, видел единственную возможность примирить материалистическую позицию Парменида с очевидным фактом существования изменений в том, чтобы признать наличие нескольких исходных материальных частиц. В связи с этим его можно назвать посредником между философской системой Парменида и свидетельствами чувственности.

Ионийские философы не сумели объяснить процессы, происходящие в природе. Если все состоит из воздуха, как думал  Анаксимен,  как  тогда  появились  объекты  нашего опыта? Какая сила порождает циклические процессы в природе? Анаксимен предполагал, что воздух трансформируется в другие формы материи посредством своей собственной внутренней энергии; однако Эмпедокл считал необходимым установить активно действующие силы. Он нашел их в Любви и Ненависти, или Гармонии и Разногласии. Несмотря на эти названия, Эмпедокл считал эти силы физическими, то есть вполне материальными, – Любовь, или Притяжение, соединяет частицы четырех элементов и создает объекты, а Борьба, или Ненависть, разделяет частицы и прекращает существование объектов.

Согласно Эмпедоклу, все процессы в мире носят циклический характер, в том смысле, что существуют периодические мировые циклы. В начале цикла все элементы перемешаны – они еще не разделены и не образуют объектов, которые мы видим, – это общая смесь частиц земли, воздуха, огня и воды. На этом этапе главная роль принадлежит Любви, а все в целом называется «благословенный Бог». «Однако вокруг сферы располагается Ненависть, и, когда она проникает в нее, начинается процесс разделения, разъединения частиц. В конце концов, все элементы разделяются: частицы воды собираются в одном месте, частицы огня – в другом и т. д. Ненависть захватывает власть, вытесняя Любовь. Но Любовь, в свою очередь, начинает свою работу, и постепенно происходит смешение и объединение различных элементов. Этот процесс продолжается до тех пор, пока все частицы не перемешаются, как в начале цикла. Тогда наступает очередь Ненависти приниматься за свое дело. И так этот процесс продолжается без начала и конца»8.

Тот мир, в котором мы живем, находится на средней стадии между началом цикла и стадией полного разделения элементов: Ненависть постепенно проникает в сферу и вытесняет Любовь. Когда из сферы начала формироваться наша Земля, первым отделился воздух, затем огонь и потом суша. Вода выжимается центробежной силой, возникающей при вращении мира. Первичная сфера (первичная в циклическом процессе, а не в абсолютном значении) описывается Эмпедоклом несколько необычными терминами. «Здесь (то есть в сфере) не различаются ни быстрые члены солнца, ни косматая в своей мощи земля, ни море – так прочно был связан бог, плотно покрывая собой Гармонию, сферическую и круглую, радуясь своему круговому одиночеству»9. Деятельность Любви и Борьбы иллюстрируется разными способами. «Это (то есть борьба между ними) проявляется в массе смертных членов. То все члены, или части тела, соединяются Любовью в цветении самого высокого сезона жизни; то разлученные жестокой Борьбой, блуждают в одиночестве в бурунах жизненного моря. То же самое происходит и с растениями и рыбами, которые создают свои дома в воде, с тварями, которые строят себе логовища на холмах, и с морскими птицами, которые летают на крыльях»10.

Доктрина переселения душ рассматривается Эмпедоклом в книге «Очищения». Он даже заявляет: «Ибо я уже был в прошлом мальчиком и девочкой, кустом и птицей, и рыбой, которая живет в море»11. Правда, эта доктрина плохо вписывается в космологическую систему Эмпедокла, ибо если все вещи состоят из материальных частиц, распадающихся после смерти, и если «кровь, текущая вокруг сердца, – это мысль человека»12, тогда для бессмертия места не остается. Но Эмпедокл, скорее всего, не осознавал расхождения  между  своими  философскими  и  религиозными идеями. (К последним, вне всякого сомнения, принадлежит рекомендация, звучащая совсем по–пифагорейски: «Глупцы, жалкие глупцы, держите свои руки подальше от бобов!»13)

Аристотель замечает, что Эмпедокл не делал различия между мыслью и восприятием. Его теория зрения, которую использовал в своем диалоге «Тимей» Платон, описана Теофрастом. В процессе чувственного восприятия происходит встреча элемента, находящегося в нашем теле, с аналогичным элементом вовне. От всех вещей исходит постоянное излучение, и если поры в органах чувств имеют нужный размер, то излучение проникает внутрь и происходит восприятие. Вот как работает, например, орган зрения: излучение от объектов достигает глаза, с другой стороны, огонь внутри его (глаз состоит из огня и воды; огонь защищен от нее специальной мембраной с очень маленькими порами. Мембрана не дает воде проникнуть внутрь, зато позволяет огню выходить наружу) выходит и встречается с объектом – отсюда возникает зрение.

В заключение мы должны напомнить, что Эмпедокл пытался примирить тезис Парменида о том, что бытие ниоткуда не возникает и никуда не исчезает, с очевидным фактом изменений, утверждая, что существуют четыре исходных элемента, смешение которых создает объекты нашего мира, а разделение – приводит к их гибели. Однако ему не удалось объяснить, как происходят материальные циклические процессы во Вселенной, поэтому он обратился к мифологическим силам Любви и Ненависти. Эту задачу решил Анаксагор, который ввел категорию Ума в качестве фундаментальной причины мирового процесса.

Глава 8

Прозрение анаксагора

Анаксагор родился в Клазоменах, городе в Малой Азии, около 500 года до н. э. Будучи греком, он являлся, несомненно, гражданином Персии, ибо Клазомены после подавления Ионийского восстания отошли к Персии. Вполне возможно, что он прибыл в Афины в составе персидской армии. Если это так, то становится ясным, почему он появился там в год битвы при Саламисе, то есть около 479 года до н. э. Он был первым философом, осевшим в этом городе, который впоследствии, в эпоху своего расцвета, стал центром философской мысли^1.

От Платона^2 мы узнаем, что молодой Перикл был учеником Анаксагора; впоследствии этот факт принес философу много неприятностей, ибо, прожив в Афинах тридцать лет, где–то в 450 году до н. э. он был предан суду политическими противниками Перикла. Диоген писал, что его обвинили в неуважении к богам (согласно Сотиону) и в предосудительных занятиях метеорологией (согласно Сатиру). Что касается первого обвинения, то, по словам Платона, оно было основано на утверждении Анаксагора, что Солнце есть раскаленный докрасна камень, а Луна имеет земное происхождение. Эти обвинения, вне всякого сомнения, были сфабрикованы для того, чтобы через Анаксагора нанести удар по Периклу. (Еще один учитель Перикла, Дамон, был подвергнут остракизму.) Анаксагор был осужден, но позже его выпустили из тюрьмы, возможно по приказу самого Перикла, после чего он удалился в Ионию, где поселился в Лампсаке, колонии Милета. Здесь он, вероятно, основал школу. Горожане Лампсака в память о нем воздвигли на рыночной площади памятник (алтарь Ума и Истины). Говорят, что день его смерти еще долго отмечался как праздник для школьников, что было установлено по воле самого Анаксагора.

Анаксагор изложил свою философию в книге, из которой до нас дошли только фрагменты, составлявшие ее первую часть. Фрагменты эти были изложены в книге Симплиция (VI век н. э.), которому мы и обязаны тем, что он сохранил для нас идеи Анаксагора.

Анаксагор, как и Эмпедокл, разделял точку зрения Парменида о том, что Бытие ниоткуда не возникает и никуда не исчезает, ибо оно неизменно. «Эллины неправильно понимают появление и исчезновение, ибо ничто не появляется и не исчезает, но существует только смешение и разделение вещей сущих»3 (то есть тех, которые постоянно присутствуют в мире). Таким образом, оба мыслителя были уверены, что материя неуничтожима, и оба пытались примирить эту идею с очевидным фактом изменений, положив в основу Вселенной неразрушимые материальные частицы, смешение которых приводит к образованию различных вещей, а разделение – к их уничтожению. Однако Анаксагор не разделял точку зрения Эмпедокла, утверждавшего, что исходные частицы соответствуют четырем элементам – земле, воде, воздуху и огню. Анаксагор учил, что все, что имеет части, качественно сходные с целым, – это и есть исходное вещество, ни из чего не выводимое. Аристотель называет такие целостности, части которых ничем не отличаются от него по качеству, подобными та o^oio^epf), в противовес неподобным тО (ivo^oio^epeq. Различие между ними нетрудно понять, если проиллюстрировать его на простом примере. Если мы разрежем пополам кусок золота, то обе половинки так и останутся золотом (то есть части качественно остались теми же, что и целое), поэтому такое целое можно назвать подобным. Если же, однако, собаку или живой организм разрезать пополам, то мы отнюдь не получим двух одинаковых собак. Поэтому целое в этом случае неподобно. Общий смысл идеи Анаксагора ясен, и ни к чему запутывать этот вопрос, привлекая данные современных научных экспериментов. Некоторые вещи имеют качественно сходные части, и такие вещи являются исходными и непроизводными от чего–либо. (Что касается понятия «класс» или «тип», то ни одно заданное соединение частиц нельзя назвать исходным и непроизводным.) «Как могут волосы произойти от того, что не является волосами, и плоть от того, что не является плотью?»4 – спрашивает Анаксагор. Но из этого вовсе не следует, что все, что выглядит подобным, действительно является таковым. Таким образом, по утверждению Аристотеля, Анаксагор не считал четыре элемента Эмпедокла – землю, воздух, огонь и воду – действительно исходными; напротив, они суть смесь многих качественно различных частиц.

Изначально все частицы – а Анаксагор считал, что неделимых частиц не бывает, любого типа были перемешаны. «Все вещи были соединены, бесконечные как по числу, так и по своей малости, поскольку малое было тоже бесконечным. А поскольку все вещи были соединены, ни одну из них нельзя было различить вследствие их малости»5. Предметы, которые мы видим, возникают, когда исходные частицы соединяются; в конечном объекте доминируют частицы определенного типа. Так, в исходной смеси частицы золота были рассеяны и смешаны с частицами других видов; но когда частицы золота соединились и стали преобладать (несмотря на наличие других частиц), то получился металл, который мы называем золотом.

А почему мы говорим «несмотря на наличие других частиц»? Потому что в конкретных объектах присутствуют (согласно Анаксагору) частицы всех видов, однако они соединяются в такой пропорции, что один тип частиц преобладает и весь объект приобретает черты доминирующих частиц.

Анаксагор придерживался идеи, что «во всем есть часть всего», вероятно, потому, что не видел, как иначе можно было бы объяснить факт изменений. Например, если трава становится плотью, значит, в траве присутствовали частицы плоти (иначе как может «плоть «появиться» из того, что не было плотью»?), но в траве преобладают травяные частицы. Таким образом, трава состоит преимущественно из травяных частиц, но она содержит и другие частицы, ибо «во всем есть часть всего» и «вещи, существующие в одном мире, не могут быть разделены или отрезаны друг от друга, ни теплое от холодного, ни холодное от теплого»6. Таким способом Анаксагор пытался поддержать теорию бытия Параменида, разделяя в то же время реалистскую трактовку изменения, не отрицая его как обман чувств, а принимая как очевидность и пытаясь примирить эту трактовку с теорией бытия элеатов. Позднее Аристотель попытается ответить на вопросы, поднятые Парменидом в отношении изменения, установив различие между возможностью и действительностью.

Бернет считает, что Анаксагор вовсе не думал, как предполагали эпикурейцы, «что в хлебе и воде есть крошечные частицы, подобные частицам крови, плоти и костей». По мнению Анаксагора, именно благодаря противоположностям, теплу и холоду, сухости и влаге, все содержит в себе часть всего. Мы уже приводили высказывание Анаксагора, что «вещи, существующие в одном мире, не могут быть разделены или отрезаны ножом друг от друга, ни тепло от холода, ни холод от тепла». Более того, по Анаксагору, не существует неделимых частиц, которые можно было бы считать исходными, поскольку каждая частица может быть разделена на более мелкие частицы и так до бесконечности. Но из неделимости частиц не обязательно, по мнению этого философа, следует, что нет исходных типов частиц, которые не могли бы быть разделены по признаку качества. И разве не Анаксагор задал вполне резонный вопрос: «Как может волос появиться из того, что не является волосом?» В добавление к тому, что мы узнали о смеси всех вещей – «о влаге и сухости, тепле и холоде, свете и тьме, и о большом количестве земли в ней, и о бесчисленном множестве семян, совсем не похожих друг на друга. Ибо ни одна вещь не похожа ни на какую другую. А если это так, мы должны принять, что все вещи составляют единое целое». Вряд ли Анаксагор хотел сказать этим, что «противоположности» занимают какое–либо особое положение. Допуская, что Бернет высказывается в пользу этого, мы тем не менее предпочитаем интерпретацию, уже данную в тексте.

До сих пор философия Анаксагора была лишь вариантом Эмпедокловой интерпретации и адаптации системы Парменида и не содержит каких–либо ценных положений. Но когда мы переходим к вопросу о том, какая сила создала все вещи из первичной массы, мы понимаем, какой вклад сделал Анаксагор в философию. Эмпедокл полагал, что движение во Вселенной возникает под действием двух физических сил – Любви и Борьбы. Анаксагор же вместо этого вводит Нус, или Ум. «С появлением Анаксагора забрезжил свет, хотя и слабый, потому что он понял сам принцип»7. «Ум, – утверждает Анаксагор, – имеет власть над всеми вещами в жизни, большими и малыми. И Ум имел власть над вращением, так что мир начал вращаться с самого начала… И Ум утвердил порядок вещей, которые еще появятся, всех вещей, которые были, есть и будут, и это вращение, в котором участвуют звезды и солнце, луна, воздух и эфир, которые разделены. И само вращение вызвало разделение, и плотное отделено от разреженного, теплое от холодного, яркое от темного и сухое от влажного. И существует много частей во многих вещах. Но ни одна вещь полностью не отделена от других, за исключением Ума. И все виды Ума схожи, великие и малые; но ничто не похоже на что–то другое, но каждая отделенная вещь есть и была проявлением тех частиц, которых в ней больше всего»8.

Нус «бесконечен и самоуправляем и не смешан ни с чем, он один и сам по себе»9. Как же тогда Анаксагор определяет Ум? Он называет его «тончайшим и чистейшим из всех вещей, обладающим знанием обо всем и величайшей властью…». Он также говорит о нем как о «сущем во всем, что есть в окружающей массе»10. Таким образом, философ говорит об Уме как о материальном предмете, являющемся «тончайшем из всех вещей» и занимающем пространство.

На основе этого Бернет утверждает, что Анаксагор никогда не поднимался выше концепции вещественной сущности Ума. Он считал Нус чище всех других материальных вещей, но ему и в голову не приходила мысль о том, что он может быть нематериальным или бестелесным. Этого не допускает и Целлер, а Стейс указывает на то, что «на протяжении всей своей истории философия пыталась разрешить проблему – как выразить нечувственную по своей природе мысль с помощью языка, существующего для выражения чувственных идей». Если мы называем Ум «чистым» или говорим, что один человек умнее другого, это еще не значит, что нас можно назвать материалистами. То, что Анаксагор утверждал, что Ум занимает место в пространстве, вовсе не означает, что он считал его телесным, даже если бы он имел понятие четкой границы между разумом и материей. Непространственность Ума – более поздняя концепция. Вероятно, наиболее удовлетворительным объяснением является то, что Анаксагор в своей концепции духовного не смог четко представить себе радикальное различие духовного и телесного. Но из этого вовсе не следует, что он был догматическим материалистом. Наоборот, он первый вводит духовный и интеллектуальный принцип, хотя ему не удалось полностью понять сущностную разницу между этим принципом и материей, которую он оформляет и приводит в движение.

Нус присутствует во всех живых существах, людях, животных и растениях, и одинаков везде. Следовательно, различия этих объектов существуют вследствие различия не их душ, а тел, которые способствуют или препятствуют более полному функционированию Ума.

Нус не следует считать созидающей материей. Материя вечна, и функция Ума заключается в том, что он запускает вращательное движение или вихрь в массе смешанных между собой частиц, а потом, по мере распространения вихря, направляет его действие, вызывающее последующее движение. Поэтому Аристотель, который в своей «Метафизике» говорит, что Анаксагор «выделяется как единственный трезвомыслящий человек в толпе пустых болтунов, которые ему предшествовали»11, утверждает также, что «Анаксагор использует Ум в качестве deus ex machina, чтобы объяснить, как возник мир; и, когда он затрудняется объяснить, почему существует то или иное явление, он вытаскивает на свет божий свой Нус. Но в других случаях он выдвигает в качестве первопричины не Ум, а что–нибудь другое»12. Так что мы легко можем понять разочарование Сократа, который, открыв для себя Анаксагора, решил, что нашел совершенно новый подход: «Мои самые смелые надежды обратились в прах, когда я продолжил и обнаружил, что этот человек совершенно не понимает, как использовать свой Нус. Он утверждает, что существующий порядок возник под действием чего угодно – воздуха, эфира, воды и множества других случайных вещей, но никак не под действием Ума»13. И все–таки, хотя Анаксагор не смог полностью использовать открытый им Нус, его заслуга заключается в том, что он обогатил греческую философию исключительно важным принципом, который в будущем принесет столь прекрасные плоды.

Глава 9

Атомисты

Основателем атомистической школы был Левкипп из Милета. Существует мнение, что философа по имени Левкипп на самом деле не было^1, однако Аристотель и Теофраст называют именно его основателем атомизма, а у нас нет никакого основания предполагать, что они ошибались. Даты его жизни установить невозможно, но Теофраст заявляет, что Левкипп относился к школе Парменида, а у Диогена в его книге «Жизнь Левкиппа» мы читаем, что он был учеником Зенона. Похоже, что работа «Великий Диакосмос», впоследствии включенная в труды Демокрита из Абдеры, в действительности принадлежит перу Левкиппа, и Бернет, вне всякого сомнения, совершенно прав, когда, сравнивая части этого трактата, приписываемые Демокриту, с частями, приписываемыми Гиппокриту, отмечает, что различить авторов этих частей совершенно невозможно. Скорее всего, этот трактат – плод коллективного труда всей школы атомистов, и мы, по–видимому, никогда не сможем определить, кто был автором той или иной его части.

Поэтому при рассмотрении атомистической философии мы не можем сказать точно, какая идея принадлежит Левкиппу, а какая – Демокриту. Но поскольку Демокрит жил значительно позже и не может быть хронологически отнесен к досократикам, мы рассмотрим его доктрину чувственного восприятия, на основе которой он пытался ответить Протагору, и его теорию человеческого поведения в отдельной главе. Правда, некоторые историки философии рассматривают взгляды Демокрита по этим вопросам, описывая атомистическую школу досократовой философии, но, учитывая несомненно более поздние даты жизни Демокрита, предпочтительнее придерживаться по этому вопросу точки зрения Бернета.

Атомистическая философия по своей сути является логическим продолжением философии Эмпедокла. Последний попытался примирить принцип Парменида, заключавшийся в отрицании перехода бытия в не–бытие и наоборот, с очевидным фактом изменений, утверждая, что мир состоит из четырех элементов, которые, смешиваясь в различных пропорциях, образуют объекты видимого мира. Однако он не разработал свою теорию частиц и не довел принцип количественного объяснения качественных различий до его логического конца. Философия Эмпедокла представляла собой переходный этап, проложивший путь тем системам, которые объясняли все качественные различия механическим смешением материальных частиц в различных пропорциях. Кроме того, силы Эмпедокла – Любовь и Борьба – представляли собой метафоры, совершенно непригодные для создания настоящей механистической картины мира. Последнее ее звено, позволившее представить себе механизм функционирования Вселенной, было найдено атомистами.

По Левкиппу и Демокриту, существует бесконечное число неделимых единиц, называемых атомами. Мы их не видим, поскольку они слишком малы, чтобы быть восприняты чувствами. Атомы различны по размеру и по форме и не имеют никаких качеств, за исключением цельности и непроницаемости. Бесконечные по числу, они перемещаются в пустоте. (В том пространстве, реальность которого отрицал Парменид, пифагорейцы допускали существование пустоты, которая позволяла их единицам держаться на расстоянии друг от друга, но они отождествляли ее с атмосферным воздухом, который Эмпедокл считал телесным. Как ни странно, Левкипп утверждал, что пространство и его существование нереально, подразумевая под нереальностью бестелесность пространства. Эта позиция выражена словами: «то, чего нет» столь же реально, как и то, «что есть». Таким образом, пространство или пустота бестелесна, но она так же реальна, как и тело.)

Позже эпикурейцы, возможно под влиянием идеи Аристотеля об абсолютном весе и легкости, утверждали, что атомы в пустоте падают вниз под действием силы тяжести. (Аристотель говорит, что ни один из его предшественников не использовал этого понятия.) Этий с жаром утверждает, что, хотя Демокрит приписывал атомам размер и форму, он ничего не говорил об их весе; вес добавил Эпикур, чтобы объяснить движение атомов. Цицерон говорит о том же и также заявляет, что, по Демокриту, в пустоте нет ни верха, ни низа, ни середины. Если Демокрит действительно утверждал это, он был прав, поскольку нет абсолютного верха или низа; но как в таком случае он объясняет движение атомов? В труде «De Anima» («О душе») Аристотель утверждает, что Демокрит сравнивал движение атомов души с движением солнечных зайчиков, которые мечутся туда и сюда даже в безветренную погоду. Вполне возможно, что Демокрит именно так и представлял себе изначальное движение атомов.

Однако, как бы изначально ни двигались атомы в пустоте, в определенный момент между ними произошло столкновение, и атомы неровной формы сцепились друг с другом, образовав группы. Таким образом возник вихрь (по Анаксагору), и начал создаваться наш мир. Анаксагор утверждал, что крупные тела будут относиться на периферию, Левкипп же заявлял обратное, ошибочно полагая, что в воздушном вихре или в водовороте более крупные тела притягиваются к центру. Еще один эффект движения в пустоте состоит в том, что атомы, схожие по размеру и по форме, объединяются, точно так же как сито отбирает зерна проса, пшеницы и ячменя или волны моря откладывают длинные камни рядом с длинными, а круглые рядом с круглыми. Так формируются четыре элемента – огонь, воздух, земля и вода. Таким образом, из столкновений бесконечного числа атомов в пустоте возникает неисчислимое множество миров.

И сразу же бросается в глаза, что атомисты не упоминают в своей философии ни силы Эмпедокла – Любовь и Борьбу, – ни Нус Анаксагора. Левкипп, очевидно, не считал нужным искать движущую силу Вселенной. В самом начале атомы существовали в пустоте, и больше ничего не было: из этого начала возник привычный нам мир, а для начального толчка не нужна никакая внешняя энергия или движущая Сила. По всей видимости, ранние космологи не думали, что движение нуждается в каком–либо объяснении, и в атомистической философии вечное движение атомов рассматривается как нечто само собой разумеющееся. Левкипп говорит, что все происходит по закону и по велению рока, и с первого взгляда может показаться, что это не соответствует его доктрине необъяснимого начального движения и столкновения атомов. Последнее, однако, происходит с необходимостью из–за различной конфигурации атомов и их беспорядочного движения, тогда как первое, как само собой разумеющееся, не требует дальнейшего объяснения. Для нас может показаться странным, что атомисты отвергли принцип случайности и положили в основу всего вечное движение, причину которого они не указали, – Аристотель обвинял их в неспособности объяснить источник и характер этого движения. Однако не следует думать, будто Левкипп считал, что движение атомов возникло по воле случая: для него вечное движение не требовало никакого объяснения. По нашему мнению, такая позиция только сбивает с толку и никак не может быть признана удовлетворительной. Однако интересно отметить, что сам Левкипп был вполне удовлетворен своей теорией и не собирался искать этот «неподвижный Перводвигатель».

Следует отметить, что атомы Левкиппа и Демокрита аналогичны пифагорейским монадам, наделенным свойствами парменидовского бытия, ибо каждый атом представляет собой Единое Парменида. А поскольку элементы возникают из различных сочетаний и положений атомов, их можно уподобить пифагорейским «числам», если рассматривать последние с геометрической точки зрения. Тогда становится ясным изречение Аристотеля: «Фактически Левкипп и Демокрит тоже свели все вещи к числам и вывели их из чисел»2.

В своей подробной схеме мира Левкипп сделал определенный шаг назад, отказавшись от идеи Пифагора о том, что Земля имеет форму шара, и вернулся, подобно Анаксагору, к идее Анаксимена, что она напоминает диск, парящий в воздухе.

Но хотя атомистическая космология не предложила ничего нового, Левкипп и Демокрит достойны внимания уже за то, что они довели идеи своих предшественников до логического конца, предложив чисто механистическое объяснение реальности. Попытка объяснить строение мира в терминах механистического материализма, как мы знаем, была вновь предпринята уже в наше время, под влиянием физической науки, однако блестящая гипотеза Левкиппа и Демокрита ни в коем случае не была последним словом в греческой философии. Более поздние греческие философы увидят, что богатство мира во всех его сферах не может быть сведено только к механической игре атомов.

Глава 10

ДОсократова философия: Выводы

1. Часто говорят, что греческая философия вращается вокруг проблемы Единого и Многого. Уже на самых ранних стадиях ее развития мы встречаемся с концепцией единства: вещи превращаются друг в друга – поэтому должен существовать какой–то общий субстрат, какой–то исходный принцип, какое–то единство, лежащее в основе разнообразия. Таким общим принципом Фалес называл воду, Анаксимен – воздух, Гераклит – огонь. Они выбрали разные элементы, но все трое верили в исходный принцип. И хотя сам факт изменения – то, что Аристотель называл «субстанциальным изменением», – мог натолкнуть ранних космологов на идею об исходном единстве Вселенной, было бы ошибкой считать, что они пришли к этой идее в результате своих занятий физической наукой. Если говорить о строгих научных аргументах, то космологи не располагали достаточным количеством достоверных данных, чтобы сделать вывод о единстве Вселенной, и еще меньше данных у них было, чтобы утверждать, что исходными элементами являются вода, огонь или воздух. Истина заключается в том, что ранние космологи осознали единство Вселенной с помощью интуиции: они обладали тем, что мы назвали бы даром метафизической интуиции, чем и заслужили себе славу и завоевали достойное место в истории философии. Если Фалес удовольствовался заявлением, что Земля появилась из воды, то мы должны, как заметил Ницше, согласиться, «что это всего лишь гипотеза: неверная, но, тем не менее, с трудом опровергаемая». Но Фалес вышел за пределы простой научной гипотезы: он поднялся до метафизической доктрины, которая гласила: «Все есть Единое».

Позвольте мне еще раз процитировать Ницше: «Греческая философия, похоже, началась с нелепой выдумки, с предположения, что вода – основа всего, то материнское чрево, из которого появились все вещи. Стоило ли принимать это всерьез? Да, и вот почему: во–первых, потому, что это высказывание пыталось объяснить нечто о происхождении вещей; во–вторых, потому, что это было сделано без привлечения чисел и мифов; и, наконец, в–третьих, потому, что оно содержало, пусть даже в зародышевом состоянии, идею, что Все есть Единое. Первая причина оставляет Фалеса в компании религиозных людей, полных предрассудков; вторая, однако, уже позволяет ему покинуть эту компанию и показывает его прирожденным философом; но благодаря третьей Фалес становится первым греческим философом»1.

Эти слова справедливы также и в отношении других ранних космологов; люди вроде Анаксимена и Гераклита тоже распрямили крылья и взлетели над тем, что можно доказать с помощью данных простых эмпирических наблюдений. В то же самое время их не удовлетворяло ни одно мифологическое объяснение, ибо они искали действительный принцип единства, конечный субстрат изменения, и то, что они утверждали, они утверждали со всей серьезностью. Они имели понятие о мире как целом, как системе, управляемой законом. Их идеи были порождены разумом или мыслью, а не воображением или мифологией, поэтому они заслуживают звания философов, первых философов Европы.

2. Но хотя ранние космологи верили в идею космического единства, они столкнулись с проблемой многого разнообразия, различия и попытались теоретически согласовать это очевидное разнообразие с концепцией единства – иными словами, им пришлось иметь дело с тем миром, каким мы его знаем. В то время как Анаксимен выдвинул идею конденсации и разрежения, Парменид, будучи пленником своей великой идеи, что Бытие – едино и неизменно, просто–напросто отверг сам факт существования изменения, движения и многообразия как иллюзию. Эмпедокл утверждал, что существуют четыре исходных элемента, из которых под действием Любви и Ненависти были созданы все объекты Вселенной, а Анаксагор верил, что исходными элементами являются атомы, и давал количественное объяснение качественным различиям, выдвинув тем самым на первый план разнообразие и множественность и оставив идею единства, несмотря на то что каждый атом представляет собой единое Парменида.

Таким образом, можно сказать, что, поставив проблему Единого и Многого, досократовы философы не сумели ее решить. Правда, философская система Гераклита содержит очень важную концепцию единства в разнообразии, но в ней слишком большое значение придается Становлению, а признание огня исходным элементом еще более запутывает дело. Итак, досократовы философы не сумели решить этой проблемы, и она была поднята вновь уже в системах Платона и Аристотеля, которые вложили в ее решение весь свой выдающийся талант и философский гений.

3. Но если проблема Единого и Многого продолжала занимать умы греческих философов и после Сократа, причем Платон и Аристотель предложили гораздо более удачное ее решение, то нельзя говорить, что эта проблема была главной особенностью досократова периода развития философии. Следует поискать другую проблему, другую характерную черту. Где же ее искать? Мы можем сказать, что досократова философия была сосредоточена исключительно на внешнем мире, на объекте, а не на внутреннем мире человека. Конечно же человек, субъект, душа не исключались полностью из философских систем, но все–таки доминирующим был интерес к внешнему миру. Это видно из вопроса, который задавали себе все досократовы философы: «Из какого исходного элемента состоит мир?» Пытаясь найти ответ на этот вопрос, ранние ионийские философы выходили за пределы эмпирического опыта; как уже отмечалось выше, они трактовали этот вопрос в философском духе, а не в духе мифологических хитросплетений. Они не делали различия между философией и физической наукой и сочетали «научные» наблюдения, носившие сугубо практический характер, с философскими размышлениями. Однако следует помнить, что дифференциация между физикой и философией в то время была вряд ли возможна – люди хотели узнать побольше об окружающем мире, и поэтому совершенно естественно, что научные и философские вопросы шли рука об руку. Поскольку философов интересовала изначальная природа мира, их теории можно охарактеризовать как философские; но, поскольку различие между духом и материей не было еще четко установлено и поскольку этот вопрос был в значительной степени спровоцирован фактом материальных перемен, их ответы были сформулированы в основном в терминах и концепциях материального. Они обнаружили, что исходное «вещество» Вселенной – это одна из форм материи – вполне естественная, – будь то вода у Фалеса, Непреодолимое у Анаксимандра, воздух у Анаксимена, огонь у Гераклита или атомы у Левкиппа, поэтому большая часть их элементов была бы отнесена современными физиками к области своих интересов.

Поэтому первых греческих философов совершенно заслуженно называют космологами, ибо они изучали природу Космоса, объекта нашего познания, а человек рассматривается в объективном аспекте как часть этого Космоса, а не в субъективном, как субъект познания или как активный субъект, обладающий волей и подчиняющийся морали. В своем изучении Космоса они не пришли к какому–либо конечному заключению, объясняющему все существующие факторы. Это банкротство космологии, вместе с другими причинами, которые будут рассмотрены ниже, естественным образом привело к переключению внимания философов с Объекта на Субъект, с Космоса на самого Человека. Эту смену интереса мы рассмотрим на примере софистов в следующей части нашей книги.

4. Хотя досократова философия и сосредоточила свое внимание на Космосе, внешнем мире и это отличает ее от сократовой философии, следует все же отметить, что досократова философия поставила одну проблему, имеющую отношение к человеку как субъекту познания, а именно проблему связи между чувственным опытом и разумом. Так, Парменид, начав с концепции Единого, обнаружил, что не в состоянии объяснить появление и исчезновение объектов – которое дано в чувственном опыте, – и отбросил показания чувств как иллюзорные, объявив, что только Разум способен постичь Реальное и Постоянное. Однако Парменид не исследовал эту проблему до конца и отказал чувственному восприятию в достоверности не потому, что долго размышлял над его природой или природой мысли, а потому, что этого требовала его метафизическая доктрина.

5. Поскольку первых греческих мыслителей можно по праву называть философами и поскольку они шли главным образом по пути тезиса и антитезиса (например, Гераклит придавал слишком большое значение Становлению, а Парменид – Бытию), можно предположить, что в досократовой философии уже содержались в зародыше многие более поздние философские тенденции и учения. Так, в доктрине Единого Парменида, соединенной с преувеличением значения Разума и умалением чувственного восприятия, мы можем увидеть зародыш идеализма, появившегося много позже; в идее Ноус (Ума) Анаксагора – каким бы расплывчатым ни было описание этого Ума – мы можем разглядеть семена философского теизма; а в атомистической теории Левкиппа и Демокрита мы видим предвосхищение идей материалистических и механических философов, которые стремились объяснить все на свете переходом количества в качество и свести все во Вселенной к материи и ее продуктам.

6. Из того, что было уже сказано, становится ясно, что досократова философия – это вовсе не предфилософский этап, который можно было бы опустить и начать изучение истории греческой философии прямо с Сократа и Платона. Досократова философия – это не предварительный, а первыш этап в истории греческой философии, хотя она еще не выделилась и существует в тесной связи с физикой; это уже философия, и она заслуживает того, чтобы ее изучали ради нее самой, как первую попытку греческих мыслителей объяснить мир с позиций Разума. Более того, она не отделена наглухо от последующих философских систем, это скорее подготовка к дальнейшему развитию, ибо она поставила проблемы, занимавшие умы величайших греческих философов. Греческая мысль развивалась, и, хотя природный гений Платона и Аристотеля трудно переоценить, было бы неверно думать, что на них никак не повлияли идеи предшественников. Досократова философия, а именно системы Гераклита, элеатов и пифагорейцев, оказала огромное влияние на Платона; Аристотель считал Платона наследником этих мыслителей и утверждал, что его философия венчает их философию. Оба мыслителя приняли философские проблемы из рук своих предшественников, предложив, правда, свои оригинальные решения, но рассматривая их в исторической перспективе. Поэтому было бы абсурдным начать изучение истории греческой философии с Сократа и Платона, не рассмотрев предыдущие философские системы, ибо мы не сможем понять ни Сократа, ни Платона, ни даже Аристотеля, не зная, на что они опирались.

Перейдем теперь к следующему этапу развития греческой философии, который можно рассматривать как антитезис предыдущего периода космологических спекуляций, – к периоду софистики и Сократа.

Часть вторая

Сократический период

Глава 11 Софисты

Первые греческие философы интересовались в основном Объективным, пытаясь найти единосущный принцип всех вещей. Однако их усилия не увенчались успехом, а появившиеся позже заявления о том, что все их теории – это плод воображения, возбудили определенный скепсис в отношении получения достоверного знания об изначальной природе мира. Добавим к этому, что доктрины Гераклита и Парменида породили скептическое отношение к чувственному восприятию, что было вполне естественно. Раз Бытие неподвижно, а воспринимаемое движение – иллюзорно или же, с другой стороны, все постоянно изменяется и ни в чем нет стабильности, тогда нет никакого смысла доверять чувственному опыту, что подрывает самые основы космологии. Прежние философские системы опровергали одна другую: чтобы найти истину, нужно было как–то примирить между собой теории космологов, но не было философа, который оказался бы способным на синтез на более высоком уровне, который устранил бы все ошибки и выявил истинное содержание соперничающих доктрин. Результатом этих скептических настроений стало определенное недоверие к системам космологов. Для того чтобы идти дальше, необходимо было заняться изучением Субъекта. Только Платон сумеет создать теорию, в которой удастся совместить стабильность и изменчивость; однако переключением внимания с Объекта на Субъект, позволившим достичь этого, философия обязана именно софистам. Это переключение произошло главным образом потому, что старая греческая философия показала свою несостоятельность. А после того как Зенон разработал свою диалектику, стало ясно, что прогресс в развитии космологии вряд ли уже достижим.

Другим фактором, направившим внимание философов на Субъект, помимо скептицизма по отношению к предшествующей греческой философии, стал растущий интерес к феномену культуры и цивилизации, возникший в значительной степени благодаря знакомству греков с другими народами. Они уже кое–что знали о Персии, Вавилоне и Египте, теперь же греки вошли в контакт с народами, находящимися на более низкой ступени развития, такими, как скифы и фракийцы. Так что не было ничего странного в том, что высокоинтеллектуальные греки начали задавать себе вопросы: являются ли различные национальные и местные стили жизни, а также религиозные и этические системы простыми условностями, или это что–то другое? Была ли эллинистическая культура, в противовес неэллинистическим или варварским, порождена Номосом (Законом), созданным людьми и подверженным изменениям, или Фюсисом (Природой)? Является ли она священным таинством, совершаемым по воле богов, или может быть изменена, усовершенствована, приспособлена и развита? Профессор Целлер указывает в этой связи, что Протагор, наиболее одаренный из софистов, приехал из Абдеры, «аванпоста ионийской культуры среди фракийского варварства».

Таким образом, софизм^1 отличался от прежней греческой философии объектом своего исследования, он изучал человека, цивилизацию и обычаи людей: то есть не макро–, а микрокосм. Человек начал осознавать себя; как говорит Софокл: «Много в мире чудес, но нет большего чуда, чем человек»2. Но софисты отличались от ионийских философов не только предметом, но и методом своих исследований. Хотя метод старых философов ни в коей мере не исключал эмпирическое наблюдение, это был чисто дедуктивный метод. Определив основной принцип построения мира, философ объяснял различные явления этого мира как следствия своей теории. Софисты же, наоборот, стремились накопить как можно больше фактов и частных наблюдений; они были энциклопедистами, эрудитами. Располагая достаточным количеством данных, они делали выводы, частично теоретического, частично практического характера. Так, из разнообразия мнений и верований они делали вывод, что истинное знание невозможно. А изучив различные народы и стили жизни, они создали теорию происхождения цивилизации и языка. Они делали также и заключения чисто практического характера, например о том, каким способом можно создать наиболее эффективно организованное общество. Поэтому метод софистов называется «эмпирико–индуктивным».

Следует, однако, помнить, что практические выводы софистов вовсе не предназначались для установления объективных норм, основанных на необходимой истине. И этот факт свидетельствует о втором отличии софистов от старых греческих философов, а именно различии в целях, которые ставили перед собой те и другие. Космологи искали объективную истину: они хотели выяснить, как устроен мир; в большинстве своем в поисках истины они были совершенно бескорыстны. Софисты же не ставили своей главной целью отыскать объективную истину, их цели носили чисто практический характер. Поэтому софисты занимались обучением и преподаванием; они обучали искусствам и умению управлять своей жизнью. Мы уже отмечали, что у досократовых философов редко можно было найти учеников – ибо их главной задачей были поиски истины, – зато софисты просто не могли обойтись без своей школы, ибо их главная задача была учить.

После Персидских войн политическая жизнь в Греции, особенно в Афинах, значительно оживилась, что вполне естественно. Свободные граждане получили возможность оказывать влияние на жизнь своего города, и, если человек хотел участвовать в политике, он должен был получить специальную подготовку. Для того, кто хотел сделать карьеру, старого образования было уже явно недостаточно; прежний аристократический идеал, не важно, был ли он лучше новых идеалов или нет, уже не отвечал требованиям, которые предъявлялись лидерам развивающейся демократии: нужно было найти новый идеал, и софисты его нашли. Плутарх говорит, что софисты заменили практическое обучение, которое подчинялось семейным традициям, сильно зависело от связей с выдающимися государственными деятелями и представляло собой обучение на собственном опыте участия в политической жизни, на теоретическое обучение. В новую эпоху требовались специальные курсы – инструктажи, и софисты организовали в греческих городах такие курсы. Это были странствующие профессора, которые путешествовали по стране, приобретая необходимые знания и опыт, и обучали людей различным наукам, например грамматике, толкованию поэтических произведений, философии, мифологии и религии и т. д. Но прежде всего они обучали искусству говорить, риторике, которая была абсолютно необходима для участия в политической жизни. В греческих городах–государствах, особенно в Афинах, нечего было и надеяться оставить свой след в политике, не умея говорить, и говорить хорошо. Софисты обучали этому искусству, главной политической «добродетели», добродетели новой аристократии интеллекта и дарований. В этом конечно же не было ничего плохого, но последствия для софистов оказались весьма плачевными. Искусство риторики частенько использовалось для приобретения выгодных знакомств, проведения политики, которая не отвечала интересам города или даже наносила ему вред, для карьерного роста – все это создало софистам плохую репутацию. Особенно сильный удар по их репутации нанесло обучение эристике – искусству спорить. Если человек хотел разбогатеть в условиях греческой демократии, он должен был заниматься тяжбами, а софисты как раз и учили, как выигрывать судебные процессы. На практике это означало – представить справедливое дело несправедливым, и софисты обучали этой премудрости. Такой образ жизни очень сильно отличался от образа жизни первых философов, озабоченных исключительно поисками истины, и это объясняет то презрительное отношение к софистам, которое сложилось у людей под влиянием Платона.

Софисты обучали молодежь и читали популярные лекции, а поскольку они были странствующими профессорами, людьми с богатым опытом, скептическим складом ума и весьма поверхностными суждениями, вскоре распространились слухи, что они отрывают молодых людей от семьи и, собрав их вместе, высмеивают перед ними традиционные этические нормы и религиозные верования. Соответственно, строгие приверженцы традиций относились к софистам с подозрением, в то время как молодежь поддерживала их. Не то чтобы стремление софистов уравнять всех ослабляло греческую демократию: широта их взглядов в целом сделала их поклонниками идеи панэллинизма, в которой очень нуждалась Греция периода городов–государств. Особое недовольство вызывало их скептическое отношение к традиционным нормам и верованиям, которое усугублялось тем, что они не смогли предложить ничего нового и устойчивого взамен убеждений, которые они стремились разрушить. К этому следует добавить тот факт, что за свои преподавательские услуги они брали плату. Обычай брать деньги за обучение, будучи вполне законным, сильно отличался от обычая старых философов, а среди простых греков вообще считался предосудительным. У Платона он вызывал ненависть, а Ксенофонт говорил, что софисты говорят и пишут только для того, чтобы ввести людей в заблуждение и обогатиться, и что они никому никогда не помогают.

Однако из того, что было сказано, становится ясно, что софизм вовсе не заслуживает того, чтобы от него с презрением отмахнуться. Обратив внимание мыслителей на человека, на думающий субъект, обладающий волей, софисты проложили путь великим идеям Платона и Аристотеля. Обучая и наставляя горожан, они способствовали развитию политической жизни в Греции, а уж их пан–эллинистические взгляды говорят сами за себя. И даже их склонность к скептицизму и релятивизму, которая была в значительной степени результатом банкротства старой философии, с одной стороны, и более обширных знаний о человеческой жизни – с другой, помогла поставить ряд очень важных вопросов, на которые, впрочем, сами софисты не смогли найти ответов. Не трудно видеть, какое влияние оказал софизм на греческую драму, оно чувствуется и в гимне человеческим достижениям в «Антигоне» Софокла, и в теоретических дискуссиях в пьесах Еврипида, и в работах греческих историков, например в знаменитом диалоге мелианцев у Фукидида. Термин «софизм» не сразу приобрел пренебрежительный оттенок. Геродот называл софистами Солона и Пифагора, Андротион – семь знаменитых мудрецов и Сократа, а Лисис – Платона. Более того, старшее поколение софистов пользовалось всеобщим уважением, и их деятельности давали высокую оценку; как отмечали историки, города, в которых они жили, нередко выбирали их «послами» – факт, свидетельствующий о том, что они не были шарлатанами и не считались ими. Слово «софист» стало ругательным позже – в этом смысле его употребляет Платон, но в более поздние времена оно снова вернуло себе уважение, – так во времена империи стали называть учителей риторики и писателей–прозаиков, вовсе не подразумевая под ним болтунов и мошенников. « Софисты получили дурную славу в особенности благодаря их антагонизму к Сократу и Платону; вследствие этого слово «софизм» обыкновенно означает либо произвольное опровержение, колебание чего–то истинного посредством ложных оснований, либо доказательство посредством таких же оснований чего–то ложного»3.

С другой стороны, релятивизм софистов, их увлечение эристикой, отсутствие у них устойчивых моральных принципов, их стремление получать деньги за преподавание, а также возмутительные выходки некоторых более поздних софистов в значительной степени оправдывают тот пренебрежительный оттенок, который приобрело слово «софист».

Платон называет их «торговцами духовными ценностями»4 и описывает в своем диалоге «Протагор»5 Сократа, который спрашивает Гиппократа, пожелавшего учиться у Протагора: «Не будет ли тебе стыдно предстать перед греками софистом?», на что Гиппократ отвечает: «Да, будет, Сократ, если сказать то, что я на самом деле думаю». Следует, однако, помнить, что Платон стремился подчеркнуть самые худшие стороны софизма главным образом потому, что у него перед глазами стоял пример Сократа, развившего все, что было лучшего в софизме, и оставившего далеко позади всех остальных софистов.

Глава 12

Некоторые отдельные софисты

Протагор

Протагор родился, согласно большинству авторов, около 481 года до н. э. в городе Абдере во Фракии^1 и, по–видимому, приехал в Афины в середине века. Он пользовался расположением Перикла, и нам рассказывают, что этот государственный деятель поручил ему составить конституцию для панэллинистической колонии в Фурии, которая была основана в 444 году до н. э. К началу Пелопоннесской войны в 431 году до н. э. он вернулся в Афины и пережил там чуму 430 года, унесшую двух сыновей Перикла. Диоген Лаэртский рассказывает, что Протагор был обвинен в богохульстве за написанную им книгу о богах, но ему удалось скрыться из города до суда; однако по дороге на Сицилию он утонул, а книга его была сожжена на рыночной площади. Это, должно быть, произошло во времена олигархического Восстания четырехсот в 411 году до н. э. Бернет склонен считать эту историю сомнительной, а если осуждение Протагора и имело место, то должно было произойти до 411 года до н. э. Профессор Тейлор согласен с Бернетом в том, что эта история сомнительна, но согласие его основано на том, что он, как и Бернет, считает, что философ родился гораздо раньше, в 500 году до н. э. И Бернет, и Тейлор объясняют свою датировку рождения Протагора тем, что Платон описывает его в диалоге «Протагор» стариком, приближающимся к своей 65–й годовщине, а было это где–то в 435 году до н. э. Платон «должен был знать наверняка, принадлежал ли Протагор к поколению, предшествовавшему поколению Сократа, или нет, и у него не было никаких причин искажать истину»2. Если это действительно так, то мы должны принять утверждение, содержащееся в «Меноне», что Протагор умер глубоко уважаемым человеком.

Это трудный вопрос, и мы не можем подробно обсудить его на этих страницах, но современный автор не может обойти молчанием свидетельство Платона в диалоге «Теэтет», где изречение Протагора, которое Платон считает правильным, толкуется в индивидуалистическом смысле – по отношению к чувственному восприятию конкретного человека. Сократ отмечает, что, когда дует ветер, одному из нас может быть холодно, а другому – нет; один может чувствовать легкую прохладу, а другой продрогнет до костей, и спрашивает, должны ли мы согласиться с Протагором, что ветер холодный для того, кто замерз, и теплый – для того, кто нет. Совершенно ясно, что в этом примере высказывание Протагора толкуется с точки зрения конкретного человека, а не с точки зрения человека вообще. Более того, следует отметить, что софист никогда не будет утверждать, что ветер кажется холодным одному и вовсе не кажется таковым другому человеку. Так, если бы я пришел домой, попав под дождь холодным днем, и сказал, что дождь – теплый, а вы, выйдя на улицу из теплой комнаты, назвали бы тот же самый дождь холодным, Протагор заметил бы, что мы оба правы – дождь теплыый для моих органов чувств и холодныш – для ваших. (Когда софисту однажды возразили, что законы геометрии одинаковы для всех, Протагор ответил, что в конкретной действительности нет ни геометрических линий, ни окружностей, так что никаких трудностей не возникает.)

В другом диалоге, «Протагор», Платон показывает, что Протагор не применяет это изречение к области этических ценностей. Однако, даже допуская, что Протагор может противоречить самому себе, нет никакой необходимости предполагать, что то, что истинно в отношении чувственного восприятия объектов, должно быть ipso facto истинно с этической точки зрения. Протагор заявляет, что человек – мера всех вещей, так что если принять индивидуалистическое толкование в отношении чувственного восприятия объектов, то его следует распространить и на этические ценности и суждения. Если же, наоборот, не принимать подобное толкование в отношении этических ценностей, то его нельзя принять и для чувственного восприятия; иными словами, мы вынуждены выбирать между «Теэтетом» и «Протагором», признавая одного и отвергая другого. Однако в первую очередь ниоткуда не следует, что «все вещи» должны включать в себя этические нормы, а во вторую может оказаться так, что объекты специфических чувств имеют такой характер, что не могут стать предметом истинного и универсального знания, в то время как этические нормы могут стать предметом подобного знания. Этой точки зрения придерживался сам Платон, связывавший изречение Протагора с Гераклитовой доктриной потока и считавший, что истинного и определенного знания можно достичь только с помощью сверхчувственного познания. Мы не хотим этим сказать, что Протагор придерживался платоновской точки зрения на нравственные нормы, это было не так; мы хотим просто отметить, что чувственное восприятие и интуиция ценностей не обязательно существуют или исчезают в связи с определенным знанием и истиной о них.

Что же на самом деле говорил Протагор об этических суждениях и ценностях? В «Теэтете» он утверждает, что и этические суждения относительны («Ибо я считаю, что правильными и похвальными для какого–либо конкретного Государства являются те действия, которые кажутся ему правильными и похвальными, до тех пор, пока они способствуют его существованию»), и то, что мудрый человек должен отказаться от неправильных действий в пользу правильных. Другими словами, вопрос заключается не в том, что одна этическая оценка является истинной, а другая – ложной, а в том, что одна оценка более «правильная», то есть более подходящая или полезная, чем другая. «В этом смысле одинаково верно, что одни люди умнее других и что никто никогда не думает неправильно». (Человек, считающий, что абсолютной истины не существует, вряд ли имеет право заявлять, что «никто никогда не думает неправильно».) В «Протагоре» Платон пишет, что софисты утверждали, что совесть и чувство справедливости были дарованы всем людям богами, «ибо города не смогли бы существовать, если бы, как со способностями к искусствам, ими бы обладали лишь немногие». Отличается ли это от того, что говорилось в «Теэтете»? Вполне вероятно, что Протагор имел в виду следующее: Закон в целом основан на определенных этических склонностях, которые являются врожденными для всех людей, но отдельные разновидности Закона, как это видно на примере конкретных городов–государств, являются относительными. Закон одного государства, не будучи «более правильным», чем закон другого, может быть «более подходящим» для этого государства, в том смысле, что он более удобен и целесообразен. В этом случае определять, какой закон принять, будет государство или полис, а не отдельный человек, но относительный характер конкретных этических суждений и статей номоса (закона) сохраняется. Как сторонник сохранения традиций и социальных условностей, Протагор подчеркивает важность образования и усвоения этических традиций государства, признавая в то же время, что мудрые люди могут привести государство к «лучшим» законам. Что касается отдельного гражданина, то он должен быть верен традициям и принятым в сообществе нормам поведения – только лишь потому, что никакой «способ жизни» не является более правильным, чем другой. Совесть и чувство справедливости заставляют его придерживаться принятых традиций и норм, а если он обделен этими дарами богов и отказывается прислушиваться к требованиям государства, то оно должно от него избавиться. Так что, хотя на первый взгляд «релятивистская» доктрина Протагора и кажется чересчур революционной, однако при более пристальном рассмотрении оказывается, что она создана для того, чтобы поддерживать традицию и власть. Никакие «нормы» не являются более правильными, чем другие, поэтому воздержитесь от персональных суждений, критикующих закон государства. Более того, концепция совести и чувства справедливости Протагора говорит о том, что он верил в существование неписаного или естественного закона и в этом смысле помог грекам расширить свой взгляд на мир.

В своей работе «О богах» Протагор пишет: «Что касается богов, то я не уверен, существуют ли они на самом деле или нет, не знаю я и как они выглядят; ибо есть много вещей, которые мешают нам узнать это наверняка, среди них неясность вопроса и недолговечность человеческой жизни»4. Это единственный фрагмент из этой книги, дошедший до наших дней. Подобное утверждение, казалось бы, только подтверждает, что Протагор был скептиком и человеком с деструктивным мышлением, который обратил острие своей критики против существующих этических и религиозных традиций. Однако подобный взгляд на Протагора не согласуется с тем впечатлением, которое мы выносим о философе из Платонова диалога «Протагор», и он конечно же ошибочен. Так же как из относительности конкретных юридических кодексов можно сделать заключение, что человек все–таки должен подчиняться требованиям традиционного образования, так же из неведения относительно того, существуют ли боги и как они выглядят, можно сделать вывод о необходимости придерживаться той религии, которую исповедует ваш город. Если мы не уверены в достижимости абсолютной истины, зачем же отказываться от религии, унаследованной от отцов? Более того, отношение Протагора к традициям и богам вовсе не такое своеобразное и пренебрежительное, каким оно может показаться приверженцу догматической религии, поскольку, как отмечает Бернет, греческая религия заключалась не в «теологических утверждениях или отрицаниях», а в поклонении богам. Софистам в какой–то мере удалось ослабить веру людей в традиционное, но Протагор был по своему характеру консервативным человеком и вовсе не собирался воспитывать революционеров; наоборот, он стремился воспитать законопослушного гражданина. В каждом человеке есть этические склонности, но развить их можно только в организованном сообществе: поэтому, если человек хочет стать настоящим гражданином, он должен воспринять все социальные традиции общности, членом которой он является. Социальные традиции – это не абсолютная истина, но это норма жизни для законопослушного гражданина.

Из релятивистской теории следует, что по каждому вопросу могут существовать различные мнения, и Протагор развил эту мысль в своей работе «ʼΑντιλογίαι». Диалектик и риторик будет упражняться в искусстве выработки различных мнений и поиске аргументов и сможет добиться наибольшего успеха, если последует правилу: «делай слабейшую речь сильнейшей». Враги софистов толковали это правило так: добивайся победы дела, которое в моральном отношении хуже другого^5; однако совсем не обязательно, чтобы это правило носило такой модальный оттенок. Например, о юристе, выигравшем справедливое дело клиента, который был слишком слаб, чтобы защитить самого себя, или чье дело было очень сложным, могут сказать, что он помог победить «слабому», хотя он не сделал ничего аморального. Благодаря беспринципным краснобаям и приверженцам эристики эта максима вскоре приобрела дурную славу, однако нет никаких причин обвинять Протагора в пособничестве мошенникам. Тем не менее нельзя отрицать, что доктрина релятивизма, связанная с диалектической и эристической практикой, естественным образом порождает у человека желание добиться успеха, оставив за бортом истину и справедливость.

Протагор начал первым изучать грамматику, и сама эта наука своим появлением обязана Протагору. Говорят, что он составил классификацию различных типов предложений и разработал терминологию для определения рода существительных. В комедии Аристофана «Облака» показан софист, который изобрел форму женского рода («петушиня») от слова «петух».

Продик

Продик родился на острове Кеос в Эгейском море. Считалось, что жители этого острова были склонны к пессимизму, и о Продике говорили, что он унаследовал от своих сограждан эту черту. В псевдоплатоновом диалоге «Аксиох» ему приписывают утверждение, будто надо стремиться к смерти, чтобы избавиться от житейских невзгод. Страх смерти иррационален, ибо ни для живых, ни для мертвых смерти не существует – для первых потому, что они еще живы, а для вторых, потому, что жизнь уже покинула их. Впрочем, установить авторство этого высказывания не представляется возможным.

Продик интересен главным образом тем, что он создал теорию происхождения религии. Вначале люди обожествляли солнце, луну, реки, озера, плоды и т. д. – иными словами, вещи, полезные для них и дававшие им пищу. В качестве примера Продик приводит культ Нила в Египте. За этой примитивной стадией последовала другая, в которой изобретатели различных ремесел – сельского хозяйства, виноделия, металлургии и так далее – обожествлялись под именами Деметры, Диониса, Гефеста и других. Он считал, что при таком взгляде на религию молитвы становятся излишними, что и стало причиной неприятностей, которые Продик имел с властями Афин. Продик, как и Протагор, занимался лингвистическими исследованиями, он написал трактат о синонимах. Продик отличался исключительным педантизмом.

(Профессор Целлер говорит: «Хотя Платон относился к Продику с иронией, в его пользу говорит то, что Сократ время от времени посылал ему учеников («Теэт.», 151b), а его родной город постоянно направлял его с дипломатическими миссиями («Гипп. Бол.», 282с.) ». Надо сказать, что Целлер, говоря об учениках, которых посылал Продику Сократ, опустил очень важную деталь, о которой пишет Платон в диалоге «Теэтет». Оказывается, Сократ отсылал Продику тех молодых людей, которые, учась у него, не были «беременны» мыслью. Так что он отправлял их к Продику, который избавлял их от «бесплодия».)

Гиппий

Гиппий из Элиса был младшим современником Протагора и прославился главным образом разносторонностью своих интересов. Он знал математику, астрономию, грамматику и риторику, ритмику и гармонию, историю, литературу и мифологию – короче, был истинным эрудитом.

Но он был знаменит не только этим – на одной из Олимпиад он хвастался, что сам сшил себе одежду. Его список олимпийских побед лег в основу более поздней греческой системы отсчета времени по Олимпиадам (впервые введенной историком Тимеем).

У Платона в «Протагоре» Гиппий говорит, что закон – это тиран для людей, ибо он заставляет их делать многие вещи, противные их натуре. Смысл этого высказывания заключается в том, что закон города–государства часто налагает на людей ограничения и разрешает им действовать в очень узких рамках, что противоречит природным законам.

Горгий

Горгий из Леонтин, что на Сицилии, жил с 483–го по 375 год до н. э. и в 427 году приехал в Афины как посол Леонтин, чтобы попросить помощи в борьбе против Сиракуз.

Горгий, по–видимому, был сначала учеником Эмпедокла и занимался вопросами естествознания; предполагается, что он написал книгу, посвященную оптике. Однако его увлек скептицизм диалектики Зенона, и он опубликовал книгу под названием «О не–бытии, или О Природе», основные идеи которой содержатся в произведениях Секста Эмпирика и в псевдоаристотелевой книге «О Мелиссе, Ксенофане и Горгии». Если рассмотреть идеи Горгия, то становится ясно, что он сделал из диалектики элеатов совсем не те выводы, что Протагор, который был согласен со взглядами элеатов. Горгий же думал как раз наоборот. Согласно Горгию, 1) ничего не существует, ибо если бы что–нибудь существовало, то оно должно было бы либо быть вечным, либо из чего–то возникнуть. Но оно не могло ниоткуда возникнуть, поскольку ни из Бытия, ни из Не–бытия ничего появиться не может. Не может оно быть и вечным, поскольку если бы оно было вечным, то должно было быть бесконечным. Но бесконечное невозможно по следующей причине. Оно не может быть ни в другом, ни в самом себе, поэтому оно не может быть нигде. Но то, что нигде, – это ничто; 2) если существует что–нибудь, тогда люди должны о нем знать. Ибо если есть знание о бытии, тогда то, о чем думают, существует, а о небытии думать нельзя. В этом случае ошибки быть не могло, а это абсурд; 3) даже если бы люди знали о бытии, это знание нельзя было бы передать другим, ведь знаки отличаются от тех предметов, которые они обозначают. Как мы можем рассказать другим людям о красках этого мира, ведь наше ухо слышит звуки, а не цвета? И могут ли два человека иметь одинаковое представление о бытии, если они совсем не похожи друг на друга?

Некоторые совершенно серьезно считали, что эти странные идеи выражают философский нигилизм Горгия; другие думали, что это шутка, вернее, по их мнению, великий ритор решил показать, как риторика или искусное манипулирование словами могут заставить звучать правдоподобно даже самые абсурдные гипотезы. Однако как тогда объяснить, что Сократ ставил идеи Горгия выше идей Зенона и Мелисса и что в книге «Πρός τά Γοργίον» идеи Горгия рассматриваются как вполне достойные философской критики? В любом случае, трактат о Природе совсем не подходящее место для риторических tours de force[12]. С другой стороны, трудно предположить, что Горгий всерьез считал, что бытие не существует. Быть может, он хотел показать, как с помощью диалектики элеатов можно довести философию этих же элеатов до абсурда. Позже, отказавшись от философии, он посвятил себя риторике.

Горгий считал, что риторика – это искусство убеждения, а это привело его к изучению практической психологии. В своих речах он преднамеренно использовал приемы внушения, как во благо, так и во зло, этим же приемам он обучал и актеров для улучшения их игры. В связи с последним Горгий разработал приемы спасительного обмана, называя трагедию «обманом, который приносит больше пользы, чем вреда; поддаться ему – значит продемонстрировать больше способностей к артистическому восприятию, чем оставшись равнодушным»6. Сравнение действия, оказываемого на зрителя трагедией, с очищением напоминает нам о знаменитой теории катарсиса Аристотеля.

Тот факт, что Платон вкладывает утверждение «сильный всегда прав»7 в уста Калликлеса, в то время как другой ученик, Ликофрон, заявляет, что благородное происхождение – это обман, что все люди равны и что закон – это контракт, помогающий гарантировать соблюдение прав обеими сторонами, а другой ученик требует освобождения рабов во имя природного права^8, объясняет нам, по мнению Целлера, почему Горгий отказался от философии и от попыток ответить на вопросы истины и морали.

В число софистов, о которых стоит упомянуть, входили Фрасимах из Халцедона, который изображен в «Государстве» как яростный защитник права сильного, и Антифон из Афин, который провозглашал, что все люди равны, и отказывался признавать разницу между благородными и простолюдинами, греками и варварами, а также само понятие «варварство». Он утверждал, что образование – самая важная вещь в жизни, и создал литературный жанр «искусство беззаботного житья с помощью утешительных слов», заявив, что может словами освободить людей от скорби.

Софизм

В заключение я хочу снова подчеркнуть, что не следует приписывать великим софистам стремление развенчать религию и мораль; мыслители вроде Протагора и Горгия вовсе не ставили перед собой таких задач. На самом деле великие софисты придерживались концепции «естественного закона» и стремились расширить кругозор простых греков; они были просветителями Эллады. В то же самое время «всякое мнение в определенном смысле истинно, как утверждал Протагор, и всякое мнение ложно, как утверждал Горгий». Стремление софистов отрицать существование абсолютной и объективной истины очень быстро привело к тому, что, вместо того чтобы попытаться убедить кого–либо, софисты старались навязать свою точку зрения или просто заговорить этого человека. Поэтому неудивительно, что поступки и слова менее значительных софистов привели к тому, что слово «софизм» очень скоро приобрело пренебрежительную форму – «софистика». Космополитизм и широкий взгляд на мир Антифона из Афин вызывает искреннее уважение, но теория Фрасимаха «сильный всегда прав» не может вызвать ничего, кроме презрения, так же как пустая болтовня и выходки Дионисодора. Великие софисты, как мы уже говорили, были просветителями Эллады, но одним из главных предметов в греческом образовании благодаря стараниям софистов стала риторика, а увлечение риторикой имело свои отрицательные черты, особенно если оратор обращал все свое внимание на то, как он говорил, а не на то, что он говорил. Более того, подвергая сомнению основы традиционных институтов, верований и стиля жизни, софисты стремились внедрить в сознание людей релятивистские идеи. Зло, которое нес в себе софизм, заключалось не в тех вопросах, которые он ставил, а в том, что софисты не могли предложить удовлетворительных интеллектуальных ответов на эти вопросы.

Против этого релятивизма и восстали Платон и Сократ, сделав попытку установить прочный фундамент истинного знания и этических норм.

Глава 13

Сократ

Первая половина жизни Сократа

Сократ умер в 399 году до н. э., а поскольку Платон говорит нам, что в это время философу было семьдесят лет или чуть больше, значит, он родился около 470 года до н. э. Он был сыном Софрониска и Финареты из клана Антиохидов, живших в деме (территориальном округе) Алопека. Говорили, что его отец был каменотесом, но А.Э. Тейлор вместе с Бернетом считают, что это мнение сложилось из–за неправильного толкования тех строчек в диалоге «Евтифрон», где предком Сократа назван Дедал. Как бы то ни было, Сократ не пошел по стопам своего отца, если тот и вправду был каменотесом, и группу харит на Акрополе, которую считали работой Сократа, археологи теперь относят к более раннему периоду^1. Сократ родился в достаточно обеспеченной семье, поскольку он служил в армии гоплитом (тяжеловооруженным пехотинцем), а для приобретения полного комплекта вооружения он должен был получить приличное наследство. Финарета, мать Сократа, была, как утверждается в «Теэтете», повивальной бабкой, но даже если она и была ею, то, как утверждает Тейлор, это не было ее профессией в современном смысле этого слова. Таким образом, первая половина жизни Сократа пришлась на самый расцвет Афин. В 479 году при Платее была разбита персидская армия, а в 472 году Эсхил написал свою пьесу «Персы»; Софокл и Еврипид были еще детьми. В это же время Афины заложили фундамент своего морского могущества.

В диалоге Платона «Пир» Алкивиад говорит, что Сократ похож на сатира или силена, а Аристофан утверждал, что он ходил переваливаясь как утка, и высмеивал его привычку закатывать глаза. Но мы также знаем, что он отличался исключительно крепким здоровьем и выносливостью, зимой и летом носил одну и ту же одежду и всегда ходил босиком, даже во время зимних кампаний. Всегда очень воздержанный в пище и питье, он мог выпить, не пьянея, большое количество вина. Всю свою жизнь, начиная с юношеского возраста, Сократ слышал таинственный «голос», запрещавший ему делать что–то или предупреждавший о чем–то. Сократ называл его «даймонием» (демоном), который подает ему знаки. В «Пире» рассказывается о том, что Сократ умел надолго «отключаться» от мира, предаваясь размышлению. Однажды он отключился на целые сутки, а дело было во время военных действий. Профессор Тейлор называет такие состояния Сократа экстазом или трансом, но вероятнее всего, Сократ переставал реагировать на внешний мир из–за исключительно сильной концентрации, когда его ум работал над какой–нибудь проблемой. Такое случалось и с другими мыслителями, разве что время их отключения было более коротким. Сама продолжительность пребывания Сократа в «экстазе», о которой упоминается в «Пире», свидетельствует о том, что это не был мистико–религиозный экстаз, хотя, конечно, столь длительные периоды высокой умственной концентрации – тоже явление исключительное^2.

Когда Сократу пошел третий десяток, он, как мы уже знаем, разочаровался в космологии ионийцев и обратился к изучению человека. Но совершенно определенно, Сократ начинал с изучения космологических теорий Запада и Востока в философских системах Архелая, Диогена из Аполлонии, Эмпедокла и других. Теофраст уверяет нас, что Сократ был членом школы Архелая, последователя Анаксагора в Афинах. Как бы то ни было, Сократ разочаровался в теории Анаксагора. Сбитый с толку расхождениями в различных философских теориях, Сократ неожиданно нашел ответ на мучивший его вопрос в отрывке Анаксагора, где говорится о том, что первопричиной всех законов природы и мирового порядка является Ум. Обрадованный Сократ начал изучать Анаксагора в надежде, что тот объяснит ему, как функционирует Ум, созидая стройный порядок во Вселенной. Но он обнаружил, что Анаксагор ввел понятие Ума только для того, чтобы объяснить, кто запустил вихревое движение. Разочарование заставило Сократа обратиться к другому предмету исследований и отказаться от натурфилософии, которая оказалась в тупике из–за противоборства мнений и многочисленных расхождений.

А.Э. Тейлор высказывает предположение, что после смерти Архелая Сократа, учитывая намерения и задачи, которые он перед собой ставил, можно с полным правом назвать его преемником. Он пытается обосновать это с помощью комедии Аристофана «Облака», где Сократ и его коллеги по «Мыслильне» («Облака», с. 354), описаны как люди, увлеченные естественными науками и придерживающиеся «воздушной» доктрины Диогена из Аполлонии. Поэтому утверждение Сократа, что он никогда не брал «учеников», если верно предположение Тейлора, должно означать, что у него не было платных учеников. Он имел товарищей, но никогда не имел учеников. Кроме того, в «Апологии» Сократ восклицает: « Но правда заключается в том, о афиняне, что я не имею никакого отношения к физическим наукам». Это верно, что к тому времени, когда Сократ достиг возраста, в котором он изображен в «Апологии», он уже давно отказался от занятий космологией, однако это вовсе не означает, что Сократ никогда не занимался ею, нам точно известно, что он этим занимался. Современному же автору кажется, что сам тон высказывания подтверждает предположение, что Сократ никогда не был главой школы космологов. То, о чем говорится в «Апологии», конечно же не доказывает, что Сократ до своего «обращения» не был главой подобной школы, его же слова означают, что он никогда им не был.

«Обращение» Сократа, приведшее его в стан скептически настроенных этических философов, вероятно, произошло после широко известного эпизода с дельфийским оракулом. Херефон, преданный друг Сократа, спросил оракула, есть ли кто на свете умнее Сократа, и получил ответ: «Нет». Это заставило Сократа задуматься, и он пришел к выводу, что боги считают его самым мудрым потому, что он осознал свое невежество. И тогда Сократ понял, что его миссия заключается в поисках непреходящей и конкретной истины, истинной мудрости и в принятии помощи любого человека, который согласится его выслушать. Какой бы необычной ни показалась нам история с оракулом, она, вероятно, действительно имела место, ибо мало вероятно, чтобы Платон вложил в уста Сократа выдумку в диалоге, который был написан для того, чтобы дать точное описание суда над Сократом, особенно в ранней редакции «Апологии», созданной в те годы, когда многие люди, присутствовавшие на этом суде, были еще живы.

Жена Сократа, Ксантиппа, известна своим сварливым характером, однако никто не знает, правда ли это или нет. О том, что у нее был скверный характер, мы узнаем из диалога «Федон». Скорее всего, Сократ женился в первые годы Пелопоннесской войны. В этой войне Сократ прославился своей храбростью при осаде Потиды в 430 году до н. э., а потом при разгроме афинян беотийцами в 424 году. Он участвовал в боях при Амфиполе в 422 году до н. э.

Проблема Сократа

Проблема Сократа заключается в точном установлении содержания его учения. Характер источников, которыми мы располагаем, – книги Ксенофонта «Воспоминания о Сократе» и «Симпозиум», диалоги Платона, различные высказывания Аристотеля и «Облака» Аристофана – сильно усложняет нашу задачу. Например, если бы мы стали опираться на работы одного Ксенофонта, то у нас сложилось бы впечатление, что главным интересом Сократа было воспитание порядочных людей и ответственных граждан и его вовсе не интересовали проблемы логики и метафизики, словом, по Ксенофонту, Сократ был популярным учителем этики. В диалогах же Платона перед нами предстает метафизик высшего класса, который не удовлетворяется проблемами повседневности, но закладывает фундамент трансцендентальной философии своей знаменитой теорией метафизического мира Форм. Однако заявления Аристотеля дают понять, что, хотя Сократ и интересовался теорией, он не был автором доктрины самодостаточных Форм или Идей, ведущей доктрины платонизма.

Общепринятое мнение гласит, что, хотя Ксенофонт изображает Сократа чересчур «ординарным» и «приземленным» главным образом потому, что сам Ксенофонт не имел никакого желания заниматься философией и не обладал необходимыми для этого способностями (кое–кто даже утверждал, что Ксенофонт специально изобразил Сократа ординарной личностью, каким тот никогда не был и каким сам Ксенофонт его не считал, чтобы защитить его доброе имя, однако это мало вероятно), мы не можем отмахнуться от слов Аристотеля и, соответственно, должны признать, что Платон в своих трудах, за исключением более ранних работ, например «Апологии», вложил в уста Сократа свои собственные идеи. Достоинство этой точки зрения заключается в том, что Сократ Ксенофонта и Платона не противопоставляются друг другу и между характеристиками обоих авторов нет разночтений (а недостатки образа, созданного Ксенофонтом, объясняются личностью и интересами самого мемуариста), и при этом учитывается мнение Аристотеля. Эти три источника создают более или менее достоверный образ Сократа, при этом ни один из них не подвергается незаслуженному забвению (на что могли бы указать сторонники той или иной теории).

И тем не менее эта точка зрения подверглась критике. Карл Джоел, к примеру, основывая свой взгляд на Сократа на утверждениях Аристотеля, заявляет, что Сократ был интеллектуалом и рационалистом аттического типа, а «Сократ» Ксенофонта, представляющий собой спартанский тип, не историчен. Джоел считает, что Ксенофонт придал своему Сократу дорические черты и тем самым сильно исказил его образ.

Деринг же, наоборот, утверждает, что достоверный образ Сократа создал именно Ксенофонт. Утверждения Аристотеля представляют собой не что иное, как обобщенное мнение членов Старой Академии, что Платон использовал Сократа в качестве рупора для своих идей. Совсем другой взгляд пропагандируют в Великобритании Бернет и Тейлор. Они считают, что настоящий Сократ – это платоновский Сократ. Платон, вне всякого сомнения, усовершенствовал мысли своего учителя, но те идеи, которые он вложил в его уста в своих «Диалогах», представляют собой действительное учение Сократа. Если бы это соответствовало истине, тогда автором метафизической теории Форм или Идей считался бы не Платон, а Сократ и утверждение Аристотеля (что Сократ не «отделял» Формы) нужно было бы либо отвергнуть, как сделанное по незнанию, либо попытаться как–то объяснить. Совершенно невероятно, утверждают Бернет и Тейлор, чтобы в то время, когда еще были живы люди, хорошо знавшие Сократа и то, чему он учил, Платон решился вложить свои собственные теории в уста Сократа, он мог сделать это только в том случае, если Сократ сам верил в существование мира Идей. Они указывают, что в некоторых поздних диалогах Платона Сократ не играет уже главной роли, а в «Законах» о нем даже не упоминается – идея Бернета и Тейлора заключается в том, что в тех диалогах, где Сократ играет главную роль, он высказывает свои собственные идеи, а не идеи Платона. Зато в более поздних диалогах Платон описывает уже свои независимые взгляды (независимые от Сократа), поэтому последний уходит на задний план. Этот последний аргумент, несомненно, очень сильный, как и тот факт, что в «раннем» диалоге «Федон», в котором описывается смерть Сократа, теория Форм занимает значительное место. Но если Сократ Платона – это и есть настоящий Сократ, тогда, логически рассуждая, мы могли бы заявить, что в «Тимее», к примеру, Платон устами главного героя высказывает мнения, которых он вовсе не разделял, поскольку, если Сократ говорит в диалогах от его лица, то почему бы и Тимею не делать этого? А.Э. Тейлор, ни минуты не сомневаясь, принимает эту крайнюю и не такую уж последовательную точку зрения. Однако в первую очередь совершенно невероятно, чтобы мы могли освободить Платона от ответственности за большую часть тех идей, которые он высказывает в своих диалогах, но, кроме того, если в отношении диалога «Тимей» мысль Тейлора и верна, как мы сможем объяснить, что этот замечательный факт всплыл на поверхность только в XX веке нашей эры? И опять же, точка зрения Бернета и Тейлора подразумевает, что Сократ Платона развивал, совершенствовал и объяснял теорию Форм, хотя всем известно, что настоящий Сократ ничего подобного не делал. Кроме того, если придерживаться точки зрения Бернета и Тейлора, то нам придется полностью отвергнуть свидетельство Аристотеля.

Это правда, что Аристотель в своей «Метафизике» критикует в основном математическую форму, в которую Платон облек теорию Идеального в своих лекциях в Академии, и что в некоторых частностях Аристотель странным образом «забывает» учесть те идеи, которые Платон высказывал в своих диалогах. Скорее всего, это объясняется тем, что Аристотель считал Платоновой только неопубликованную теорию, которую тот разработал в стенах Академии; однако мы не имеем никакого основания утверждать, что та версия теории, которую (намеренно или нет) приводит Аристотель, совершенно не соответствует той, которая излагается на страницах диалогов. Более того, сам факт, что на страницах диалогов теория подвергается развитию, усовершенствованию и отделке, говорит о том, что в диалогах, по крайней мере частично, Платон высказывает свои собственные мысли. Более поздние писатели античности были полностью уверены, что в диалогах Платон изложил свою собственную философию, хотя разные авторы высказывают разные мнения по поводу того, насколько тесно диалоги Платона связаны с учением Сократа; более ранние авторы считают, что Платон излагал в диалогах в основном свои идеи, а не идеи Сократа. Сириан, к примеру, возражает Аристотелю, однако профессор Филд считает, что это было сделано потому, что Сириан имел «свое собственное представление о том, какими должны быть отношения между учителем и учеником».

Аргумент в защиту гипотезы Бернета и Тейлора содержится в отрывке из второго письма Платона, где философ заявляет, что его писания – это не что иное, как Сократ, только «омоложенный и наделенный прекрасными чертами». Однако, с одной стороны, подлинность отрывка, да и самого письма, вызывает большие сомнения, а с другой – эти слова могут означать, что в своих диалогах Платон изложил метафизическую теорию, законным образом созданную им самим на базе учения Сократа. (Филд высказывает предположение, что слова Платона означают использование сократовского метода и стиля в решении «современных» проблем.) Ибо никому не придет в голову утверждать, что в диалогах не содержится никаких идей Сократа. Совершенно очевидно, что в ранних диалогах учение Сократа использовалось в качестве отправной точки, и, если Платон разработал свою теорию бытия и познания, изложенную в более поздних диалогах, опираясь на учение Сократа, он имел полное право утверждать, что эта теория представляет собой закономерное развитие учения Сократа и результат применения его метода. Приведенные выше слова из письма родились из убеждения Платона, что теорию Идеального, изложенную в диалогах, можно, безо всякого ущерба для учения Сократа, считать продолжением и развитием этого учения, чего нельзя сказать о математической форме этой теории, созданной в Академии.

Было бы, конечно, нелепо предполагать, что можно с легкостью опровергнуть точку зрения таких выдающихся ученых, как профессор Тейлор и профессор Бернет, и автор этой книги весьма далек от этой мысли; но в книге, дающей общий обзор греческой философии, невозможно рассмотреть этот вопрос более подробно или дать полное и детальное описание теории Бернета и Тейлора, хотя она этого и заслуживает. Тем не менее я должен выразить свое согласие с тем, что мистер Хэкфорт, к примеру, сказал по поводу неоправданного игнорирования слов Аристотеля о том, что Сократ «не выделил» Формы. Аристотель провел двадцать лет в Академии и, учитывая его огромный интерес к истории философии, вряд ли бы отказался от мысли установить авторство такой важной доктрины, как теория Форм. Добавьте к этому тот факт, что большие отрывки из «Диалогов» Эсхина целиком поддерживают точку зрения Аристотеля, а Эсхин, как говорят, оставил наиболее точный портрет Сократа. По этим причинам лучше принять утверждение Аристотеля и, помня, что образ, созданный Ксенофонтом, неполон, придерживаться традиционной точки зрения, гласящей, что Платон действительно вложил свои собственные идеи в уста Учителя, которого он боготворил. Поэтому краткий обзор философского учения Сократа, который приводится ниже, построен на этой точке зрения. Те же, кто придерживается теории Бернета и Тейлора, конечно же скажут, что это несправедливо по отношению к Платону, но разве будет лучше, если мы поступим несправедливо по отношению к Аристотелю? Если бы последний не имел возможности в течение длительного времени лично общаться с Платоном и его учениками, мы могли бы допустить с его стороны возможность ошибки, но, поскольку Аристотель провел двадцать лет в Академии, вероятность ошибки совершенно исключена. Однако вряд ли мы сможем создать абсолютно точный образ Сократа, и было бы глупо рассматривать другие концепции, за исключением своей собственной, как недостойные внимания. Следует только указывать причины, по которым вы предпочитаете один образ Сократа другому, и остановиться на этом.

(В приведенном ниже обзоре учения Сократа мы использовали книги Ксенофонта; трудно поверить, чтобы Ксенофонт был простофилей или лжецом. Это верно, что порой бывает трудно, а иногда и просто невозможно, различить Платона и Сократа, аналогичным образом так же трудно бывает различить Сократа и Ксенофонта. Ибо «Воспоминания о Сократе» – такое же литературное произведение, как любой из диалогов Платона, хотя стили их различаются так же, как Ксенофонт отличался от Платона. Но, как указывает Линдсей, Ксенофонт написал много книг помимо «Воспоминаний», и по его писаниям мы можем сделать вывод, каким был сам Ксенофонт, если даже они не показывают нам, каким был Сократ. И хотя «Воспоминания» создают у нас впечатление, что Сократ был списан с Ксенофонта, в целом этой книге можно доверять; правда, никогда не следует забывать старую схоластическую истину: «Изображая что–либо, человек тем самым изображает и себя».)

Философское учение Сократа

1. Аристотель утверждает, что наука обязана Сократу двумя новшествами, а именно введением «индуктивных аргументов и универсальных понятий»3. Смысл последнего замечания объясняет нам следующее высказывание: «У Сократа универсалии или понятия не существуют отдельно от вещей; его последователь наделил их отдельным существованием, дав им наименование Идей».

Таким образом, Сократ ставил перед собой задачу определить универсальные понятия, то есть выразить ту или иную идею в четкой словесной форме. Софисты считали, что все понятия относительны, что универсальных истин не бывает. Сократ же, напротив, был убежден, что универсальные понятия существуют и не подвержены изменениям: частности могут отличаться друг от друга, но понятия остаются такими же, как и были. Эту идею можно пояснить на следующем примере. Аристотель определяет человека как «животное, обладающее разумом». Все люди различаются своими способностями: одни обладают большим интеллектом, другие – меньшим. Одни в своей жизни руководствуются разумом, другие, не задумываясь ни на секунду, подчиняются инстинкту или импульсу. Некоторые люди вообще не используют свой разум – либо потому, что спят, либо потому, что «умственно неполноценны». Тем не менее все животные, обладающие разумом, – не важно, имеют ли они возможность свободно пользоваться им или поражены органическим дефектом, – являются людьми: в них воплощено определение человека, которое нельзя изменить, оно остается в силе в отношении всех людей. Если человек – это «животное, обладающее разумом», тогда «животное, обладающее разумом» – это человек. Мы не можем обсуждать здесь точный статус или объективные референты общих и частных понятий, мы просто хотели проиллюстрировать разницу между частным и универсальным, а также подчеркнуть постоянный характер понятия. Некоторые мыслители считали, что универсальные понятия являются чисто субъективными, однако трудно представить себе, как мы могли бы их сформировать и как бы мы сумели их вывести, если бы они не опирались на реальные факты. Позже мы еще вернемся к вопросу об объективной референции и метафизическом статусе универсалий: пока же мы удовлетворимся утверждением, что универсальные понятия или определения представляют собой нечто постоянное и неизменное, которое, благодаря этим свойствам, стоит особняком среди разнообразных частностей. Ведь даже если бы все люди вдруг исчезли, определение человека как «животного, обладающего разумом» все равно осталось бы в силе. Опять же, мы можем говорить о куске золота как о состоящем из «чистого золота», подразумевая под этим, что есть эталон или универсальный критерий, который воплощен в данном конкретном куске. Аналогично мы говорим, что одни вещи более красивы, а другие – менее, имея в виду, что одни приближаются к эталону красоты в большей степени, а другие – в меньшей. Сам же эталон не изменяется, подобно красивым предметам нашего опыта, но остается постоянным и «подчиняет себе» все конкретные объекты красоты. Конечно, мы можем ошибаться, думая, что знаем, в чем заключается этот эталон красоты, но, говоря о том, что есть более красивые объекты и менее красивые, мы подразумеваем, что такой эталон существует. Приведем последний пример. Математики говорят о линии, круге и т. д. и дают определения этих понятий. Однако среди объектов нашего опыта нет ни идеальной линии, ни идеального круга – существующие линии и круги в лучшем случае только приближение к ним. Таким образом, существует контраст между несовершенными, переменчивыми объектами нашего повседневного опыта и универсальными понятиями или определениями. Поэтому легко понять, почему Сократ придавал такое огромное значение универсальным понятиям. Сосредоточив свое внимание на этической стороне жизни, он прекрасно понимал, что понятия – это твердь среди бушующего моря релятивистских концепций софистов. Ведь согласно релятивистской этике, понятия о справедливости, к примеру, изменяются от города к городу, от сообщества к сообществу: мы не можем сказать, что справедливость – это то–то и то–то и что это определение истинно для всех государств; нет, в Афинах справедливость одна, а во Фракии – совсем другая. Но если мы сумеем сформулировать универсальное понятие справедливости, выражающее ее внутреннюю сущность и являющееся истинным для всех людей, тогда мы получим некий эталон, от которого можно отталкиваться и судить не только о том, справедливы ли поступки отдельных людей, но и о том, справедливы ли моральные кодексы различных государств, в том смысле, соответствуют ли они универсальному понятию справедливости или нет.

2. Аристотель утверждает, что Сократа можно с полным правом считать изобретателем «индуктивных аргументов». Однако было бы ошибочным как предполагать, что, исследуя «универсальные понятия», Сократ был озабочен метафизическим статусом универсалий, так и полагать, что, используя в своих беседах «индуктивные аргументы», Сократ ставил перед собой задачу исследовать проблемы логики. Аристотель, оглядываясь на метод Сократа и его практическое применение, выразил его в логических терминах; однако из этого вовсе не следует, что Сократ разработал теорию индукции с точки зрения логики.

В чем же заключался метод Сократа? Он принял форму «диалектики», или беседы. Сократ вступал в разговор с каким–нибудь человеком и пытался выяснить его взгляды на ту или иную тему. Например, он признавался, что не знает, что такое храбрость, и просил своего собеседника просветить его на этот счет. Или Сократ направлял разговор в такое русло, чтобы речь зашла о храбрости, и, когда его собеседник произносил это слово, просил его пояснить, что такое храбрость, признаваясь в своем неведении и желании узнать. Поскольку собеседник употребил это слово, то предполагалось, что он представляет себе его значение. Когда он выдавал свое определение или описание понятия «храбрость», Сократ признавался, что рад это услышать, но тут же доверительно сообщал, что хотел бы выяснить один–два неясных момента. Соответственно, он задавал вопросы, давая возможность собеседнику высказать свои мысли, но строго следя при этом, чтобы разговор не отклонялся от темы, и давая собеседнику понять, что предложенное им определение храбрости неточно или неполно. Собеседник высказывал новое или усовершенствованное определение, и процесс поиска истины продолжался, пока наконец не вырабатывалась формулировка, удовлетворявшая всех, либо собеседники расходились, не придя ни к какому результату.

Диалектика Сократа, таким образом, заключалась в следовании от неадекватного определения к адекватному или от рассмотрения конкретных примеров к формулировке универсального понятия. Иногда собеседники не приходили ни к какому результату^4, но в любом случае цель была одна – сформулировать истинное и универсальное понятие, а поскольку беседа продвигалась от частного к общему или от менее совершенного к более совершенному, то мы с полным правом можем назвать этот процесс индуктивным. Ксенофонт упоминает некоторые из этических понятий, которые исследовал Сократ и природу которых он надеялся запечатлеть в определениях, – например, набожность и безбожие, справедливость и несправедливость, храбрость и трусость^5. (В ранних диалогах Платона исследуются те же самые моральные ценности: в «Евтифроне» – набожность (безрезультатно); в «Хармиде» – умеренность (безрезультатно); в «Лисисе» – дружба (безрезультатно).) К примеру, в беседе рассматривается природа несправедливости. Приводятся ее примеры – обман, причинение вреда, обращение в рабство и другие. Далее подчеркивается, что несправедливыми подобные действия считаются только в том случае, если они совершаются в отношении друзей. Тогда Сократ приводит такой пример: предположим, что человек крадет меч у своего друга, пребывающего в отчаянии и намеревающегося покончить жизнь самоубийством. Можем ли мы назвать этот поступок несправедливым? Нет, не можем. Не будет несправедливости и в том случае, если отец обманом заставит своего больного сына выпить лекарство, которое его вылечит. Таким образом, выясняется, что действия можно назвать несправедливыми только в том случае, если они совершаются против друзей с намерением причинить им вред^6.

3. Такая диалектика конечно же раздражала, обескураживала или воспринималась как глумление теми, кого Сократ уличал в невежестве или кому наносил чувствительный удар по самолюбию. Зато молодежь, группировавшуюся вокруг Сократа, восхищало его умение загонять «стариков» в угол. Однако Сократ вовсе не ставил перед собой задачу глумиться над людьми или приводить их в замешательство. Он занимался поисками истины, но не ради нее самой, а для того, чтобы понять, что такое праведная жизнь, ведь для того, чтобы совершать правильные поступки, надо знать, какие из них правильные, а какие – нет. Поэтому его ирония и его признания в невежестве были совершенно искренними, он не знал, но хотел узнать, а также хотел побудить других серьезно задуматься над тем, как надо заботиться о своей душе; а заботу о душе Сократ считал исключительно важным делом. Сократ был глубоко убежден в том, что душа, как думающий и обладающий волей субъект, есть бесценный дар, и он хорошо понимал, какую огромную роль в ее воспитании играют знания, истинная мудрость. Каковы же истинные ценности человеческой жизни, которые реализуются в поведении? Сократ называл свой метод «повивальным искусством», не только проводя аналогию с профессией своей матери, но и выражая свое стремление помочь другим самостоятельно дойти до истины, которая поможет им совершать правильные поступки. Поэтому не трудно понять, почему Сократ придавал столь большое значение определениям понятий. Это был не педантизм, а искренняя убежденность в том, что только четкое понимание того, что является истинным, а что – ложным, позволит человеку по–настоящему управлять своей жизнью. Сократ хотел, чтобы истинные идеи рождались в форме четких формулировок, не ради отвлеченных размышлений, а ради применения их в повседневной жизни. Отсюда его увлеченность этикой.

4. Я уже говорил, что интересы Сократа лежали преимущественно в сфере этики. Аристотель недвусмысленно заявляет, что «Сократ занимался моральными проблемами»7. И еще одно высказывание Аристотеля: «Сократ исследовал, что такое добродетель, и был первым, кто поставил вопрос об универсальных понятиях»8. Это высказывание Аристотеля, вне всякого сомнения, опирается на образ Сократа, созданный Ксенофонтом.

Платон в своей «Апологии» приводит слова Сократа о том, что он ходил туда, где мог принести наибольшую пользу своим согражданам, стараясь «убедить каждого из вас, что, прежде чем позаботиться о своих личных интересах, нужно заглянуть в свою душу и подумать, наделены ли вы добродетелями и мудростью; а прежде чем защищать интересы государства, нужно посмотреть, что это за государство; и этот порядок следует соблюдать во всех своих начинаниях». Такова была миссия Сократа, которую, как он полагал, возложили на него в Дельфах боги – побуждать людей заботиться о самом ценном из того, что они имеют, – о душе, путем обретения мудрости и добродетели. Он не был ни логиком–педантом, ни критиком, разрушающим устои, но человеком, на которого возложена миссия. И если он критиковал и выставлял на посмешище поверхностные знания и легкомысленные суждения, то делал это не из тщеславного стремления продемонстрировать свое умственное превосходство, а был движим желанием принести добро своим собеседникам, помочь им изучить себя.

Конечно, не следует думать, что у гражданина греческого города–государства этические интересы были отделены от политических, ибо грек был в первую очередь гражданином, и праведный образ жизни означал для него подчинение законам своего города. Так, Ксенофонт сообщает нам, что Сократа интересовало, что такое город, что такое государственный муж, что такое власть людей, откуда пошли люди. И мы уже приводили совет Сократа из «Апологии» о том, что, прежде чем рассматривать интересы государства, надо выяснить, что это – государство как таковое. Но из последнего замечания и из всей жизни Сократа видно, что он интересовался не политикой отдельных партий, а политической жизнью в ее этическом аспекте. Для грека, желавшего вести праведный образ жизни, очень важно было понять, что такое государство вообще и что означает быть хорошим гражданином, ибо мы не можем защищать интересы государства, не зная его природы и не представляя себе, каким должно быть хорошее государство. Знание – это основа нравственного поведения.

5. Это последнее высказывание требует пояснения, поскольку мысль Сократа о тесной связи знания и добродетели – суть сократовской этики. Согласно Сократу, знание и добродетель – это одно и то же, в том смысле, что мудрый человек, знающий, что правильно, а что нет, и поступать будет правильно. Иными словами, зло совершается по незнанию, а не с целью совершить зло; никто не выбирает путь зла преднамеренно.

Этот «этический интеллектуализм» на первый взгляд находится в явном противоречии с практикой повседневной жизни. Разве мы не понимаем, что сами порой намеренно совершаем неправильные поступки, прекрасно осознавая, что они неправильные, и разве мы не убеждены, что и другие иногда поступают точно так же? Когда мы говорим о том, что какой–то человек должен нести ответственность за свое недостойное поведение, разве мы думаем, что он поступил плохо, потому что не понимал, что это плохо? И если у нас есть повод предполагать, что человек не осознавал, что делает зло, мы не считаем его морально ответственным. Таким образом, мы склонны согласиться с Аристотелем, критиковавшим отождествление знаний и добродетели на том основании, что Сократ забыл об иррациональных составляющих нашей души и не учитывал в достаточной мере проявлений моральной слабости, которая заставляет человека совершать дурные поступки, прекрасно понимая, что они дурные.

Считалось, что сам Сократ в своем моральном поведении не был подвержен влиянию страстей и поэтому думал, что и другие люди также ему не подвержены. Потому–то он и утверждал, что люди поступают неправильно по незнанию, а не из–за моральной слабости. Высказывалось также предположение, что, отождествляя добродетель со знанием или мудростью, Сократ имел в виду не какое–то конкретное знание, а глубокую личную убежденность человека. Так, профессор Стейс указывает, что люди могут ходить в церковь и говорить, что они верят, что все блага этого мира ничего не стоят, и в то же время поступать так, как будто ничего, кроме этих благ, не имеет для них никакого значения. Не такое знание имел в виду Сократ: он подразумевал глубокую личную убежденность.

Все это, может быть, и верно, однако очень важно понять, что имел в виду Сократ под словом «правильный». Согласно Сократу, только то действие можно назвать правильным, которое отвечает истинным потребностям человека и помогает ему достичь истинного счастья. Каждый человек хочет себе добра. Однако не всякое действие, доставляющее сиюминутное удовольствие, приводит к истинному счастью. Например, человеку, быть может, и приятно постоянно напиваться, особенно если он поглощен своим горем. Но такое поведение не ведет к истинному благу. Помимо того что такой человек портит свое здоровье, он может стать рабом привычки, а это наносит вред величайшему сокровищу человека, отличающему его от животных, – его разуму. Если человек постоянно напивается, веря, что делает это себе во благо, то он ошибается по причине своего невежества, не понимая, в чем состоит его истинное благо. Сократ считал, что, если бы этот человек знал, что его истинное благо и путь к счастью заключаются в том, чтобы не пить, он бы не пил. Конечно же мы, вслед за Аристотелем, можем заметить, что человек порой прекрасно понимает, что привычка к пьянству не приведет его к истинному счастью, и все–таки продолжает пить. Это, вне всякого сомнения, так, и критика Аристотеля вполне обоснованна, но здесь нам следует отметить (вместе со Стейсом), что, если человек лично глубоко убежден, что пьянство – это зло, он ни за что не станет пить. Это не отрицает доводов Аристотеля, но помогает нам лучше понять точку зрения Сократа. И разве его аргументы не выглядят убедительными с психологической точки зрения? Человек может понимать умом, что пьянство не дает счастья и унижает человеческое достоинство, но под влиянием импульса он может как бы «позабыть» об этом, сосредоточившись на состоянии опьянения, которое помогает ему на время избавиться от чувства неудовлетворенности жизнью. Наконец это состояние и желание выпить полностью овладевают его мыслями, и человеку начинает казаться, что выпивка – это истинное благо. Когда же приподнятое настроение, вызванное выпивкой, проходит, он вспоминает, какое зло приносит пьянство, и признается самому себе: «Да, я поступил неправильно, зная, что причиняю себе вред». Но факт остается фактом – в тот момент, когда человек поддался импульсу, это знание было вытеснено из поля его моментального внимания.

Конечно, не следует думать, что Сократ отвергал все, что приносит человеку удовольствие. Мудрый человек понимает, что умение владеть собой дает больше преимуществ, чем неумение; способность быть справедливым предпочтительнее стремления к несправедливости; храбрость предпочтительнее трусости – все это дает истинное здоровье и помогает достичь душевного равновесия. Сократ, вне всякого сомнения, считал, что удовольствие – это благо, но он был уверен, что истинное удовольствие и счастье на долгие годы даются не безнравственным, а высоконравственным людям и что счастье заключается вовсе не в богатстве.

Хотя мы не можем принять идею Сократа о том, что добродетель – это знание, и согласны с Аристотелем, что моральная слабость – это факт, который ускользнул от внимания Сократа, тем не менее мы должны отдать должное этической теории Сократа. Ибо рациональная этика должна строиться с учетом человеческой натуры и всего хорошего, что в ней заложено. Так, Гиппий допускал существование неписаных законов, но исключал из их числа законы, разные в разных городах–государствах, отмечая, что запрет на сексуальные отношения между родителями и детьми не является всеобщим. Сократ справедливо возражает ему, что расовая деградация, возникающая в результате таких отношений, вполне оправдывает этот запрет^9. Это равносильно апелляции к тому, что мы называем «естественным законом», который проявляется в человеческой натуре и способствует ее гармоническому развитию. Такая этика действительно недостаточна, ибо естественный закон не может стать той моральной силой, которая направляет поведение человека и которую мы называем «совестью», по крайней мере в том смысле, какой мы в наше время вкладываем в понятие «долг» – если, конечно, он не имеет метафизической основы и не воплощается в трансцендентальном Источнике, Боге, Чья Воля выражается в естественном законе. Но хотя эта этика и недостаточна, она содержит очень важные и ценные истины, необходимые для развития рациональной моральной философии. В понятии «долг» не надо видеть бессмысленные или произвольно сформулированные требования или запреты; его следует рассматривать в тесной связи с требованиями человеческой натуры. Моральный закон – это выражение истинного блага для человека. Греческие этические системы носили по преимуществу эвдемонический характер (например, этическая система Аристотеля), и хотя, по нашему мнению, их следовало бы дополнить теизмом и для того, чтобы придать им завершенный характер, рассматривать их на фоне теизма, они составляют, даже будучи несовершенными, вечную славу греческой философии. Человеческая природа постоянна, и потому постоянны моральные ценности, и огромная заслуга Сократа заключается в том, что он первым осознал неизменность этих ценностей и постарался закрепить их в универсальных определениях, которые можно было бы использовать в качестве руководства и непреложных норм человеческого поведения^10.

6. Из отождествления мудрости и добродетели следует единство добродетели. Существует только одна добродетель – понимание того, что является истинным благом для человека, что действительно обеспечивает душевное здоровье и гармонию. Однако гораздо более важным следствием этого является тот факт, что добродетели можно научить. Искусству добродетельной жизни учили еще софисты, но Сократ отличался от них не только тем, что называл себя учеником, но и тем, что его этические беседы были направлены на выявление универсальных, а значит, постоянных нравственных норм. И хотя Сократов метод был диалектическим, а не лекционным, из его определения, что добродетель – это знание, с необходимостью вытекало, что добродетели можно научить. Мы хотели бы внести поправку: можно передать знание о том, что такое добродетель, но не саму добродетель. Впрочем, если понимать мудрость как личную убежденность и если такой мудрости можно научить, тогда, вероятно, можно научить и добродетели. Идея этого замечания заключается в том, что «научение», по Сократу, означает не знакомство с понятиями этики, а подведение человека к тому, чтобы он сам осознал смысл того или иного понятия. И хотя подобные рассуждения делают идею Сократа о том, что добродетели можно научить, более понятной, истина заключается в том, что в этой доктрине снова со всей силой проявился сверхинтеллектуализм его этики. Сократ утверждал, что раз, к примеру, доктор – это человек, обученный медицине, то и справедливый человек – это тот, кто выучил, что такое справедливость.

7. Подобный интеллектуализм конечно же не мог вызвать симпатии у руководителей тогдашней афинской демократии. Если доктор – это человек, обученный медицине, и если ни один больной не вверит свою судьбу в руки того, кто медицины не знает, тогда бессмысленно избирать правителей города с помощью жребия или даже большинством голосов неопытной публики. Настоящие правители – это те, кто знает, как управлять. Если мы не возьмем на судно лоцманом человека, абсолютно невежественного в лоцманском деле и не знающего пути, по которому он должен провести судно, почему же тогда мы назначаем правителем государства того, кто не знает, как надо управлять, и не представляет себе, что является благом для его государства?

8. Что касается религии, то Сократ говорил о «богах» во множественном числе и, несомненно, имел в виду традиционных греческих богов, однако у него можно заметить и зачатки концепции единого Божества. Так, согласно Сократу, боги вездесущи, они присутствуют везде и знают обо всем, что говорится и делается. А поскольку они лучше человека понимают, что хорошо, а что плохо, то человек должен просто молиться о благе, а не о конкретных вещах типа золота. Время от времени выступает вперед вера Сократа в единого Бога, но мы не видим, чтобы Сократ уделял много внимания вопросу монотеизма или политеизма. (Даже Платон и Аристотель нашли в своих системах место для греческих богов.)

Сократ полагал, что как человеческое тело состоит из элементов материального мира, так и разум человека является частью универсального мирового Разума или Ума. Эту идею разовьют другие, как и учение Сократа о телеологии, антропоцентричное по своему характеру. Не только органы чувств даны человеку для того, чтобы он мог испытывать соответствующие чувства, но и антропоцентричная телеология охватывала всю Вселенную. Так, боги дали нам свет, без которого мы бы ничего не видели, а воля Провидения проявляется в даровании нам пищи, которую растит для человека земля. Солнце не подходит слишком близко к земле, чтобы не сжечь и не опалить людей, и не удаляется, чтобы не заморозить их. Такие рассуждения совершенно естественны для человека, учившегося в школе космологов и разочаровавшегося в Анаксагоре из–за того, что он недостаточно использовал принцип ума. Однако Сократ не был ни космологом, ни теологом, и, хотя его можно назвать «истинным основателем» телеологии при рассмотрении мирового порядка, его главный интерес заключался, как мы уже видели, в изучении поведения человека.

9. Нас не должен смущать образ Сократа, созданный в комедии Аристофана «Облака». Сократ учился у старых философов и находился под влиянием учения Анаксагора. Что же касается софистских черт, приписанных ему в «Облаках», то не следует забывать, что Сократ, как и другие софисты, сосредоточил свое внимание на Субъекте, иными словами, на человеке как таковом. Он был общественным деятелем, хорошо известным всем своими беседами, некоторым он, вне всякого сомнения, казался чересчур заумным, склонным к критиканству и ниспровержению традиционных ценностей. Даже если допустить, что сам Аристофан понимал разницу между Сократом и обычными софистами – которая отнюдь не была так очевидна, – то из этого вовсе не следует, что он захотел бы продемонстрировать это понимание перед публикой. А Аристофан был известен как приверженец старых традиций и оппонент софистов.

Суд над Сократом и его смерть

В 406 году до н. э. Сократ продемонстрировал гражданское мужество, отказавшись дать свое согласие на то, чтобы восемь командиров, которых обвиняли в преступной халатности во время битвы при Аргинусе, предстали перед судом совместно, а не поодиночке, что противоречило закону и было задумано для того, чтобы вынести более суровый приговор. В то время он был членом комитета сената. Ему пришлось еще раз продемонстрировать свое мужество в 403 году до н. э., когда он отказался принять участие в аресте Леона Саламинского, которого олигархи хотели убить, а имущество конфисковать. Зная, что наступит день, когда жители Афин сведут с ними счеты, те старались сделать соучастниками своих преступлений как можно больше выдающихся жителей города. Сократ, однако, просто–напросто отказался принимать в них участие и, вероятно, заплатил бы за этот отказ жизнью, если бы тридцать олигархов не лишились своей власти.

В 399 году до н. э. Сократа предали суду лидеры возрожденной демократии. Анит, державшийся в тени политик, подстрекал Мелета предъявить Сократу иск. Обвинение в суде Архонта было составлено так: «Это обвинение составил и, подтвердив присягой, подал Мелет, сын Мелета из дема Питтос, против Сократа, сына Софроникса из дема Алопеки: Сократ повинен в отрицании богов, признанных городом; и во введении новых божественных существ; повинен он и в совращении молодежи. Предлагается смертная казнь»[13].

Первое обвинение было сформулировано довольно невразумительно, возможно, потому, что истец надеялся, что судьи вспомнят о том, что старые ионийские космологи имели репутацию безбожников и что Алкивиад в 415 году до н. э. участвовал в профанации мистерий. Однако никто не вспомнил об амнистии 404—403 годов до н. э., главным организатором которой был сам Анит. Второе обвинение, в развращении молодежи, на самом деле подразумевало, что под влиянием Сократа молодые люди начинают критически относиться к афинской демократии. В основе обвинения, вне всякого сомнения, лежала убежденность в том, что Сократ должен ответить за то, что он «воспитал Алкивиада и Крития; Алкивиада, который временно перешел на сторону Спарты и вверг Афины в столь бедственное положение, и Крития, который был самым жестоким из олигархов». Об этом нельзя было сказать прямо, поскольку все знали об амнистии 404—403 годов до н. э., но публика сразу же поняла, в чем дело. Вот почему почти пятьдесят лет спустя Эсхин сказал: «Вы приговорили софиста Сократа к смерти за то, что он воспитал Крития».

Обвинители, несомненно, рассчитывали, что Сократ, не дожидаясь суда, отправится в добровольную ссылку, но просчитались. Он явился на суд, состоявшийся в 399 году, и сам защищал себя. На суде он мог бы потребовать, чтобы судьи учли его военные заслуги и неповиновение Критию во времена правления олигархии, но он просто упомянул об этом, добавив, что не подчинился и демократии во время суда над командирами. Он был приговорен к смерти большинством в 60 человек при общем количестве судей в 500 или 501 человек. Сократу было предложено назначить себе другое наказание, и, несомненно, это было самое лучшее решение, поскольку он мог выбрать достаточно суровое наказание. Так, если бы Сократ предпочел ссылку, это предложение было бы, вне всякого сомнения, принято. Сократ же предложил в качестве достойной «награды» для себя бесплатный обед в Принтанее, после чего он согласился бы заплатить небольшой штраф, – и все это без каких–либо попыток разжалобить судей, приведя в суд, как это делали другие, плачущую жену и детей. Смелое поведение Сократа только разозлило судей, и он был приговорен к смерти гораздо большим числом голосов, чем тогда, когда его признали виновным. Выполнение приговора отложили на месяц, когда должны были вернуться «священные корабли» с Делоса (в память о спасении города Тезеем, убившим Минотавра Кносского, которому отвозили на съедение семь девушек и семь юношей). У друзей Сократа было время организовать его бегство, что они и сделали, но Сократ отказался от предложения бежать на том основании, что это противоречит его принципам. Последний день Сократа описан в диалоге «Федон». Сократ провел его, беседуя со своими друзьями Кебетом, Симмием и Федоном о бессмертии души^11. Выпив яд цикуты, он лежал, ожидая смерти, и произнес свои последние слова: «Критон, мы должны Асклепию петуха, так отдайте же, не забудьте!» Когда яд достиг сердца, тело Сократа свела судорога и он умер, «а Критон, заметив это, закрыл ему рот и глаза. Таков, Эхекрат, был конец нашего друга, человека, который, надо сказать, был лучше всех других, каких мы знали, и, более того, самый мудрый и справедливый»12.

Глава 14

Малые сократические школы

Термин «малые сократические школы» не следует понимать в том смысле, что Сократ основал какую–либо конкретную школу. Несомненно, он надеялся, что другие продолжат его работу по стимулированию мышления людей, но он не собрал вокруг себя учеников, которым он мог бы оставить в наследство определенную доктрину. Однако различные мыслители, которые в той или иной степени являлись учениками Сократа, использовали определенные аспекты его учения, соединяя их с элементами, почерпнутыми из других источников. Поэтому доктор Прехтер называет их Die einseitigen Sokratier (односторонние ученики Сократа), не в том смысле, что они всего лишь воспроизводили определенные стороны его учения, а в том, что каждый из них разрабатывал какое–либо одно направление этого учения. В то же время они развивали и идеи более ранних философов, стараясь согласовать их с идеями Сократа. В этом смысле термин «малые сократические школы», если использовать его как обобщающее название, достаточно неудачен, но, тем не менее, его используют, помня при этом, что их идейная связь с Сократом весьма слаба.

Мегарская школа

Евклид из Мегары (которого не следует путать с известным математиком) был, по–видимому, одним из первых учеников Сократа, поскольку – если это правда – он продолжал общаться с учителем (несмотря на то что в 432—431 годах до н. э. жителям Мегары было запрещено появляться в Афинах). Переодетый женщиной, он ночью тайком пробрался в город. Евклид был свидетелем смерти Сократа в 400/399 году до н. э., и после этого события Платон и другие последователи Сократа уехали к нему в Мегару.

По всей видимости, Евклид был знаком с доктриной элеатов, которую он модифицировал под влиянием этики Сократа, отождествив Единое с Благом. Он, так же как и Сократ, понимал добродетель как единство. По Диогену Лаэртскому, Евклид утверждал, что Единое известно под многими именами, отождествляя его с Богом и Разумом. Естественно, он отрицал существование принципа, противоположного Благу, поскольку этим принципом была бы множественность, которая, по мнению элеатов, иллюзорна. Таким образом, можно сказать, что, несмотря на влияние Сократа, он был верен традиции элеатов.

Мегарская философия под влиянием Евбулида переросла в эристику, которая занималась тем, что придумывала остроумные аргументы для того, чтобы опровергать умозаключения путем сведения к абсурду. В качестве примера можно привести знаменитую загадку: «Одно кукурузное зерно – не куча, добавьте еще одно зерно – и это еще не куча; с чего же начинается куча?», которая была предназначена для того, чтобы доказать, что множественность невозможна, так же как Зенон хотел показать, что движение невозможно. Вот еще одна головоломка, приписываемая Диодору Крону, мегарскому философу: «То, чего вы не теряли, у вас есть; но раз вы не теряли рога, значит, они у вас есть». Или еще: «Электра знает своего брата Ореста. Но Электра не знает Ореста (который стоит перед ней в маске). Таким образом, Электра не знает, что она знает»1.

Диодор Крон отождествлял действительное с возможным: только действительное возможно. Его аргументом было утверждение: возможное не может стать невозможным. Если из двух противоположностей одна осуществилась, значит, другая невозможна. Потому что если бы она была возможна ранее, то невозможное вытекало бы из возможного. Следовательно, это не было возможным ранее, значит, возможно только то, что осуществилось. (Например: «Мир существует» и «Мир не существует» – противоположные утверждения. Но мир действительно существует. Значит, невозможно, чтобы мир не существовал. Но если бы было возможным, чтобы мир не существовал, значит, возможность превратилась бы в невозможность. Так быть не может. Поэтому никогда не было возможным, чтобы мир не существовал.) Это утверждение в последнее время было подхвачено профессором Николаем Гартманом из Берлина, который отождествляет действительное с возможным на том основании, что то, что происходит в действительности, зависит от совокупности заданных условий и – при наличии данных условий – ничего другого произойти не может.

Известным приверженцем этой школы был Стильпон из Мегары, который жил в Афинах около 300 года до н. э. и впоследствии был изгнан. Он целиком посвятил себя этике, развивая принцип самодостаточности в теории «апатии» (бесстрастия). Когда его спросили, что он потерял при разграблении Мегары, он ответил, что не видел никого, кто бы позарился на мудрость или знания. Зенон (стоик) был учеником Стильпона.

Элидо–эретрийская школа

Эта школа была названа в честь Федона из Элиды (это тот самый Федон из платоновского диалога) и Менедема из Эретрии. Федон из Элиды, как и члены Мегарской школы, был приверженцем диалектики, тогда как Менедем в основном интересовался этикой, отождествляя добродетель со знанием.

Ранняя школа киников

Киники, или ученики собаки, получили свое название потому, что вели необычный образ жизни, а может быть, потому, что Антисфен, основатель школы, преподавал в гимназии, известной как «Киносарг». Скорее всего, на появление такого названия повлияли оба этих фактора.

Антисфен (ок. 445—365 до н. э.) происходил от отца–афинянина и фракийской рабыни. Видимо, поэтому он и преподавал в «Киносарге», который был предназначен для тех, в чьих жилах текла смешанная, а не чистая кровь афинян. Эта гимназия была посвящена Гераклу, и киники считали этого героя своим богом–наставником или патроном. Один из трудов Антисфена назван в честь Геракла^2.

Будучи вначале учеником Горгия, Антисфен стал потом последователем Сократа, которому был очень предан. Больше всего его восхищала в Сократе независимость характера, которая позволяла ему жить в соответствии со своими убеждениями, чего бы ему это ни стоило. Позабыв о том, что Сократ был равнодушен к земным благам и славе людской для того, чтобы достичь высшего блага истинной мудрости, Антисфен полагал саму эту независимость в качестве идеала и самоцели. Добродетель в его глазах выглядела простым отказом от всех земных благ и утех: фактически она стала отрицательным понятием – сводилась к самоотречению и самодостаточности. Таким образом, Антисфен возвел негативные стороны Сократова образа жизни в высшую цель, к которой следует неустанно стремиться. Аналогичным образом он считал, что поскольку Сократ занимался в основном вопросами этики, то этику следует поставить гораздо выше научного знания и искусств, к которым сам Антисфен относился с нескрываемым презрением. Добродетель, утверждал он, уже сама по себе достаточна для счастья, ничего более не требуется – и добродетель есть отсутствие желаний, свобода от них и полная независимость. Сократ, разумеется, был независим от мнения других просто потому, что обладал глубокими убеждениями и принципами, отказ от которых с целью угодить общественному мнению он рассматривал как измену Истине. Он, однако, вовсе не стремился демонстрировать пренебрежение к общественному мнению или убеждениям людей, как это делали киники, в особенности Диоген. Таким образом, киники утрировали негативный аспект образа жизни Сократа, который, впрочем, являлся следствием его достоинств, и построили на нем всю свою философию. Для Сократа было предпочтительнее пожертвовать своей жизнью, отказавшись подчиниться требованию олигархов, чем поступить несправедливо; но он никогда бы не стал жить в бочке, как Диоген, только лишь для того, чтобы щегольнуть своим пренебрежением к образу жизни других людей.

Антисфен был убежденным противником теории Идей и утверждал, что в мире существуют только конкретные вещи. Говорят, он сказал однажды: «О, Платон, я вижу лошадь, но я не вижу «лошадиности»3. Каждая вещь должна обозначаться только своим именем: например, мы можем сказать: «Человек есть человек» или «Добро есть добро», но не «Человек есть добро». К субъекту нельзя применить никакого иного предиката, кроме как самого этого субъекта^4. Доктрина Антисфена заключалась в том, что мы можем предицировать только индивидуальную природу субъекта, предицировать же принадлежность к классу нельзя. Отсюда и происходит его неприятие теории Идей. Другая логическая доктрина Антисфена заключалась в том, что человек не может противоречить сам себе. Если он говорит разные вещи, значит, он говорит о разных вещах^5.

Добродетель является мудростью, но эта мудрость главным образом состоит в умении видеть ценности большинства людей «насквозь». Богатства, страсти и т. д. не являются только благом, равно как страдание, нищета, презрение – настоящим злом; только независимость – вот истинное благо. Таким образом, добродетель – это мудрость, и ей можно научить, хотя, чтобы научиться добродетели, нет никакой необходимости долго убеждать или размышлять. Вооруженный этой добродетелью, мудрый человек не может быть задет никаким так называемым злом, даже рабством. Он стоит выше законов и условностей, по крайней мере тех, что навязаны государством, которое не признает истинной добродетели. Идеальное состояние или условие жизни, в которой все будут жить в независимости и свободе от желаний, разумеется, несовместимо с войнами.

Сократ был в оппозиции к правительственной власти, но он был настолько убежден в правильности власти Закона и Государства, как такового, что не воспользовался предоставленной ему возможностью бежать из тюрьмы и предпочел принять смерть в соответствии с законом. Антисфен, однако, в своей обычной манере раздувать одну сторону проблемы, осуждал историческое и традиционное Государство и его Закон. Вдобавок он отвергал и традиционную религию. Есть только один Бог; греческий пантеон всего лишь условность. Добродетель – единственное служение Богу; храмы, молитвы, жертвоприношения и т. д. он осуждал. «По обычаю существует много богов, но по природе только один». С другой стороны, Антисфен аллегорически интерпретировал мифы Гомера, пытаясь извлечь из них моральные уроки и примеры для подражания.

Диоген из Синопа (ум. ок. 324 до н. э.) считал, что Антисфен не дорос до своих собственных теорий, и называл его «трубой, которая никого, кроме себя, не слышит». Высланный из своей страны, Диоген прожил большую часть жизни в Афинах, хотя умер в Коринфе. Он называл себя «псом» и считал, что жизнь животных должна служить человеку образцом для подражания. Он ставил своей задачей «переделать моральные нормы»6 и противопоставлял эллинской цивилизации жизнь животных и варваров.

Говорят, что он приветствовал идею общности жен, детей и свободной любви, а в политической сфере провозглашал себя гражданином мира. Несогласный с Антисфеновой идеей «безразличия» к внешним благам цивилизации, Диоген проповедовал позитивный аскетизм, поскольку только он и позволяет обрести свободу. С этим связано и его открытое пренебрежение к условностям. Он делал на людях такие вещи, какие обычно делаются наедине с самим собой, и даже такие, какие не следует делать и наедине.

Учениками Диогена были Моним, Онесикрит, Филиск и Кратес из Фив. Последний подарил городу свое немалое состояние и избрал жизнь киника, жизнь в нищете, вместе со своей женой Гиппархией.

Киренская школа

Аристипп из Кирены, основатель Киренской школы, родился около 435 года до н. э. С 416 года он жил в Афинах, с 399 года в Эгине, с 389/388 года вместе с Платоном при дворе Дионисия Старшего, а затем после 356 года – снова в Афинах. Но эти даты, равно как и последовательность событий, весьма сомнительны, если не сказать больше. Предполагалось даже, что Аристипп никогда не основывал Киренской школы и что его путают с внуком Аристиппом. Но, учитывая свидетельства Диогена Лаэртского, мы не можем принять утверждение Сосикрата и других, что Аристипп ничего не писал, а отрывок из «Prae–paratio Evangelica» («Подготовки к Евангелию») Евсевия можно объяснить и без предположения о том, что Аристипп никогда не основывал Киренской школы.

В Киренах Аристипп, по всей видимости, познакомился с учением Протагора, а впоследствии, в Афинах, общался с Сократом. Доктрина Аристиппа гласила, что мы получаем определенное знание только в чувственном опыте; ни от вещей в себе, ни от ощущений других нельзя получить никакой конкретной информации. Таким образом, основой поведения являются субъективные ощущения. Но если мои индивидуальные ощущения формируют стиль моего поведения, думал Аристипп, отсюда следует, что цель поведения заключается в получении приятных ощущений.

Аристипп заявил, что суть ощущения – в движении. Если движение легкое, то возникает приятное ощущение, если же движение резкое, то появляется боль; если движение неощутимо или если его нет вовсе, то не возникает ни удовольствия, ни боли. Грубое движение не может быть этической целью. Эта цель не может заключаться и в простом отсутствии удовольствия или боли, то есть быть чисто негативной. Отсюда Аристипп делал вывод, что целью человеческого поведения должно быть удовольствие или позитивная цель.

Сократ действительно утверждал, что добродетель – это единственный путь к счастью и что человек, стремящийся к счастью, должен упражняться в добродетели, но он вовсе не утверждал, что целью жизни должно стать удовольствие. Аристипп поддерживал одну сторону учения Сократа и отвергал все остальные.

Таким образом, по Аристиппу, удовольствие есть цель жизни. Но какое удовольствие? Позднее Эпикур выдвинет идею, что удовольствие – это отсутствие боли, иными словами, отрицание тех или иных состояний человека. У Аристиппа удовольствие носит позитивный характер, это – радость и наслаждение. Таким образом, философы Киренской школы ставили телесное удовольствие выше интеллектуального, поскольку считали его более сильным. А из их теории познания следует, что качество удовольствия не имеет никакого значения. Последующее развитие этого принципа привело к оправданию всяческих излишеств; однако для философов Киренской школы это было нехарактерно. Развивая гедонистический аспект учения Сократа, они тем не менее заявляли, что мудрый человек в своем выборе удовольствий всегда учитывает последствия этого выбора. Он стремится избегать излишеств, которые в конечном итоге приводят к боли, и не потворствует своим желаниям, за которые он может подвергнуться наказанию со стороны государства или осуждению общества. Мудрый человек потому и называется мудрым, что живет, руководствуясь велением своего разума, который помогает ему сделать правильный выбор. Более того, мудрый человек, предаваясь наслаждению, способен сохранить определенную степень независимости. Он понимает, что если он позволит себе сделаться рабом какой–либо страсти, то будет испытывать уже не удовольствие, а боль. И опять же, мудрый человек, чтобы сохранить в себе бодрость и способность радоваться жизни, сумеет сдержать свои желания. Отсюда следует фраза, приписываемая Аристиппу: Воздержись [Лаид] от стремления владеть лучшим и смотри, чтобы удовольствия не превратили тебя в своего раба».

Это противоречие в учении Аристиппа между принципом сиюминутного удовольствия и принципом учета последствий привело к расхождению взглядов у его учеников, которые делали упор на различные стороны его доктрины. Так, Феодор Атеист утверждал, что умение предвидеть последствия своих действий и стремление к справедливости – это благо (правда, он называл последнее благом только из–за внешних преимуществ праведной жизни) и что удовольствия сами по себе совершенно нейтральны, причем истинным счастьем или истинным удовольствием он считал только интеллектуальное удовольствие. Однако он же утверждал, что умный человек не станет жертвовать своей жизнью ради своей страны, и, если обстоятельства позволят, он будет воровать, прелюбодействовать и т. д. Феодор отрицал и существование любых богов. Гегесия также считал, что к удовольствиям следует относиться безразлично, он был глубоко убежден, что жизнь – это юдоль скорби и что счастья достичь невозможно. Единственной целью в жизни он считал достижение такого состояния, когда не будет ни боли, ни печали. Цицерон и другие источники говорят, что лекции Гегесии в Александрии приводили к такому числу самоубийств среди его слушателей, что Птолемей Лагийский запретил их! С другой стороны, Аннисер подчеркивал позитивную сторону учения киренских философов, провозгласив целью жизни позитивное удовольствие. Но он ограничил круг удовольствий любовью к семье и к своей стране, дружбой и благодарностью, которые позволяют получить удовольствие, даже если требуют жертв. То огромное значение, которое он придавал дружбе, отличает его от Феодора, который утверждал, что мудрые люди самодостаточны и не испытывают никакой потребности в друзьях.

Диоген Лаэртский открыто заявляет, что эти философы имели своих собственных учеников: так, он говорит о «гегесианцах», хотя сам же часто называет их «киренаиками». Таким образом, хотя Аристипп Киренский заложил основы киренской философии, или философии удовольствия, вряд ли можно сказать, что он основал монолитную философскую школу, включающую в себя Феодора, Гегесия, Аннисера и других как ее членов. Эти философы были лишь частично наследниками Аристиппа Старшего, и их взгляды представляли собой скорее философскую тенденцию, чем школу в строгом смысле слова.

Глава 15

Демокрит из Абдеры

Настало время поговорить о гносеологической и этической теории Демокрита из Абдеры. Демокрит был учеником Левкиппа и вместе со своим учителем принадлежал к атомистской школе. Для нас он особенно интересен тем, что занимался проблемой, поднятой Протагором, и проблемой человеческого поведения, к которой привлекли внимание релятивистские теории софистов. Нигде не упомянутый Платоном, Демокрит часто фигурирует в работах Аристотеля. Он возглавлял школу в Абдере и был еще жив, когда Платон основал Академию. Перу Демокрита приписывают книгу о путешествиях в Египет и Афины, но ее подлинность вызывает сомнения. Демокрит был очень плодовитым писателем, но его произведения до нас не дошли.

1. Демокрит предложил концепцию ощущений, которая была чисто механистической. Эмпедокл, к примеру, говорил об «излучениях», испускаемых объектами и воспринимаемых человеческим глазом. Атомисты считали, что эти излучения состоят из атомов или образов, которые постоянно исходят от объектов. Эти образы проникают в органы чувств, которые представляют собой не что иное, как проходы, и приходят в соприкосновение с душой, которая сама состоит из атомов. Образы, проходящие через воздух, искажаются им, вот почему объекты, отстоящие от нас на большое расстояние, совсем не видны. Различия в цвете Демокрит объяснял различиями в гладкости и шероховатости образов; аналогичным образом он объяснял и слух. Звучащее тело испускает поток атомов, который вызывает движение воздуха между этим телом и ухом. Вкус, обоняние и осязание также объяснялись потоком атомов, воспринимаемым соответствующими органами чувств. Знание о богах мы тоже получаем через образы, но боги для Демокрита были высшими существами, не бессмертными, но живущими дольше людей. Строго говоря, атомистская теория не допускала существования бога, но лишь атомов и пустоты.

Софист Протагор, соотечественник Демокрита, утверждал, что для чувствующих субъектов все их ощущения одинаково истинны: например, для X объект может быть сладким, а для Y, наоборот, горьким, – и оба этих ощущения соответствуют истине. Демокрит же утверждал обратное: все наши ощущения ложны, ибо нет ничего, что бы реально соответствовало им вне субъекта. «Только во мнении существует цвет, существует сладкое, существует горькое, теплое и холодное. По истине же – лишь атомы и пустота»1. Иными словами, наши ощущения чисто субъективны, хотя они и вызваны чем–то внешним и объективным – а именно атомами, которых, однако, мы не ощущаем. «При помощи чувств мы ничего не можем познать наверняка, а только лишь то, что изменяется в зависимости от положения нашего тела и вещей, которые в него входят или ему сопротивляются»2. Иными словами, чувства не дают нам никакой информации о реальности. По крайней мере, вторичные качества нельзя назвать объективными. «Существует два вида знания – законнорожденное (подлинное – γνησίη) и незаконнорожденное (темное – σκοίη). К последним относятся знания, полученные с помощью зрения, слуха, обоняния, вкуса и осязания. Подлинные знания весьма далеки от всего этого»3. Однако поскольку душа сама состоит из атомов, а все знание возникает при непосредственном контакте с атомами, то совершенно очевидно, что законнорожденное знание зиждется на той же основе, что и незаконнорожденное, в том смысле, что нет абсолютного разделения между ощущением и мыслью. Демокрит это понимал и утверждал: «Бедный Разум, ты получаешь от нас (то есть из чувств) то, что приводит тебя в смятение. И это смятение – причина твоих неудач»4.

2. Демокритова теория поведения, насколько мы можем судить по фрагментам, никак не связана с его атомистизмом. В ней доминирует идея счастья, которое заключается в радости или благополучии. Демокрит написал трактат «О радости», который использовали Сенека и Плутарх. Он считал, что целью всякого поведения является счастье, а счастье, по его мнению, заключается в удовольствии и отсутствии боли; «ни стада, ни золото не дают счастья; душа же есть вместилище «даймония». «И лучше всего для человека – прожить жизнь полную радости и лишенную несчастий»5. Однако если чувственное знание не есть истинное знание, то и чувственные удовольствия не являются истинными. «Благо и истина – одни и те же для всех людей, но удовольствия – для каждого свои»6. Мы должны стремиться к благополучию или радости, а это состояние души, и достижение его требует взвешивания, суждения и умения различать, какие удовольствия полезны, а какие – нет. Мы должны руководствоваться принципом «симметрии» или «гармонии». Применяя этот принцип, мы можем достичь спокойствия тела – здоровья и спокойствия души – жизнерадостности. Это спокойствие или умиротворенность в основном можно найти в добродетелях души. Тот, кто выбирает благо для души, выбирает божественное, тот же, кто выбирает блага для убежища, выбирает человеческое.

3. Демокрит создал теорию эволюции культуры, которая оказала большое влияние на более поздних писателей. Цивилизация выросла из нужды и использования того, что выгодно и полезно ооцфероу. Человек выучился искусствам благодаря подражанию природе. Он научился прясть у паука, строить дома у ласточки, петь у птиц и т. д. Демокрит также (в отличие от Эпикура) подчеркивал значение государства и политической жизни, утверждая, что люди должны ставить государственные интересы выше всего остального и делать все для защиты этих интересов. Демокрит не видел противоречия в том, что в своей этической теории провозглашал свободу, а в атомистской теории был приверженцем детерминизма.

4. Из всего вышесказанного ясно, что Демокрит, развивая космологические идеи ранних философов (в своем философском атомизме он был последователем Левкиппа), едва ли был человеком своего времени – времени Сократа. Однако его теории восприятия и поведения человека представляют большой интерес, поскольку показывают, что Демокрит по крайней мере понимал, что необходимо найти ответы на вопросы, поставленные Протагором. Но, осознавая эту необходимость, сам он не смог предложить никакого приемлемого решения. В поисках более успешной попытки решить гносеологические и этические проблемы мы обращаемся к Платону.

Часть третья

Платон

Глава 16

Жизнь Платона

Платон, один из величайших мыслителей мира, родился в Афинах (или Эгине), скорее всего, в 428/427 году до н. э., в аристократической семье. Его отца звали Аристон, а мать – Периктиона. Она была сестрой Хармида и племянницей Крития – членов олигархии, правившей в 404—403 годах до н. э. Говорят, что сначала его звали Аристоклом, а имя Платон он получил позже из–за своей крепкой фигуры, хотя мы можем сомневаться в истинности этого утверждения Диогена. Два его брата, Адемантис и Глаукон, упоминаются в «Государстве», кроме того, у него была сестра Потона. После смерти Аристона Периктиона вышла замуж за Пирилампа, и их сын Антифон (сводный брат Платона) фигурирует в диалоге «Парменид». Платон, вне всякого сомнения, воспитывался в доме своего отчима; но, хотя он был по происхождению аристократом и вырос в аристократической среде, не следует забывать, что Пириламп был другом Перикла, поэтому Платона вполне могли воспитать в традициях его режима. (Перикл умер в 429/428 году.) Многие авторы отмечали, что отрицательное отношение Платона к демократии вряд ли можно объяснить только его аристократическим воспитанием; большое влияние на взгляды Платона оказал Сократ, а более всего то, как с Сократом обошлась демократия. С другой стороны, вполне возможно, что Платоново недоверие к демократии родилось гораздо раньше гибели Сократа. В последние годы Пелопоннесской войны (вполне вероятно, что Платон сражался в битве при Аргинусе в 406 году) Платон не мог не увидеть, что у демократии нет по–настоящему талантливого лидера, а тех лидеров, что были, портило стремление угождать народу. В конце концов Платон перестал принимать какое–либо участие в политической жизни Афин, и это, вне всякого сомнения, было связано с осуждением его учителя. Однако утверждение Платона о том, что государственный корабль нуждается в твердой руке лоцмана и что таким человеком должен быть тот, кто знает правильный курс и готов действовать сознательно в соответствии с этим знанием, было сформулировано в те годы, когда могущество Афин уже клонилось к закату.

Согласно Диогену Лаэртскому, молодой «Платон посвятил себя изучению живописи, а также стихосложению; сначала он писал дифирамбы, а позже – лирические стихотворения и трагедии. Трудно сказать, насколько это верно, однако Платон жил в период расцвета афинской культуры и, вероятно, получил художественное образование. Аристотель сообщает нам, что в молодости Платон был знаком с Кратилом и от него услышал, что мир чувственного восприятия находится в непрерывном движении и потому не может быть предметом истинного знания. То, что истинное и несомненное знание может быть получено только на концептуальном уровне, он узнал от Сократа, с которым был знаком, должно быть, с самого раннего возраста. Диоген Лаэртский уверяет нас, что Платон «стал учеником Сократа» в возрасте двадцати лет, но, поскольку Хармид, дядя Платона, познакомился с Сократом в 431 году до н. э., Платон, скорее всего, знал его еще до того, как ему исполнилось двадцать. В любом случае у нас нет оснований предполагать, что Платон «стал учеником Сократа» в том смысле, что полностью посвятил себя философии, сделав ее своей профессией, ибо он сам писал, что сначала хотел заняться политикой, что было вполне естественно для молодого человека своего круга. Его родственники, члены олигархии 404—403 годов до н. э., заставили Платона вступить на политическую арену под их покровительством, но, когда олигархия стала проводить жестокую политику и попыталась сделать Сократа соучастником своих преступлений, Платон почувствовал отвращение к ним. Однако пришедшие на смену демократы оказались ничуть не лучше, приговорив Сократа к смерти, после чего Платон окончательно оставил политику.

Платон присутствовал на суде над Сократом и был одним из тех, кто уговорил Сократа предложить суду заплатить штраф в размере не одной, а тридцати мин, надеясь таким образом спасти ему жизнь. Однако он не присутствовал при кончине своего друга, поскольку сам был болен. После смерти Сократа Платон удалился в Мегару и жил у философа Евклида, но, по–видимому, очень скоро вернулся в Афины. Биографы утверждают, что он путешествовал и посетил Кирену, Италию и Египет, но никто не знает, сколько правды содержится в их словах. Так, сам Платон нигде и никогда не упоминал о своей поездке в Египет. Быть может, то, что он знал египетских математиков и хорошо представлял, в какие игры играют в этой стране дети, свидетельствует о его посещении Египта; с другой стороны, слухи о его поездке в Египет родились как вывод из того, что он говорил о египтянах. Некоторые из этих слухов относятся к разряду легенд; кто–то из биографов, к примеру, писал, что его компаньоном был Еврипид, а ведь поэт умер еще в 406 году до н. э. Этот факт заставляет нас с недоверием относиться ко всем историям о путешествиях Платона; но, тем не менее, мы не можем утверждать наверняка, что Платон не был в Египте, вполне возможно, что он там и был. Если он и вправду ездил в Египет, то это было где–то около 395 года, поскольку к началу Коринфской войны Платон уже снова вернулся в Афины. Профессор Риттер полагает, что в первые годы войны (395–й и 394 годы до н. э.) Платон воевал в составе афинской армии.

Однако точно известно, что Платон в сорокалетнем возрасте посетил Италию и Сицилию. Может быть, он хотел встретиться и побеседовать с членами Пифагорейской школы: в любом случае он познакомился с Архитом, известным пифагорейцем. (Согласно Диогену Лаэртскому, Платон отправился в путь, чтобы увидеть Сицилию и вулканы.) Платон был приглашен ко двору Дионисия I, тирана Сиракуз, где он подружился с Дионом, зятем тирана. История гласит, что прямота Платона вызвала гнев Дионисия, и тот отдал его Поллису, послу спартанцев, чтобы тот продал Платона в рабство. Поллис продал философа в Эгину (которая в то время находилась в состоянии войны с Афинами), и Платон чуть было не расстался с жизнью, но тут один человек из Кирены, некто Анникерис, выкупил его и отправил в Афины. Трудно сказать, было ли это в действительности, во всяком случае, Платон в своих «Письмах» ничего об этом не говорит; если это и произошло на самом деле (а Риттер в этом уверен), то, скорее всего, в 388 году до н. э.

Вернувшись в Афины, Платон, по–видимому, основал Академию (388—387 до н. э.), рядом со святилищем героя Академа. Академию можно с полным правом назвать первым европейским университетом, ибо здесь преподавалась не только философия, но и целый ряд вспомогательных наук, вроде математики, астрономии и физических наук; все члены школы объединялись общим поклонением музам. Юноши приезжали в Академию не только из Афин, но и из–за границы; о царившем здесь научном духе свидетельствует тот факт, что знаменитый математик Евдокс переехал сюда из Кизика вместе со всей своей школой. Это доказывает, что Академия была не просто «философско–мистическим» обществом. Следует особо подчеркнуть научный характер Академии, ибо, хотя Платон и ставил своей главной целью воспитание государственных деятелей и правителей, обучение не ограничивалось предметами, имеющими чисто практическое применение, например риторикой (как делал и Сократ у себя в школе), но включало в себя занятие науками, не имеющими отношения к политике. Программу учебных предметов венчала философия, но предварительно надо было изучить математику и астрономию и конечно же гармонию – и все это изучалось ради самих этих наук, а не для каких–либо утилитарных целей. Платон был убежден, что наилучшая подготовка к общественной жизни заключается не в чисто практическом «софистическом» тренинге, а скорее в отвлеченных занятиях науками. Математика, помимо того огромного значения, которое она имела для философии Идей, являла собой прекрасное поле для отвлеченных размышлений, а у греков в ту пору они достигли уже достаточно высокого уровня. (Сюда включались и биологические, к примеру ботанические, исследования, по–видимому в связи с логической классификацией.) Воспитанный в этом духе политик, по мнению Платона, уже никогда не станет оппортунистом–временщиком, но будет действовать смело и бесстрашно, в соответствии со своими убеждениями, основанными на вечных, неизменных истинах. Иными словами, Платон ставил задачу готовить не демагогов, но государственных деятелей.

Помимо руководства Академией, Платон сам читал лекции, а слушатели записывали их. Очень важно отметить, что эти лекции никогда не были опубликованы, чем они и отличаются от диалогов, которые были опубликованы и предназначались для «популярного» чтения. Если мы поймем это, то исчезнет ряд коренных отличий, по крайней мере частично, которые мы обычно проводим между Платоном и Аристотелем (который поступил в Академию в 367 году до н. э.). До нас дошли популярные работы Платона, его диалоги, но не лекции. С Аристотелем дело обстоит как раз наоборот, ибо те его работы, которые дошли до нас, – это лекции, зато популярных работ или диалогов Аристотеля мы не имеем – сохранились только их фрагменты. Поэтому мы не вправе, сравнивая диалоги Платона с лекциями Аристотеля, утверждать (не имея дополнительных данных), что по литературным способностям, а также по эмоциональному, эстетическому или «мистическому» складу Платон сильно отличается от Аристотеля. Нам сообщают, что Аристотель любил рассказывать, как те, кто приходил послушать Платонову лекцию о Добре, изумлялись тому, что Платон говорил о чем угодно – об арифметике, логике, астрономии, о пределе и Едином, но отнюдь не о Добре. В письме седьмом Платон пишет о слухе, будто бы кто–то опубликовал эту лекцию. В том же письме он говорит: «Так что нет и не может быть никакого трактата, написанного мной, по крайней мере на эту тему, ибо этот предмет нельзя выразить словами, как это делается в других науках. Скорее всего, лишь после долгого изучения вопроса и совместного общения в душе зажигается какой–то свет, вспыхивающий от огня другой души и потом уже поддерживающий сам себя». И вновь в письме втором: «Потому я никогда не написал ни слова на эту тему, и нет и никогда не будет письменного трактата, принадлежащего перу Платона, а то, что носит это имя, принадлежит Сократу, только омоложенному и приобретшему прекрасные черты»1. Из этих отрывков кое–кто может сделать вывод, что Платон не очень–то верил, что книги могут оказать какую–либо помощь в образовании. Может быть, так оно и было, но не следует придавать этому слишком большое значение, ибо Платон, в конце концов, издавал книги, а кроме того, следует помнить, что приведенные выше отрывки, может быть, написаны совсем не им. И все–таки мы должны подчеркнуть, что теория Идей, в той форме, в которой она излагалась в Академии, не была представлена широкой публике в письменном виде.

В 367 году до н. э. Платон совершил второе путешествие в Сиракузы; возможно, этому помогла его репутация выдающегося учителя и советника государственных мужей. В этот год умер Дионисий I, и Дион пригласил Платона в Сиракузы, чтобы заняться образованием Дионисия II, которому тогда было около тридцати лет. Платон приехал и принялся учить тирана геометрии. Вскоре, однако, Дионисием овладела зависть к Диону, и, когда тот покинул Сиракузы, философу не без труда удалось вернуться в Афины, откуда он продолжал учить Дионисия по переписке. Ему не удалось примирить тирана с дядей, который обосновался в Афинах и стал товарищем Платона.

В 361 году Платон предпринял третье путешествие в Сиракузы по искренней просьбе Дионисия, который хотел продолжить свое философское образование. Платон, очевидно, надеялся написать проект конституции для предполагаемой конфедерации греческих городов, которая создавалась ввиду угрозы, исходившей от Карфагена, но оппозиция оказалась слишком сильной. Более того, он не смог добиться возвращения Диона, чье состояние было конфисковано племянником. Поэтому в 360 году до н. э. Платон вернулся в Афины, где продолжал преподавать в Академии до самой своей смерти в 348/347 году до н. э. (В 357 году до н. э. Диону удалось захватить власть в Сиракузах, но он был убит в 353 году до н. э., о чем Платон очень горевал, поняв, что его мечта о правителе–философе так и не осуществилась.)

Глава 17

Работы Платона

А. О подлинности

В целом мы можем сказать, что располагаем всеми работами Платона, нет ни одной работы Платона, упоминаемой авторами поздней античности, которая не дошла бы до нас. Значит, мы можем предположить, что имеем все его опубликованные диалоги. Однако, как уже упоминалось выше, до нас не дошли записи лекций, которые Платон читал в Академии (хотя на них часто ссылается в своих работах Аристотель). Это тем более обидно, что многие рассматривают диалоги как популярные произведения, предназначенные для широкой публики, в то время как лекции читались для студентов–философов. (Известно, что Платон читал свои лекции безо всяких записей. Так это или нет, но до нас не дошел текст ни одной из его лекций. Тем не менее мы не имеем никакого права проводить четкую границу между доктринами, описанными в диалогах, и доктринами, излагавшимися в стенах Академии. В конце концов, не все диалоги можно отнести к разряду популярных – в некоторых из них хорошо видны усилия Платона в поисках прояснения своих идей.) Однако, говоря о том, что все диалоги сохранились, мы вовсе не имеем в виду, что все диалоги, дошедшие до нас под именем Платона, написаны им самим: ученые до сих пор спорят, какие из них подлинные, а какие – нет. Собрание самых древних рукописей Платона составил некий Фрасилл где–то в самом начале нашей эры. Это собрание, в котором он разделил все диалоги на тетралогии, было создано на основе более раннего собрания Аристофана Византийского (III век до н. э.), который делил диалоги на трилогии. Таким образом, ученые древности считали, что работы Платона включают в себя тридцать шесть диалогов (если объединить все письма в один диалог). Поэтому проблема сводится к следующему: все ли диалоги являются подлинными, а если нет, то какие из них подложные?

Сомнения по поводу некоторых диалогов возникли уже в античности. Так, от Афеная (228 до н. э.) мы узнаем, что некоторые приписывали «Алкивиада II» перу Ксенофонта, а Прокл отрицал подлинность не только «Послезакония» и «Писем», но и «Законов» и «Государства». Выявление подделок происходило наиболее активно, как и следовало ожидать, в XIX веке, особенно в Германии, и достигло кульминации, когда за дело взялись Убервег и Шааршмидт, полагающие, что из тридцати шести диалогов, разбитых на тетралогии Фрасиллом, только пять диалогов не вызывают абсолютно никаких сомнений в своей подлинности. В наше время критика придерживается более консервативных взглядов и общее мнение признает подлинными все наиболее важные диалоги, а неподлинными – ряд менее важных, и только в отношении нескольких диалогов до сих пор ведутся споры. Результаты критических исследований можно свести к следующему.

1. Диалоги, отвергаемые всеми: «Алкивиад II», «Гиппарх», «Соперники», «Феаг», «Клинофонт» и «Минос».

Из этой группы все, за исключением «Алкивиада II», скорее всего, написаны тогда же последователями Платона. Это не преднамеренные фальшивки, а слабые подражания стилю Платона. Несмотря на их неподлинность, они помогают нам понять, как развивалось учение Сократа в IV веке до н. э. «Алкивиад» же, скорее всего, относится к более позднему времени.

2. Шесть диалогов, чья подлинность все еще остается под сомнением: «Алкивиад I», «Ион», «Менексен», «Гиппий Больший», «Послезаконие» и «Письма». Профессор Тейлор считает, что «Алкивиад I» – это работа ученика Платона, доктор Прехтер также убежден, что этот диалог не принадлежит перу учителя. Зато он считает подлинным диалог «Ион», а Тейлор отмечает, что «его можно признать подлинным, пока не появится веский аргумент против». Что касается «Менексена», то Аристотель безо всяких сомнений считал его автором Платона, и многие современные ученые разделяют эту точку зрения. «Гиппий Больший» можно считать подлинным, поскольку Аристотель ссылается на него, правда не упоминая названия, в своей «Топике». Что же касается «Послезакония», то профессор Джегер приписывает его создание Филиппу Опунтскому, а Прехтер и Тейлор считают, что их написал сам Платон. Из «Писем» подлинными считаются 6–е, 7–е и 8–е, а профессор Тейлор полагает, что из подлинности этих писем логически вытекает и подлинность остальных, за исключением первого и, возможно, второго. Это верно, что никому не хотелось бы отказываться от «Писем», ибо они дают нам ценные сведения о жизни Платона, но мы не должны поддаваться искушению считать на этом основании все письма подлинными.

3. Все оставшиеся диалоги считаются подлинными. Итак, мы пришли к следующему результату – из тридцати шести диалогов, разделенных на тетралогии, шесть являются неподлинными, шесть можно считать подлинными, если не будет доказано обратное (за исключением, возможно, «Алкивиада I» и, без сомнения, «Письма 1»), и оставшиеся двадцать четыре – это диалоги, наверняка созданные самим Платоном. Таким образом, в нашем распоряжении имеется обширная литература, позволяющая получить четкое представление о философской системе Платона.

B. Хронология работ

1. Почему так важно знать, в каком порядке Платон создавал свои работы

При изучении наследия любого мыслителя всегда бывает очень важно проследить, как развивалось его учение, как оно изменялось – если оно и вправду изменялось, – какие новые идеи появились с течением времени. Обычно в этой связи приводят пример Канта. Вряд ли мы смогли бы правильно понять его философию, если бы думали, что он написал свои критические работы в молодости, а в зрелые годы вернулся к «догматическим» взглядам. Можно также вспомнить Шеллинга, в течение своей жизни создавшего несколько философских систем, и для того, чтобы лучше понять его, надо знать, что в самом начале своей деятельности он был последователем Фихте, а свои теософские фантазии создал в более поздний период.

2. Метод установления хронологии работ

1. Самым эффективным методом установления хронологии работ Платона оказался лингвистический. Лингвистические аргументы – самые надежные, ибо, если различия в содержании можно объяснить сознательным выбором или целью, которую ставил перед собой автор, то развитие стилистики является, как правило, неосознанным. Так, Диттенбергер, изучавший частоту использования выражения ц^у (почему же нет; что же, однако?), отмечает, что во время первого путешествия на Сицилию Платон все чаще и чаще начинает использовать выражения ye ц^у и аХХа ц^у как формулу согласия). «Законы», вне всякого сомнения, написаны в более поздний период, чем «Государство». По «Законам» хорошо видно, что драматический накал повествования заметно ослабел, зато появились стилистические приемы, которые ввел в аттическую прозу Исократ и которых не было в «Государстве». Это помогает нам определить, в каком порядке появлялись диалоги, написанные между двумя этими произведениями, – чем чаще встречаются в них эти приемы, тем позже они были созданы .

Но, хотя в определении последовательности написания диалогов лингвистический метод и оказался самым эффективным, нельзя, конечно, сбрасывать со счетов и другие методы, которые становятся решающими в тех случаях, когда лингвистический дает сомнительные или даже противоречивые результаты.

2. Одним из самых очевидных методов является метод изучения работ авторов античности, где дается прямое указание на время создания того или иного диалога. Впрочем, древние источники не всегда дают верные сведения. Так, к примеру, утверждение Аристотеля о том, что «Законы» были написаны позже «Государства», подтверждается и другими методами, зато заявление Диогена Лаэртского, что «Федр» – это самый первый диалог Платона, сомнительно. Диоген считал «Федра» самым первым диалогом потому, что первая его часть посвящена любви, а сам диалог написан в поэтическом стиле. С тем, что «Федр» был написан в юности, поскольку его темой является любовь, еще можно согласиться, но использование поэтического стиля и мифов решающим аргументом быть никак не может. Представим себе, говорит Тейлор, что будет, если мы на основании поэтических и «мифологических» фантазий во второй части «Фауста» сделали бы вывод, что Гете написал вторую часть раньше первой! Аналогичный пример с Шеллингом уже приводился – свои теософские произведения он создал уже в зрелом возрасте.

3. Что же касается ссылок в самих диалогах на исторических лиц и исторические события, то их не так уж много и в любом случае они для нас не являются хронологической границей, за которой предполагается начало, то есть возникновение чего–то позже. К примеру, если в диалоге упоминается смерть Сократа, как, скажем, в «Федоне», то совершенно очевидно, что он был написан после смерти Сократа, однако никто не знает, сколько времени спустя. Тем не менее этот метод тоже оказался весьма эффективным. Например, историки утверждают, что диалог « Менон» был написан, скорее всего, в то время, когда случай с подкупом Исмения Фиванского был еще свеж в людской памяти. Опять–таки, если «Горгий» – это ответ на речь Поликрата против Сократа (392 до н. э.), значит, «Горгий», скорее всего, был написан между 393–м и 389 годами до н. э., то есть еще до первого путешествия Платона на Сицилию. Однако было бы верхом наивности предполагать, что возраст, в котором описывается в диалогах Сократ, свидетельствует о времени создания этого диалога. Приведем пример из современной литературы. Скажем, автор детектива в первой книге изображает своего героя, сыщика, взрослым человеком и опытным полицейским, а во второй – рассказывает о самом первом его деле. Более того, хотя предположение о том, что диалоги, рассказывающие о суде над Сократом и его смерти, были написаны вскоре после его смерти, в целом верно, из этого вовсе не следует, что диалоги, описывающие последние годы жизни Сократа, к примеру «Федон» и «Апология Сократа», были созданы в одно и то же время.

4. Ссылки в одном диалоге на другой помогают конечно же установить порядок написания работ, ибо тот диалог, в котором упоминается другой, был написан позже, однако не всегда представляется возможным определить, является ли ссылка на диалог действительно ссылкой. Тем не менее есть несколько случаев, когда сомнений в ссылках не возникает, например ссылка на «Государство» в диалоге «Тимей». Аналогичным образом «Политик» – это, вне всякого сомнения, продолжение «Софиста» и был написан позже него.

5. Что касается анализа содержания диалогов, то при использовании этого метода нужно быть предельно осторожным. Предположим, к примеру, что в диалоге Х определенная доктрина излагается вкратце, а в диалоге Y – со всеми подробностями. Историк может рассуждать таким образом: «Очень хорошо, в диалоге Х дан предварительный набросок, а в диалоге Y – подробное изложение доктрины». А может быть, наоборот – в диалоге Х она излагается кратко именно потому, что подробное описание этой доктрины было уже дано в диалоге Y? Один историк утверждал, что конструктивному изложению концепции и ее преимуществ всегда предшествует критика концепций других философов и поиск их недостатков. Если руководствоваться этим принципом, то получится, что «Теэтет», «Софист», «Политик» и «Парменид» были написаны раньше «Федона» и «Государства», а это отнюдь не так.

Тем не менее из утверждения, что методом анализа содержания нужно пользоваться с известной долей осторожности, вовсе не следует, что этим методом нельзя пользоваться вообще. К примеру, диалоги «Теэтет», «Парменид», «Софист», «Политик, «Филеб» и «Тимей» следует объединить в одну группу, поскольку в них излагается теория Идей; диалоги же «Парменид», «Софист» и «Политик» объединяет их связь с диалектикой элеатов.

6. Различия в композиционных приемах также помогают установить связь между отдельными диалогами. Так, в одних диалогах тщательно описывается обстановка, в которой происходит действие, дается подробная характеристика персонажей, в тексте разбросаны шутливые намеки и ссылки, приводятся живые описания случаев, происшедших с героями, и так далее. К этой группе диалогов принадлежит «Пир». В других художественная сторона отходит на второй план, а внимание автора полностью приковано к философскому содержанию. В диалогах этой группы – к которой относятся «Тимей» и «Законы» – форма находится в относительном забвении, все подчинено содержанию. Вполне резонно поэтому сделать вывод, что диалоги, написанные в яркой художественной форме, были созданы раньше, чем те, в которых все внимание уделено философским проблемам. С годами художественный дар Платона постепенно угасал, а все внимание переключилось на изложение теоретических вопросов. (Однако это вовсе не означает, что Платон перестал использовать в своих сочинениях художественные приемы, просто форма произведения стала все меньше и меньше его интересовать.)

3. Хронологические схемы появления работ Платона

Используя вышеописанные методы, разные ученые составили разные хронологические схемы появления работ Платона. Мы предлагаем следующую схему, которая в целом удовлетворяет всем критериям (хотя те, кто считает, что Платон, возглавляя Академию в первые годы ее существования, ничего не писал, не согласятся с ней).

Сократический период

В течение этого периода Платон подвержен сильному интеллектуальному влиянию Сократа. Большинство диалогов заканчивается без какого–либо конкретного результата. Это характерно для Сократова «не знаю».

1. «Апология Сократа». Сократ защищает себя на суде.

2. «Критон». Сократ представлен как хороший гражданин, который, несмотря на несправедливое осуждение, желает пожертвовать своей жизнью во имя закона государства. Критон и другие предлагают ему бежать; для побега даже найдены деньги, но Сократ заявляет, что не изменит своим принципам.

3. «Евтифрон». Сократ ожидает суда по обвинению в безбожии. Исследуется природа безбожия. Результат не достигнут.

4. «Лахес». О храбрости. Результат не достигнут.

5. «Ион». Против поэтов и рапсодов.

6. «Протагор». Добродетель – это знание, и ей можно научить.

7. «Хармид». Об умеренности. Результат не достигнут.

8. «Лисис». О дружбе. Результат не достигнут.

9. «Государство». Кн. I. « О справедливости».

(«Апология Сократа» и «Критон» могли быть написаны гораздо раньше. Возможно, что и другие диалоги этого периода были созданы до первого путешествия Платона на Сицилию, откуда он вернулся в 388/387 году до н. э.)

Переходный период

Платон ищет свой собственный путь.

10. «Горгий». Практический политик, или права сильного против философа, или справедливость любой ценой.

11. «Менон». Как научить добродетели в свете теории Идей.

12. «Евтидем». Критика логических заблуждений поздних софистов.

13. «Гиппий I». О прекрасном.

14. «Гиппий II». Что лучше – совершать зло преднамеренно или нет?

15. «Кратил». О теории языка.

16. «Менексен». Пародия на риторику.

(Диалоги этого периода были, возможно, написаны до первого путешествия Платона на Сицилию, хотя Прехтер полагает, что «Менексен» был создан уже после возвращения.)

Период зрелости

Платон излагает свои собственные идеи.

17. «Пир». Земная красота всего лишь тень истинной Красоты, к которой душа стремится с помощью Эрота.

18. «Федон». Идеи и бессмертие души.

19. «Государство». Управление государством. Усиленно подчеркивается дуализм (метафизический дуализм).

20. «Федр». Природа любви: возможность философской риторики. Триединая сущность души, как в «Государстве».

(Эти диалоги, скорее всего, были написаны между первым и вторым путешествием на Сицилию.)

Работы, созданные в преклонном возрасте

21. «Теэтет». (Вполне возможно, что последняя часть была написана после «Парменида»). Знание – это не чувственное восприятие и не истинное мнение.

22. «Парменид». Защита теории Идей от критиков.

23. «Софист». Изложение теории Идей.

24. «Политик». Истинный правитель – человек знания. Государство, в котором властвует закон, – это паллиатив.

25. «Филеб». Связь удовольствия с благом.

26. «Тимей». Естествознание. Появляется Демиург.

27. «Критий». Идеальное аграрное государство в противопоставлении морской державе Атлантиде с имперскими замашками.

28. «Законы» и «Послезаконие». Платон пытается связать свои идеи с реальной жизнью, модифицируя утопизм «Государства».

(Из этих диалогов некоторые были, возможно, написаны между вторым и третьим путешествием на Сицилию, однако «Тимей», «Критий», «Законы» и «Послезаконие» были, скорее всего, созданы после третьего путешествия.)

29. Письма 7 и 8, скорее всего, были написаны после смерти Диона в 353 году до н. э.

Платон не опубликовал книги, содержащей изложение законченной философской системы: его мысль, по мере появления новых идей и решения встававших перед ним проблем, продолжала развиваться. Годы шли, и Платон открывал для себя и разрабатывал новые аспекты своей теории, а также вносил изменения в доктрины, предложенные ранее. Поэтому желательно было бы рассматривать теорию Платона в ее логическом развитии, изучая диалоги, насколько это возможно, в порядке их создания. Именно так представил теорию Платона профессор А.Э. Тейлор в своей выдающейся книге «Платон, человек и его труд». Однако в книге, которая лежит перед вами, такой способ изложения вряд ли приемлем, поэтому я посчитал предпочтительным рассмотреть теорию Платона в виде отдельных проблем. Тем не менее, чтобы идеи, появившиеся в разные периоды жизни Платона, не перепутались в голове читателя, я постарался проследить логическую последовательность их появления. В любом случае я буду считать свои усилия полностью вознагражденными, если мое изложение философской системы Платона вдохновит моего читателя обратиться к непосредственному изучению работ этого мыслителя.

Глава 18

Теория познания

Ни в одном диалоге Платона мы не найдем систематического изложения законченной теории познания. Проблемы познания рассматриваются в диалоге «Теэтет», в котором, однако, Платону не удалось четко определить, что такое знания, поскольку в этом диалоге он в основном занимался опровержением ложных теорий, в частности теории знания как чувственного восприятия. Ко времени написания диалога «Теэтет» Платон уже разработал теорию степеней познания, соответствующих иерархии бытия, и изложил ее в «Государстве». Таким образом, Платон сначала создал свою теорию, а потом занялся критикой теорий других философов. Иными словами, Платон сначала определил для себя, что такое знание, а потом перешел к рассмотрению недостатков и систематическому опровержению теорий, которые он считал неверными^1. Однако мы полагаем, что в книге, подобной нашей, целесообразнее рассмотреть сначала критическую часть гносеологии Платона, а потом уж перейти к непосредственному изучению его собственной теории. Соответственно, мы рассмотрим проблемы, обсуждавшиеся в «Теэтете», а потом займемся изучением теории познания, изложенной в «Государстве». Такая последовательность оправдана логически, а кроме того, предпочтительна еще и потому, что «Государство» посвящено вовсе не теории познания, а теории государства. Конечно же в этом диалоге содержатся определенные гносеологические доктрины, однако некоторые идеи, логически предшествующие им, рассматриваются в написанном позже диалоге «Теэтет».

Задача обобщения и систематического изложения теории познания Платона осложняется еще и тем, что она трудно отделима от его онтологии. Платон не был критическим мыслителем в смысле Иммануила Канта, и, хотя его учение можно считать предвосхищением критической философии (так, по крайней мере, пытались представить некоторые авторы), он был уверен, что познание возможно, и в основном исследовал одну проблему – что является истинным объектом знания. Это означает, что онтологические и гносеологические проблемы в теории Платона часто переплетаются или рассматриваются на равных, как это делается в «Государстве». Мы попытаемся отделить гносеологию от онтологии, но эта попытка не может быть до конца успешной из–за самого характера Платоновой гносеологии.

Знание – это не чувственное восприятие

Сократ, интересовавшийся, подобно софистам, человеческим поведением, не верил в то, что истина относительна, что не существует стабильных моральных норм и постоянного объекта познания. Он был убежден, что основой нравственного поведения является знание вечных ценностей, не подверженных изменениям под влиянием ощущений или субъективных мнений. Моральные ценности постоянны и одинаковы для всех людей, народов и времен. Платон унаследовал от своего учителя веру в существование объективного и универсально достоверного знания, однако он хотел обосновать это теоретически, а потому занялся проблемами познания, пытаясь найти ответ на вопрос: что есть знание и о чем оно?

В «Теэтете» Платон поставил перед собой задачу опровергнуть ложные теории познания, в частности теорию Протагора о том, что знание есть восприятие, иными словами, истинным для каждого конкретного человека является то, что кажется ему таковым. Метод Платона заключался в том, чтобы с помощью диалектики четко определить концепцию знания, построенную на онтологии Гераклита и эпистомологии Протагора, исследовать выводы, вытекающие из нее, и показать, что эта концепция никоим образом не может считаться концепцией истинного знания, ибо знание, по мнению Платона, должно быть: 1) достоверным и 2) о том, что существует. Чувственное восприятие не соответствует этим критериям.

Молодой математик – ученик Теэтет вступает в разговор с Сократом, который спрашивает его, что такое, по его мнению, знание. Теэтет в своем ответе ссылается на геометрию, науки и ремесла, но Сократ говорит, что это не ответ на его вопрос, ибо он спрашивал не о чем могут быть знания, а что такое знание само по себе. Беседа, таким образом, носит эпистемологический характер, хотя, как уже говорилось выше, она затрагивает и вопросы онтологии, ибо таков был характер гносеологии Платона. Более того, в беседе о знании очень трудно избежать онтологических вопросов, ибо знание не может существовать in vacuo[14]; настоящее знание – это всегда знание о чем–то, оно всегда относится к какому–то особому типу объектов.

Теэтет, подбадриваемый Сократом, предпринимает вторую попытку ответить на вопрос и высказывает предположение, что «знание – это не что иное, как восприятие»2, имея в виду, несомненно, зрение, хотя само по себе восприятие – нечто большее. Сократ предлагает исследовать эту идею, и в процессе беседы выясняется, что Теэтет согласен с мнением Протагора, что восприятие означает кажимость – то, что кажется, причем одному человеку кажется одно, а другому – другое. В то же самое время Сократ добивается от Теэтета признания, что знание – это всегда знание о том, что существует, и, как таковое, должно быть достоверным. Установив это, Сократ далее пытается показать, что объекты восприятия, как учит Гераклит, находятся в постоянном изменении или движении: они не есть, они всегда становятся. (Платон конечно же не принимал целиком Гераклитову доктрину о том, что все находится в процессе становления, он принимал ее только по отношению к объектам чувственного восприятия, делая отсюда вывод, что чувственные восприятия не могут быть знанием.) Поскольку одному человеку какой–то объект в данную минуту кажется белым, а другому – серым; иногда он кажется холодным, а иногда – теплым и т. д., то слово «кажется» означает «становится», потому что воспринимается всегда только то, что находится в процессе становления. Мое восприятие истинно для меня, и, если я знаю то, что мне кажется, а это, несомненно, так, тогда мое знание достоверно. Поэтому, говорит Сократ, Теэтет хорошо сделал, что назвал восприятие знанием.

Добравшись до этой точки, Сократ предлагает глубже исследовать эту мысль. Он заявляет, что если знание – это восприятие, то ни один человек не может быть мудрее другого, ибо каждый человек – лучший судья своим собственным чувствам. Что же тогда оправдывает стремление Протагора учить других и брать за это большие деньги? И в чем заключается наше невежество, которое заставляет нас учиться у него? Разве не каждый из нас – мера своей собственной мудрости? Более того, если знание и восприятие – это одно и то же и если нет никакой разницы между зрением и знанием, то человек, который знал (то есть видел) какую–то вещь в прошлом и до сих пор помнит ее, не знает ее – хотя и помнит о ней, – поскольку в настоящий момент он ее не видит. Таким образом, допуская, что человек может помнить то, что он когда–то воспринимал, и может знать это, даже не воспринимая этот объект в данный момент, мы делаем вывод, что знание нельзя приравнивать к восприятию (даже если бы восприятие было бы одним из видов знания).

После этого Сократ переходит к критике доктрины Протагора на более широкой основе, трактуя его высказывание «Человек есть мера всех вещей» не только по отношению к чувственному восприятию, но и к истине, как таковой. Он указывает, что большинство людей верят в то, что знание и невежество действительно существуют, а также в истинность того, что на самом деле истинным не является. Соответственно, правы те, кто считает доктрину Протагора ложной, по утверждению самого же Протагора, что мерой всех вещей является каждый конкретный человек.

После этого Сократ заканчивает свою критику показом того, 1) что восприятие – это не полное знание и 2) что даже в пределах самого себя восприятие не является знанием.

1. Восприятие – это не полное знание, ибо большая часть того, что обычно считается знанием, включает термины, которые вовсе не являются объектами чувственного восприятия. Существуют объекты, о которых можно узнать только с помощью мышления, но никак не восприятия. В качестве примера Платон приводит существование и не–существование. Предположим, что человек видит мираж. Чувственное восприятие не может сказать ему, существуют ли на самом деле те объекты, которые предстают перед ним в виде миража, это может сделать только рациональное мышление. Опять–таки, математические аргументы и выводы не могут быть доказаны с помощью чувств. Можно добавить, что наше знание о характере того или иного человека не исчерпывается определением «знание есть восприятие», ибо мы познаем характеры людей отнюдь не с помощью голых ощущений.

2. Даже внутри своей собственной сферы восприятие не является знанием. Мы не можем сказать, что знаем какой–то объект, не познав о нем истины – существует ли он или нет, похож ли на другие вещи или нет. Однако истина дана в мышлении и суждении, а не в голом восприятии. Восприятие сообщает нам, к примеру, что имеются две разные белые поверхности, и только, но чтобы найти в них сходство, надо подключить разум. Аналогичным образом нам кажется, что рельсы на горизонте сходятся, и только разум подсказывает нам, что они на самом деле параллельны.

Поэтому восприятие не заслуживает того, чтобы его называли знанием. Следует обратить внимание читателя на то, как сильно повлияла на мысль Платона его убежденность, что объекты восприятия не являются настоящими объектами познания и не могут ими быть, ибо знание может быть только о том, что устойчиво и постоянно. Об объектах же восприятия нельзя сказать, что они есть, – по крайней мере о тех, которые поддаются восприятию, – можно лишь сказать, что они становятся. Эти объекты, в определенном смысле, являются, конечно, объектами представления, но они ускользают из ума с такой быстротой, что объектами реального знания их назвать нельзя, ибо знание, как мы уже говорили, должно быть: 1) достоверным и 2) о том, что существует.

(Следует отметить, что Платон, отказываясь признать восприятие полным знанием, противопоставлял конкретные объекты специфических чувств – например, цвет, воспринимаемый одним зрением, – «общим понятиям, относящимся ко всему», которые являются объектами мышления, а не чувств. Эти «общие понятия» соответствуют Формам или Идеям, которые с онтологической точки зрения являются устойчивыми и постоянными объектами, в отличие от частностей или sensibilia, то есть объектов восприятия.)

Знание не есть «истинное мнение»

Теэтет понимает, что нельзя утверждать, будто бы мнение есть знание, поскольку возможны неверные мнения. Поэтому он высказывает предположение, что знание – это истинное мнение, по крайней мере, это определение можно принять в качестве временного, а правильно оно или нет, покажет проверка. (Здесь Сократ делает отступление, желая выяснить, почему возможны ложные суждения и как они возникают. Я не буду вдаваться в подробности этого обсуждения, а упомяну только одно или два предположения, высказанные Сократом. Например, ложные мнения первого типа возникают при смешении двух объектов разного рода, при котором один – объект чувственного восприятия, а другой – образ, существующий в памяти. Человеку может показаться, что он увидел вдалеке своего друга. В его памяти имеется образ друга, и в отдаленной фигуре что–то показалось ему знакомым – и он делает ложное заключение, что это его друг. Но очевидно, что не все ложные мнения являются результатом смешения образа, существующего в памяти, и объекта восприятия: к этой категории не относятся ошибки в математических расчетах. И тут Сократ приводит знаменитую аналогию с птичником, чтобы показать, какими путями возникают другие типы ложных мнений, но она оказывается неубедительной. Платон приходит к выводу, что проблему ложных мнений нельзя разрешить до тех пор, пока не будет определена природа знания. Дискуссия о ложных мнениях будет возобновлена в диалоге «Софист».)

При обсуждении предположения Теэтета, что знание – это истинное мнение, Сократ указывает на то, что мнение может быть истинным даже тогда, когда сам автор не догадывается об этом. Поясним это высказывание на примере. Предположим, я утверждаю, что «премьер–министр Великобритании разговаривает в данный момент по телефону с президентом США». Вполне возможно, что это действительно так, но я–то об этом не знаю. С моей стороны это была просто догадка, но мое мнение объективно оказалось истинным. Аналогичным образом человека могут судить за преступление, которого он не совершал, хотя все улики против него и он не может доказать свою невиновность. Если квалифицированному адвокату, защищающему этого человека, удастся, путем манипуляции доказательствами или игры на чувствах присяжных, добиться вынесения приговора «невиновен», то мнение присяжных будет истинным, хотя они не знают, что подсудимый невиновен, ведь ex hypotesi все улики против него. Приговор будет относиться к разряду истинных мнений, хотя он будет вынесен не потому, что присяжные это знают, а потому, что адвокату удалось их убедить. Отсюда следует, что знание – это не просто истинное мнение, и Сократ предлагает Теэтету попробовать дать новое определение истинного знания.

Знание не есть истинное мнение плюс «определение»

Истинное мнение, как мы видели, может быть не более чем истинной верой, а истинная вера – это еще не знание. Поэтому Теэтет предлагает добавить к этому определение или объяснение, что поможет превратить истинную веру в знание. Сократ начинает с предположения, что, если данное определение или объяснение – это простое перечисление элементарных частей, из которых состоит объект, тогда эти части должны быть известны говорящему или познаваемы; в противном случае следует абсурдный вывод, что знание означает истинную веру плюс разложение сложного объекта на неизвестные или непознаваемые элементы. Что же тогда означает «дать определение»?

1. Оно не означает, что истинное суждение или истинную веру можно выразить словами, ибо, если бы это было так, тогда не было бы различия между истинной верой и знанием. А мы только что убедились, что существует разница между мнением, которое оказалось истинным, и мнением, о котором сам говорящий знает, что оно истинно.

2. Если «дать определение» означает перечисление частей, из которых состоит объект (то есть познаваемых частей), достаточно ли этого, чтобы превратить истинную веру в знание? Нет, недостаточно, ибо тогда мы должны были бы сказать, что человек, способный перечислить части, из которых состоит, к примеру, повозка (колеса, ось и т. д.), обладает научным знанием о повозке, а человек, который может сказать, из каких букв состоит то или иное слово, обладает научным знанием грамматики. (NB. Следует подчеркнуть, что Платон говорит о простом перечислении частей. Например, человек, воспроизводящий ход доказательства геометрической теоремы, выучив его наизусть, но не осознав содержания посылок и логики построения доказательства, всего лишь перечисляет «части» теоремы, из чего вовсе не следует, что он обладает научными математическими знаниями.)

3. Сократ предлагает третье толкование «плюс определение». Оно может означать «способность выделить какой–либо знак, по которому искомую вещь можно было бы отличить от всего остального»3. Если это верно, тогда знать что–то означает уметь определять отличительные признаки вещей. Но и это толкование отвергается как неудачное.

а) Сократ указывает, что если знание о вещи означает добавление к правильному мнению о ней ее отличительных черт, то мы попадаем в абсурдное положение. Предположим, я имею правильное мнение о Теэтете. Для того чтобы превратить мое мнение в знание, надо указать какую–либо его отличительную черту. Но если эта отличительная черта уже не содержалась в истинном мнении, то какое мы имеем право называть его правильным? Нельзя сказать, что я правильно определил, кто такой Теэтет, не упомянув его характерные черты; если их не назвать, тогда мое «истинное мнение» о Теэтете можно с равным успехом применить к любому другому человеку, а это уже не будет правильным мнением.

b) Если, с другой стороны, мое «правильное мнение» о Теэтете включает его характерные черты, тогда не менее абсурдно будет утверждать, что я превратил это правильное мнение в знание путем добавления differentia, ибо это будет аналогично утверждению, что я добавил к правильному мнению о Теэтете, уже содержащему его отличительные признаки, те черты, которые отличают его от других.

NB. Следует отметить, что Платон говорит здесь не о видовых различиях, а о различиях индивидуальных, чувственных объектов, что хорошо видно из примеров, которые он приводит, – Солнце и конкретный человек, Теэтет. Отсюда вовсе не следует, что с помощью дефиниций нельзя получить никаких знаний, нет, Платон имел в виду, что правильного определения единичных чувственных объектов дать нельзя. Эти объекты вообще являются истинными объектами знания. Итак, вывод, к которому подводит нас диалог, заключается в том, что нельзя получить истинное знание о чувственных объектах; истинное знание должно быть знанием об универсальном и постоянном.

Истинное знание

1. Платон с самого начала утверждал, что знание достижимо и что оно должно быть: 1) достоверным и 2) о том, что реально существует. Истинное знание должно отвечать обоим этим требованиям, те же состояния ума, которые им не отвечают, истинным знанием не являются. В «Теэтете» он показывает, что ни чувственное восприятие, ни истинная вера не удовлетворяют этим требованиям, поэтому ни то ни другое нельзя назвать истинным знанием. Платон воспринял от Протагора его веру в относительность ощущений и чувственного восприятия, но он не принял его универсальный релятивизм, поскольку считал, что знание, абсолютное и достоверное, достижимо. Но знание – это не чувственное восприятие, которое относительно, иллюзорно и подвержено влиянию разного рода случайных факторов, как со стороны субъекта, так и со стороны объекта. Платон воспринял также идею Гераклита о том, что единичные объекты чувственного восприятия всегда находятся в процессе становления или движения и потому непригодны быть объектами истинного знания. Они возникают и исчезают, число их бесконечно, их суть нельзя выразить в четком определении – следовательно, они не могут быть объектом научного познания. Однако Платон вовсе не утверждает, что вообще нет таких объектов, которые не могли бы быть объектами истинного знания, таковыми не могут быть лишь чувственные уникалии. Объекты истинного знания должны быть устойчивыми и постоянными; их суть выражается в виде четкого научного определения, или универсалии, как их понимал Сократ. Поэтому рассмотрение различных состояний ума неразрывно связано с изучением объектов этих состояний.

Если мы изучим суждения, в которых, по нашему мнению, выражается наше знание о стабильном и постоянном, то увидим, что это суждения об универсалиях. Рассмотрим, к примеру, суждение: «Афинская конституция – это Благо». Мы видим, что устойчивый элемент в этом суждении – понятие о Благе. Конституция Афин может подвергнуться таким изменениям, что мы уже больше не сможем считать ее Благом, однако понятие о том, что такое Благо, останется неизменным, ибо мы можем назвать новую конституцию «плохой» только потому, что имеем устойчивое понятие Блага и можем сравнивать с ним частные случаи. Более того, даже если мы признаем изменение афинской конституции как эмпирический и исторический факт, мы все равно можем утверждать, что «афинская конституция – это Благо», подразумевая под этим конкретную конституцию, которую мы когда–то считали Благом (даже если она с тех пор сильно изменилась). В этом случае наше суждение относится не столько к афинской конституции как к конкретному историческому явлению, сколько к определенному типу конституции. И не важно, что этот тип конституции в определенный исторический момент нашел свое воплощение в афинской конституции: идея заключается в том, что этот универсальный тип конституции (в Афинах ли или где–нибудь еще) обладает универсальным свойством Блага. Таким образом, если наше суждение содержит в себе нечто устойчивое и неизменное, то оно относится к действительно универсальному.

Опять–таки, научное познание, как утверждал Сократ (преимущественно в связи с этическими ценностями), ставит перед собой задачу сформулировать определение, иными словами, выкристаллизовать и зафиксировать знание в четком и недвусмысленном определении. Научное знание о Благе, к примеру, выражается формулой «Благо – это…», посредством которой разум выражает сущность Блага. Однако определение относится к универсальному. Поэтому истинное знание – это знание об универсальном. Конкретные конституции изменчивы, но определение конституции как Блага остается тем же, и мы судим о качестве каждой конкретной конституции, сопоставляя ее с этим последним. Отсюда следует, что именно универсальное соответствует требованиям, предъявляемым к истинному знанию, и потому только оно может быть объектом познания. Знание о высших универсалиях является высшей формой знания, в то время как «знание» об особенном – это низшая его форма.

Но не означает ли это, что между истинным знанием и «реальным» миром, состоящим из частностей, существует непреодолимая пропасть? И если истинное знание – это знание об универсальном, не следует ли отсюда, что истинное знание абстрактно и «нереально»? Что касается второго вопроса, то я хочу сказать, что суть платоновской доктрины Форм или Идей заключается в следующем: универсальное понятие – это не абстрактная форма, лишенная объективного содержания и референции, нет, каждому истинному универсальному понятию соответствует объективная реальность.

Мы не будем здесь обсуждать, насколько оправданна критика Аристотеля (который упрекал Платона в том, что он гипостазирует объективную реальность понятий, придумав трансцендентный мир «отделенных» универсалий).

Независимо от того, оправданна эта критика или нет, суть Платоновой теории Идей заключается не в том, что универсалии существуют независимо от мира, а в том, что универсальные понятия имеют соответствие в объективной реальности, которая является реальностью более высокого порядка, чем чувственное восприятие как таковое. Что же касается первого вопроса (о пропасти между истинным знанием и «реальным» миром), то мы должны признать, что Платону не удалось объяснить, как связаны между собой частное и универсальное; но мы еще вернемся к этому вопросу при рассмотрении теории Идей с онтологической точки зрения, пока же не будем касаться этой проблемы.

2. Платонова концепция степеней или уровней знания по отношению к объектам познания приводится в знаменитом отрывке из «Государства», где Платон описывает Линию, вдоль которой душа поднимается в область умопостигаемого. Я привожу здесь схематическое изображение этой Линии и попытаюсь объяснить ее. Следует отметить, что несколько пунктов этой схемы остаются неясными и по сей день, однако Платон, вне всякого сомнения, верил, что находится на верном пути к истине, но нигде, насколько мне известно, не выразил свои идеи в четкой и ясной форме. Поэтому в некоторых случаях приходится только догадываться о том, что он имел в виду.

Развитие человеческой души по пути от невежества к знанию идет от δόςα (мнения) к έπιστήμη' (знанию). Только последнее можно назвать истинным знанием. Как же отличить эти две функции ума? Очевидно, что это отличие должно строиться на различии объектов. Мнение имеет дело с «образами», в то время как знание, по крайней мере в форме νόησις, имеет дело с оригиналами или архетипами άρχαί. Если человека спрашивают, что такое справедливость, а он приводит конкретные примеры несовершенного воплощения справедливости, говорящие о том, насколько, скажем, действия конкретного человека, или конституция, или кодекс законов отдельного государства далеки от универсального идеала, и если этот человек не имеет никакого понятия о том, что существует принцип абсолютной справедливости, который является нормой или эталоном, тогда мы говорим, что его душа находится в состоянии δόςα: он видит образ или копию и путает ее с подлинником. Но если человек хорошо представляет себе, что такое справедливость вообще, если он поднимается над образами к Формам или Идеям, к универсальному, по отношению к которому и следует оценивать конкретные примеры, то состояние его души есть состояние знания в форме έπιστήμη или νόησις; (гносис). Однако душа человека может переходить от одного состояния к другому, образно говоря, «обращаться в другую веру», когда человек начинает понимать, что то, что он раньше принимал за подлинники, на самом деле только образы или копии, то есть несовершенное воплощение идеала или нормы, когда он начинает воспринимать в определенном смысле сам подлинник, тогда его душа находится уже не в состоянии δόςα, а в состоянии έπιστήμη.

Линия делится на два отрезка, а каждый отрезок – еще на две части. Так, существуют две степени έπιστήμη и две степени δόςα. Как это можно истолковать? Платон говорит нам, что низшая ступень, εικασία, имеет в качестве своего объекта в первую очередь «образы» или «тени», а во вторую очередь «отражения в воде и в плотных, гладких и глянцевитых предметах и во всем подобном этому»5. Это утверждение кажется нам весьма странным – вряд ли человек способен принять тень предмета или его отражение на воде за сам предмет, однако Платон подразумевал именно это. Отрезок, по мнению Платона, охватывает также и образы образов, или имитацию имитации. Так, мы говорим, что душа человека, чье представление о справедливости ограничивается лишь несовершенной афинской конституцией или действиями какого–то конкретного человека, пребывает в состоянии δόςα. Если же за него возьмется ритор и, пустив в ход все свое красноречие и дар убеждения, внушит ему, что все на свете справедливо и правильно, что конечно же весьма далеко от действительности, то душа этого человека будет пребывать в состоянии εικασία. То, что он принимает за справедливость, всего лишь тень или карикатура образа, который сам является копией универсальной Формы. С другой стороны, состояние души человека, который считает справедливостью ту ее степень, которую обеспечивают законы Афин или справедливость какого–либо конкретного человека, можно охарактеризовать словом πίστις (вера).

Платон говорит нам, что объектами отрезка πίστις являются реальные объекты, соответствующие образам предыдущего отрезка εικασία, и называет в качестве таковых «все живые существа вокруг нас и весь мир природы и искусства»6. Это означает, что в состоянии πίστις находится человек, который представляет себе, к примеру, лошадь только в образе реальных лошадей и который не понимает, что реальные лошади – это всего лишь несовершенные «имитации» идеальной, то есть лошади вообще. Он имеет не знание о лошадях, а только мнение. (Спиноза мог бы сказать, что этот человек пребывает в состоянии воображения, иными словами, неадекватного знания.) Аналогичным образом человек, считающий истинно реальным мир, не понимающий, что этот мир – лишь более или менее «нереальная» копия невидимого мира (то есть что чувственные объекты – всего лишь несовершенное воплощение идеала), находится в состоянии πίστις. Он поднялся уже ступенью выше мечтателя, который думает, что образы, предстающие его глазам, – это реальный мир (εικασία), но он еще не достиг έπιστήμη: он не обладает настоящим научным знанием.

Упоминание искусства в приведенном выше высказывании помогает нам лучше понять мысль Платона. В десятой книге «Государства» он говорит, что художники находятся на третьем месте от истины. К примеру, существует идеал человека, и есть конкретные люди, которые являются копией, имитацией или несовершенным воплощением этого идеала. Но вот появляется художник и рисует портрет человека – имитацию имитации. Все, кто принимает нарисованного человека за настоящего (вроде того, как некоторые принимают воскового полицейского у входа в музей мадам Тюссо за настоящего), находятся в состоянии εικασία, зато тот, чье представление о человеке ограничивается образами тех людей, которых он знает, видел или о которых читал, и кто не имеет никакого понятия об идеальном человеке, пребывает в состоянии πίστις. Но тот, кто понимает, что существует идеальный тип человека, чьей несовершенной реализацией является обыкновенный человек, находится уже на стадии νόησις. Опять–таки справедливый человек может имитировать или воплощать в своих поступках, пусть даже далеких от совершенства, саму идею справедливости. Но когда трагический актер изображает этого человека на сцене, не имея при этом никакого понятия о справедливости, он просто имитирует имитацию.

Поговорим теперь о верхних отрезках линии, объекты которых можно постичь только умом, достигнув состояния, которое называется νοητά. В целом верхняя часть линии соответствует не δρατά, или видимым объектам (ему соответствует нижняя часть линии), а (άορατά, невидимому миру νοητά. Чем же тогда νόησις (ум), строго говоря, отличается от διάνοια (рассудка)? Платон говорит, что объектом рассудка является то, что познается с помощью имитаций образов нижнего отрезка линии. (Душа в своем стремлении к умопостигаемому бывает вынуждена пользоваться предпосылками и потому не восходит к его началу.) Здесь Платон ссылается на математику. Например, в геометрии мышление движется от предпосылок, выраженных в виде чертежей, к выводам. Геометры, говорит Платон, берут заданный треугольник или другие фигуры, принимают их за исходные положения и, используя чертеж, делают свои выводы, хотя интересует их, конечно, не сам чертеж (то есть конкретный треугольник, площадь или диаметр). Таким образом, геометры используют фигуры и схемы, но «сами они служат лишь образным выражением того, что можно видеть не иначе как мысленным взором»7.

Можно было бы подумать, что математические объекты этого типа следовало бы поместить среди Форм или άρχαί и что Платон мог бы приравнять научное знание геометра к самому νόησις, однако он весьма пылко отказывается сделать это, и поэтому предположение о том, что Платон подгонял свои гносеологические доктрины под сравнение с линией, которая их разделяет (как пытались доказать некоторые ученые), совершенно неверно. Скорее верно предположение о том, что Платон действительно верил в существование «промежуточного звена», то есть объектов άρχαί, которые в то же время находятся в подчиненном положении по отношению к διάνοια и потому являются объектами рассудка, а не ума. В конце шестой книги «Государства» Платон говорит, что геометры не могут постигнуть область умопостигаемого умом, поскольку они не поднимаются выше своих гипотетических предпосылок. Поэтому «они и не могут дойти до нее умом, хотя она вполне умопостигаема, если постичь ее первоначало». Последние слова Платона свидетельствуют о том, что различия двух верхних отрезков линии соответствуют различиям состояний души, а не только различиям своих объектов. И Платон с жаром утверждает, что рассудок занимает промежуточное положение между мнением δόςα и чистым разумом διάνοια.

Этот вывод подтверждается изучением вопроса о гипотезах. Неттлшип полагал, что Платон имеет в виду то, что математик принимает свои постулаты и аксиомы за истину: сам он их не проблематизирует, а если кто–то другой подвергает их сомнению, математик говорит, что он не желает обсуждать этот вопрос. Платон употребляет слово «гипотеза» не для обозначения суждения, которое считается истинным, но которое может и не быть таковым, а для обозначения суждения, которое он считает самообоснованным и потому не нуждающимся в оправдании и объяснении его связи с бытием. Однако следует отметить, что примеры «гипотез», приведенные в 510 с, представляют собой скорее примеры сущностей, чем суждений, и что Платон говорит скорее об опровержении гипотез, чем о сведении их к самообоснованным или самоочевидным предпосылкам. Более подробное объяснение этого вопроса будет приведено в конце этого раздела.

В своей «Метафизике» Аристотель рассказывает нам, что, по мнению Платона, математические сущности располагаются «между формами и чувственными вещами». «Далее он говорит, что помимо чувственных вещей и форм существуют объекты математики, занимающие промежуточное положение. Они отличаются от чувственных вещей своей вечностью и неизменностью, а от Форм тем, что среди них много похожих, в то время как каждая форма уникальна и неповторима». Учитывая это высказывание Аристотеля, вряд ли было бы справедливо соотносить различие двух отрезков верхней части линии только с состоянием души – должно быть и различие в объектах. (Можно было бы различать только состояния души, если бы τά μαθηματικά объекты математики сами по себе соответствовали бы тому же самому отрезку, что и αί άρχαί, и математик рассматривал бы их как «материалы» для своих гипотез, а затем делал бы выводы. Тогда его душа находилась бы в таком состоянии, которое Платон называл рассудком, ибо он рассматривал бы свои постулаты как самоочевидные, не задавая дополнительных вопросов, и делал бы выводы с помощью наглядных схем. В этом случае математик имел бы дело не со схемами, как таковыми, а с идеальными математическими объектами, поэтому, если бы он рассматривал свои предположения «в связи с первоначалами», он постигал бы их не рассудком, а умом, хотя истинные объекты его размышлений, то есть идеальные математические объекты, оставались бы теми же самыми. Такое толкование, которое связывает два верхних отрезка линии только с состоянием души, подтверждается утверждением Платона, что математические вопросы, рассматриваемые в связи с первоначалами, принадлежат к области чистого разума. Однако замечания Аристотеля на эту тему, если они, конечно, правильно отражают мысль Платона, отрицают это толкование, ибо Аристотель был уверен, что Платоновы математические сущности занимают положение между αί άρχαί и τά δρατά.

Если Аристотель прав и Платон действительно думал, что объекты математики образуют особый вид объектов, отличающийся от других видов, в чем же тогда заключается это отличие? У нас нет нужды рассматривать различие между объектами математики и объектами нижней части линии, τά δρατά, ибо и без того ясно, что математики имеют дело с идеальными и совершенными объектами мысли, а не с эмпирическими окружностями или линиями, к примеру колесами повозки или обручами или даже с геометрическими схемами, как таковыми, то есть с чувственными частностями. Вопрос, таким образом, сводится к следующему: в чем на самом деле заключается различие между объектами математики как объектами рассудка и архетипами как объектами ума?

Естественное толкование высказывания Аристотеля в «Метафизике» заключается в том, что, согласно Платону, математик говорит об умопостигаемых частностях, а не о чувственных частностях и не об универсальных сущностях. К примеру, если геометр утверждает, что две окружности пересекаются, он имеет в виду не какие–то конкретные окружности, нарисованные на чертеже, и не кругообразность, как таковую, – как могла бы кругообразность пересечься с другой кругообразностью? Он говорит об умопостигаемых окружностях, из которых многие похожи, как утверждает Аристотель. И снова сказать, что «два плюс два равно четырем», – вовсе не то же самое, что спросить, что произойдет, если к двоичности прибавить ее саму – эта фраза лишена смысла. Эта мысль подтверждается утверждением Аристотеля, что для Платона «существует некая первая двоица и первая троица и что числа несопоставимы друг с другом»8. Для Платона целые числа, включая 1, образуют такой ряд, в котором 2 состоит не из двух единиц, а является уникальной численной формой. Это все равно, что сказать, что целое число 2 – это двоичность, которая не слагается из двух «единичностей». По–видимому, Платон отождествлял эти целые числа с Формами. И если нельзя сказать, что целое число 2 имеет много подобных (не больше, чем кругообразностей), ясно, что математик, который не поднимается до конечных формальных принципов, в действительности имеет дело с множеством целых чисел 2 и с множеством окружностей. Когда же геометр говорит о пересекающихся окружностях, он имеет дело не с чувственными частностями, а с умопостигаемыми объектами. И поскольку многие из них похожи, они не являются настоящими универсалиями, но образуют вид особых умопостигаемых частностей, располагающихся «выше» чувственных частностей, но «ниже» истинных универсалий. Отсюда вытекает, что Платоновы математические объекты образуют особый вид умопостигаемых частностей.

Профессор А.Э. Тейлор, если я его правильно понял, считает, что математические объекты относятся к области идеальных пространственных величин. Он указывает, что свойства окружностей, например, можно изучать с помощью численных уравнений, но они сами по себе не являются числами, поэтому они не относятся к самому верхнему отрезку линии, где располагаются αί άρχαί или Формы, которые Платон отождествлял с Числами. С другой стороны, идеальные пространственные величины, то есть объекты, изучаемые геометрией, не являются чувственными объектами, поэтому они не могут принадлежать к области τά δρατά . Поэтому они занимают промежуточное положение между Числами–Формами и Чувственными Объектами. Я готов согласиться с тем, что это справедливо по отношению к объектам, которые изучает геометрия (например, пересекающимся окружностям и т. д.), но можно ли исключить из области τά μαθηματικά объекты, которые изучает арифметика? Ведь Платон, говоря о тех, кто постигает рассудком, имел в виду не только тех, кто изучает геометрию, но и тех, кто изучает арифметику и родственные науки. Однако из этого вовсе не следует, что объекты, изучаемые математикой, ограничиваются лишь идеальными пространственными величинами. Мы думаем, что Платон должен был бы ограничить подобным образом сферу математических сущностей, однако мы должны принимать во внимание не то, что он должен был бы утверждать, но и то, что он говорил на самом деле.

Вероятнее всего, он понимал под математическими сущностями объекты и геометрии, и арифметики (и не только этих двух наук, как следует из замечания о «родственных науках»). Как же нам тогда понимать замечание Аристотеля о том, что для Платона числа не складываются друг с другом? Я думаю, что мы должны учесть это замечание, помня, что Платон ясно видел, что числа сами по себе уникальны. С другой стороны, также ясно, что мы можем складывать группы или классы объектов и говорим о числе как о характеристике класса. Числа мы складываем, но они обозначают классы конкретных объектов, хотя они являются объектами, но не чувственного восприятия, а разума. Поэтому о них можно говорить как об умопостигаемых частностях, которые принадлежат к области математики, так же как и идеальные пространственные величины геометрии. Аристотелева теория числа может быть сама по себе ошибочной, и потому он мог в определенном смысле неправильно истолковать теорию Платона; но если он заявлял со всей определенностью, что Платон выделил промежуточный класс математических сущностей, то вряд ли он ошибался. Более того, высказывания самого Платона не оставляют места для сомнений, не только потому, что он действительно выделил такой класс, но и потому, что он вовсе не собирался ограничить этот класс только лишь идеальными пространственными величинами.

(Утверждение Платона о том, что математические гипотезы – он упоминает «чет и нечет, фигуры, три вида углов и прочее в том же роде», – взятые в связи с главным принципом, познаются на более высоком уровне мышления, а также его утверждение, что этот уровень мышления связан с главным принципом, что самоочевидно, позволяют предположить, что он приветствовал бы современные попытки свести чистую математику к их логическим основаниям.)

Осталось вкратце рассмотреть самый верхний отрезок линии. Состояние ума, νόησις, соответствующее ему, – это состояние ума человека, использующего в качестве отправной точки гипотезы рассудка и поднимающегося до первых принципов. Более того, в этом процессе (иными словами, в диалектическом процессе) ум не пользуется «никакими «образами», но лишь самими идеями в их взаимном отношении, и его выводы относятся только к ним». Четко осознав главные принципы, ум делает из них выводы, по–прежнему используя только абстрактные рассуждения, но отнюдь не чувственные образы^9. Объекты, соответствующие уму, – это διάνοια главные принципы или Формы. Это не только гносеологические, но и онтологические принципы, и более подробно они будут рассмотрены позже, однако следует упомянуть следующее. Если бы вся проблема заключалась только в том, чтобы познать главные принципы с помощью рассудка (как, например, в современных попытках редукции математики к ее логическим основаниям), тогда можно было бы без труда понять, что имел в виду Платон, но он называл диалектику способом «опровержения гипотез»10, что очень сильно сказано, поскольку хотя диалектика и способна показать необходимость пересмотра математических постулатов, однако трудно понять, хотя бы на первый взгляд, как она может опровергать гипотезы. Мысль Платона станет яснее, если мы рассмотрим одну конкретную гипотезу, которую он упоминает, – четные и нечетные числа. Платон признает существование чисел, которые не являются ни четными, ни нечетными, то есть иррациональных, а в «Послезаконии» он требует признать в качестве чисел квадраты и третьи степени «иррациональных величин». Если это так, то задача диалектики заключается в том, чтобы показать, что традиционная гипотеза математики, гласящая, что иррациональных чисел нет, а есть целые числа, которые могут быть либо четными, либо нечетными, не совсем соответствует истине. Опять же Платон отказался признать пифагорейскую идею «единичной точки» и называл точку «началом линии». По его мнению, единичная точка, то есть точка, имеющая свой собственный размер, – это выдумка геометров, «геометрическая фикция»11, и эту гипотезу следует отбросить.

3. В седьмой книге «Государства» Платон иллюстрирует свою гносеологическую теорию знаменитой аллегорией пещеры. Я вкратце опишу эту аллегорию, поскольку из нее ясно видно (если требуются еще какие–то доказательства), что восхождение души от нижних отрезков линии к верхним представляет собой гносеологический прогресс и что Платон рассматривал этот процесс не как непрерывную эволюцию, а скорее как ряд «переходов» от менее адекватного к более адекватному когнитивному состоянию.

Платон предлагает нам представить подземную пещеру, имеющую выход наружу. В этой пещере живут человеческие существа, у которых с малых лет на ногах и на шее оковы, которыми они прикованы так, что обращены лицом к стене, и видят они только то, что перед глазами. Они никогда не видели солнечного света. За спиной у них на возвышении горит огонь, а между огнем и узниками располагается невысокая стена, нечто вроде ширмы. За этой стеной проносят статуи людей, изображения живых существ и другие вещи – они как бы проплывают над стеной. Узники, лица которых обращены к стене пещеры, не видят ни друг друга, ни предметов, проносимых за их спинами, они видят только свои тени и тени, отбрасываемые движущимися объектами на стену пещеры. Итак, они видят только тени.

Эти узники олицетворяют бо́льшую часть человечества, тех людей, которые проводят всю свою жизнь в состоянии εικασία, воспринимая только тени реального и слыша только эхо истины. Они имеют превратное представление о мире, искаженное «их собственными страстями и предрассудками, а также страстями и предрассудками других людей, передаваемыми им с помощью языка и риторики». И хотя их ум находится на том же уровне развития, что и у детей, они держатся за свои искаженные взгляды со всем упорством взрослых и не имеют никакого желания вырваться из своей тюрьмы. Более того, если бы их вдруг случайно освободили и велели бы взглянуть на реальное положение вещей, от которого они раньше видели только тени, они были бы ослеплены ярким светом и решили бы, что тени гораздо более реальны, чем настоящие предметы.

Однако если один из освобожденных узников привыкнет к свету, то через какое–то время он сможет воспринимать уже конкретные чувственные объекты, от которых он раньше видел только тени. Освещенные светом огня (олицетворяющим солнце), его сотоварищи предстают перед ним уже совсем в другом виде. Мы можем сказать, что ум такого человека достиг состояния πίστις, поскольку он воспринимает уже не мир теней (то есть мир предрассудков, страстей и софистики, а реальный мир, хотя мир умопостигаемых, чувственных реальностей он еще постичь не в состоянии. Он понимает, что все его сотоварищи – пленники, пленники страстей и софистики. Более того, если он проявит настойчивость и выйдет из пещеры на солнечный свет, то увидит светлый мир освещенных солнцем объектов (представляющих собой умопостигаемые реальности), и, наконец, правда не без труда, он сможет увидеть само солнце, которое олицетворяет Идею Бога, Высшей Формы, «всеобщую причину всех вещей, правильных и прекрасных, – источник истины и разума»12. Тогда он достигнет состояния νόησις. (К этой Идее Бога, а также к политическим взглядам Платона, изложенным в «Государстве», мы вернемся позже.)

Платон отмечает, что если тот, кто увидит солнечный свет, вернется в пещеру, то не увидит ничего из–за темноты, а узники будут над ним смеяться. Если же он попытается кого–то освободить и вывести на свет, то узники, любящие темноту и считающие тени истинной реальностью, приговорят его к смерти, если сумеют, конечно, поймать. Здесь мы видим явный намек на судьбу Сократа, который стремился просвещать тех, кто хотел его слушать, показывая, в чем заключается истина и роль разума. Он хотел, чтобы они освободились от власти предрассудков и софистики.

Эта аллегория свидетельствует, что Платон считал «восхождение» души в область умопостигаемого прогрессом, но не автоматическим и непрерывным, а требующим усилий и дисциплины ума. Отсюда то огромное значение, которое он придавал образованию, в процессе которого молодые люди впитывают в себя вечные и абсолютные истины и ценности, спасаясь тем самым от мира теней, где царят ошибки, фальшь, предрассудки, хитросплетения софистов, забвение истинных ценностей и т. д. Особенно важно такое образование для тех, кто будет управлять государством, ведь, пребывая в состоянии εικασία или πίστις, государственные мужи и правители напоминают поводырей слепцов, которые сами ничего не видят, а ведь крушение государственного корабля приносит больше бед, чем гибель небольшой лодчонки. Таким образом, интерес Платона к проблеме гносеологического восхождения не был чисто академическим или узкоспецифическим – он думал о том, как научить людей сознательно управлять своей жизнью и заботиться о душе и благе государства. Человек, не понимающий, в чем заключается благо, не сможет прожить достойную жизнь, а государственный муж, не понимающий, в чем состоит истинное благо государства, и считающий, что для политики не существует вечных нравственных норм, приведет свое государство к гибели.

Может возникнуть вопрос: содержит ли гносеология Платона, проиллюстрированная Линией познания и аллегорией Пещеры, религиозные аспекты? Всем известно, что неоплатоники придали теории Платона религиозную окраску; более того, христианский писатель, к примеру Псевдо–Дионисий, повествующий о мистическом восхождении видимых существ к их невидимому Источнику (то есть Богу), свет которого столь ярок, что ослепляет и душа погружается в состояние, которое можно назвать ослепительным мраком, вне всякого сомнения, опирается на идеи Платона, подхваченные неоплатониками. Однако из этого вовсе не следует, что сам Платон понимал восхождение по линии познания с точки зрения религии. В любом случае этот сложный вопрос нельзя обсуждать до тех пор, пока не будет рассмотрена онтологическая природа и статус Платоновой Идеи Блага, и даже после этого вряд ли можно будет дать на него ясный и недвусмысленный ответ.

Глава 19

Теория форм

В этой главе я предлагаю обсудить онтологический аспект теории Форм или Идей. Как мы уже знаем, объект истинного знания, по мнению Платона, должен быть устойчивым и постоянным; он познается разумом, а не чувствами. Всем этим требованиям отвечает универсальное, связанное с высшим когнитивным состоянием ума, или состоянием νόησις. Гносеология Платона очень четко показывает, что универсалии, которые мы постигаем разумом, имеют объективную референцию, однако до сих пор мы не рассматривали очень важный вопрос: в чем она состоит?

Существует множество свидетельств того, что Платон все годы своей академической и литературной деятельности занимался проблемами, вытекающими из теории Форм, но нет ни одного свидетельства того, что он радикально изменял эту теорию или вообще отказался от нее. Он все время совершенствовал теорию Идей, стремясь выразить свои мысли как можно яснее и пытаясь устранить противоречия, которые он сам видел или на которые ему указывали другие. Раньше считалось, что математизация теории Форм, о которой писал Аристотель, была осуществлена Платоном уже в старости, когда он впал в «мистицизм» пифагорейского толка, однако Аристотель вовсе не утверждал, что Платон коренным образом изменил свою теорию. Единственно разумный вывод, который можно сделать из слов Аристотеля, заключается в том, что Платон, по крайней мере в пору их совместной работы в Академии, придерживался одной и той же теории. (Аристотель мог неправильно истолковать Платона, но это уже другой вопрос.) Но хотя Платон и был верен своей теории Идей и делал все, чтобы прояснить ее смысл, а также ее онтологические и логические следствия, мы не можем сказать, что всегда до конца понимаем, что он имел в виду. Поэтому очень прискорбно, что до нас не дошли записи лекций Платона, которые он читал в Академии, ибо они могли бы пролить свет на темные места его теории, а кроме того, позволили бы нам узнать, как сам Платон формулировал свои идеи. Они излагались ученикам только в устной форме и никогда не публиковались.

В «Государстве» утверждается, что «для каждого множества вещей, обозначаемых одним именем, мы обычно устанавливаем соответствующую идею или форму»1. Это универсальная, общая для всех этих объектов характеристика, которая выражена, например, в понятии красоты. Существует много прекрасных вещей, но есть только одно универсальное понятие красоты, как таковой. Платон утверждал, что универсальные понятия – это не чисто субъективные мнения, нет, в них мы постигаем объективную сущность. С первого взгляда эта мысль может показаться удивительно наивной, но не следует забывать, что для Платона реальность схватывается именно мыслью, поэтому он утверждал, что объекты разума, то есть универсалии, в противоположность объектам чувственного восприятия, существуют в реальности. Разве мы смогли бы уловить их и сделать объектом мысли, если бы они не были реальными? Мы открываем их: они не выдумываются нами. Следует также помнить, что Платон в первую очередь интересовался моральными и этическими универсалиями (как и объектами математической науки), что было совершенно естественно для ученика Сократа. Поэтому Платон вполне законно рассуждал об Абсолютном Благе и Абсолютной Красоте, которые существуют сами по себе, особенно если он, как мы склонны верить, отождествлял эти понятия. Но когда Платон обратился к природным объектам и решил рассмотреть видовые понятия, такие, например, как человек вообще или лошадь вообще, то оказалось не так–то просто предположить, что существуют объективные сущности, соответствующие этим видовым понятиям. Можно отождествлять Абсолютное Благо с Абсолютной Красотой, но как отождествить объективную сущность человека с объективной сущностью лошади? Сама мысль об этом кажется нелепой! Необходимо было найти определенный принцип, объединяющий все эти сущности, поскольку в противном случае оказалось бы, что они существуют независимо друг от друга. Платону пришлось заняться поисками такого принципа, который позволил бы объединить все специфические сущности и подчинить их одной высшей родовой сущности. Мы знаем, что Платон рассматривал этот вопрос как логическую задачу и разработал классификацию Идей; однако нет никаких доказательств того, что он не задумывался об онтологическом статусе универсалий. Вне всякого сомнения, он думал, что, создав логическую классификацию, он тем самым решит и проблему онтологической унификации сущностей.

Платон назвал объективные сущности Идеями или Формами (ιδέαι или είσδη) – эти слова взаимозаменяемы. Слово в этом смысле совершенно неожиданно появляется на страницах «Федона». Однако не следует путать термин «Идея» у Платона с тем словом, которое мы употребляем в обычной речи, где оно означает субъективное представление, как в выражении: «Это только твоя идея, ничего за этим нет». Платон же, говоря об Идеях или Формах, имел в виду объективное содержание или референт наших универсальных понятий. В этих универсальных понятиях мы постигаем объективные сущности, и именно эти сущности Платон обозначал словом «Идея». В некоторых диалогах, к примеру в «Пире», само слово «Идея» не употребляется, но подразумевается, ибо в этом диалоге Платон говорит об Абсолютной Красоте (αύτο δ έστι καλόν), а это именно то, что он подразумевал под Идеей Красоты. Поэтому совершенно не важно, говорит ли он об Абсолютном Благе или об Идее Блага – оба эти выражения означают объективную сущность, которая является источником Блага для всех конкретных, поистине хороших вещей.

Таким образом, поскольку Идеями или Формами Платон считал объективные сущности, то для понимания Платоновой онтологии необходимо как можно точнее определить, как он представлял себе эти сущности. Наделены ли они своим собственным трансцендентальным бытием, независимым от конкретных вещей, и если наделены, то как они связаны между собой и с конкретными объектами нашего мира? Полагал ли Платон параллельно с миром чувственного опыта мир невидимых, нематериальных сущностей? Если да, то каково отношение этого мира сущностей к Богу? Нельзя отрицать, что язык, которым Платон описывал мир идей, свидетельствует о том, что мир трансцендентальных сущностей и вправду существует отдельно, однако не следует забывать, что наш язык был создан главным образом для обозначения объектов нашего чувственного опыта и очень часто оказывается совершенно бессильным для точного выражения метафизических истин. Так, мы утверждаем и не можем не утверждать, что Бог знает обо всем наперед, а это подразумевает, что Он существует во времени, в то время как мы прекрасно понимаем, что Он вечен и существует вне времени. Наш язык не содержит слов, выражающих вечность Бога, поскольку мы не имеем опыта вечной жизни и наш язык не приспособлен для выражения подобных вещей. Мы – люди и должны использовать человеческий язык, другого у нас просто нет; мы должны всегда помнить об этом и относиться к фразам, которые использует Платон для выражения метафизических, трудных для понимания идей, с известной долей осторожности. Мы должны научиться читать между строк. Я вовсе не хочу этим сказать, что Платон и сам не верил в субстанциальность универсальных сущностей; я хочу просто предостеречь читателей от желания поддаться искушению исказить доктрину Платона, уцепившись за какие–то его фразы и не потрудившись понять заложенный в них смысл.

В некоторых работах теория Платона излагается упрощенно, даже можно сказать – «вульгарно», и я хочу познакомить вас с этой «вульгарной» версией. Согласно ей, Платон утверждал, что объекты, познаваемые нами с помощью универсальных понятий; объекты, с которыми имеет дело наука, являются объективными Идеями, или сущностными Универсалиями, существующими в своем собственном трансцендентальном мире – «где–то там», – отдельно от чувственных объектов, в каком–то другом месте. Чувственные вещи являются копиями этих универсальных реалий, которые пребывают на небесах в вечном и неизменном виде, в то время как чувственные вещи постоянно изменяются, находятся в состоянии непрерывного становления, и поэтому мы не можем сказать, что они по–настоящему существуют. Идеи существуют на небесах без какой–либо связи друг с другом и с умами Мыслителей. При такой интерпретации теории Платона получается, что субстанциальные универсалии либо существуют (в этом случае реальный мир нашего опыта неоправданно дублируется), либо не существуют, но обладают какой–то мистической независимой сущностной реальностью (в этом случае между существованием и сущностью вбивается клин). (Отметим кстати, что томистская школа схоластической философии допускает реальное различие между сущностью и актом существования сотворенного бытия, однако это различие находится внутри творения.) Несотворенное Бытие есть Абсолютное Существование и одновременно Абсолютная Сущность.) Назовем три причины, породившие вульгарную версию теории Платона.

i) Платон говорит об Идеях таким языком, что совершенно естественно напрашивается вывод, что они существуют где–то отдельно. Так, в «Федоне» он утверждает, что душа существовала в трансцендентальном царстве еще до своего соединения с телом. В этом царстве она созерцала самодостаточные умопостигаемые сущности или Идеи, которые составляют множество «отделенных от вещей» сущностей. Процесс познания состоит главным образом в припоминании Идей, которые душа уже созерцала в четком и ясном виде до рождения.

ii) Аристотель в «Метафизике» утверждает, что Платон, в отличие от Сократа, «отделил» Идеи от вещей. Критикуя теорию Идей, он постоянно высказывает предположение, что, по мнению платоников, Идеи существуют отдельно от чувственных вещей. Идеи составляют реальность или «субстанцию» вещей. «Как могут поэтому идеи, – спрашивает Аристотель, – будучи субстанцией вещей, существовать отдельно от них?»

iii) В «Тимее» Платон ясно говорит, что Бог или Демиург создает вещи этого мира, пользуясь образцами, которыми служат Формы. Это означает, что Формы или Идеи существуют отдельно не только от чувственных вещей, которые создаются по их образцу, но и от Бога, кто использует их в качестве Его образца. Это значит, что они просто висят в воздухе.

Таким образом, Платон, как утверждают критики:

a) удвоил реальный мир;

b) постулировал существование множества субстанциальных сущностей без достаточного на то метафизического основания или базиса (поскольку они независимы даже от Бога);

c) не смог объяснить связь между чувственными вещами и Идеями (он использовал метафоры, вроде «подобие» или «участие»);

d) не смог объяснить, какая связь существует между Идеями, например между видом и родом, и не нашел никакого реального принципа, позволившего бы объединить их. Соответственно, создавая свою теорию для того, чтобы решить проблему Единого и Многого, Платон, как это ни прискорбно, потерпел поражение и просто обогатил мир еще одной фантастической теорией, от которой Аристотель не оставил камня на камне.

Для того чтобы определить, насколько верно такое толкование теории Идей, следовало бы рассмотреть учение Платона более подробно; мы же сразу отметим, что критики этой теории не заметили того, что Платон и сам хорошо понимал, что необходимо найти принцип, объединяющий Идеи, и пытался его найти. Они также забывают о том, что и диалоги, и ссылки Аристотеля на теорию Платона и его лекции подсказывают нам, что Платон пытался решить эту проблему, по–новому интерпретируя элейскую доктрину Единого. Можно поспорить, удалось ли Платону избавиться от противоречий, содержавшихся в его теории, однако было бы несправедливо утверждать, что он не замечал этих противоречий, за которые позже критиковал его теорию Аристотель. Наоборот, Платон предвидел некоторые из возражений, которые будут высказаны Аристотелем, и полагал, что сумел более или менее убедительно их опровергнуть. Аристотель, разумеется, не считал эти опровержения убедительными и был, возможно, прав, однако мы не можем утверждать, что Аристотель указал на противоречия в теории, которые Платон, по глупости своей, не заметил. Более того, сам Платон признавал наличие противоречий в своей теории, что является историческим фактом, поэтому нужно быть очень осторожным и не приписывать ему каких–либо фантастических идей – если, конечно, не будут предоставлены веские доказательства, что Платон высказывал такие идеи.

Перед тем как перейти к рассмотрению теории Идей в том виде, в каком она представлена в диалогах, назовем три довода в пользу традиционной версии Платоновой теории.

i) Нельзя отрицать, что язык, которым Платон излагал свою теорию Идей, часто наталкивает нас на мысль, что они существуют «отдельно» от чувственных вещей. Я верю, что Платон действительно так думал, однако следует сделать два замечания.

а) Если Идеи существуют «отдельно от» чувственных вещей, то это означает только лишь то, что Идеи обладают реальностью, независимой от них. В этом случае вопроса о том, в каком месте находятся Идеи, просто не возникает, ведь, строго говоря, они могут быть как внутри, так и за пределами чувственных вещей, ибо они являются бестелесными сущностями, которые не занимают никакого места в пространстве. Поскольку Платон был ограничен средствами человеческого языка, ему, естественно, пришлось объяснять сущностную реальность и независимость Идей в пространственных терминах (ничего другого ему просто не оставалось); но он вовсе не имел в виду, что Идеи пространственно отделены от вещей. Трансцендентность в данном случае означает, что Идеи не изменяются и не исчезают вместе с чувственными частностями. Не означает это также и то, что они существуют в своем собственном небесном пространстве, подобно тому как божественная трансцендентальность вовсе не означает, что Бог существует в таком месте, которое отличается от мест или пространств чувственного мира, созданного Им. Абсурдно было бы говорить, что теория Платона подразумевает существование Идеального Человека, который имеет рост, вес и т. д. и живет на небесах. Верить в это – значит превратить теорию Платона в предмет для насмешек, ибо, что бы ни подразумевал Платон под трансцендентальностью Идей, он никоим образом не подразумевал этого.

b) Не следует придавать слишком большого значения таким доктринам, как существование души до рождения и знания как «припоминания» об этом существовании. Платон иногда, как известно, для изложения некоторых своих идей использовал форму мифа, вовсе не предполагая, что они будут восприниматься с такой же серьезностью и точностью, как и идеи, изложенные научным языком. Так, в «Федоне» Сократ рассказывает о будущей жизни души, а потом весьма пылко заявляет, что здравомыслящий человек никогда не поверит в то, что так оно и будет на самом деле. Но хотя ни у кого не вызывает сомнения, что рассказ о будущем души – это всего лишь предположение, «мифическое» по своему характеру, однако было бы несправедливо называть мифом всю доктрину бессмертия души без изъятия, как делают некоторые, ибо в том отрывке из «Федона», о котором идет речь, Сократ говорит, что, хотя мы и не можем знать точно, какой будет ее последующая жизнь, мы должны знать, что душа «конечно же бессмертна». А поскольку Платон утверждал, что душа существовала до рождения и будет существовать после смерти, то нет никакого основания относить всю концепцию существования души до рождения к разряду «мифов». Может статься, что Платон рассматривал ее всего лишь как гипотезу (поэтому, как я уже говорил, не следует придавать ей слишком большого значения); но, если учитывать все, то мы не можем считать ее мифом, и, пока мифологический характер этой доктрины не будет убедительно доказан, мы обязаны принимать ее всерьез. Однако, даже если душа и существовала до рождения и в этом состоянии созерцала Формы, отсюда вовсе не следует, что Формы или Идеи находятся в каком–то определенном месте; о месте их пребывания можно говорить только в иносказательном виде. Не следует из этого и того, что Идеи существуют независимо друг от друга, ибо их можно включить в некий онтологический принцип единства.

ii ) Что касается высказываний Аристотеля в «Метафизике», то следует сразу отметить, что Аристотель хорошо знал, чему учил в Академии Платон, и что сам Аристотель был отнюдь не глупым человеком. Абсурдно утверждать, будто бы Аристотель плохо знал современные ему достижения математики, а потому исказил Платонову теорию Форм, по крайней мере в тех ее аспектах, которые не касаются математики. Понял ли Аристотель математическую теорию Платона или не понял, мы не знаем, но мы не имеем права утверждать, что в своей интерпретации онтологии Платона он допустил вопиющие ошибки. Не следует поэтому думать, что Аристотель критиковал Платона («отделил» Формы) по причине своего невежества. Тем не менее мы должны быть очень осторожны и не принимать a priori Аристотелеву трактовку того, что означает это «отделение», а во–вторых, мы должны выяснить, сам ли Платон пришел к тем выводам, которые критикует Аристотель. Вполне возможно, что некоторые выводы, подвергшиеся критике Аристотеля, на самом деле являются выводами, которые он (Аристотель) считал логическими следствиями из теории Платона, а Платон не имел к ним никакого отношения. Если это так, тогда мы должны выяснить, действительно ли эти выводы вытекают из посылок Платона. Однако было бы неверно обсуждать критические высказывания Аристотеля до тех пор, пока мы не узнаем, что говорил об Идеях в своих опубликованных работах сам Платон. Мы поговорим о критике Аристотеля позже, хотя поскольку именно благодаря Аристотелю мы знаем, о чем рассказывал в своих лекциях его учитель, то и толкование теории Платона в значительной степени зависит от высказываний Аристотеля. Однако очень важно помнить (для того и приведены эти замечания), что Аристотель не был глупцом, неспособным понять истинный смысл учения Платона . Он мог быть к нему несправедливым, но глупцом он никогда не был.

iii) В «Тимее» Платон как будто бы говорит о том, что Демиург, или Первопричина мирового порядка, создает объекты этого мира, используя Формы в качестве Образца, а это означает, что Формы или Идеи существуют отдельно от Демиурга, поэтому если мы назовем последнего Богом, то должны будем признать, что Формы существуют не только «вне» объектов, но и «вне» Бога. Хотя язык, который использует Платон в «Тимее», и допускает подобное толкование, есть все основания полагать, как будет показано ниже, что Демиург в «Тимее» – всего лишь «гипотетическая фигура», а потому не следует придавать слишком большого значения «теизму» Платона. Более того, очень важно помнить, что доктрина Платона, изложенная в его лекциях, несколько отличается от описанной в диалогах, вернее, Платон в своих лекциях затрагивал такие аспекты своей теории, которых он не касался в диалогах. Замечания Аристотеля по поводу лекции Платона о Благе, приводимые Аристоксеном, свидетельствуют о том, что в диалогах, подобных «Тимею», Платон изложил свои мысли в образной, метафорической форме.

К этому вопросу я еще вернусь: теперь мы должны выяснить, в чем же, собственно, заключается теория Идей Платона.

1. В «Федоне», где обсуждаются проблемы бессмертия, утверждается, что истину можно постичь не с помощью телесных чувств, а только с помощью разума, ибо только он способен охватить вещи, которые «действительно существуют»3. Что же это за «действительно существующие» вещи, иными словами, что обладает истинным бытием? Это сущности вещей, и Сократ приводит нам примеры справедливости самой по себе, красоты самой по себе и блага самого по себе, а также абстрактного равенства и т. д.

Эти сущности остаются неизменными, в то время как конкретные объекты чувств постоянно изменяются. Сократ высказывает предположение, что такие сущности действительно существуют: он выдвигает «гипотезу, что есть абстрактная красота, и благо, и величина» и что конкретный красивый объект, например, красив благодаря своей причастности к абстрактной красоте. (В 102b эти сущности обозначены словом «Идея»). Существование этих сущностей служит в «Федоне» аргументом в защиту идеи бессмертия души. Сократ подчеркивает, что, раз человек может называть одни вещи более равными, а другие – менее, одни – более красивыми, а другие – менее, значит, он знает некий эталон, сущность красоты или равенства. Однако люди рождаются и начинают свой жизненный путь, не имея четкого представления об универсальных сущностях; как же тогда они могут судить о конкретных вещах с позиций сравнения их с универсальным эталоном? Может быть, это объясняется тем, что душа предсуществовала до ее соединения с телом и в этом состоянии познала сущности вещей? Тогда процесс познания превращается в процесс припоминания, в котором конкретные воплощения сущностей помогают восстановить в памяти то, что душа познала раньше. Более того, поскольку рациональное познание сущностей требует выхода за пределы чувственного восприятия и восхождения в область умопостигаемого, то не следует ли отсюда, что душа философа продолжает созерцать эти сущности и после смерти, когда оковы телесной оболочки спадают с нее и она становится свободной?

Естественное толкование доктрины Идей, приводимой в «Федоне», заключается в том, что Идеи – это сущностные универсалии, однако следует помнить, что, как уже упоминалось, эта доктрина представляет собой гипотезу, то есть посылку, которая принимается временно, до тех пор, пока изучение ее связи с главным принципом устройства Вселенной не подтвердит или не опровергнет ее или не покажет, что она нуждается в усовершенствовании или исправлении. Конечно, нельзя исключать вероятность того, что Платон выдвинул эту доктрину в качестве рабочей гипотезы, поскольку не был еще уверен в ее истинности, однако справедливо было бы предположить и то, что Платон устами Сократа называет эту доктрину гипотезой потому, что Платон хорошо знал, что настоящий Сократ не додумался до метафизической теории Идей и уж в любом случае ничего не знал о Платоновом конечном Принципе Блага. Знаменательно, что Сократ у Платона предугадывает появление теории Идей, и это становится его «лебединой песнью», в которой он поднимается до «пророчества». Это может означать, что Платон в своих диалогах позволил Сократу предугадать определенные идеи его (то есть Платоновой) теории, но не все. Следует также отметить, что в «Меноне» Платон вкладывает доктрину пред–существования души до рождения и познания как припоминания в уста «жрецов и жриц», так же как в «Пире» самые сокровенные его мысли излагает жрица Диотима. Некоторые исследователи делали отсюда вывод, что Платон открыто признавал эти отрывки «мифами», однако с равной степенью вероятности можно утверждать, что эти гипотетические идеи (гипотетические для Сократа) являются неотъемлемой частью теории Платона, что и отличает ее от учения Сократа. (В любом случае не следует утверждать, что доктрина познания как припоминания явилась прямым предвосхищением неокантианской теории. Неокантианцы могут думать, что априорное знание (в том смысле, в каком понимал его Кант) является истинным знанием, и Платон тоже так думал, и именно в этом и заключается смысл его теории, однако никак нельзя оправдать стремления неокантианцев объявить Платона «отцом» своей доктрины, поскольку их аргументы в пользу этого явно недостаточны.) Таким образом, я делаю вывод, что теория Идей, в том виде, в каком она изложена в «Федоне», представляет собой только часть теории Платона. Это вовсе не означает, что для него самого Идеи были «отделенными» субстанциальными универсалиями. Аристотель совершенно определенно утверждает, что Платон отождествлял Единое с Благом; однако этот объединяющий принцип еще не упоминается в «Федоне». Был ли этот принцип установлен Платоном, когда он писал диалог «Федон» (что весьма вероятно), или он додумался до него позже, мы точно не знаем.

2. В «Пире» Сократ пересказывает речь, которую произнесла перед ним Диотима–Пророчица. Она говорила о том, что душа возносится к истинной красоте под влиянием Эрота. От созерцания прекрасных форм (то есть тел) человек поднимается к созерцанию душевной красоты, а оттуда – к науке, откуда он может полюбоваться красотой мудрости и обратиться к созерцанию «открытого моря красоты» и «прекрасных и чудесных форм, которые его составляют», после чего он достигает понимания красоты, которая есть, во–первых, нечто «вечное, то есть не знающее ни рождения, ни гибели, ни роста, ни оскудения, а во–вторых, не в чем–то прекрасное, а в чем–то безобразное, не когда–то, где–то, для кого–то и сравнительно с чем–то прекрасное, а в другое время, в другом месте, для другого и сравнительно с другим безобразное. Красота эта предстанет ему не в виде какого–то лица, рук или иной части тела, не в виде какой–то речи или науки, не в чем–то другом, будь то животное, земля, небо или еще что–нибудь, а сама по себе, через себя самое, всегда одинаковая; все же другие разновидности прекрасного причастны к ней таким образом, что они возникают и гибнут, а ее не становится ни больше, ни меньше, и никаких воздействий она не испытывает»[15]. Это божественная и чистая красота сама по себе. Это та красота, о которой говорится в «Гиппии Большем», или красота, порождающая все прекрасные вещи.

Жрица Диотима, в чьи уста Сократ вложил описание Абсолютной Красоты, до которой можно подняться с помощью Эрота, говорит, что Сократ, возможно, не сумеет подняться вслед за ней к таким высотам, и она убеждает его сосредоточить все свое внимание на постижении недоступных нашему взору глубин этого предмета. Профессор Тейлор толкует этот эпизод в том духе, что Сократ был слишком скромен, чтобы заявлять, что он сам обладает даром мистического видения (хотя он и в самом деле им обладал), и потому делает вид, что просто передает слова Диотимы. Тейлор, однако, не учитывает, что в уста Диотимы Платон вложил свои собственные идеи, которых настоящий Сократ никогда не высказывал. «К сожалению, было написано много чепухи по поводу того, что означает сомнение Диотимы в способности Сократа последовать за ней, когда она говорит о «полном и совершенном видении… » Некоторые даже всерьез утверждали, что Платон в этом отрывке имел наглость заявлять, что он сумел подняться до таких философских высот, до которых было далеко «историческому» Сократу. Это верно, что если бы Платон вздумал утверждать подобное, то с его стороны это было бы самой настоящей наглостью, если бы, конечно, речь шла о способности к мистическому видению, как думает Тейлор; однако в речи Сократа нет и тени религиозного мистицизма, и потому у Платона нет решительно никакого повода утверждать, что он проник в суть главного Принципа глубже, чем Сократ, подвергая себя тем самым риску быть обвиненным в наглости. Более того, если, как предполагает Тейлор, взгляды, вложенные в уста Сократа в «Федоне» и «Пире», действительно принадлежали настоящему Сократу, как же тогда объяснить тот факт, что в «Пире» Сократ говорит так, как будто он хорошо знает, что главный Принцип заключается в Абсолютной Красоте, в то время как в «Федоне», то есть в том самом диалоге, который рассказывает, о чем говорил Сократ перед смертью, теория Идей (среди которых находит себе место и абстрактная красота) выдвигается всего лишь в качестве рабочей гипотезы?

Разве не справедливо было бы ожидать, что, если бы реальный Сократ действительно открыл главный Принцип, то в своей предсмертной речи он никак не сумел бы умолчать об этом? Поэтому я предпочитаю думать, что в «Пире» слова Диотимы не отражают взглядов реального Сократа. В любом случае, однако, вопрос о том, чьи идеи вложил в уста Диотимы Платон – Сократа или свои собственные, представляет чисто академический интерес, факт же заключается в том, что эти слова содержат намек (по крайней мере) на существование Абсолюта.

Существует ли эта Абсолютная Красота, самая сущность Красоты, «отдельно» от красивых вещей или нет? Говоря о науке, Платон мог иметь в виду, что к универсальному понятию красоты, воплощающейся в той или иной степени в красивых объектах, надо подходить с научной точки зрения; однако весь настрой Сократовой речи в «Пире» заставляет нас предположить, что эта Абсолютная Красота – не просто понятие, а нечто, имеющее объективную реальность. Означает ли это, что она «отделена» от вещей? Красота сама по себе, или Абсолютная Красота, существует «отдельно» в том смысле, что она реальна, что она есть, а вовсе не в том смысле, что она существует в своем собственном мире, что она пространственно отделена от вещей. Абсолютная Красота является духовной сущностью, к которой абсолютно неприменимы категории времени и места. О том, что выходит за рамки пространства и времени, нельзя даже спросить: где оно находится? Если нас интересует место, то оно – нигде (однако слово «нигде» вовсе не означает, что оно нереально). Таким образом, Χωρισμός или «отделенное», в случае с Платоновыми сущностями, означает реальность, существующую за субъективной реальностью абстрактного понятия, иными словами, сущностную реальность, а не локальное месторасположение. Поэтому мы имеем полное право утверждать, что сущность одновременно имманентна и трансцендентна; самое важное заключается в том, что она реальна и независима от частностей, неизменна и постоянна. Глупо было бы думать, что, раз Платонова сущность реальна, значит, она должна где–то находиться. Абсолютная Красота, к примеру, не существует вне нас, подобно тому как существует, например, цветок – с таким же успехом можно было бы заявлять, что она существует внутри нас, поскольку пространственные категории к ней просто неприложимы. С другой стороны, нельзя сказать, что она существует внутри нас, будучи чисто субъективной, заключенной в нас, рождающейся и умирающей вместе с нами или благодаря нам. Она трансцендентна и имманентна одновременно, недоступна органам чувств и постигаема только разумом.

К вопросу о том, как можно подняться к Абсолютной Красоте, какую роль играет в этом Эрот и можно ли применять для этого мистический подход, мы еще вернемся; пока же я хочу просто отметить, что в «Пире» Абсолютная Красота не называется главным принципом Единства. В отрывке, касающемся восхождения от различных наук к единой науке – науке универсальной красоты, – говорится, что «открытое море интеллектуальной красоты», содержащее «прекрасные и чудесные формы», подчинено или даже является частью Принципа Абсолютной Красоты. А если Абсолютная Красота – это конечный, объединяющий Принцип, то ее необходимо отождествить с Абсолютным Благом в «Государстве».

3. В «Государстве» четко показано, что истинный философ стремится познать сущностную природу каждой вещи. Его не интересует, к примеру, множество красивых вещей или множество хороших вещей, он хочет разглядеть сущность красоты и сущность блага, которые в разной степени воплощаются в конкретных вещах. Люди, не склонные к философии, столь увлечены разнообразием внешних проявлений, что им нет дела до сущности красоты, например, да они и не могут ее постичь; они могут иметь только мнение (δόςα), а не научное знание. Их не интересует небытие, ибо не–бытие не может быть объектом «познания», ибо совершенно непознаваемо; но и истинное бытие или реальность, которая является устойчивой и постоянной, интересует их не больше; их внимание поглощено преходящими явлениями и внешним обликом вещей, находящихся в процессе становления, то есть постоянно появляющихся и исчезающих. Поэтому состояние их ума можно назвать δόςα, а объектом этого δόςα служит явление, пребывающее между бытием и не–бытием. Состояние же ума философа называется знанием, а объект этого знания – Бытие, или полностью реальная, сущностная Идея или Форма.

До этих пор мы не встречались с прямым указанием на то, что сущность или Идея рассматривалась Платоном как нечто, существующее субстанциально и «отдельно» (насколько последнее слово применимо ко всей внечувственной реальности); но из его доктрины, касающейся Идеи Блага, следует, что Платон именно так и думал. Эта Идея занимает особое, господствующее положение в «Государстве». Благо здесь сравнивается с Солнцем, свет которого помогает людям видеть объекты природы и которое в определенном смысле является источником их достоинств, ценности и красоты. Это сравнение, однако, всего лишь метафора, и потому не следует придавать ему слишком большого значения: мы ведь не считаем, что Благо существует среди других вещей как отдельный объект, как Солнце существует среди других звезд и планет. С другой стороны, Платон недвусмысленно утверждал, что своим бытием объекты познания обязаны Благу и потому Благо является объединяющим и всеобъемлющим Принципом сущностного порядка. Поэтому нельзя считать, что Благо – это просто понятие, или даже несуществующая цель, к которой следует стремиться, или телеологический принцип, нереальный, но подчиняющий себе все вещи: это не только гносеологический принцип, но и – в некотором, пока еще точно не определенном смысле – онтологический принцип, принцип бытия. Благо реально в себе и субстанциально. Может показаться, что Идею Блага, изложенную в «Государстве», можно отождествить с Абсолютной Красотой из диалога «Пир». Обе эти Идеи находятся на самой вершине интеллектуального познания, в то время как сравнение Идеи Блага с Солнцем означает, что оно является источником не только хорошего в вещах, но и их красоты. Идея Блага порождает Формы или сущности интеллектуального порядка, в то время как наука и «открытое море интеллектуальной красоты» – это всего лишь ступень в восхождении к Абсолютной Красоте. Платон, вне всякого сомнения, говорит здесь об Абсолюте, абсолютном Совершенном Эталоне, служащем образцом для всех вещей, – главном онтологическом Принципе. Этот Абсолют имманентен, ибо воплощается в объектах, которые «копируют» его, причастны к нему, являются проявлением его в той или иной степени; но он также и трансцендентен, ибо выходит даже за границы самого бытия, в то время как метафоры причастности μέθεςις и имитации μίμησις подразумевают различие между причастностью и тем, к кому они причастны, между имитацией и тем, кого они имитируют, или образцом. Любая попытка свести Платоново Благо к простому логическому принципу и не обращать внимания на указания, что это онтологический принцип, неизбежно приводит к отрицанию возвышенного характера Платоновой метафизики, а также к выводу о том, что средние платоники и неоплатоники совершенно неправильно поняли самое существенное у Мастера.

В этом месте следует сделать два важных замечания.

i) Аристотель в «Эвдемовой этике» говорит, что Платон отождествляет Благо с Единым, а Аристоксен, вспоминая рассказ Аристотеля о Платоновой лекции, посвященной Благу, сообщает нам, что слушатели, пришедшие на лекцию и ожидавшие услышать о человеческих благах – богатстве, счастье и т. д., были изумлены тем, что Платон говорил о математике, астрономии, о числах и о том, что Благо и Единое тождественны. В «Метафизике» Аристотель говорит, что «из тех, кто говорит, что имеются неподвижные сущности, некоторые утверждают, что само–по–себе–единое есть само–по–себе–благо; однако они полагали, что сущность его – это, скорее всего, единое»4. Платон в этом отрывке не упоминается, но в другом месте^5 Аристотель прямо говорит, что, согласно Платону, «для всего остального эйдосы (идеи) – причина сути его, а для эйдосов такая причина – единое». В «Государстве» Платон говорит о познании умом главного принципа в целом и утверждает, что Идея Блага – «причина всего правильного и прекрасного. В области видимого она порождает свет и его владыку, а в области умопостигаемого она сама – владычица, от которой зависят истина и разумение». Отсюда вполне резонно сделать вывод, что для Платона Единое, Благо и Абсолютная Красота – это одно и то же и что умопостигаемый мир Форм в определенном смысле обязан Единому своим существованием. Однако у Платона не встречается слово «эманация» (столь дорогое неоплатоникам), и нам очень трудно понять, как Платон выводит Формы из Единого; однако совершенно ясно, что для него Единое – это объединяющий принцип. Более того, само Единое, хотя и имманентно в Формах, является также и трансцендентным и потому не может быть приравнено ни к какой единичной Форме. Платон говорит нам, что «Благо не есть сущность, оно – за пределами сущности, превышая его достоинством и силой», однако, с другой стороны, «познаваемые вещи не только могут познаваться лишь благодаря Благу, но оно дает им сущность и существование»6, так что тот, кто обращает свой взор к Благу, обращает его к «той области, в которой заключено величайшее блаженство»7. Отсюда следует, что Идея Блага выходит за пределы сущего, ибо она выше всех видимых и умопостигаемых объектов, а с другой стороны, как Верховная Реальность, истинный Абсолют, она является главным принципом существования и сущности во всех вещах.

В «Тимее» Платон говорит, что «трудно найти создателя и отца Вселенной, и, даже найдя его, о нем невозможно говорить». То положение, которое занимает в «Тимее» Демиург, означает, что эти слова относятся к нему, но мы должны помнить, что а) Демиург, возможно, всего лишь символ Разума, управляющего Вселенной, и b) Платон прямо заявлял, что есть темы, на которые он отказывается писать, и одна из них, без сомнения, – полное изложение его доктрины Единого. Демиург принадлежит к этой же категории. В своем втором письме Платон пишет, что было бы ошибкой полагать, что к «Царю Вселенной» приложим любой из известных нам предикатов, а в своем шестом письме он просит друзей принести клятву верности «Богу, который является главой всех вещей сущих – тех, что есть, и тех, что появятся, – а также Отцу и причине этого Главе»8. Если «Глава» – это Демиург, значит, его «Отец» не может быть Демиургом, а может быть Единым; и я думаю, что Плотин был прав, отождествляя Отца с Единым или Благом из «Государства».

Таким образом, Единое – это главный Принцип Платона и источник всех Форм, и Платон был уверен, как мы уже видели, что Единое выходит за пределы человеческих предикатов. Это означает, что путь отрицания неоплатоников и христианских философов – это вполне законный метод постижения Единого, в то время как «экстатический» подход Плотина для этого вряд ли подходит. В « Государстве» недвусмысленно утверждается, что метод постижения Единого – это диалектический метод и что человек получает способность созерцать Бога с помощью «одного лишь разума»9. Диалектика ведет прекраснейшее начало души ввысь, «к созерцанию самого совершенного в существующем мире». К этому вопросу мы еще вернемся позже.

ii) Если Формы порождаются Единым – каким–то неизвестным нам образом, – как же тогда обстоит дело с чувственными объектами? Не возводит ли Платон стену между умопостигаемым и видимым мирами, делая тем самым невозможной их взаимосвязь? Может статься, что Платон, с презрением отзывавшийся в «Государстве» о науке астрономии, пересмотрел под влиянием прогресса эмпирических наук свои взгляды, поскольку в «Тимее» он уже рассматривает природу и природные явления. (Более того, Платон понял, что разделение Вселенной на неизменяющийся, умопостигаемый мир реальности и изменяющийся мир нереальности вряд ли соответствует действительности. «Должны ли мы с легкостью поверить, что изменение, жизнь, душа и мудрость на самом деле не существуют в том, что имеет полное завершение, что оно не живое и не разумное, но нечто ужасное и священное в своей бездумной, неподвижной стабильности?») В «Софисте» и «Филебе» говорится, что διάνοια и αίσθησις (принадлежащие к различным отрезкам линии) объединяются в научном суждении восприятия. С онтологической точки зрения чувственная частность может стать объектом мнения и знания лишь благодаря своей «причастности» к какой–то конкретной Форме; постольку, поскольку она принадлежит к какому–либо классу объектов, она реально и может быть познана. Чувственный же объект, как таковой, рассматриваемый в своей уникальности, неопределим и непознаваем и не является истинно «реальным». Платон был убежден в этом, и это, несомненно, влияние элеатов. Чувственный мир, таким образом, хоть и не является до конца иллюзорным, но содержит элемент нереальности. Однако трудно отрицать, что даже такая позиция, с ее различением в частном объекте формального и материального элементов, оставляет проблему «отделения» мира умопостигаемого от чувственного нерешенной. Именно это «отделение» и критиковал Аристотель. Он считал, что форма и материя, в которой она воплощается, неразделимы и принадлежат к реальному миру, и, по его мнению, Платон просто проигнорировал этот факт и совершенно неоправданно разделил мир на две части. Реальные универсалии, согласно Аристотелю, – это определенные универсалии, для которых найдено определение; они являются неотъемлемыми аспектами реальности. Это λόγος ένυλος, логос или определение, воплощенное в материи. Платон этого не увидел.

(Профессор Юлиус Стенцель высказал блестящее предположение, что, когда Аристотель критиковал «отделение», он имел в виду, что тот не сумел понять, что нельзя ставить род в один ряд с видом. Он ссылается на «Метафизику», где Аристотель критикует метод логического разделения, который использовал Платон, полагавший, что в конечном определении должны быть кратко повторены все промежуточные дефиниции. К примеру, если использовать Платонов метод разделения, то мы должны были бы определить человека как «двуногое животное». Аристотель отвергает это определение на том основании, что родовой признак «количество ног» нельзя ставить рядом с видовым – «двуногостью». То, что Аристотель отвергал подобный метод, это правильно, но его критика Платоновой теории Форм на основании Χωρισμός (отделения одного мира от другого) не может быть сведена к критике какого–то одного логического пункта, ибо Аристотель критикует Платона не за то, что тот приравнял форму рода к форме вида, а за то, что он поставил Формы в целом рядом с частностями. Может, однако, быть и так, что Аристотель считал, что Платоново неумение понять, что нельзя ставить род рядом с видом, то есть нет просто определимых универсалий, не позволило ему увидеть Χωρισμός (отделение) Форм от объектов – в этом смысле предположение Стенцеля очень важно; но это Χωρισμός, критикуемое Аристотелем, не может трактоваться исключительно как логическое понятие. Об этом свидетельствует все содержание Аристотелевой критики.)

4. В «Федре» Платон говорит о душе, которая созерцает «бесцветную, без очертаний, неосязаемую сущность… зримую лишь кормчему души – разуму», она созерцает «самое справедливость, созерцает рассудительность, созерцает знание – не то знание, которому присуще возникновение и которое как иное находится в ином, называемом нами сейчас существующим, но подлинное знание, содержащееся в подлинном бытии». Мне кажется, что эти слова означают, что Формы или Идеи входят в состав Принципа Бытия, иными словами, Единого или, по крайней мере, обязаны своим существованием Единому. Конечно, если мы напряжем свое воображение и попытаемся представить себе абсолютную справедливость или рассудительность, существующие сами по себе где–то на небесах, то Платоновы слова покажутся нам конечно же наивными и даже нелепыми; однако следует спросить самих себя, что имел в виду Платон, и воздержаться от столь поспешных выводов. Вероятнее всего, в своем образном высказывании Платон хотел сказать, что Идеальная Справедливость, Идеальная Умеренность и т. д. объективно основаны на Абсолютном Ценностном Принципе, то есть на Благе, которое «содержит» в самом себе идеал человеческих достоинств. Поэтому Благо или Абсолютный Ценностный Принцип представляют собой τέλος (конец, результат), но это не реализованный τέλος, или цель, которую надо достичь, но существующий τέλος, онтологический Принцип, Верховная Реальность, Совершенный Образец, Абсолют или Единое.

5. Следует отметить, что в начале диалога «Парменид» поднимается вопрос, какие идеи готов принять Сократ. Отвечая Пармениду, Сократ признает Идею «подобия» и Идею «единого и множественного», а также «справедливого, красивого и хорошего» и т. д. Отвечая на следующий вопрос, он говорит, что часто испытывает сомнения, следует ли включить сюда Идеи человека, огня, воды и т. д.; на вопрос же, признает ли он существование Идей волос, грязи, слякоти и т. д., Сократ отвечает: «Конечно нет». Однако он признает, что его часто беспокоит мысль, нет ли в мире Идей для всех вещей, но всякий раз, когда он к этому подходит, то поспешно обращается в бегство, опасаясь «потонуть в бездонной пучине пустословия». И он возвращается к тем «Идеям, о которых только что говорил».

Юлиус Стенцель на основе этой беседы пытается доказать, что эйдос (Идея) сначала имела для Платона совершенно четкое ценностное значение, что было вполне естественно для наследника Сократа. Только позже этот термин стал охватывать все видовые понятия. Я убежден, что это в целом верно, и именно благодаря подобному расширению смысла, вкладываемого в термин «Идея» (причем расширению явному, поскольку он уже содержит скрытое расширение), Платон обратил внимание на проблемы, которые рассматривались в «Пармениде». Ибо до тех пор, пока термин είδος «несет моральную и эстетическую нагрузку», пока он относится к оценочному τέλος, толкая людей во власть Эрота, проблема его внутреннего единства или множественности не возникает: это Благо и Красота в Едином. Но после того как Идеи человека и других конкретных объектов нашего мира получили признание, возникла угроза, что мир Идеального превратится в Множество, в дубликат этого мира. Каковы взаимоотношения между Идеями и какова их связь с конкретными предметами? Существует ли вообще реальное единство? Идея Блага настолько отвлеченная идея, что она слабо связана с чувственными частностями и не требует их нежелательного удвоения. Однако есть, к примеру, Идея человека, «отделенная» от конкретного человека, и ее можно рассматривать как простое удвоение последнего. Более того, присутствует ли Идея в каждом индивидууме целиком или только частично? Опять–таки, если оправданно говорить о подобии конкретного человека Идее человека, то следует ли постулировать существование τρίτος άνθρωπος (третьего человека), чтобы объяснить это подобие и продолжать так до бесконечности? Эти критические вопросы поставил Аристотель, но и сам Платон понимал, что они могут возникнуть. Дело заключается в том, что Платон (как мы увидим позже), в отличие от Аристотеля, думал, что сумел ответить на эти вопросы.

Таким образом, в «Пармениде» обсуждается вопрос об отношении конкретных объектов к Идее, и Парменид выдвигает доводы против объяснения Сократа, который утверждал, что их связь может быть двоякой: 1) как причастность конкретного объекта к Идее; 2) как имитация Идеи конкретным объектом, при этом объекты могут выступать либо как подобия, либо как Идеи, а последняя выступает в роли образца или парадигмы. Мы не можем утверждать, что оба эти объяснения относятся к разным периодам философской деятельности Платона – по крайней мере, в строго ограниченных рамках, – поскольку они упоминаются в «Пармениде» и в «Пире». Доводы Парменида против позиции Сократа Платон, вне всякого сомнения, считал очень серьезными возражениями – какими они и были на самом деле, – а вовсе не простыми jeu d'esprit (словесными трюками), как утверждали некоторые.

Возражения Парменида – это серьезная критика, и может статься, что Платон совершенствовал свою теорию Идей с учетом тех критических замечаний, которые он вложил в уста элеатов в диалоге «Парменид».

Причастны ли конкретные объекты Идее целиком или только частично? Эта дилемма, сформулированная Парменидом, логически вытекает из слов Сократа о том, что связь между Идеей и объектами заключается в их причастности к ней. Если объекты причастны Идее целиком, тогда Идея, как Единое, должна воплощаться во многих объектах. Если же предпочесть вторую альтернативу, тогда Форма или Идея является одновременно унитарной и делимой (или множественной). Любая из альтернатив содержит в себе противоречие. Более того, если равные вещи равны лишь частично, то это уже никак нельзя назвать равенством. И снова – если какой–то объект велик путем причастности к величине, то отсюда следует, что его размер меньше этой величины – а это уже противоречие. (Следует отметить, что критические замечания такого рода предполагают, что в индивидуальных объектах содержится какая–то часть Идеи, и потому могут служить примером неверного понимания Идей.)

Сократ приводит еще и второе объяснение – что конкретные объекты являются имитацией или копиями Идей, которые служат для них образцами или эталонами; сходство же объектов с Идеями объясняется их причастностью к ним. И снова Парменид возражает, что, если белые вещи похожи на белизну, то и белизна похожа на белые вещи. Отсюда, если сходство между белыми объектами объясняется существованием Идеи белизны, тогда, аналогичным образом, сходство между белизной и белыми объектами должно объясняться существованием архетипа и так до бесконечности. Аристотель очень похоже критикует Платона, но из всей этой критики следует одно: что Идея – это не конкретный объект и что отношения между конкретными объектами и Идеей не могут быть такими же, как между самими индивидуальными объектами^10. Критика, таким образом, высветила необходимость дальнейшего рассмотрения истинных отношений между Идеями и объектами, а вовсе не абсолютную неприемлемость теории Идей.

Высказывалось также замечание, что если придерживаться теории Сократа, то Идеи совершенно непознаваемы. Знание людей касается объектов этого мира и взаимоотношений между ними. Мы можем, например, знать, какие отношения существуют между отдельным господином и его рабом, но этого знания явно недостаточно, чтобы объяснить нам, какие взаимоотношения существуют между абсолютным Господством (то есть Идеей Господства) и абсолютным Рабством (то есть Идеей Рабства). Для этого нам потребовалось бы абсолютное знание, которого у нас нет. Это замечание также демонстрирует, что совершенно бессмысленно рассматривать Идеальный Мир в качестве параллельного нашему: если мы хотим познать первый, то в последнем должно быть какое–то объективное основание для этого. Если бы два мира были просто параллельны, тогда божественная мудрость знала бы только Идеальный Мир и не смогла бы познать чувственный, точно так же как мы знали бы только чувственный и не в состоянии были бы познать Идеальный.

Все эти критические замечания остались в диалоге «Парменид» без ответа, однако следует отметить, что сам Парменид вовсе не собирался отвергать существование умопостигаемого мира: он с готовностью признавал, что если совсем отказаться от абсолютных Идей, то можно выбрасывать философию за борт. Поэтому та критика, которой Платон устами Парменида подвергает свою же собственную теорию, подвигла Платона на более пристальное изучение природы Идеального и его связи с чувственным миром. Критика показала Платону, что необходимо отыскать объединяющий принцип, который в то же самое время не отрицал бы множественности. Этот вопрос затрагивался в диалоге «Парменид», хотя в нем рассматривалось только единство в мире Форм, ибо Сократа совсем не волновала проблема единства, связанная с видимым миром, эта проблема занимала его только в связи с миром мысли и с тем, что можно назвать Идеями. Таким образом, в «Пармениде» эта проблема не получила своего разрешения; однако ее обсуждение нельзя рассматривать как ниспровержение теории Идей, ибо наличие противоречий указывает на то, что теория должна найти более подходящее, чем то, которое дал Сократ, объяснение этим вопросам.

Во второй части диалога дискуссию возглавляет Парменид, который приводит пример своего «искусства», то есть метода рассмотрения следствий, вытекающих из признания заданной гипотезы истинной, и следствий, вытекающих из отрицания ее истинности. Парменид предлагает сначала предположить, что Единое существует, и рассмотреть вытекающие отсюда следствия, а потом предположить, что Единого не существует, и тоже поискать следствия. Вводятся второстепенные отличительные признаки, рассматриваются сложные вопросы, дискуссия затягивается надолго, но к удовлетворительному результату не приводит. В этой книге мы не можем изложить ее подробно, тем не менее необходимо подчеркнуть, что вторая часть «Парменида» вовсе не отвергает доктрину Единого, аналогично тому как первая часть не отвергала теорию Идей. Платон никогда бы не вложил аргументы, развенчивающие доктрину Единого, в уста Парменида, которого искренне уважал. В «Софисте» элейский чужестранец приносит свои извинения за критику идей Парменида, но эти извинения вряд ли были бы приняты, если бы в другом диалоге «отец Парменид не раскритиковал бы самого себя». Более того, в конце диалога «Парменид» собравшиеся голосуют за то, чтобы принять такое утверждение: «Если нет Единого, тогда вообще ничего нет». Участники дискуссии смогли прийти к согласию по поводу статуса множества или его связи с Единым или даже самой природы Единого, но все они единодушно признали, что Единое существует.

6. В «Софисте» перед собеседниками стоит задача определить, кто такой софист. Конечно же они знают, кто он такой, но хотят определить природу софиста и выразить ее в виде четкой формулы (λόγος). Следует помнить, что в «Теэтете» Сократ отверг предположение о том, что знание – это истинная вера плюс объяснение, но в том диалоге дискуссия касалась конкретных чувственных объектов, в то время как в «Софисте» она посвящена родам или классам. Поэтому проблема, поднятая в «Теэтете», решается здесь таким образом: знание включает в себя определение родовой принадлежности понятия и его характерных черт, то есть дефиницию. Дефиниция формируется на основе анализа или разделения понятий, в ходе которого сначала определяют, к какому классу принадлежит искомое понятие, а потом делят этот класс на его естественные компоненты. Одним из таких компонентов и будет искомое понятие. Разделению предшествует процесс синтеза или объединения, в котором взаимосвязанные термины группируются и сравниваются между собой, что позволяет определить, к какому роду или классу они относятся. После этого можно приступать к процессу разделения. Один класс делится на два противоположных подкласса, отличающихся друг от друга наличием или отсутствием определенных характерных черт. Процесс продолжается до тех пор, пока не доходит до нужного понятия. Таким образом определяются его принадлежность к роду и характерные черты, отличающие его от других понятий. (Существует юмористический рассказ Эпикрата, комического поэта, в котором описано, как члены Академии составляли определение тыквы.)

Нет необходимости вдаваться в подробности того, как вырабатывалось определение софиста, или излагать описание метода разделения, приведенное Платоном (на примере понятия «рыболов»); однако следует отметить, что дискуссия совершенно четко показала, что Идеи могут быть одновременно едиными и множественными. Родовое понятие «животное», к примеру, едино, но в то же время и множественно, ибо оно включает в себя подклассы «лошадь», «лиса», «человек» и т. д. Платон утверждает, что родовая Форма распространяется на подчиненные ей конкретные формы или рассеяна среди них, «смешиваясь» с каждой из них, но сохраняя при этом свое единство. Формы общаются (κοινωνία) между собой, одна участвует (μετέχειν) в другой (например, утверждение «Движение существует» означает, что Движение смешивается с Существованием); однако мы не должны думать, что одна Форма причастна к другой точно таким же образом, как индивидуальный объект причастен соответствующей Форме, ибо Платон вовсе не считал, что объекты смешиваются со своими Формами. Формы, таким образом, образуют иерархию, подчиняясь Единому, как самой высшей, вездесущей Форме. Однако следует помнить, что для Платона чем «выше Форма», тем она богаче, и эта точка зрения отличается от Аристотелевой, для которого чем «абстрактнее» понятие, тем оно беднее.

В связи с этим следует указать на один важный аспект этой проблемы. Процесс разделения понятий (Платон конечно же верил, что их логическое разделение отражает структуру реального бытия) не может быть бесконечным, ибо в конце концов вы доберетесь до Формы, которую уже нельзя будет разделить. Это и есть неделимая Идея или άτομα είδη. Форма Человека, к примеру, является множественной в том смысле, что она содержит признаки рода и все соответствующие особенности, но она едина в том смысле, что не может быть разделена на подчиненные ей Формы. Ибо под άτομον είδος Человека располагается конкретный человек. Таким образом, άτομα είδη образует самую нижнюю ступень иерархии Форм, и Платон, по–видимому, считал, что подведя путем деления Формы к самой границе чувственного мира, он нашел связующее звено между тех τά άόρατά  (невидимым) и τά όρατά  (видимым). Вполне возможно, что Платон собирался рассмотреть связь между отдельными объектами и Формами, занимающими самую нижнюю ступень иерархии, в диалоге «Философ», который, по его замыслу, должен был стать продолжением «Политика», но так и не был написан. Однако Платону так и не удалось перебросить мост через пропасть, разделяющую мир Идей и чувственный мир, и проблема разделения миров так и осталась нерешенной. (Юлиус Стенцель выдвинул предположение, что Платон позаимствовал у Демокрита принцип деления объектов до неделимой частицы – атома; таким атомом в теории Платона стала умопостигаемая неделимая идея. Стенцель пытается обосновать свою идею влияния Демокрита на Платона с помощью утверждения, что у Демокрита атом имеет геометрическую форму, а у Платона геометрические формы, как указано в диалоге «Тимей», сыграли огромную роль в создании мира. Однако связь между Демокритом и Платоном представляется нам весьма слабой.)

Я уже говорил о «смешении» Форм, однако следует отметить, что есть несовместимые Формы, которые в силу своей специфики «смешиваться» не могут, например Движение и Покой. Если я скажу: «Движение не имеет покоя», то буду прав, поскольку эти два понятия несовместимы и не могут смешиваться; если же я скажу: «Движение – это Покой», то погрешу против истины, поскольку такая комбинация понятий в реальной жизни невозможна. Таким образом, мы можем теперь понять природу ложного утверждения, которую Сократ исследовал в диалоге «Теэтет», хотя этой проблеме посвящена дискуссия и в диалоге « Софист». Платон приводит в качестве примера истинного утверждения фразу: «Теэтет сидит», а в качестве ложного: «Теэтет летает». Подчеркивается, что Теэтет – существующий предмет, а Летание – это Реальная Форма, так что нельзя сказать, что ложное утверждение – это утверждение о том, чего нет. (Всякое значимое утверждение всегда говорит о том, что есть, поскольку было бы абсурдным признавать несуществующие факты или объективную ложь.) Утверждение это не лишено смысла, но причастная связь между «Сидением» Теэтета (что соответствует действительности) и формой «Летание» отсутствует. Таким образом, утверждение имеет смысл, однако в целом оно не соответствует факту как целому. Платону возражают, что если рассматривать утверждения с точки зрения Идей, то ложных утверждений вообще не может быть, поскольку им нечего обозначать (эта точка зрения не высказывалась в диалоге «Теэтет», поэтому проблема и не была в нем решена). «Мы можем разговаривать только благодаря переплетению Форм»11. Это не означает, что все значимые высказывания должны касаться одних только Форм (поскольку мы можем высказывать значимые утверждения и о единичных объектах вроде Теэтета), но каждое значимое утверждение содержит по крайней мере одну Форму, например «Сидение» в истинном утверждении «Теэтет сидит»12.

Таким образом, в «Софисте» представлена иерархия Форм, сочетание которых образует сложный комплекс; но она не решает проблему связи индивидуальных объектов с «неделимой Формой». Платон настаивает, что есть еГЗю^а (образы) или вещи, которые не являются существующими и в то же время не являются полностью реальными; однако в «Софисте» он понимает, что невозможно дальше настаивать на неизменном характере всей Реальности. Платон по–прежнему верит, что Формы неизменны, но он уже осознал, что и сами Формы, и любое другое духовное движение должны быть включены в Реальное. «Жизнь, душа и понимание» должны занять свое место в совершенной реальности, поскольку, если из Реальности в целом исключить всякое изменение, тогда разум (включающий в себя жизнь) не сможет нигде реально существовать. Вывод заключается в том, что «мы должны признать, что конкретные изменения и изменение само по себе – это реальные вещи»13 и что «Реальность или сумма всех вещей – это одновременно все, что не подвержено изменениям, и все, что изменяется»14. Реальное бытие должно, соответственно, включать в себя жизнь, душу и разум, которые и вызывают изменения; как же тогда обстоит дело с образами чисто чувственными и постоянно изменяющимися, иными словами, с простым становлением? Какова связь этой полуреальной сферы с Реальным бытием? На этот вопрос ответа в диалоге «Софист» нет.

7. В «Софисте» Платон ясно говорит, что весь комплекс Форм, вся иерархия родов и видов составляет одну вездесущую Форму, то есть Бытие. Он искренне верил, что, открыв с помощью метода разделения иерархию Форм, он определил не только логическую, но и онтологическую структуру Форм Реальности. Но какой бы удачной ни оказалась классификация родов и видов, можем ли мы сказать, что она помогла преодолеть разделение между конкретными объектами и конечными видами? В «Софисте» показано, как классификация доводится до неделимых идей, в усвоении которых участвуют и мнение и ощущение, в то время как «неопределимое» множество можно определить только с помощью логоса. В «Филебе» утверждается то же самое – мы сможем довести классификацию до конца, установив предел для неограниченного числа постигаемых чувственных частностей низшей ступени постольку, поскольку их можно постичь. (В «Филебе» Идеи обозначаются словами ενάδες или μονάδες – монады.) Очень важно отметить, что для Платона чувственные данные как таковые неограниченны и неопределимы: их можно определить и ограничить только в том случае, если они будут включены в άτομον είδος. Это означает, что, поскольку они не входят в άτομον είδος и не могут быть в нее включены, они не являются истинными объектами – они реальны лишь частично. Платон был уверен, что, придерживаясь принципа разделения Форм до «неделимых идей», можно постичь всю Реальность. Он выразил свою уверенность в следующих словах: « Но не следует приближать Форму бесконечного к множественному до тех пор, пока оно не будет рассмотрено во всем своем многообразии, от одного до бесконечности; когда это будет изучено, тогда можно забыть об отдельных вещах и позволить им раствориться в бесконечности»15. Иными словами, классификация Форм заканчивается «неделимой идеей», а оставшиеся чувственные объекты, непроницаемые для логоса, отбрасываются в область преходящего и полуреального, которую нельзя назвать существующей. Платон считал, что таким образом он решил проблему Хюрюцо;, с чем никак не может согласиться тот, кто совершенно не приемлет его отношение к чувственным данным как к полуреальным.

8. Но хотя Платон и считал, что проблема X®picp,oc; была им успешно решена, он должен был показать, откуда вообще появились чувственные объекты. По его мнению, иерархия Форм или комплексная структура, входящая во всеохватывающее Единое, Идею Бытия или Блага, является конечным, всеобъясняющим принципом, Реальным и Абсолютным. Однако необходимо выяснить, как появился мир явлений, который, хотя и не полностью реален, тем не менее существует. Может быть, он появился из Единого? Если нет, то что было его причиной? Платон попытался ответить на этот вопрос в диалоге «Тимей». В этой главе я дам только краткое изложение его взглядов, поскольку к диалогу «Тимей» мы еще вернемся в главе, посвященной физическим теориям Платона.

В «Тимее» изображен Демиург, совмещающий геометрические формы с первичными качествами, находящимися во Вместилище или Пространстве, старающийся упорядочить первобытный хаос, используя в качестве образца Формы умопостигаемого мира. Платонова версия «сотворения мира» – это вовсе не рассказ о его создании во времени и ex nihilo[16]: это скорее анализ, который помогает вычленить структуру материального мира, созданную разумом из «первозданного» хаоса; причем это вовсе не означает, что хаос действительно существовал. Этот хаос был первозданным скорее в логическом, а не во временном или историческом смысле. Но если это так, то Платон просто допустил существование хаоса «параллельно» умопостигаемому миру. Грекам, по–видимому, никогда не приходила в голову мысль о возможности создания мира из ничего. Аналогично тому как логический процесс разделения понятий заканчивается достижением неделимой идеи, а простое частное в «Филебе» отбрасывается в бесконечное, так и в «Тимее» простое частное или не постигаемый умом элемент (который с точки зрения логики не может быть постигнут с помощью άτομον είδος) отбрасывается в сферу, где все пребывает в «нестройном и беспорядочном движении»16, за которое и «взялся» Демиург. Поэтому с точки зрения Платоновой логики происхождение чувственных частностей, как таковых, не может быть ни установлено, ни представлено полностью (разве не Гегель заявлял, что нельзя установить происхождение пера герра Крюга?), поэтому хаотический элемент, в котором с помощью Разума был установлен порядок, в физике Платона вообще не объясняется: вне всякого сомнения, Платон считал его необъяснимым. Его нельзя ни выывести откуда–нибудь, ни создать из ничего. Он просто есть (факт, подтверждаемый опытом), и это все, что мы можем о нем сказать. Соответственно, «разделение миров» остается, ибо, каким бы «нереальным» ни был хаос, это не простое не–бытие: это особенность нашего мира, которую Платон оставил необъясненной.

9. Я представил Идеи или Формы в виде упорядоченной умопостигаемой структуры, в целом образующей Единое, состоящее из Множественного. Каждая Идея сама по себе является единой во множественном, кроме άτομον είδος, ниже которой располагается τό άπειρον (бесконечное). Этот комплекс Форм образует Логически–Онтологический Абсолют. Теперь я должен остановиться на следующем вопросе: считал ли Платон Идеи Божественными или существующими независимо от Бога? Для неоплатоников Идеи были мыслями Бога: но так ли думал сам Платон? Если он действительно так считал, тогда мы можем без труда объяснить, почему Идеальный Мир является одновременно единым и множественным – единым, потому что был задуман таковым Божественным Умом, или Нусом, и создан по Божественному Плану, и множественным, потому что отражает богатство Божественной Мысли и может быть реализован в Природе только в виде множества существующих объектов.

В десятой книге «Государства» Платон называет Бога Творцом идеальной кровати. Более того, Бог является создателем всех других вещей – слово «вещи» означает здесь «сущности». Отсюда можно было бы сделать вывод, что Бог создал идеальную кровать, подумав о ней, иными словами, вобрав в свой разум Идеи мира, человека и всего того, что ему нужно. (Платон конечно же не думал, что существовала идеальная материальная кровать.) Более того, поскольку Платон называет Бога «царем» или «истиной» («творец трагедий… стоит на третьем месте от царя и от истины»), а ранее он уже называл Идею Блага «владычицей, от которой зависят истина и разумение», а также творцом бытия и сущности умопостигаемых объектов (Идей), то это может означать, что Платон отождествлял Бога с Идеей Блага^17. Те, кому хочется верить, что Платон действительно их отождествлял, и кто толкует слово «Бог» в теистическом духе, конечно же вспомнят то место в диалоге «Филеб», где утверждается, что Ум, установивший порядок во Вселенной, обладает душой (Сократ определенно говорит, что мудрость и ум не могут существовать без души), поэтому Бог – это живое разумное существо. Таким образом мы получаем персонифицированного Бога, в Уме Которого рождаются Идеи и Кто управляет Вселенной, иными словами, царя неба и земли.

Я не стану отрицать, что можно привести много аргументов в защиту подобного толкования учения Платона; более того, это толкование весьма привлекательно для тех, кто хотел бы отыскать в нем строгую теистическую систему. Однако обыкновенная честность заставляет нас признать, что имеются очень серьезные доводы против него. К примеру, в «Тимее» Платон говорит, что порядок в мире установил Демиург, который создал природные объекты по образцу Идей или Форм. Демиург, возможно, является символом, олицетворяющем Разум, который, по мнению Платона, управляет миром. В «Законах» он предлагает создать Ночное Собрание или Инквизицию для исправления и наказания атеистов. Слово «атеист» для Платона означало в первую очередь человека, отрицавшего господство Разума во Вселенной. Платон конечно же признавал, что душа и ум принадлежат Реальному, но нельзя с уверенностью сказать, что «местом пребывания» Идей Платон считал Божественный Разум. Конечно, можно возразить, что Демиург, по словам Платона, «пожелал, чтобы все вещи стали как можно более подобны ему самому» и чтобы «все было хорошо». Эти фразы означают, что отделение Демиурга от Идей – это миф и что, по мнению Платона, Демиург – это Благо и Источник Идей. Из того, что в «Тимее» нигде не упоминается, что Идеи создал Демиург или что он является их источником, а, наоборот, говорится, что они существуют отдельно от него (Демиург изображается как Действующая причина, а Идеи – как Образец), вовсе не следует, что Платон не соединял их. Однако мы не можем и безоговорочно утверждать, что он их соединял. Более того, если Глава или Бог в шестом письме – это Демиург или Божественный Разум, кто же тогда Отец? Если Отец – это Единое, тогда мы не можем утверждать, что Единое и вся иерархия Идей – творение Демиурга^18.

Однако если Божественный Разум не является первопричиной всего, тогда первопричина – это Единое, причем не только как Образец, но и как Создатель всего, существующий не только «вне» сущности, но «вне» разума и души? Если это так, то имеем ли мы право сказать, что Единое каким–то неизвестным нам образом (конечно же вне времени) породило Божественный Разум и что этот Разум содержит в себе Идеи в виде мыслей или «существует» бок о бок с Идеями (как показано в «Тимее»)? Иными словами, можем ли мы толковать Платона так, как толковали его неоплатоники?19 Упоминание о Главе и Отце в шестом письме может быть истолковано в поддержку этого утверждения, в то время как тот факт, что Идея Блага никогда не упоминается в связи с душой, может означать, что Благо выходит за пределы души, то есть оно больше, чем душа, но не меньше ее. То, что в «Софисте» Платон устами элейского чужеземца говорит, что «Реальность или сумма всех вещей» должна включать в себя душу, разум и жизнь, означает, что Единое, или суммарная Реальность (или Отец в письме 6), включает в себя не только Идеи, но и разум. Если это так, то каково тогда отношение Ума к Мировой Душе из диалога «Тимей»? Из этого диалога становится ясно, что Мировая Душа и Демиург – это разные вещи (ибо Демиург описывается как «создатель» Мировой Души); но в «Софисте» говорится, что разум должен иметь жизнь и что и то и другое должно иметь душу, «в которой они пребывают»20. Однако, скорее всего, не надо понимать буквально слова о том, что Демиург создал Мировую Душу, особенно если учесть, что в «Федре» душа называется «началом, не имеющим возникновения» и что Мировая Душа и Демиург представляют собой имманентный Божественный Разум. Если бы это было так, тогда Единое, или Высшая Реальность, охватывало бы Божественный Разум (= Демиургу = Мировой Душе) и Формы и одновременно являлась бы их Источником (хотя и не Создателем во времени) – в определенном смысле, конечно. Тогда мы могли бы говорить о Божественном Разуме как о Разуме Бога (если бы мы приравняли Бога к Единому) и о Формах как об Идеях Бога. Однако следует помнить, что такая концепция была бы ближе к позднему неоплатонизму, чем непосредственно к христианской философии.

Платон хорошо понимал, какой смысл он вкладывал в свои теории, однако, учитывая, что до нас не дошли его лекции, следует воздержаться от безапелляционных заявлений, что он имел в виду то–то и то–то. Поэтому, хотя современному автору и кажется, что второе толкование более соответствует тому, что «на самом деле» думал Платон, он воздержится от того, чтобы безоговорочно заявлять, что в этом и заключается истинное учение Платона.

10. Теперь мы должны вкратце остановиться на математическом аспекте теории Идей, вызывающем столь горячие споры. Согласно Аристотелю, Платон заявлял, что:

1) Формы – это числа;

2) вещи существуют благодаря причастности к числам;

3) числа состоят из Единого и великого–и–малого или «неопределимой дуальности», а не из ограниченного и неограниченного, как думал Пифагор;

4) математические сущности занимают промежуточное положение между Формами и вещами.

О предметах τά μαθηματικά или о «посредниках» я уже говорил в разделе о Линии; осталось, таким образом, рассмотреть следующие вопросы:

1) Почему Платон отождествлял Формы с Числами и что он имел в виду?

2) Почему Платон утверждал, что вещи существуют благодаря причастности к числам?

3) Что он имел в виду, говоря, что числа состоят из Единого и великого–и–малого?

Я могу лишь кратко ответить на эти вопросы. Для более подробного ответа нужны специальные знания по математике, древней и современной, которыми автор не обладает; а кроме того, вряд ли даже математик–специалист, располагая теми материалами, которые мы имеем, смог бы дать более адекватное и определенное толкование этих проблем.

1) Вероятно, Платон отождествлял Формы с Числами потому, что считал, что только с их помощью можно выразить умопостигаемость таинственного трансцендентального мира Форм. Выразить умопостигаемость означает в данном случае найти принцип, которому подчиняется порядок в мире Форм.

2) Природные объекты в определенной степени воплощают в себе этот принцип порядка: они являются примерами логических универсалий и стремятся реализовать свою форму: они – продукт разума и демонстрируют собой, каков был замысел Творца.

а) Эта истина выражена в «Тимее» следующим образом: чувственные характеристики тел зависят от геометрической структуры частиц, составляющих их. Геометрическая структура, в свою очередь, определяется характером их поверхности, а характер поверхности – сочетанием треугольников двух типов (равнобедренных прямоугольных и неравносторонних прямоугольных), из которых они состоят. Соотношение сторон треугольников можно выразить численно.

Прямоугольные неравносторонние треугольники, образующие равносторонний треугольник, разделенный надвое.

Прямоугольные равнобедренные треугольники, образующие квадрат, разделенный надвое.

b) Та же самая истина выражена по–другому в книге «Послезаконие» – кажущиеся беспорядочными движения небесных тел (главных объектов официального культа) на самом деле подчиняются законам математики, в чем и выражается мудрость Бога.

c) Природные объекты, таким образом, воплощают в себе принцип порядка и могут быть в большей или меньшей степени «математизированы». С другой стороны, они не могут быть «математизированы» полностью – они не Числа, – ибо они воплощают в себе также и случайность, иррациональный элемент, «материю». Поэтому мы говорим, что они не Числа, а только причастны к Числам.

3) Эта иррациональная составляющая природных объектов проливает свет на то, что имел в виду Платон под «великим–и–малым».

a) Соотношение сторон в равнобедренном прямоугольном треугольнике выражается следующими тремя числами:

1, 1, √2, а в неравностороннем прямоугольном треугольнике – 1, √3, 2. И в том и в другом случае присутствует иррациональный элемент, выражающий фактор случайности в природных объектах.

Прямоугольные равнобедренные треугольники, образующие квадрат, разделенный надвое.

Прямоугольные неравносторонние треугольники, образующие равносторонний треугольник, разделенный надвое.

b) Тейлор указывает, что в определенной последовательности дробей – в наши дни выводимой из «непрерывной дроби», а фактически из той последовательности, на которую ссылались и сам Платон, и Тео из Смирны, – одни переменные члены конвергируют, увеличиваясь до √2, который составляет их предел и верхнюю границу, а другие – конвергируют, уменьшаясь до √2, который составляет их предел и нижнюю границу. Члены всей последовательности поэтому, в своем исходном порядке, становятся последовательно то больше, то меньше √2 и совместно сходятся к √2, который является их единственным пределом. Таким образом, мы получили характеристику «великого» и «малого» или неопределимой дуальности. «Бесконечность» непрерывной дроби, или «иррациональность», может быть отождествлена с материальным элементом, элементом не–бытия, во всем том, что находится в процессе становления. Так математически выражается Гераклитова изменчивость природных сущностей.

В отношении природных объектов это достаточно ясно. Но как понимать высказывание Аристотеля, гласящее, что Формы «как числа получаются из большого и малого через причастность к единому»?21 Иными словами, как можно объяснить тот факт, что Формы состоят из целых чисел?

Возьмем ряд дробей 1+1/2+1/4+1/8+… +1/2n+…, который конвергирует на числе 2. Отсюда ясно, что бесконечный ряд рациональных функций может сходиться на рациональном пределе, и можно привести примеры, включающие в себя μέγα καί μικρόν (и великое и малое). Платон, похоже, расширил этот состав от μέγα καί μικρόν до самих целых чисел, не заметив, однако, того, что число 2, как предел конвергенции, нельзя отождествлять с целым числом 2, поскольку только предполагается, что целые числа составляют ряды, из которых формируются конвергенты. В Платоновой Академии целые числа выводились или «образовывались» из Единого с помощью άόριστος δυάς  (неопределимой дуальности), которая, по–видимому, отождествлялась с целым числом 2 и имела функцию «удвоения». Результатом этого явилось то, что из целых чисел выводятся иррациональные ряды. В целом можно сказать, что до тех пор, пока теория, гласящая, что числа состоят из Единого и великого–и–малого, не получит ясного толкования со стороны специалистов по истории математики, она будет выглядеть странным наростом на Платоновой теории Идей.

11. Что же касается тенденции объяснять все на свете с математической точки зрения, то я отношусь к ней неодобрительно. Краеугольным камнем всей догматической философии является предположение о рациональном характере реальности, но из этого вовсе не следует, что вся реальность может быть рационализирована нами. Попытка свести реальность к математике – это не только попытка объяснить всю реальность, что, кстати сказать, является задачей не математики, а философии, но и свидетельство наивной веры в то, что мы сами можем ее объяснить, а это не что иное, как гордыня. Это правильно, что Платон признает наличие в Природе элементов, не поддающихся математизации, а следовательно, и рациональному объяснению, но предпринятая им попытка подвергнуть реальность, и в особенности ее духовную сферу, рационализации напоминает нам детерминистские и механистические взгляды Спинозы, а также попытку Гегеля выразить с помощью логических формул внутреннюю сущность высшей Реальности или Бога.

С первого взгляда может показаться странным, что Платон, написавший «Пир», в котором говорится, что Абсолютной Красоты можно достичь лишь под водительством Эрота, вознамерился объяснить все на свете с помощью математики. Это очевидное противоречие можно было бы рассматривать как аргумент в защиту той точки зрения, что Сократ в диалогах Платона выражает не Платоновы, а свои собственные мысли и что теорию Идей в таком виде, как она изложена в диалогах, создал Сократ, а Платон ее только «арифметизировал». Однако помимо того, что «мистическое» и преимущественно религиозное толкование «Пира» весьма далеко от истины, очевидный контраст между «Пиром» – если на минуту допустить подобное толкование – и математической интерпретацией Форм Платона, дошедшей до нас в изложении Аристотеля, вряд ли может служить серьезным аргументом в пользу того, что Сократ в диалогах Платона – это реальный Сократ и что Платон излагал свои собственные взгляды в стенах Академии, а также устами других действующих лиц диалогов. Если мы вспомним Спинозу, то увидим человека, который, с одной стороны, был предан идее соединения всех вещей в Боге и предложил идеальное объяснение интеллектуальной любви к Богу, основанное на интуиции, и который, с другой стороны, стремился объяснить всю реальность с точки зрения механистической физики. Опять–таки, пример Паскаля убедительно доказывает, что математический гений и религиозный, даже мистический, темперамент – вполне совместимые вещи.

Более того, стремление объяснять все с помощью математики и идеализм иногда прекрасно дополняют друг друга. Математизация Реальности переводит ее, в определенном смысле, в план идеального, и наоборот – мыслитель, желающий отыскать истинную реальность и бытие Природы в идеальном мире, с готовностью обопрется о руку математики, протянутую ему для помощи. Это было особенно характерно для Платона, поскольку у него перед глазами стоял пример пифагорейцев, которые сочетали интерес к математике и стремление объяснять все с ее помощью – с религиозными и мистическими исканиями. Поэтому мы не имеем никакого права утверждать, что в учении Платона не могли сочетаться религиозные и трансценденталистские тенденции с тенденцией объяснять все с помощью математики, поскольку совмещение этих тенденций, невозможное с абстрактной точки зрения, с психологической, как показала история, вполне реально. Если это было возможно для пифагорейцев, Спинозы и Паскаля, то почему же Платон не мог написать мистическую книгу и читать лекцию о Благе, в которой, как мы знаем, он говорил об арифметике и астрономии и отождествлял Благо с Единым? Но, хотя мы и не можем утверждать этого a priori, вопрос о том, вкладывал ли Платон религиозный смысл в речь Сократа, приведенную в «Пире», остается открытым.

12. Какой процесс, по мнению Платона, происходит в разуме при постижении Идей? Я уже вкратце говорил о диалектическом методе Платона и о методе разделения понятий, и никто не станет отрицать того огромного значения, которое имеет для теории Идей диалектика; однако вопрос состоит вот в чем: предвидел ли Платон, что благодаря его теории Единое или Благо начнут толковать в религиозном и даже мистическом смысле? Prima facie[17] диалог «Пир», по крайней мере, содержит в себе мистические элементы, и если мы прочитаем его с точки зрения той трактовки, которую давали ему неоплатоники и христианские писатели, то найдем в нем то, что хотим найти. И мы не можем отвергнуть это толкование ab initio[18], ибо некоторые современные ученые, имеющие вполне заслуженную репутацию солидных, высказались в его поддержку.

Так, профессор Тейлор комментирует речь Сократа в диалоге «Пир» следующим образом: «В сущности, то, что описывает Сократ, представляет собой аналог духовного поиска, описанного святым Иоанном Крестителем, к примеру, в его знаменитой песне «En una noche oscura», открывающей трактат «Темная ночь». Туманных намеков на это полны и строчки Крэшоу в книге «Пламенное сердце», а Бонавентура даже составил для нас точную карту своих исканий в книге «Itinerarium Mentis in Deum». Другие же, напротив, в это не верят; для них в учении Платона нет никакой мистики, а если она и появляется, то только потому, что старческая немощь заставила Платона обратиться к мистике. Так, профессор Стейс заявляет, что «Идеи – рациональны, то есть их можно понять только разумом. Поиски общего элемента в разнообразии осуществляются с помощью индуктивного мышления, и только таким способом можно получить знание об Идеях. Это следует запомнить тем, кто представляет, будто бы Платон был каким–то благодушным мистиком. Бессмертное Единое, или абсолютная реальность, познается не интуицией и не во время мистического экстаза, а только разумом в ходе напряженных раздумий». Опять–таки, профессор С. Риттер говорит, что он «хотел бы высказать критические замечания по поводу недавних попыток, постоянно повторяемых, представить Платона мистиком. Все они основаны исключительно на фальсифицированных отрывках из «Писем», которые я рассматриваю как жалкие попытки духовной нищеты найти убежище в оккультизме. И я удивлен, что находятся люди, превозносящие эти отрывки как проявление мудрости, как высшее достижение гения Платона». Нужно ли говорить, что профессор Риттер прекрасно понимает, что определенные отрывки из несомненно подлинных работ Платона позволяют толковать их в мистическом духе, но, по его мнению, эти отрывки, изложенные ярким художественным языком, являются, по сути своей, мифами, каковыми их и считал сам Платон. Он часто прибегал к мифам в своих ранних работах, облекая не вполне оформившиеся идеи в поэтические и мифологические одежды; однако в более поздних диалогах Платон излагал свои гносеологические и онтологические доктрины языком науки, не прибегая больше к помощи поэтических символов.

Если рассматривать Благо преимущественно в аспекте Идеала или в конечной цели (τέλος), то Эрота можно представить как стремление возвышенной части человеческой души к благу и добродетели (или, выражаясь языком доктрины знания как припоминания, как естественное стремление возвышенной части души к Идеалу, который она созерцала до рождения). Платон, как мы уже видели, отвергал релятивистскую этику софистов – он был убежден в существовании абсолютных стандартов и норм, то есть абсолютных идеалов. Есть идеал справедливости, умеренности и храбрости; все эти идеалы реальны и абсолютны, ибо они не изменяются, а служат устойчивыми нормами поведения. Их нельзя назвать «вещами», поскольку они идеальны, но они и не субъективны, ибо представляют собой «правила», по которым живут люди. Однако человек не может жить один, отдельно от общества и государства, к тому же он является частью природы, поэтому мы понимаем, что должен существовать всеобъемлющий Идеал или τέλος, подчиняющий себе все частные идеалы. Этот универсальный Идеал и есть Благо. Его можно познать только с помощью диалектики, то есть в процессе дискурсивного мышления; однако в высшей части человеческой души присутствует стремление к истинному благу и истинной красоте. Если человек по ошибке принимает красоту материальных объектов за истинное благо, тогда Эрот заставляет его стремиться к обладанию земными благами, и мы получаем человека приземленного, подверженного страстям. Человека, однако, можно воспитать таким образом, чтобы он понял, что душа – выше и лучше тела и что красота души ценнее телесной красоты. Аналогичным образом правильное воспитание поможет ему увидеть красоту в формальных науках и красоту Идеалов: тогда сила Эрота обратит его к «открытому морю интеллектуальной красоты» и к «зрелищу прекрасных и чудесных форм, которое она содержит»22. И наконец, он может прийти к пониманию того, что все частные идеалы подчинены одному универсальному Идеалу или те^о^, Благу в самом себе, и будет наслаждаться «знанием» этой универсальной красоты и блага. Рациональная часть души родственна Идеалу и потому способна созерцать его и находить к этом удовольствие, ограничив аппетиты своего тела. «Нет ни одного человека, которого бы Любовь с помощью божественного вдохновения не привела бы к добродетели»23. Поэтому единственно достойной жизнью для человека является жизнь философа или мудреца, ибо только философ способен постичь истинную универсальную науку и понять рациональный характер Реальности. В «Тимее» изображен Демиург, создающий мир в соответствии с Идеалом или Образцом и стремящийся в точности воспроизвести его, насколько позволяет ему непокорный материал. Именно философ способен познать Идеал и попытаться построить свою жизнь и жизнь других в соответствии с ним. Отсюда и место, отведенное для Царя–философа в «Государстве».

Эрот, или Любовь, изображен в «Пире» как «великий бог», занимающий промежуточное положение между богами и смертными. Эрот, «дитя нищеты и изобилия», представляет собой желание обладать тем, чего еще не имеешь, но в то же время Эрот, будучи бедняком, то есть не обладающим тем, чего хочется, олицетворяет собой «искреннее желание счастья и блага». Словом «Эрот» часто обозначают определенный вид любви – и отнюдь не возвышенной, – но его роль не ограничивается одним лишь физическим влечением, а заключается в «стремлении произвести на свет прекрасное как в отношении тела, так и души». Более того, поскольку Эрот – это стремление к вечному обладанию Благом, то это и стремление к бессмертию. Низменный Эрот заставляет людей стремиться к бессмертию путем деторождения; благодаря возвышенному Эроту поэты вроде Гомера или государственные мужи вроде Солона оставляют более долговечное «потомство», «как залог той любви, которая существовала между ними и красотой». Человек становится бессмертным и приобретает истинную добродетель через общение с Красотой.

Все вышеизложенное можно понять только интеллектуально, в смысле дискурсивного мышления. Тем не менее, хотя Идея Блага или Идея Красоты и представляет собой онтологический Принцип, не следует с ходу отвергать предположение о том, что этот Принцип и сам по себе может стать объектом Эрота и постигаться интуитивно. В «Пире» говорится, что Красота появляется перед душой, поднявшейся до подобной высоты, «неожиданно», а в « Государстве» утверждается, что Благо можно увидеть в самую последнюю очередь и только приложив определенные усилия. Эти высказывания, вполне возможно, подразумевают интуитивное озарение. В диалогах, которые мы называем «логическими», нет почти никаких следов мистического толкования Единого, но это вовсе не означает, что Платон не допускал такого толкования, а если и допускал, то ко времени написания «Парменида», «Теэтета» и « Софиста» от него отказался. Эти диалоги посвящены определенным проблемам, и мы не имеем никакого права ожидать, что Платон представит все аспекты своего учения в одном диалоге. Но и тот факт, что Платон никогда не предлагал сделать Единое или Благо объектом официального религиозного культа, вовсе еще не доказывает, что Платон напрочь отвергал возможность интуитивного и мистического познания Единого. В любом случае не следует думать, что Платон хотел радикально изменить греческую религию (хотя в «Законах» он предлагает очистить ее и намекает, что истинная религия заключается в добродетельной жизни и признании господства Разума во Вселенной, в частности того, что он управляет движением небесных тел). Впрочем, поскольку Платон считал, что Единое находится «за пределами» бытия и души, то ему бы и в голову не пришло сделать его объектом религиозного культа. В конце концов, даже неоплатоники, признававшие, что Единое можно познать только в состоянии экстаза, придерживались традиционных религиозных верований.

Рассмотрев этот вопрос, мы приходим к заключению, что а) метод, которым пользовался Платон, является, без сомнения, диалектическим; b) в то время как использование им мистического подхода остается под большим сомнением. Тем не менее нельзя отрицать, что некоторые отрывки из работ Платона носят мистический характер; вполне возможно, что Платон и сам хотел, чтобы они были поняты именно так.

13. Совершенно очевидно, что Платонова теория Форм была громадным шагом вперед по сравнению с досократовой философией. Он порвал de facto с материализмом досократиков, утверждая, что существует нематериальное и невидимое Бытие, которое вовсе не тень этого мира, а гораздо реальнее его. Соглашаясь с Гераклитом, что поскольку чувственные вещи находятся в процессе изменения или становления, то их нельзя назвать реально существующими, Платон тем не менее понимал, что это только одна сторона вопроса. Существует истинное Бытие, стабильная и постоянная Реальность, которую можно познать и которая, по существу, является высшим объектом познания. С другой стороны, Платон не повторил ошибки Парменида, который, приравняв Вселенную к неподвижному Единому, был вынужден отрицать изменение и становление. Для Платона Единое трансцендентно, поэтому становление не отрицается, а принадлежит «сотворенному» миру. Более того, Реальность сама по себе не лишена Ума, жизни и души, и потому в Реальном существует духовное движение. И больше того – даже трансцендентное Единое не лишено Множественности, так же как объекты этого мира не лишены единства, ибо они причастны к Формам или имитируют их, а потому, до некоторой степени, причастны к мировому порядку. Они не до конца реальны, но и не принадлежат к не–бытию, они имеют свою долю в Бытии, хотя истинное Бытие и нематериально. В мире присутствует Ум и его творение, порядок; Ум, или Разум, пронизывает этот мир, вовсе не являясь простым Deus ex machina, как Нус Анаксагора.

Но теория Платона является шагом вперед не только по отношению к досократикам, но и по отношению к софистам и самому Сократу. По отношению к софистам потому, что Платон, признав релятивность непосредственного ощущения, отказался, подобно Сократу до него, признать относительность науки и моральных ценностей. По отношению к Сократу потому, что Платон не ограничил свои исследования сферой этических норм и понятий, а распространил их на область логики и онтологии. Сократ, насколько нам известно, не предпринимал систематических попыток унифицировать Реальность, Платон же подарил нам идею Абсолютной Реальности. В то время как учение Сократа и софистов возникло как реакция на теории Единого и Множественного, созданные предшествующими космологическими системами (хотя, по существу, стремление Сократа дать четкое определение понятий имеет тесную связь с Единым и Множественным), Платон вернулся к проблемам, занимавшим умы космологов, и исследовал их на более высоком уровне с учетом достижений Сократа. Поэтому мы можем сказать, что он попытался синтезировать все то, что было ценного (или то, что казалось ему ценным) в учении досократиков и самого Сократа.

Конечно, можно признать теорию самого Платона неудовлетворительной. Даже если, вслед за Платоном, считать Единое или Благо предельным Принципом, включающим в себя все остальные Формы, то остается нерешенной проблема разрыва между умопостигаемым и чувственным миром. Платон думал, что решил эту проблему с гносеологической точки зрения, выдвинув гипотезу о том, что для понимания «неделимой идеи» необходимо объединить разум, мнение и ощущение – λόγος, δόςα и αίσθησις; однако онтологически сфера чистого Становления осталась без объяснения. (Впрочем, вряд ли греки смогли бы ее объяснить.) Кроме того, Платон не смог дать удовлетворительного толкования значений слов «причастность» μέθεςις и «имитация» μίμησις. В «Тимее» он ясно говорит, что Форма «никогда нигде не входит во что–то другое», а это означает, что Платон не рассматривал Форму и Идею как неотъемлемую часть материальных объектов. Отсюда, учитывая высказывания самого Платона, и вытекает разница между Платоном и Аристотелем. Платон осознал очень важные истины, которым Аристотель не придавал большого значения, однако Платон совсем по–другому, чем Аристотель, понимал универсальное. Соответственно, «причастность» для Платона – это не вхождение «вечных объектов» в «явления». «Явления» или физические объекты для Платона – не более чем имитации или зеркальные отображения Идей, из чего с неизбежностью следует вывод, что чувственный мир существует «параллельно» умопостигаемому, составляя его тень или образ. Идеализм Платона – это грандиозная философская система, содержащая большую долю истины (ибо чисто чувственный мир – это не единственный мир, не является он и самым высоким и самым «реальным»), однако, поскольку Платон не утверждал, что чувственный мир иллюзорен и не имеет бытия, его философия с неизбежностью включает в себя разделение миров, и отрицать этот факт бессмысленно. В конце концов, Платон – не единственный великий философ, чья система не смогла дать адекватного объяснения «частностям», и утверждать, что заслуга Аристотеля заключается в обнаружении Χωρισμός в философии Платона, – это совсем не то, что говорить, будто бы Аристотелева концепция универсального, взятая сама по себе, не содержит никаких противоречий. Вероятнее всего, оба этих великих мыслителя подчеркивали (а может, даже преувеличивали) значение различных аспектов реальности, которые нуждаются в более полном синтезе.

Но к каким бы выводам ни пришел Платон и какие бы ошибки и несовершенства ни содержала его теория Идей, нельзя забывать о том, что Платон стремился установить достоверную (несомненную) истину. Он был твердо убежден, что мы можем познать и познаем сущности разумом; не менее твердо он был убежден, что эти сущности – не простые субъективные конструкции человеческого ума (к примеру, идеал справедливости, который софисты считали чисто человеческим созданием, обладающим поэтому относительным характером): мы не создаем идеалы, мы их открываем. Мы судим о вещах, сравнивая их с эталонами, моральными или эстетическими, которые могут быть родовыми или видовыми; все суждения строятся на этих эталонах, и, если научное суждение объективно, значит, эти эталоны имеют объективные референты. Но в чувственном мире мы не находим их, да и не можем найти: они трансцендентны вечно изменяющемуся миру чувственных вещей. Платон не затрагивал в своей теории «проблему критики», хотя он, несомненно, был убежден, что опыт может быть объяснен только в том случае, если верить в объективное существование эталонов. Не следует приписывать Платону неокантианских идей, поскольку даже если мы согласимся с тем, что знание, полученное душой до рождения, – это и есть a priori Канта (с чем на самом деле мы согласиться не можем), то все равно нет никаких доказательств того, что Платон использовал этот «миф» как фигуральное выражение доктрины чисто субъективного a priori. Напротив, все говорит за то, что Платон верил в объективные прототипы понятий. Реальность рациональна, и ее можно познать, а то, что нельзя познать, – иррационально, и то, что не является полностью реальным, не является и полностью рациональным. В этом Платон был убежден до самого конца; он верил, что наш опыт (в широком смысле этого слова) может быть объяснен или последовательно изложен только с помощью его теории. Платон не был кантианцем, как не был он и простым романтиком или мифотворцем: он был философом, и его теория Форм является рациональной философской теорией (или философской гипотезой, позволяющей дать рациональное объяснение чувственному опыту), а не мифологическим эссе, популярным фольклорным произведением или отражением мечты о лучшем мире.

Поэтому было бы большой ошибкой представлять Платона только лишь поэтом или простым «эскапистом», стремящимся создать свой собственный идеальный мир, куда бы он мог мысленно убежать от условий повседневного существования. Если бы Платон, вслед за Малларме, мог сказать: «Увы! Устала плоть, и книги надоели. Бежать, бежать туда…»[19]24, это было бы возможно только лишь потому, что он верил в реальность сверхчувственного умопостигаемого мира, который философ не создает, а открывает. Платон вовсе не стремился превратить реальность в мечту, создавая свой собственный поэтический мир, нет, он хотел подняться из низкого мира чувственных объектов в высший мир чистых Идей – Архетипов. А в том, что Идеи существуют в реальности, он был искренне убежден. Когда Малларме говорит: «Я говорю: цветок! и, вне забвенья, куда относит голос мой любые очертания вещей, поднимается, благовонная, силою музыки, сама идея, незнакомые доселе лепестки, но та, какой ни в одном нет букете»[20], он думает о создании идеального цветка, а не об открытии Архетипа цветка в платоновском смысле. Так же как в симфонии красота ландшафта преобразуется в музыку, так и поэт преобразует конкретный цветок опыта в идеальный, в музыку мечты. Более того, в своих произведениях Малларме специально лишал конкретные обстоятельства смысла, чтобы расширить ассоциативные, мнемонические и иносказательные рамки идеи или образа. (А поскольку все это было глубоко личным, то его поэзия очень трудно поддается пониманию.) Платону в любом случае все это было глубоко чуждым, поскольку он, будучи весьма одаренным писателем, был в первую очередь философом, а потом уже поэтом.

Не следует также думать, что, подобно Райнеру Марии Рильке, Платон хотел с помощью своего воображения обогатить и приукрасить этот мир. Возможно, правы те, кто утверждает, что мы создаем свой собственный мир, наделяя его богатствами своей души; так, простое солнечное пятно на стене, по сути своей сочетание атомов, электронов и световых волн, может вызвать целый поток воспоминаний, аллюзий, ассоциаций и неясных образов, полных скрытого смысла. Однако Платон вовсе не собирался обогатить или приукрасить этот мир с помощью созданных его воображением образов, он стремился выйти за пределы чувственного мира к миру мысли, Трансцендентальной Реальности. Конечно, если кому–то этого хочется, он может заняться поисками психологических корней Платоновых идей (вполне возможно, что по складу своей психики он действительно был эскапистом); однако при этом мы не должны забывать, что психологические изыскания не помогут нам правильно истолковать его учение. И каковы бы ни были «подсознательные» мотивы, двигавшие Платоном, не они заставили его создать теорию Форм, ибо она явилась результатом серьезного научного философского исследования.

Ницше обвинял Платона в том, что он ненавидел наш мир, что он создал трансцендентальный мир из чувства вражды к этому миру, что он противопоставил то, что находится «Там», тому, что находится «Здесь», по той причине, что не любил мир чувственного опыта и людей, а также в силу своих моральных предубеждений и интересов. Мы не отрицаем, что на творчество Платона могли повлиять разочарования, которые он испытал в жизни, например в политике Афинского государства или Сицилии, но он не был активно враждебен этому миру, наоборот, он создал свою Академию, чтобы воспитывать в ней государственных мужей нового типа, которые смогли бы, подобно Демиургу, внести порядок в мир хаоса. Он ненавидел не жизнь и этот мир, а беспорядок и разобщенность, отсутствие гармонии и устойчивых норм непреходящей ценности и универсального значения, словом, всего того, что, по его мнению, придает стабильность реальному миру. Вопрос заключается не в том, что повлияло на формирование метафизических воззрений Платона, будь то закономерные или случайные причины, а в том, «удалось ли Платону обосновать свою позицию или нет?». Таким вопросом человек вроде Ницше не задавался. Мы не можем позволить себе отвергнуть a priori идею о том, что все, что есть упорядоченного и умопостигаемого в этом мире, имеет объективное основание в невидимой и трансцендентной Реальности, и я верю не только в то, что Платонова метафизика содержит значительную долю истины, но и в то, что Платону во многом удалось это доказать. Если человек хочет что–то сказать людям, он не сможет избежать оценочных суждений, то есть суждений, предполагающих ссылки на объективные нормы, стандарты и ценности, которые могут быть поняты по–разному, ценности, которые не «актуализируют» себя, но зависят в своей актуализации от человеческой воли, от сотрудничества с Богом в деле реализации этих ценностей и идеала человеческой жизни. Мы не можем, конечно, с помощью интуиции познать непосредственно сам Абсолют, ибо наши чувства дают нам знание только о природных объектах, но с помощью рационального мышления мы можем познать объективные ценности, идеалы и цели (основанные, разумеется, на трансцендентальном), а это и было главной задачей Платона.

Глава 20

Психология Платона

1. Платон не разделял грубых психологических воззрений первых космологов, которые редуцировали душу к воздуху, огню или атомам; он был не материалистом или эпифеноменалистом, а бескомпромиссным спиритуалистом. Душа очень сильно отличается от тела – это самое главное богатство человека, и потому он должен за ней тщательно ухаживать. В конце диалога «Федр» Сократ обращается к богам с такой молитвой: «Милый Пан и другие здешние боги, дайте мне стать внутренне прекрасным! А то, что у меня есть извне, пусть будет дружественно тому, что у меня внутри, богатым пусть я считаю мудрого, а груд золота пусть у меня будет столько, сколько не унести, не увезти никому, кроме человека рассудительного». Реальность души и ее превосходство над телом находят свое выражение в психологическом дуализме Платона, который отражает его метафизический дуализм. В «Законах» Платон говорит, что душа «движет саму себя» или является «источником движения». А раз так, то душа первична, а тело – вторично; душа превосходит тело (поскольку оно движется под действием внешних причин) и потому должна управлять им. В «Тимее» Платон говорит, что «душа – это единственная вещь на свете, которая обладает настоящим разумом, и она невидима, в отличие от огня, воды, земли и воздуха, которые мы видим». В «Федоне» Платон показывает, что душа не может быть производной от тела. На предположение Симмия о том, что душа – это всего лишь гармония, возникающая как следствие телесного здоровья и умирающая вместе с телом, Сократ возражает, «что душа может управлять телом и его желаниями, а разве может гармония управлять тем, что ее породило?». Опять–таки, если бы душа была простой гармонией тела, отсюда бы следовало, что одна душа может быть более или менее душою, чем другая (поскольку гармония может быть большей или меньшей), а это чистый абсурд.

Но хотя Платон и определил, чем душа отличается от тела, он не отрицал, что тело может оказывать влияние на душу. В «Государстве» он утверждает, что для полноценного образования необходимы занятия гимнастикой, и отвергает некоторые виды музыки, как оказывающие губительное влияние на душу. В «Тимее» он снова говорит о том, что плохое физическое воспитание и вредные привычки тела оказывают отрицательное воздействие на душу, превращая ее в рабыню этих привычек, от чего нет спасения, а в «Законах» подчеркивает важную роль наследственности. В самом деле, ущербная конституция, унаследованная от родителей, неправильное воспитание и окружение – вот причины большинства душевных недугов. «Никто не порочен по доброй воле, но лишь дурные свойства тела или неудавшееся воспитание делают порочного человека порочным, притом всегда к его же несчастью и против его воли». Поэтому даже если Платон иногда и утверждал, что душа лишь временно пребывает в теле и использует его как пристанище, не следует думать, что он отрицал взаимодействие души и тела. Правда, он не сумел объяснить характера этого взаимодействия, но ведь эта задача исключительной сложности.

Взаимодействие тела и души – это очевидный факт, который следует принять как данность; тот, кто отрицает это взаимодействие по причине того, что не знает, как его объяснить, или отождествляет душу с телом, вообще не желая что–либо объяснять или признаваться, что не знает, как это сделать, ничуть не помогает прояснить ситуацию.

2. В «Государстве» рассматривается концепция триединой природы души. Считается, что Платон позаимствовал ее у пифагорейцев. С этой концепцией мы встречаемся и в «Тимее», а потому не имеем права утверждать, что Платон под конец жизни от нее отказался. Душа состоит из трех «частей» – «разумной части», мужественной или «яростной части» и «вожделеющей части». Может быть, не вполне оправдано использовать здесь слово «часть», поскольку сам Платон применял слово «μέρος» («мера»), но я заключил его в кавычки, чтобы подчеркнуть, что это – метафорический термин, который вовсе не говорит о том, что душа пространственна и материальна. Слово «pμέρος» появляется в четвертой книге «Государства», а до этого Платон использовал слово «είδος» («идея»), что говорит о том, что Платон рассматривал три части души как формы, функции или принципы поведения, а не как части в материальном смысле.

Разумная часть души – это то, что отличает человека от животного и является высшим элементом или формой души, поскольку она бессмертна и богоподобна. Две другие формы, мужественная и вожделеющая, – смертны. Из них более благородна мужественная часть (в человеке, обладающем нравственным мужеством) и является или должна быть естественным союзником разума, хотя эта часть души имеется и у животных. Вожделеющая часть относится к желаниям тела; разумная же часть имеет свои собственные желания, например стремление к истине, Эроту, который представляет собой рациональный антипод физического Эрота. В «Тимее» Платон говорит, что разумная часть души находится в голове, мужественная – в груди, а вожделеющая – ниже диафрагмы. Размещение элементов души в сердце и легких восходит к древней традиции, начало которой положил Гомер; однако трудно сказать, на самом ли деле Платон думал, что душа находится в сердце, или нет. Быть может, он имел в виду точки на теле, где происходит взаимодействие нескольких элементов души. Вспомним Декарта (искренне верившего в божественную сущность души), который местом такого взаимодействия считал щитовидную железу. Впрочем, Платон не создал стройной психологической теории, что очевидно из следующих соображений.

Платон заявлял, что душа – бессмертна, а в «Тимее» утверждал, что только разумная часть души пользуется этой привилегией. Но если другие части души смертны, значит, они должны каким–то загадочным путем отделяться от разумной части либо образовывать отдельную душу или души. Платон настойчиво убеждает нас в «Федоне», что душа цельна, но это, должно быть, относится к ее разумной части. В мифах же, приведенных в «Государстве» и «Федре», утверждается, что душа после смерти сохраняется целиком или по крайней мере сохраняет память, будучи отделенной от тела. Я вовсе не собираюсь утверждать, что все, о чем говорят мифы, следует понимать буквально, однако высказанное в них предположение, что душа после смерти тела сохраняет память и ее судьба зависит от предыдущей жизни, хорошей или плохой, означает, скорее всего, что душа после смерти покидает человека целиком, сохраняя при этом, по крайней мере частично, способность осуществлять функции, свойственные ее мужественной и вожделеющей частям, хотя и не имея возможности сделать это, поскольку у нее нет тела. Однако это всего лишь одно из возможных толкований, и, учитывая утверждения самого Платона и его дуалистическую позицию в целом, можно предположить, что он считал бессмертной только разумную часть души; другие же части, по его мнению, полностью погибают вместе с телом. И если концепция трех элементов души как трех мер вступает в противоречие с концепцией этих трех элементов как трех идей, то это всего лишь лишнее доказательство того, что у Платона не было стройной психологической теории, или того, что он не объяснил смысл своих высказываний.

3. Почему Платон был убежден в том, что душа состоит из трех частей? Главным образом потому, что душе присущ внутренний конфликт. В «Федре» приводится известное сравнение разумного элемента с возницей, а мужественного и вожделеющего – с двумя конями. Один конь – прекрасен и благороден (это мужественный элемент, естественный союзник разума, который «любит почет, но при этом рассудителен и справедлив»), а другой – плохой (это – вожделеющее начало, «друг наглости и похвальбы»). Хороший конь послушен командам возничего, зато второй неуправляем и прислушивается только к голосу чувственной страсти, и его приходится усмирять бичом. Поэтому Платон в качестве отправной точки своей теории использовал тот факт, что в душе человека борются противоположные мотивы, но он нигде не делает попыток согласовать этот факт с идеей единства сознания. В этой связи хочется привести эмоциональное признание Платона: «Объяснить, что такое душа, – это долгий труд, который под силу лишь Богу», в то время как «сказать, на что она похожа, – задача, посильная для человека»1. Поэтому мы можем сделать вывод, что стремление Платона считать три мотива, борющихся в душе человека, принципами единой души, вступает в противоречие с его же стремлением рассматривать их как ее отдельные части.

Однако главной этической задачей Платона было обосновать право разумного элемента души управлять телом, то есть выступать в роли возничего. В «Тимее» говорится, что разумная часть души, то есть бессмертный «божественный» элемент, была создана Демиургом из тех же ингредиентов, что и Мировая Душа, в то время как смертные части души вместе с телом были созданы богами–небожителями. Это, вне всякого сомнения, метафора, подчеркивающая высшее положение разумной части души и обосновывающая ее право управлять, ибо это ее естественное право, присущее всему божественному. Разумная часть души имеет естественное родство с невидимым умопостигаемым миром, который способна созерцать только она, в то время как другие части души связаны главным образом с телесным, то есть феноментальным миром и не участвуют напрямую в деятельности разума, а потому не могут созерцать мир Форм. Этот дуалистический подход мы находим и у неоплатоников, у святого Августина, Декарта и других.

Более того, несмотря на то что святой Фома Аквинский и его школа восприняли доктрину, выработанную перипатетиками, христиане по–прежнему используют и должны использовать Платонов «способ выражения», поскольку все приверженцы христианской этики придают огромное значение факту, повлиявшему на мышление Платона, а именно внутреннему конфликту, существующему в душах людей. Следует, однако, заметить, что то, что мы осознаем этот конфликт, существующий внутри нас, говорит о том, что душа едина, а это не соответствует взглядам Платона. Если бы в человеке было много душ – разумных или неразумных, – тогда никак нельзя было бы объяснить, почему мы, зная о конфликте, существующем внутри нас, тем не менее осознаем свою моральную ответственность. Я не хочу сказать, что Платон совсем не понимал этого, скорее всего, он исследовал один аспект проблемы, забывая о другом, и поэтому ему не удалось создать по–настоящему удовлетворительную рациональную психологию.

4. Нет никаких сомнений в том, что Платон верил в бессмертие души. Из его недвусмысленных утверждений следует, как мы уже видели, что бессмертием обладает только одна часть души – ее разумная часть, хотя возможно, что душа целиком сохраняется после смерти; только будучи отделенной от тела, она не может осуществлять более примитивные функции. Однако это может натолкнуть нас на мысль, что душа после смерти тела становится хуже, чем она была во время земной жизни. Этот вывод Платон непременно бы отверг.

Нежелание рассматривать всерьез мифы Платона могло быть вызвано в определенной степени стремлением избавиться от любого упоминания о наказании, которое ждет после смерти человека, ведущего неправедную жизнь, как будто доктрина вознаграждения за добродетель и воздаяния за грехи безразлична морали или даже враждебна ей.

Но справедливо ли и соответствует ли принципам исторической критики стремление приписывать это мнение Платону? Одно дело – допускать, что детали мифов не стоит принимать всерьез (все это допускают), и совсем другое – утверждать, что концепция будущей жизни, характер которой определяется поведением в этой жизни, – из области мифологии. Нет никаких свидетельств того, что сам Платон рассматривал мифы в целом как простые фантазии: если он считал их таковыми, тогда зачем он их вообще включил в свои работы? Современному писателю кажется, что Платон не был равнодушен к теории возмездия, и это было одной из причин, по которой он утверждал бессмертие. Он мог бы согласиться с Лейбницем, что, «чтобы оправдать надежду человечества, необходимо доказать, что Бог, который правит миром, мудр и справедлив и что Он ничего не оставит без поощрения и наказания. Поощрение и наказание есть великие основы этики»2.

Каким же образом Платон пытался доказать бессмертие?

1) В «Федоне» Сократ утверждает, что противоположности возникают из противоположностей, например «из сильного – слабое, из сна – бодрствование, а из бодрствования – сон». Ну а раз жизнь и смерть – противоположности, то и мертвое возникает из живого, а живое, соответственно, из мертвого.

Это утверждение основано на недоказанном предположении о том, что в мире существует непрекращающийся циклический процесс, а также о том, что одна противоположность порождается другой противоположностью, подобно материи, из которой она происходит или создается. Мы не можем считать этот аргумент удовлетворительным; кроме того, он ничего не говорит о том, в каком состоянии находится душа, будучи отделенной от тела, которое и является причиной вселения души в новое тело. Пребывая в очередной раз на земле, душа не помнит свое предыдущее пребывание, следовательно, «доказано» только то, что душа сохраняется, а «хозяином» ее в каждой новой жизни становится другой человек.

2) Следующий аргумент, приводимый в «Федоне», основан на том, что в знании присутствует априорный момент.

Люди обладают знаниями стандартов и абсолютных норм, что проявляется, когда они судят о тех или иных моральных ценностях. Но эти абсолюты не существуют в чувственном мире – следовательно, душа созерцала их в состоянии, предшествующем рождению. Подобным же образом чувственное восприятие не может дать нам необходимого и всеобщего знания. Но юноша, даже без специального математического образования, лишь отвечая на вопросы, способен «высказать» некоторые истины. Поскольку он ни у кого не учился и не мог получить эти знания посредством чувственного восприятия, то можно предположить, что его душа познала их в состоянии, предшествующем земному, и что процесс «обучения» – это всего лишь процесс припоминания («Менон», 84 ff).

Фактически метод постановки вопросов, примененный Сократом в «Меноне», сам по себе является методом обучения и в любом случае позволяет передать тому, кого спрашивают, некоторые математические знания. Однако, даже если бы математика не могла бы быть получена с помощью «абстракций», она все равно являлась бы наукой a priori, без всякой связи с существованием души до рождения. Даже предполагая, что математика могла быть, по крайней мере теоретически, полностью создана a priori мальчиком–рабом из «Менона», это еще не доказывает существование души до земной жизни: всегда есть альтернатива, предложенная Кантом^3.

Симмий указывает, что этот аргумент лишь доказывает существование души до ее соединения с телом, но не доказывает, что душа переживает смерть. Соответственно, Сократ замечает, что аргумент о знании как припоминании должен быть принят в сочетании с предыдущим аргументом.

3) Третий аргумент в «Федоне» (или второй, если два предыдущих принять за один) касается несоставной и богоподобной природы души, ее божественной сущности, если можно так выразиться. Видимые вещи – составные, они подвержены разложению и смерти – и тело из их числа.

Душа может наблюдать невидимые, неизменные и бессмертные Формы и, вступая таким образом с ними в контакт, становится больше похожей на них, чем на видимые и телесные вещи, которые подвержены гибели. Более того, тот факт, что душе предназначено управлять телом, приближает ее скорее к божественному, чем к смертному. Душа – «божественна», что для греков означает «бессмертна и неизменна». (Логическое развитие этого аргумента идет от утверждения, что душа имеет божественную природу и ей свойственны высшие формы деятельности, к утверждению, что душа по своей природе цельна и божественна.)

4) Другой аргумент приводится в ответе Сократа на возражения Кебета. (Я уже ранее говорил о том, как Сократ отверг предположение Симмия о том, что душа – «вторична» по отношению к телу.) Кебет высказывает предположение о том, что, сменив в процессе своего существования несколько тел, душа «изнашивается» и в конце концов окончательно погибает вместе со смертью последнего тела. На это Сократ приводит еще один аргумент бессмертия души. Все его собеседники признают существование Форм. Однако присутствие одной Формы исключает присутствие другой, так же как и наличие объекта, причастного к этой Форме, не допускает присутствия противоположной Формы; к примеру, хотя мы не можем сказать, что огонь – это теплота, тем не менее огонь теплый, и мы не можем одновременно назвать его холодным. Душа как сущность причастна к Форме Жизни, а потому не допускает присутствия противоположной Формы, или Смерти. Когда же смерть приближается, душа должна либо погибнуть, либо удалиться в другое место. То, что она не погибает, уже доказано. Строго говоря, этот аргумент нельзя рассматривать как довод в пользу неуничтожимости души, поскольку ее божественная природа признана всеми. Сократ понимает слова Кебета так, что он признает божественную природу души, но считает, что она может «износиться» и погибнуть. В своем ответе Сократ показывает ему, что божественное начало не может истощиться.

5) В «Государстве» Сократ утверждает, что вещь может быть разрушена или уничтожена только посредством какого–либо порока, присущего ей. Пороками души являются «неправедность, невоздержанность, трусость, невежество», но они не разрушают ее – мы все знаем, что несправедливый человек может жить столько же, сколько справедливый, и даже дольше. Но если душу не могут уничтожить даже ее собственные пороки, то абсурдно было бы предполагать, что ее может погубить какое–нибудь внешнее зло. (Этот аргумент свидетельствует о дуализме психологии Платона.)

6) В диалоге «Федр» Сократ говорит, что вещь, сообщающая движение другому или приводимая в движение другой вещью, может прекратить свое существование, подобно тому как она прекращает свое движение. Душа же движет саму себя; она служит источником и началом движения для всего остального, а то, что является началом, не имеет возникновения, ибо если бы оно возникло из чего–либо, то не смогло бы стать началом. Но оно не имеет возникновения и потому неуничтожимо, ибо, если бы душа, или начало движения, вдруг погибла бы, то все небо и вся земля, «обрушившись, остановились бы».

Но поскольку душа – источник движения, то она существует вечно (раз все движимое самим собою бессмертно), но это совсем не доказывает бессмертия каждой отдельной человеческой души. Из этого аргумента вытекает лишь то, что каждая конкретная душа – это эманация Мировой Души, в которую она возвращается после смерти тела. Однако, читая «Федона» в целом и мифы в диалогах «Федон», «Горгий» и «Государство», нельзя избавиться от ощущения, что Платон верил именно в личное бессмертие. Более того, отрывки вроде тех, где Сократ говорит об этой жизни как о подготовке к вечности, а также замечание Сократа в диалоге «Горгий» о том, что Еврипид, скорее всего, прав, утверждая, что жизнь на земле – это смерть, а смерть – это жизнь (замечание совершенно в орфическом духе), вряд ли позволяют нам предположить, что Платон, говоря о бессмертии, имел в виду бессмертие только разумной части души без сохранения сознания своей личности и тождественности самому себе. Разумнее было бы предположить, что Платон мог бы согласиться с Лейбницем, когда тот вопрошал: «И какая была бы вам польза, сэр, от того, что вы стали бы императором Китая, позабыв о том, кем вы были? Разве это не означает, что Бог, убивая вас, создает в то же время императора Китая?» (цитируется по книге Дункана «Философские работы Лейбница»).

Рассматривать мифы в подробностях нет никакой необходимости, ибо они представляют собой художественное изложение истин, которые Платон хотел донести до читателя, а именно что душа сохраняется после смерти и что ее последующая жизнь зависит от ее поведения на этой земле. Мы не знаем, принимал ли Платон всерьез идею последующих реинкарнаций души, описанную в мифах: в любом случае для души философа существует надежда выбраться из колеса реинкарнаций, в то время как неисправимые грешники будут ввергнуты навечно в Тартар. Как уже упоминалось выше, описание будущей жизни в мифах не согласуется с утверждением Платона о том, что только разумная часть души сохраняется после смерти, и в этом смысле я согласен с Риттером, который говорит: «Нельзя с уверенностью утверждать, что Платон был убежден в бессмертии души, о котором он пишет в мифах диалогов «Горгий», «Федон» и «Государство».

Таким образом, психологическую доктрину Платона нельзя назвать тщательно разработанной системой согласующихся между собой «догматических» утверждений, поскольку интересы философа лежали главным образом в сфере этики. Однако это вовсе не говорит о том, что Платон не был тонким психологом – в текстах диалогов встречается много очень точных психологических наблюдений, – стоит только вспомнить, как он описывает процесс забывания и припоминания в «Теэтете» или различие между памятью и воспоминанием в «Филебе».

Глава 21

Этическая теория

Высшее благо (Summum Bonum)

Этика Платона носит эвдемонический характер – она направлена на достижение высшего блага для человека, в обладании которым и заключается истинное счастье. Под высшим благом Платон понимал развитие человеческой личности как рационального и нравственного существа, правильное воспитание души и общее гармоничное благополучие жизни. Человек счастлив, когда его душа находится в таком состоянии, в каком ей надлежит быть. В начале диалога «Филеб» Протарх и Сократ занимают совершенно противоположные позиции по этому вопросу. Оба они согласны, что благо должно стать состоянием души, однако Протарх считает, что благо заключается в удовольствии, а Сократ – в мудрости. Сократ выдвигает аргументы, что удовольствие, как таковое, не может быть единственным источником истинного блага, ибо жизнь, проведенная в однообразных удовольствиях (имеются в виду телесные удовольствия), в которых не участвуют ни ум, ни память, ни знание, ни истинное мнение, – «это жизнь не человека, но моллюска или устрицы». Даже Протарх не пожелал бы человеку такой судьбы. С другой стороны, жизнь, проведенная в одних размышлениях, лишенная удовольствий, тоже не может стать источником блага; конечно, интеллект – это величайший дар человека, а интеллектуальная деятельность (в особенности созерцание Форм) является самой важной функцией человеческой души, но человек – это не голый интеллект. Поэтому хорошей может быть только «разнообразная жизнь», а не жизнь, проведенная в одних только умственных занятиях или, наоборот, чувственных удовольствиях. Итак, Платон не считал удовольствием отсутствие боли, он признавал не только интеллектуальные удовольствия, но и радости, состоящие в удовлетворении человеческих желаний, при условии их невинности и умеренности. Подобно тому как мед и вода, смешиваясь в нужной пропорции, образуют приятный напиток, так и удовольствия должны в определенной пропорции смешиваться с интеллектуальной деятельностью, чтобы сделать жизнь счастливой.

В первую очередь, говорит Платон, хорошая жизнь должна опираться на истинное знание, то есть точное знание объектов, неподвластных времени. Однако человек, знакомый только с идеальными геометрическими кривыми и прямыми и не имеющий никакого понятия об их приблизительных копиях, с которыми мы сталкиваемся в повседневной жизни, не сможет найти даже дороги домой. Поэтому человек должен иметь знания не только об объектах первого, но и второго порядка – это не принесет ему никакого вреда, если он, конечно, будет рефлексировать, что это второстепенные объекты, иными словами, не будет путать копии с оригиналом. Чтобы прожить по–настоящему праведную жизнь, человек не должен совсем отворачиваться от чувственного мира и повседневной действительности, но должен понимать, что этот мир – не единственный и не высший мир, а бледная копия идеального. (Протарх добавляет, что «если мы хотим, чтобы человек прожил достойную жизнь», то не следует отказываться от музыки, несмотря на то что Сократ считал музыку «имитацией, полной загадок» и «нуждающейся в очищении»1.)

Налив в чашу простую «воду», мы должны теперь решить, сколько «меду» надо к ней подмешать. Решающее слово в том, сколько удовольствий может позволить себе человек, принадлежит знанию. А знание, по Платону, родственно только классу «истинных» или «несмешанных» удовольствий, что же касается остальных, то знание допускает только те, которые способствуют сохранению здоровья, трезвости ума и любой форме блага. «Глупые и безрассудные» удовольствия не подходят для «смеси».

Таким образом, секрет смеси, формирующей хорошую жизнь, заключается в соблюдении меры или пропорций – тот, кто об этом забывает, превращает свою жизнь в сумятицу. Благо, следовательно, есть форма прекрасного, возникающего в результате соблюдения меры и пропорций; в благе можно выделить три аспекта: симметрию, красоту и справедливость. На первом месте стоит «умение делать все в нужное время», на втором – пропорциональность, или красота, или завершенность, на третьем – ум (рассудительность), на четвертом – знания искусства и истинные мнения, на пятом – удовольствия, к которым не примешивается боль (не важно, включающие или не включающие в себя это чувство), а на шестом – умеренное удовлетворение аппетита, если это не приносит вреда здоровью. Таково истинное благо человека, хорошая жизнь, к которой нас заставляет стремиться Эрот, желание и жажда блага или счастья.

Высшее благо человека, или счастье, включает, конечно, знание о Боге – или о Формах как Идеях Бога. Даже если понимать то, что написано в «Тимее», буквально и считать, что Бог существует отдельно от Форм и созерцает их, то созерцание Форм человеком, являющееся непременным условием счастья, поможет приблизить его к Богу. Более того, ни один человек не может быть счастлив, если он не признает того, что миром управляет Божественный Разум. Платон мог бы сказать, что Божественное счастье есть образец счастья человеческого.

Счастья можно достигнуть, стремясь к добродетели, то есть пытаясь стать похожим на Бога, насколько это возможно для человека. Мы должны сделаться «похожими на Божество, и это означает стать праведником, руководствуясь мудростью»2. «Боги заботятся о всяком, чье желание заключается в том, чтобы стать справедливым и походить на Бога, в той мере, в какой человек может достичь сходства с Божеством, стремясь к добродетели»3. В «Законах» Платон заявляет: «Пусть у нас мерой всех вещей будет главным образом Бог, гораздо более, чем какой–либо человек, вопреки утверждению некоторых». (Таков ответ Платона Протагору.) «Поэтому кто хочет стать любезным Богу непременно должен, насколько возможно, ему уподобиться. В силу этого, кто из нас рассудителен, тот и любезен Богу, ибо подобен ему… » Платон говорит, что «в высшей степени прекрасно, хорошо и полезно во имя счастливой жизни совершать жертвоприношения богам, общаться с ними путем молитв», подчеркивая, однако, что жертвы безнравственных и нечестивых людей богам неугодны. Таким образом, поклонение богам и добродетель – это составляющие счастья, так что, хотя стремление к добродетели и праведная жизнь и являются средствами его достижения, добродетель сама по себе – это не нечто внешнее, а неотъемлемая часть счастья. Благо – это условие существования души, и по–настоящему счастливым и хорошим можно назвать только добродетельного человека.

Добродетель

1. Можно сказать, что Платон в целом разделял мнение Сократа о том, что добродетель – это знание. В «Протагоре», критикуя софистов, Сократ говорит, что абсурдно было бы предполагать, что может быть нечестивая справедливость или несправедливая набожность и что добродетели не могут быть несовместимыми. Более того, невоздержанный человек стремится к тому, что наносит ему вред, в то время как умеренный стремится к тому, что хорошо и полезно. А стремление к хорошему и полезному – это признак мудрости, в то время как стремление к тому, что приносит вред, – признак глупости. Поэтому мудрость и умеренность всегда сочетаются друг с другом. Опять–таки, истинная доблесть или мужество заключаются в том, чтобы, к примеру, не покинуть своего места в битве, хорошо осознавая, какой опасности подвергаешься; это вовсе не означает любви к ненужному риску. Такой тип мужества, так же как и умеренность, неотделим от мудрости. Платон конечно же не отрицает, что есть добродетели, отличающиеся объектом своего приложения и относящиеся к привычкам души; но все они составляют единство, ибо они есть выражение знания о том, что такое добро и что такое зло. Поэтому все отдельные добродетели объединяет благоразумие или знание того, что составляет истинное благо для человека и как его достичь. В «Меноне» совершенно ясно говорится, что, если добродетель – это знание или благоразумие, ей можно научить, а в «Государстве» показано, что только философ знает, в чем заключается истинное благо человека. Только он и может научить добродетели, ибо обладает точным знанием, а вовсе не софист, удовлетворяющийся «расхожими» представлениями о ней. Смысл доктрины, гласящей, что добродетель – это знание, заключается в том, что благо – вовсе не относительное понятие, это нечто неизменное и абсолютное: в противном случае оно не могло бы быть объектом познания.

Итак, Платон считал, что добродетель – это знание и ей можно научить; он был также убежден, что никто не делает зла осознанно и по своей воле. Когда человек сознательно совершает поступки, являющиеся de facto злом, он совершает их sub specie boni[21]: он думает, что делает добро, а на поверку оказывается, что совершил зло. Платон, вне всякого сомнения, понимал, какой силой обладает влечение к чему–то, оно способно смести все препятствия на своем пути, увлекая за собой своего хозяина, который одержим одной идеей – получить то, что кажется для него благом. Однако, по мнению Платона, если человек теряет способность противостоять своим желаниям, это происходит потому, что он либо не знает, в чем заключается истинное благо, либо это знание на какое–то время затмевается вспышкой желания. Может показаться, что подобная доктрина, унаследованная от Сократа, вступает в противоречие с убеждением Платона, что человек несет моральную ответственность за свои поступки. Однако Платон мог бы возразить, что человек, знающий, в чем заключается истинное благо, может позволить страсти, хотя бы на время, взять верх над разумом, когда сиюминутное благо начинает казаться ему истинным. В данном случае человек несет ответственность только за то, что позволил страсти временно омрачить его разум. А если бы Платону возразили, что человек может намеренно выбрать зло, хорошо понимая, что совершает неблаговидный поступок, Платон ответил бы только, что этот человек сказал самому себе: «Зло, будь мне благом». Если этот человек сознательно выбирает то, что приносит зло и вред, это можно объяснить только тем, что он, несмотря на то что понимает, что совершает зло, фиксирует свое внимание на том аспекте своих поступков, которые, как ему кажется, принесут ему благо. Такой человек несет ответственность за то, что он сосредоточил свое внимание именно на этом, но действия он совершает только из лучших побуждений. Человек может очень хорошо понимать, что, убив своего врага, он в конечном счете нанесет вред самому себе, и все–таки идет на убийство, ибо фиксирует свое внимание на удовлетворении чувства мести или на получении выгоды от устранения врага – и все это кажется ему благом. (Следует отметить, что греки плохо понимали разницу между тем, что хорошо и что правильно, а также связь этих понятий между собой. Убийца мог прекрасно знать, что убийство – это зло, и все–таки совершал его, считая его в определенном смысле благом. Убийца мог также понимать, что понятия «неправильное» и «приносящее вред или зло» неразделимы. Однако «положительный» аспект убийства (то есть его полезность или желательность) перевешивал все остальные. Когда мы произносим слово «зло», мы часто подразумеваем под ним «неправильное», но когда Платон говорил, что никто по собственному желанию не совершает зла, зная, что это зло, он имел в виду не то, что никто сознательно не делает того, что считается неправильным, а то, что никто сознательно не совершает таких поступков, которые во всех отношениях причинят ему вред.)

В «Государстве» Платон рассматривает четыре главные добродетели: мудрость, смелость или доблесть, умеренность и справедливость. Мудрость – это добродетель рациональной части души, а смелость – ее духовной части; умеренность же заключается в союзе духовной и вожделеющей части, находящихся под властью разума. Справедливость – это общая добродетель, заключающаяся в точном выполнении своей роли всеми частями души, порождающем гармонию.

2. В «Горгии» Платон возражает против отождествления добра и зла с удовольствием и болью и против этики «Сверхчеловека», предложенной Калликлом. Сократ, выступая против Пола, пытался показать, что совершать несправедливость и, к примеру, играть роль тирана гораздо хуже, чем терпеть несправедливость, ибо от несправедливых поступков душа становится хуже, а это величайшее зло для человека. Более того, нет ничего хуже, чем совершить несправедливость и остаться безнаказанным, ибо это только усиливает урон, нанесенный душе, в то время как наказание может привести ее к исправлению. Калликл прерывает Сократа и заявляет, что тот апеллирует «к популярному вульгарному понятию правильного, которое является условным, а не естественным»4. С точки зрения общепринятой морали совершать зло – безнравственно, но это мораль стада. Слабые, составляющие большинство, собираются вместе, чтобы сдерживать «более сильных людей», и объявляют правильными те действия, которые их (то есть членов стада) устраивают, и неправильными те, которые наносят им вред^5. В природе же, как среди людей, так и среди животных, «справедливость состоит в том, что превосходящие силой правят и владеют большим, чем низшие»6.

Сократ благодарит Калликла за то, что тот открыто высказал свой девиз: «Сильный всегда прав», и указывает ему, что если слабое большинство тиранит «сильных», значит, оно на самом деле сильнее, а потому его тирания оправданна, по признанию самого же Калликла. Это не просто словесная эквилибристика, поскольку, если Калликл собирается и дальше отрицать общепринятую мораль, он должен показать, в чем сильные, жестокие и беспринципные индивидуалисты качественно «превосходят» людей, образующих стадо, и потому имеют право управлять ими. Калликл пытается доказать это, утверждая, что его индивидуалист мудрее «этого скопища рабов и ничтожеств» и потому должен руководить ими и иметь больше, чем его подданные. Раздраженный замечанием Сократа о том, что в таком случае у врача должно быть больше еды и питья, чем у других, а у сапожника обувь размером больше, чем у кого–либо, Калликл заявляет, что он имел в виду, что государством должны управлять самые мудрые и храбрые из государственных мужей и что справедливость состоит в том, что они должны иметь больше своих подданных. Подстрекаемый вопросом Сократа, должны ли правители уметь управлять также и собой, Калликл неосторожно заявляет, что сильный человек может позволить себе не сдерживать своих желаний и страстей. Сократ хватается за это заявление и сравнивает сверхчеловека Калликла с дырявым бочонком: он гоняется за удовольствиями, но никак не может насытиться; его жизнь – это жизнь не человека, а баклана. Калликл готов признать счастливым человека, который, почесавшись, избавляет себя от постоянного зуда, но сомневается, стоит ли оправдывать жизнь мальчика–педераста, а в конце вынужден признать, что удовольствия бывают разные по своему качеству. Это признание приводит к заключению, что удовольствие подчинено благу и потому разум должен стать их судьей и допускать только те из них, которые приносят здоровье и гармонию, а также приводят в порядок душу и тело. Таким образом, истинно счастливым можно назвать только умеренного человека, а не того, кто склонен к излишествам. Такой человек наносит себе вред, и Сократ ставит точку в разговоре, заявляя, что никто не сможет избежать суда после смерти.

3. Платон весьма эмоционально отвергает идею о том, что друзьям нужно делать добро, а врагам – зло. Зло вообще никогда делать не стоит. В первой книге Полемарх выдвигает теорию, что «справедливо делать добро своему другу, если он хороший человек, и вредить врагу, если он плохой»7. Сократ (понимая под словом «вредить» нанесение настоящего ущерба, а не простое наказание, которое можно рассматривать как способ исправления провинившегося) возражает, что вредить – значит делать еще хуже, что с точки зрения человеческого совершенства означает совершать несправедливость. Поэтому, если принять точку зрения Полемарха, несправедливость, допущенная со стороны справедливого человека в отношении несправедливого, вполне оправданна. Но разве можно после этого называть такого человека справедливым?

Глава 22

ГОСУДАРСТВО

Политическая теория Платона развивалась в тесной связи с его этикой. Жизнь греков была по преимуществу общественной жизнью, которая протекала в городах–государствах и была немыслима за их пределами. Настоящему греку даже в голову не приходило, что можно достичь совершенства, не принимая участия в делах государства, ибо только общественная жизнь считалась достойной человека – а под обществом греки понимали город–государство. Проанализировав свой политический опыт, греки пришли к мысли о том, что организованное общество – это «естественный» институт и что человек, по сути своей, общественное животное. В это верили и Платон, и Аристотель; грекам была абсолютна чужда идея общества как необходимого зла, подавляющего свободное развитие человеческой личности. (Конечно, греческий полис нельзя сравнивать с муравейником или пчелиным ульем, ибо среди греков был весьма распространен индивидуализм, который проявлялся как в непрерывных войнах между полисами, так и в распрях внутри самих городов. Он проявлялся в стремлении отдельных людей к тирании; однако греческий индивидуализм вовсе не был направлен против общества как такового, наоборот, он воспринимал общество как необходимое явление.) Поэтому для философа того типа, к которому принадлежал Платон, занимавшийся проблемами человеческого счастья и достойной жизни, было абсолютно необходимо определить истинную природу и функцию государства. Если все граждане будут аморальными людьми, то и государство не сможет быть хорошим; и наоборот – если государство плохое, то индивидуальные граждане не смогут жить в нем достойной жизнью.

Платон не считал, что существует одна мораль для гражданина, а другая – для государства. Государство состоит из людей и существует для того, чтобы обеспечить им достойный образ жизни; есть абсолютный моральный кодекс, которому должны подчиняться все люди и все государства, а выгода обязана преклонить колена перед правом. Платон не рассматривал государство как организм, который может или должен развиваться без ограничений, без оглядки на моральный закон; государство не должно решать, что правильно, а что – нет, не может оно и создавать свой собственный моральный кодекс, а также быть абсолютным судьей своих собственных действий, какими бы они ни были. Эти идеи находят свое четкое выражение в «Государстве». Собеседники ставят перед собой задачу определить природу справедливости, однако в конце первой книги Сократ заявляет: «Я не знаю, что такое справедливость»1. Во второй книге^2 он высказывает предположение, что «если они рассмотрят государство, то увидят, что те же самые буквы бывают и крупнее, где–нибудь в надписи большего размера», ибо справедливость в государстве «имеет большие размеры и ее легче там изучать». Поэтому он предлагает следующее: «Мы сперва исследуем, что такое справедливость в государствах, а затем точно так же рассмотрим ее и в отдельном человеке, то есть рассмотрим, в чем меньшее сходно с большим». Отсюда вытекает, что принципы справедливости одинаковы как для отдельного человека, так и для государства. Человек является подданным своего государства, а справедливость как первого, так и второго есть проявление идеальной справедливости, а потому и отдельный человек, и само государство должны подчиняться вечному кодексу справедливости.

Совершенно очевидно, что не каждая конституция и не каждое правительство воплощают идеальный принцип справедливости; но Платон вовсе не ставил перед собой задачу показать, какими бывают реальные государства, скорее каким оно должно быть. Поэтому в «Государстве» он дает описание идеального государства или образец, которому, насколько это возможно, должно соответствовать каждое существующее государство. Верно, что в «Законах», написанных в преклонные годы, Платон затрагивает некоторые практические вопросы, однако его главной целью остается выявление нормы или идеала, и если существующие в реальности государства не соответствуют этому идеалу, то тем хуже для них. Платон был искренне убежден, что управление государством – это наука или должно быть ею; а государственный муж, если он хочет стать настоящим государственным деятелем, должен знать, что представляет собой государство и какой должна быть его жизнь; в противном случае он рискует привести государственный корабль и населяющих его людей к гибели, а сам окажется не государственным мужем, а просто–напросто болтуном. Платон на собственном опыте познал, как плохо управляются современные ему государства и отказался от участия в реальной политической жизни, хотя и не потерял надежды воспитать настоящих государственных мужей из тех слушателей Академии, которые вверили себя его заботам. В седьмом письме Платон пишет о своем печальном опыте политической жизни, сначала во времена олигархии 404–х, а потом – в эпоху возрожденной демократии, и добавляет: «В результате всего этого я, горевший поначалу желанием сделаться общественным деятелем, вглядевшись в круговорот общественной жизни и увидев беспрестанное движение противоположных течений, вскоре почувствовал отвращение… и, наконец, ясно увидел, что во всех без исключения существующих ныне государствах система управления никуда не годится. Их конституции почти никогда не выполняются, за исключением некоторых чудесных планов, претворенных в жизнь благодаря удачному стечению обстоятельств. Поэтому я утверждаю, что достоинство правильной философии заключается в том, что она дает нам эталон, с помощью которого мы можем во всех случаях жизни судить о том, что справедливо для сообщества и отдельного человека. Человеческая раса не избавится от пороков, пока к власти не придут те люди, которые следуют по правильному пути, указанному философией, или пока класс, которому принадлежит власть в городах, волей Провидения не превратится в философов»3.

Я дам обзор политической теории Платона, сначала так, как она описана в «Государстве», а потом в «Государственном муже» («Политике») и «Законах».

«Государство»

1. Государство существует, чтобы обслуживать потребности людей. Люди не живут независимо друг от друга, они нуждаются в помощи других и сообща производят необходимые для жизни продукты. Поэтому люди селятся вместе и «дают такому поселению название города»4. Таким образом, главная цель создания городов – экономическая, и отсюда вытекает принцип разделения труда и его специализации. Разные люди имеют разные таланты и наклонности и могут оказывать разные услуги своим согражданам; более того, человек сделает все в большем количестве и лучшего качества, если будет выполнять одну какую–нибудь работу соответственно своим природным задаткам. Земледелец не будет сам изготовлять для себя плуг или мотыгу – это сделают за него другие люди, которые специализируются на изготовлении подобных вещей. Таким образом, государству, которое рассматривается пока только с экономической точки зрения, потребуются земледельцы, ткачи, сапожники, плотники, кузнецы, пастухи, купцы, посредники по купле и продаже, наемные работники и т. д.

Но все эти люди ведут простой образ жизни. Если же мы хотим, чтобы у нас был роскошный город, то потребуются еще и музыканты, и поэты, и учителя, и сиделки, и цирюльники, и повара, и кулинары и т. д. Но с ростом населения, связанным с возрастанием городского богатства, территория, которую он занимает, станет ему уже мала, и придется захватить соседние земли. Таким образом, Платон понимал, что войны порождаются экономическими причинами. (Нет нужды говорить, что замечания Платона не следует рассматривать как оправдание захватнических войн: его высказывания по этому поводу приводятся в разделе, посвященном войнам, в главе «Законы».)

2. Однако, если государство вынуждено вести войну, то, согласно принципу разделения и специализации труда, ему требуется специальный класс стражей, которые посвятили себя исключительно военному делу. Стражи должны обладать не только мужеством и яростью духа, но стремиться к мудрости, в том смысле, что они должны хорошо представлять себе, кто является истинным врагом их государства. Но поскольку для защиты государства им потребуются знания, то они должны пройти определенный курс обучения. Оно должно начаться с музыки и включать в себя обучение словесности. Однако, говорит Платон, мы не можем допустить, чтобы дети государства в самом восприимчивом возрасте впитывали в себя мнения, противоречащие тем, которых они должны будут придерживаться, когда станут взрослыми. Отсюда следует, что дети не должны изучать мифы и легенды о богах, которые рассказывали Гесиод и Гомер, ибо они изображают богов совершенно безнравственными существами, склонными к различным порокам и т. д. Аналогичным образом рассказы о нарушении богами клятв и договоров в школе совершенно недопустимы и должны быть отброшены. Не следует утверждать, что Бог – причина всего – и добра и зла, Бог творит только добро.

Здесь следует отметить, что Сократ, начав дискуссию с утверждения о том, что причины возникновения государства надо искать в экономике, поскольку государство создается для удовлетворения различных естественных потребностей людей, переходит потом к проблемам образования. Государство существует не только для удовлетворения экономических запросов людей (ибо человек – не просто «экономический человек»), а для создания, в соответствии с принципом справедливости, условий для счастливой и достойной жизни. Отсюда необходимость образования, ибо подданные государства – мыслящие существа. Но приемлемо не всякое образование, а лишь то, которое учит истине и добру. Те, кто организует жизнь государства, кто определяет принципы образования и поручает разным гражданам различные задания, должны знать, в чем заключается истина и благо – иными словами, эти люди должны быть философами. Именно стремление Платона к истине породило странное, на наш взгляд, предложение исключить эпических поэтов и драматургов из идеального государства. Дело не в том, что Платон был глух к красотам поэтического стиля Гомера или Софокла, как раз наоборот, именно использование поэтами прекрасного языка и образов делало их столь опасными в глазах Платона. Красота и очарование их слов сродни сахару, которым подслащивают яд, чтобы простодушные люди могли легче проглотить его. Платон обеспокоен главным образом нравственным содержанием поэм и драм – ему не нравится, как поэты описывают богов, изображая их совершенно безнравственными существами и т. д. Если поэты хотят, чтобы им разрешили жить в идеальном государстве, они должны показывать в своих произведениях примеры высоконравственного поведения, однако в целом эпическая и драматическая поэзия будут изгнаны из государства, а лирическая поэзия будет существовать только под строгим надзором властей. Будут запрещены отдельные музыкальные лады (ионийский и лидийский), ибо они изнеживают и свойственны застольным песням. (Нам кажется, что Платон переоценивал то дурное влияние, которое великие произведения греческой литературы оказывают на людей, но тот, кто искренне верит в существование объективного морального закона, не может не согласиться с принципом, на котором строилось отношение Платона к литературе, даже если он и не согласен с ним в вопросе практического применения этого принципа. Государственные деятели, верящие в существование души и абсолютного морального кодекса, должны, в меру своих сил, бороться с падением нравов среди граждан своей страны, если, конечно, эта борьба не принесет еще большего вреда. Разговоры об абсолютных правах искусства – это пустая болтовня, и Платон был совершенно прав, не позволяя сбить себя с толку демагогическими заявлениями подобного рода.) Помимо музыки, определенную роль в образовании молодых граждан государства должна играть и гимнастика. Забота о теле для тех, кто собирается стать стражем страны и воином–атлетом, должна носить аскетический характер; это должна быть простая, умеренная система, рассчитанная на воспитание не безразличных ко всему атлетов, которые проводят всю свою жизнь словно во сне и подхватывают самые серьезные болезни, стоит им только чуточку изменить привычный образ жизни, а «атлетов–бойцов, похожих на сторожевых псов, которые должны иметь обостренное зрение и слух»5.

(Давая государству советы о том, как следует воспитывать свою молодежь, Платон предвидел те явления, которые приобрели столь широкие масштабы в наши дни и которые, как мы уже успели убедиться, приводят как к положительным, так и к отрицательным результатам. Но в конце концов, такова судьба большинства практических советов в области политики. Их воплощение может принести государству и большую выгоду, то есть истинное благо, и огромный вред, если применять эти советы неправильно. Платон это хорошо понимал и придавал огромное значение тому, как следует отбирать людей, достойных управлять государством.)

3. Мы рассмотрели пока только два класса нашего государства: низший класс – ремесленников и высший – стражей. Встает вопрос: кто же будет управлять государством?

Правителями, по мнению Платона, должны стать тщательно отобранные представители класса стражей. Это должны быть самые лучшие представители своего класса, не слишком молодые, умные и могущественные; они должны заботиться о государстве, любить его и считать интересы государства своими – это поможет им защищать истинные интересы государства, не думая о своей личной выгоде. Таким образом, в правители государства будут выбираться люди, за которыми с детства внимательно наблюдали и заметили, что они всегда делали только то, что хорошо для их государства, и никогда не отклонялись от выбранной линии поведения. Они будут совершенными стражами, фактически только они и достойны носить звание стражей; другие, которые до этого носили это звание, станут называться помощниками, и в их обязанности будет входить проведение в жизнь решений правителей (о воспитании и обучении я расскажу чуть ниже).

Отсюда следует, что идеальное государство будет состоять из трех больших классов (исключая класс рабов, о которых мы поговорим позже) – ремесленники внизу, помощники или класс воинов над ними и стражи или страж – на вершине. Однако, хотя помощники и занимают более почетное положение, чем ремесленники, они не должны превращаться в диких зверей и охотиться за теми, кто стоит ниже их. Будучи гораздо сильнее своих сограждан, они должны быть их друзьями и союзниками, а для этого нужно обеспечить им правильное образование и образ жизни. Платон говорит, что у них не должно быть частной собственности, всем необходимым их будут снабжать сограждане. Они будут столоваться все вместе и жить сообща, как солдаты в лагере; им не дозволено будет пользоваться золотом и серебром, даже прикасаться к ним – в этом будет их спасение и спасение государства. Ибо если разрешить им иметь собственность, они очень скоро превратятся в тиранов.

4. Не следует забывать, что в начале диалога Платон поставил своей целью определить, что такое справедливость, но, обнаружив, что задача эта трудновыполнимая, собеседники решили, что они смогут яснее понять природу справедливости, если рассмотрят ее в масштабах государства. В этот момент дискуссии, когда было определено, какие классы существуют в нем, стало возможным выяснить, в чем заключается справедливость государства. Мудрость государства сосредоточена в немногочисленном классе правителей или стражей; храбрость – в классе помощников, умеренность заключается в повиновении подданных своему правительству, а справедливость – в том, что все занимаются своим собственным делом, не мешая другим. Отдельный человек справедлив тогда, когда все элементы его души действуют в согласии и низшие подчиняются высшим, также и государство – оно справедливо, когда все классы, а также отдельные люди, из которых они состоят, выполняют свои функции так, как должно. Политическая же несправедливость порождается беспокойным духом, заставляющим один класс вмешиваться в дела другого.

5. В пятой книге «Государства» Платон рассматривает знаменитый вопрос «общности» жен и детей. Женщин, по его мнению, следует учить так же, как и мужчин, – в идеальном государстве они не будут сидеть дома и растить детей, но будут обучаться музыке, гимнастике и военным дисциплинам наравне с мужчинами. Такой подход к женщинам оправдывается тем, что мужчины и женщины отличаются друг от друга только той ролью, которую они играют в процессе продолжения человеческого рода. Это правда, что женщина слабее мужчины, но оба пола одинаково одарены талантами, и если говорить о женской природе, то женщина способна заниматься всем тем, что дано мужчинам, в том числе и военным делом. Специально подготовленные женщины будут делить жизнь и официальные обязанности со стражами государства. Заботясь о здоровом потомстве, Платон считал, что браки граждан, особенно высших классов, должны находиться под контролем государства. Так, браки стражей или помощников будут контролировать государственные чиновники, заботясь не только о том, чтобы они наилучшим образом выполняли свои государственные обязанности, но и о том, чтобы получить наилучшее потомство, которое будет воспитываться в государственных детских садах. Однако следует отметить, что Платон вовсе не предлагал обобществить жен, иными словами, разрешить свободную любовь. За классом ремесленников сохраняется право иметь частную собственность и семью: владение собственностью и семейная жизнь отменяются только у двух высших классов. Более того, стражам и помощникам будет разрешено жениться только на тех женщинах, на которых укажут им соответствующие государственные чиновники, им будет разрешено вступать в сношения с женщинами и заводить детей только в пределах определенных возрастных рамок. Если же они будут вступать в связь с другими женщинами в неположенное время и у них родятся дети, то этих детей, судя по некоторым намекам, следует у них забирать. Дети высших классов, не годящиеся по своим данным для той жизни, которую ведут эти классы, но рожденные «законным» путем, будут передаваться на воспитание ремесленникам, чтобы они в будущем тоже стали ремесленниками.

(Предложения Платона по регулированию семейной жизни конечно же абсолютно неприемлемы для всех истинных христиан. Его намерения были самыми благородными, ибо он хотел во что бы то ни стало улучшить человеческую расу; но предложенные им меры по ее улучшению, несмотря на его благие намерения, настолько несовместимы с христианскими принципами ценности человеческой личности и святости брачных уз, что принимать их всерьез невозможно. Более того, из успехов, которых добились люди при выведении новых пород животных, вовсе не следует, что использовавшиеся для этого методы можно применять и на людях, ибо человек имеет разумную душу, созданную Всемогущим Господом, которая не подчиняется законам материального мира. И разве красивая душа обитает всегда в красивом теле, а хороший характер присущ только людям, обладающим сильным телом? Опять–таки, если бы даже подобные меры в отношении людей привели к успеху, – впрочем, что можно считать «успехом» в данном вопросе? – отсюда вовсе не следует, что правительство имеет право применять такие меры. Тем людям, которые сегодня следуют или захотят последовать по пути, предложенному Платоном, выступая, скажем, за принудительную стерилизацию всех «ущербных», следует помнить, что у них нет оправдания, которое имел Платон, – то, что он жил в эпоху, когда о христианских принципах и идеалах еще ничего не знали.)

6. Отвечая на возражение своих собеседников, что в реальной жизни ни один город не может быть организован по предложенному им плану, Сократ отвечает, что никто и не ожидает, что идеал должен быть реализован на практике полностью, до мельчайших деталей. Тем не менее он спрашивает, какое незначительное изменение в жизни государства позволит принять предложенную им конституцию – и отвечает сам себе: передача власти в руки правителя–философа (что на самом деле сделать отнюдь не просто). Демократический принцип управления государством, по мнению Платона, чистый абсурд – правитель должен обладать добродетелью, то есть знанием истины. А знанием истины обладает только философ. Платон поясняет свою мысль, приводя аналогию с кораблем, капитаном и командой. Нам предлагают представить себе корабль, на котором есть капитан, который выше всех и сильнее всех на корабле, но который слегка глуховат и близорук, а его знание навигации оставляет желать лучшего. Команда поднимает бунт, захватывает корабль и, пьянствуя и празднуя, продолжает свое путешествие с таким успехом, какого только и можно ожидать от подобной команды. Они не имеют никакого представления о лоцманском деле и о том, каким должен быть настоящий лоцман. Итак, Платон был против демократии афинского типа, потому что ее политические деятели совсем не знали, как надо управлять государством, а также потому, что, когда людей охватывает недовольство, они прогоняют негодных политиков и начинают сами управлять городом, как будто для этого не требуется никаких специальных знаний. Платон предлагает заменить такое плохо организованное, надеющееся на «авось» управление властью царя–философа, то есть человека, который знает правильный курс корабля и сможет провести его сквозь штормы и преодолеть все препятствия, которые встретятся ему на пути. Философ будет самым лучшим плодом образования, организованного государством; он, и только он один сможет составить проект идеального государства и наполнить его конкретным содержанием, поскольку только он постиг мир Форм и может использовать их в качестве образца для своего государства^6.

Те, кого выберут в качестве кандидатов на роль правителя, получат не только музыкальное и гимнастическое образование, но и познакомятся с математикой и астрономией. Впрочем, они будут изучать математику не только для того, чтобы уметь производить расчеты, которые умеют делать все остальные, но главным образом для того, чтобы познавать умопостигаемые объекты – не «ради купли–продажи, о чем заботятся купцы и торговцы, но для военных целей и чтобы облегчить самой душе ее обращение от становления к истинному бытию»7, чтобы научиться постигать истину и приобрести философский склад ума. Но все это будет только прелюдией к диалектике. Когда же кто–нибудь делает попытку рассуждать, «он, минуя ощущения, посредством одного лишь разума устремляется к сущности любого предмета и не отступает, пока при помощи самого мышления не постигнет сущности блага. Так он оказывается на самой вершине умопостигаемого»8. Таким образом его душа поднимется ввысь, в мир идей. Выбранные правители государства, или, скорее, те, кого изберут в качестве кандидатов в стражи, здоровые как быки и наделенные добродетелью, пройдут постепенно весь курс обучения, и те, которые достигнут при этом успехов, в тридцатипятилетнем возрасте будут специально отобраны для изучения диалектики. Проучившись еще пять лет, они «будут вынуждены вновь спуститься в ту пещеру (см. аллегорию пещеры в главе 19), их надо будет заставить занять государственные должности – как военные, так и другие, подобающие молодым людям, пусть они никому не уступят и в опытности. Вдобавок надо на всем этом их проверить, устоят ли они перед разнообразными влияниями или же кое в чем поддадутся»9. После пятнадцати лет такой проверки зарекомендовавшие себя с самой лучшей стороны (к тому времени им будет уже пятьдесят лет) будут приведены к окончательной цели – их заставят «устремить ввысь свой духовный взор и взглянуть на то самое, что всему дает свет, а увидев благо само по себе, взять его за образец и упорядочить и государство и частных лиц, а также самих себя – каждого в свой черед – на весь остаток своей жизни. Большую часть времени они станут проводить в философствовании, а когда наступит черед, будут трудиться над гражданским устройством, занимать государственные должности – не потому, что это нечто прекрасное, а потому, что так необходимо ради государства. Таким образом, они постоянно будут воспитывать людей, подобных им самим, и ставить их стражами государства взамен себя, а сами отойдут на Острова Блаженных, чтобы там обитать. Государство на общественный счет соорудит им памятники и будет приносить жертвы, как божествам, если это подтвердит пифия, а если нет, то как счастливым и божественным людям»10.

7. В восьмой и девятой книгах «Государства» Платон развивает философию истории. Наилучшее государство – это аристократическое государство; но если два высших класса объединяются, чтобы захватить собственность других граждан, и превращают их фактически в рабов, аристократия превращается в тимократию, которая представляет собой преобладание яростного элемента. После этого начинает расти любовь к богатству, и тимократия превращается в олигархию, в которой политическая власть основывается на имущественном цензе. В олигархическом государстве создается класс бедняков, которые в конце концов восстают и устанавливают демократию. Но непомерная любовь к свободе, характерная для демократии, порождает тиранию как реакцию на демократический строй. Сначала ставленник простого народа под особым предлогом заводит себе телохранителей, а затем он отбрасывает этот предлог, совершает переворот и превращается в тирана. И подобно тому как философ, подчиняющийся голосу разума, – самый счастливый человек из людей, а аристократическое государство – самое лучшее и счастливейшее из государств, так и деспот, раб своих амбиций и страстей, является самым худшим и несчастнейшим из людей, а государство, управляемое тираном, – наихудшее и самое несчастное из всех государств.

«Государственный муж» («Политик»)

1. В конце диалога «Политик» Платон говорит, что политическое искусство, искусство царей и правителей, нельзя отождествлять с искусством полководца или судьи, ибо эти искусства – подсобные. Полководец является помощником правителя, а судья выносит решения в соответствии с законами, принятыми законодателями. Поэтому царское искусство должно превосходить все эти искусства и науки и может быть определено как «искусство, которое правит всеми прочими и печется как о законах, так и вообще о всех делах государства, правильно сплетая все воедино»11. Платон объясняет, чем монарх отличается от тирана – правление тирана основано на выполнении его прихотей, в то время как правление истинного царя и государственного мужа – это добровольное руководство добровольно подчиняющимися двуногими.

2. «Никогда многие, кем бы они ни были, не смогут, овладев подобным знанием, разумно управлять государством, единственно правильное государственное устройство следует искать в малом – среди немногих или у одного»12, а в идеале правитель (или правители) должен законодательствовать в соответствии с каждым конкретным случаем. Платон настаивает на том, что законы должны изменяться или подгоняться под требования жизни и никакие суеверия и традиции не должны препятствовать приведению закона в соответствие с изменившимися условиями и новыми потребностями. Было бы столь же абсурдно цепляться за устаревшие законы, не соответствующие новым обстоятельствам, как со стороны врача требовать, чтобы пациент придерживался старой диеты, несмотря на то что изменившееся состояние его здоровья требует новой. Но поскольку для этого требуется божественное, а не человеческое знание, мы должны довольствоваться тем, что имеется у нас под рукой, – законами. Правитель должен руководить государством в соответствии с писаным законом. Закон должен стать абсолютным владыкой, а общественный деятель, нарушивший его, подлежит смертной казни.

3. Управлять страной может один человек, несколько или множество людей. Лучше всего управляет один человек, поэтому самый лучший государственный строй – это монархия (не говоря уже об идеальной форме правления, когда монарх устанавливает свой закон для каждого конкретного случая); правление нескольких людей – это управление второго сорта, а самое худшее – это когда правит множество. Если же говорить о правлении, не подчиняющемся законам, то самое худшее – это правление одного, то есть тирания (поскольку приносит больше всего вреда), чуть получше – правление нескольких и самое лучшее – это правление многих. Таким образом, согласно Платону, демократия – это наихудшее из всех видов управления, основанных на законности, и наилучшее из видов, основанных на беззаконии, поскольку «оно во всех отношениях слабо и в сравнении с остальными не способно ни на большое добро, ни на большое зло: ведь власть при нем поделена между многими, каждый из которых имеет ее ничтожную толику»13.

4. То, что Платон думал о демагогах–диктаторах, ясно из его замечаний о тиранах, а также из его высказываний о политиках, лишенных знания, которых следовало бы называть фанатиками. Он называет их защитниками «величайших химер, да и сами они всего лишь химеры, завзятые подражатели и шарлатаны и потому – величайшие софисты из софистов.

«Законы»

1.  Платон  написал  «Законы»  под  влиянием  личного опыта. Так, он говорит, что, вероятно, самым подходящим условием для внедрения в жизнь желанной конституции было бы сотрудничество просвещенного государственного мужа с просвещенным и рассудительным тираном или монархом, поскольку только деспот сумеет провести намеченные реформы в жизнь. Опыт Платона (неудачный) в Сиракузах показал ему, что в городе, управляемом одним человеком, можно скорее провести конституционные реформы, чем в демократическом государстве вроде Афин. Опять–таки, на мировоззрение Платона сильно повлияла афинская история. Когда–то Афины были центром торговой и морской империи, а потом, во время Пелопоннесской войны,  лишились  своего  могущества.  В  четвертой  книге «Законов» он утверждает, что город должен располагаться не ближе восьмидесяти стадий от моря – хотя и это слишком близко, – иными словами, государство должно быть аграрным, а не торговым, то есть производить свои собственные продукты, а не ввозить их. Традиционное предубеждение греков против торговли и коммерции слышится в следующих словах Платона: «Близость моря хотя и дарует каждый день усладу, но на самом деле есть горчайшее соседство. Море наполняет страну стремлением нажиться с помощью крупной и мелкой торговли, вселяет в души лицемерные и лживые привычки, и граждане становятся недоверчивыми и враждебными как по отношению друг к другу, так и к остальным людям»14.

2. Государство должно быть истинной политией, то есть защитником интересов всех своих подданных. Ни демократия, ни олигархия, ни тирания не являются таковыми, ибо это классовые государства, законы которых защищают интересы отдельного класса, а не благо целого государства. Государства, имеющие такие законы, – это на самом  деле  не государственная, а партийная политика,  не имеющая никакого понятия о справедливости^15.

Управлять государством должны люди, по воспитанию и складу своего характера пригодные для этого, а вовсе не люди высокого происхождения или богатые; при этом правители должны подчиняться закону. «Там же, где закон – владыка над правителями, а они – его рабы, я усматриваю спасение государства и все блага, какие только могут даровать государствам боги». Так Платон еще раз подтверждает мысль, высказанную им в «Политике».

Таким образом, государство существует не для блага одного какого–то класса, а для того, чтобы обеспечить всем своим гражданам достойную жизнь. В «Законах» Платон снова выражает свою убежденность в той огромной роли, которую играет в жизни человека душа, и в необходимости ухода за ней. «Из всех достояний человека, вслед за богами, душа – самое божественное, ибо она ему всего ближе» и «все то золото, что есть на земле и под землею, не стоит добродетели»16.

3. Платон считал, что государство должно быть небольшим – он установил идеальное число жителей – 5040 человек, это число «имеет целых 59 делителей. Это очень удобно и на войне, и в мирное время для всякого рода сделок, союзов, налогов и распределений»17. Но, говоря в одном месте о 5040 гражданах, в другом Платон говорит о 5040 хозяйствах, а это означает, что в его городе должно жить 5040 семей, а не отдельных граждан. Сколько бы их ни было, все жители будут иметь дом и землю. И хотя идеальным устройством города для Платона является коммунистическое, в «Законах» он придерживается более практичных взглядов. В то же самое время он описывает условия, которые должны препятствовать превращению страны в богатое торговое государство. К примеру, жители должны иметь деньги, которые имеют хождение только в пределах их государства и не принимаются больше нигде.

4. Платон подробно рассказывает о назначении и функциях различных государственных чиновников – я удовлетворюсь одним или двумя примерами. В городе будет 37 стражей закона, которые будут избираться на эту должность только после достижения пятидесяти лет и исполнять свои обязанности, самое позднее, до семидесяти лет. «В выборах государственных должностных лиц обязаны участвовать все, кто носит оружие – всадники или пехотинцы, – и кто принимал участие в войне, состоя в отрядах соответственно своему выбору»18. В городе будет также совет из 360 членов, избираемый по принципу – 90 человек от каждого класса, владеющего собственностью. Выборы будут организованы таким образом, чтобы не допустить избрания в совет фанатиков, придерживающихся крайних взглядов. В городе будет ряд попечителей, в частности попечители музыкального и гимнастического образования (по два попечителя на каждый вид образования – один занимается организацией образования, а другой проверяет его содержание). Но самым важным будет попечитель просвещения, который будет заботиться о молодежи обоего пола и которому должно быть не менее пятидесяти лет. Это должен быть человек, «имеющий законнорожденных детей, лучше всего и сыновей и дочерей, или, по крайней мере, хоть кого–то из них. Как избиратель, так и избираемый должны понимать, что эта должность гораздо значительнее самых высоких должностей в государстве. ...Законодатель не должен допускать, чтобы воспитание детей было чем–то второстепенным и шло как попало»19.

5. Будет существовать женский комитет, чтобы наблюдать за семейными парами в течение первых десяти лет их брачной жизни. Если за этот период у супругов не будет детей, то их разведут. Мужчины должны вступать в брак в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет, женщины – от шестнадцати до двадцати. Нарушения супружеской верности будут наказываться. Мужчины должны отслужить в армии в возрасте от двадцати до шестидесяти лет; женщины – после рождения детей и до наступления пятидесятилетнего возраста. Мужчины могут занимать государственные посты не ранее тридцати лет, а женщины – сорока. Предложения Платона, касающиеся надзора за брачными отношениями, вряд ли приемлемы для современного человека; однако Платон, вне всякого сомнения, считал, что они логически вытекают из его убежденности в том, что «жених и невеста должны помнить, что их главная задача – произвести наилучшее и наипрекраснейшее потомство для своего государства»20.

6. В книге седьмой Платон говорит о содержании образования и его методах. Оно должно начинаться с самого нежного возраста – младенцев следует часто качать, ибо это возбуждает в душе различные эмоции, умиротворяет и успокаивает душу. С трех до шести лет мальчики и девочки будут играть вместе в храмах под надзором женщин; в шесть лет они начнут образование. Девочки будут учиться отдельно от мальчиков, однако Платон не отказывается от своей идеи о том, что девочки должны получать примерно одинаковое образование с мальчиками. Их будут обучать гимнастике и музыке, однако за обучением музыке следует внимательно следить. Будет составлена государственная антология стихов, которые должны изучать дети. Нужно построить школы и пригласить учителей (иноземцев), дети будут ходить в школу ежедневно, где их, кроме гимнастики и музыки, будут учить еще и элементарной математике, астрономии и другим наукам.

7. Платон устанавливает и религиозные праздники государства.  Каждый  день  будет  отмечаться  какой–либо праздник, чтобы «по крайней мере один государственный чиновник приносил в этот день жертвы кому–то из богов или полубогов во имя города, его жителей и их собственности»21. Он рассуждает также о сельском хозяйстве и системе наказаний. В отношении последних Платон настаивает, чтобы при определении тяжести наказания учитывалось психологическое состояние узника. Его выражения βλάβη (ущерб, убыток) и άδικία (несправедливость, обида) примерно соответствуют современным понятиям гражданского дела и уголовного преступления.

8. В десятой книге Платон высказывает свои знаменитые предложения о том, как надо наказывать атеизм и ересь. Утверждать, что Вселенная есть продукт движения телесных элементов, лишенных разума, – значит исповедовать атеизм. Платон опровергал это утверждение, заявляя, что должен был существовать источник движения, которым он считал душу или разум. (Платон утверждал, что во Вселенной должна быть не одна душа, поскольку в ней, наряду с порядком, существует беспорядок и нерегулярность, поэтому душ может быть больше двух.)

Ересью Платон считал утверждение, что боги совершенно безразличны к людям. Против этого он выдвигал следующие аргументы:

a) боги обладают такой огромной властью, что не могут не заботиться о самых маленьких вещах;

b) боги не могут быть столь ленивы или привередливы, чтобы не обращать внимания на детали. Даже ремесленник и тот внимателен к деталям;

c) провидение вовсе не намерено «вмешиваться» в действие закона. Божественная справедливость в любом случае проявится в последующих жизнях.

Еще более вредной ересью является мнение о том, что боги продажны и за взятку могут совершить несправедливость. Платон говорит, что нельзя уподоблять богов лоцманам, которые, напившись, забывают о своих обязанностях и разбивают корабль и находящихся на нем людей; или возницам, которые за взятку уступят победу другим; или пастухам, которые позволят утащить из стада несколько овец, польстившись на обещание получить свою долю. Предположить что–нибудь подобное – значит быть повинным в безбожии.

Платон предлагает наказания, которые следует применять к уличенным в атеизме и ереси. Морально опустившиеся еретики будут наказываться пятилетним заключением в исправительном доме, где их будут посещать члены Ночного собрания, чтобы разубедить их. (Обвиненные в двух ересях получат больший срок заключения.) Вторичное обвинение в ереси наказывается смертной казнью. Но еретики, использующие суеверия других ради собственной выгоды, или основатели безнравственных культов будут подвергаться пожизненному заключению в наиболее отдаленных районах страны; их тела останутся непогребенными, а их семьи будут находиться под опекой государства. В целях безопасности будет принят закон, запрещающий создавать частные храмы или культы. Платон подчеркивает, что, прежде чем наказать кого–либо за безбожие, стражи закона должны определить, «было ли деяние совершено по убеждению или просто из детского легкомыслия».

9. Среди вопросов, рассмотренных Платоном в книгах одиннадцатой и двенадцатой, особенно интересны следующие:

a) «В стране с приличным государственным устройством» не будет условий для того, чтобы свободный человек или раб, покорный воле хозяев, превратились в нищих. Поэтому следует принять закон против нищих, а бедняков, живущих подаянием, следует изгонять, «чтобы страна совершенно очистилась от подобных лиц»22.

b) Сутяжничество, или практика участия в тяжбах ради обогащения, принуждающая совершать несправедливость, будет наказываться смертью.

c) Присвоение средств и собственности общественных фондов будет также наказываться смертью, если растратчик является гражданином города, ибо, если человек, которого государство учило за свой счет, ведет себя подобным образом, значит, он неисправим. Если же растратчик – чужеземец или раб, то наказание ему установит суд, имея в виду, что его, вероятно, еще можно исправить.

d) Будет назначен совет ревизоров для проверки расходов государственных чиновников в конце срока их службы.

e) Ночное собрание (которое должно собираться рано утром, до начала основной работы) будет состоять из десяти самых зрелых стражей закона, нынешнего министра и бывших министров просвещения и десяти горожан в возрасте от тридцати до сорока лет, которых приведут с собой стражи закона. Собрание будет состоять из людей, обученных видеть Единое во Множественном и знающих, что добродетель едина (словом, это будут люди, прошедшие курс диалектики), а также обучившихся математике и астрономии, то есть людей, твердо убежденных в том, что миром правит божественный разум. Поэтому собрание, состоящее из людей, знающих Бога и идеальный образец блага, будет способно наблюдать за соблюдением конституции и будет «спасением нашего правительства и наших законов»23.

f) Для того чтобы избежать беспорядков, беспокойства и нововведений, никто не сможет ездить за границу без разрешения собрания, а это разрешение будет даваться только людям старше сорока лет (за исключением, конечно, военных походов). Вернувшись из–за границы, путешественники должны говорить молодежи, что институты других государств хуже их собственных. Впрочем, государство будет посылать за рубеж «наблюдателей», чтобы увидеть, что есть замечательного там и что могло бы принести пользу дома. Это будут люди не моложе пятидесяти лет, но не старше шестидесяти, и по возвращении они обязаны будут отчитываться перед Ночным собранием. Государство будет контролировать не только поездки своих граждан в другие страны, но и визиты иностранцев. Тем, которые приехали по чисто коммерческим соображениям, не будет позволено общаться с гражданами государства, зато те, которые приехали с намерениями, одобренными правительством, будут приняты как почетные гости страны.

10. Рабство. Из чтения «Законов» становится ясно, что Платон одобрял рабство и считал раба собственностью своего хозяина, которую можно отчуждать. Более того, если в Афинах тех лет дети от брака рабыни со свободным мужчиной считались свободными людьми, то Платон настаивал, чтобы дети всегда принадлежали хозяину рабыни, не важно, была ли она замужем за свободным или освобожденным человеком. По целому ряду других аспектов Платон придерживался более суровых взглядов, чем было принято в Афинах; он отказывался обеспечить рабам ту защиту, которую давали им афинские законы. Это верно, что он защищал раба как общественное достояние (к примеру, Платон утверждал, что тот, кто убьет раба, чтобы тот не донес властям о нарушении закона, должен подвергнуться такому же наказанию, как если бы он убил гражданина Афин); кроме того, Платон разрешал рабам давать показания по делу об убийстве, не подвергаясь пыткам; однако он нигде не высказывает одобрения публичного наказания человека, обвиненного в оскорблении своего раба, которое допускалось аттическим законом. Уже в «Государстве» Платон выражал свое недовольство чересчур большой свободой, которой пользовались в Афинах рабы, но он конечно же вовсе не был сторонником грубого обращения с ними. Так, в «Законах», хотя он и заявляет, что «рабов должно наказывать по справедливости и не изнеживать их, как свободных людей, увещаниями» и что «почти каждое обращение к рабу должно быть приказанием. Никоим образом и никогда не следует шутить с рабами – ни с мужчинами, ни с женщинами»; он утверждает, что «мы должны воспитывать рабов надлежащим образом, не только ради них самих, но и ради собственной чести. Это воспитание заключается в том, чтобы не позволять себе никакой резкости в отношении к рабам и по возможности причинять им еще меньше обид, нежели тем, кто нам равен. Ведь именно в отношениях с теми людьми, которых легко обидеть, и обнаруживается вполне, кто по природе, а не ради видимости чтит справедливость и подлинно ненавидит несправедливость»24.

Одним словом, мы должны сделать вывод, что Платон считал институт рабства естественным; что же касается отношения к рабам, то он, с одной стороны, не одобрял попустительства афинян, а с другой – жестокости спартанцев.

11. Война. В первой книге «Законов» Клиний Критский  замечает,  что  критский  законодатель  установил  все законы Крита ради войны. Все города находятся в состоянии непрерывной войны друг с другом – «от природы существует вечная, непримиримая война между всеми государствами»25. Мегилл, спартанец, согласен с ним. Афинский чужеземец, однако, указывает:

а) что касается войны с внешним врагом, или международной войны, то законодатель, пекущийся о благе народа, сделает все, чтобы предотвратить ее, а если это не удастся, то попытается сделать так, чтобы распря сменилась прочной дружбой, и

b) в отношении подобной войны истинный государственный муж будет думать о благе государства. А благо это заключается в счастье государства, которого можно достичь только в условиях мира и при наличии доброй воли. Ни один достойный законодатель поэтому никогда не заключит мира ради войны, а если он и начнет войну, то только ради мира. Так, Платон вовсе не придерживался мнения, что главной целью политики является война, и он вряд ли бы разделял воинственные взгляды современных милитаристов. Он подчеркивал, что многие войны были и будут самоубийственными для победителей, зато образование никогда таковым не будет.

12. Размышляя о человеческой жизни, о человеческом благе и хорошей жизни, Платон не мог не задумываться о социальных отношениях между людьми. Человек рождается для жизни в обществе, не только в кругу своей семьи, но и в более широком кругу людей, и именно в обществе он должен достичь своих целей. Человека нельзя рассматривать как обособленное существо, живущее само по себе. Любой мыслитель, исследующий положение и судьбу человека с гуманистической точки зрения, должен выработать для себя определенную теорию социальных отношений, однако может случиться и так, что он не создаст теории государства, если, конечно, не будет иметь передового политического сознания. Если человек чувствует себя пассивным членом великой автократической державы – к примеру, Персидской империи, – в которой он не может играть никакой роли, кроме разве налогоплательщика или солдата, у него вряд ли сформируется политическое сознание – один аристократ или другой, эта империя или другая, Персия или Вавилон – для него не будет никакой разницы; но, когда человек является членом политического сообщества, в котором он призван нести свою долю ответственности, в котором он имеет не только обязанности, но и права и может заниматься различными видами деятельности, в таком человеке просыпается политическое сознание. Политически незрелому человеку государство представляется чем–то враждебным, подавляющим его, и он считает, что может спастись только через свою индивидуальную деятельность или через сотрудничество с другими общностями, не имеющими ничего общего с правящей бюрократией, – у него нет стимула создавать теорию государства. Политически же зрелому человеку государство кажется организмом, частью которого он является, чем–то вроде продолжения самого себя, и потому у него появляется стимул – если он, конечно, склонен к размышлениям – создать теорию государства.

Греки обладали весьма продвинутым политическим сознанием – достойная жизнь для них неотделима от полиса. Поэтому вполне естественно, что Платон, размышлявший о том, что такое достойная жизнь вообще, то есть достойная жизнь человека, как такового, задумался также и о государстве, как таковом, то есть об идеальном полисе. Он был философом и размышлял не столько об идеальных Афинах или идеальной Спарте, сколько об идеальном городе, форме, для которой конкретные государства – всего лишь приближения. Из этого, однако, вовсе не следует, что на Платонову концепцию полиса не оказали никакого влияния современные греческие города–государства; но Платон открыл принципы, лежащие в основе политической жизни, и потому может быть с полным правом назван создателем первой философской теории государства. Я говорю «философской», поскольку теория насущных реформ не является всеобщей и универсальной, в то время как Платоново истолкование государства основывается на природе государства, как такового, и потому является универсальным, без чего немыслима никакая философская теория. Платон разработал программу реформ греческих городов–государств, необходимость которых была очевидна; в этой программе было дано обобщенное описание греческого полиса; а поскольку Платон считал это описание универсальным, отражающим самую суть политической жизни, то мы можем сказать, что он составил наброски философской теории государства.

Политическая теория Платона и Аристотеля стала основой всех последующих плодотворных попыток объяснить природу и характерные особенности государства. Многие черты Платонова идеального государства неосуществимы на практике, а даже если бы они и были осуществимы, то вряд ли кто захотел бы жить в такой стране; однако огромная заслуга Платона заключается в том, что он верил, что государство способно обеспечить своим гражданам достойную жизнь, помогая им достичь своих целей и обеспечить их благосостояние. В этом греческий взгляд на государство, который разделял и святой Фома, превосходит тот взгляд, который мы привыкли называть либеральной идеей, заключающейся в том, что главной целью государства является защита частной собственности, что порождает негативное отношение государства к своим подданным. На практике, конечно, даже сторонники этого взгляда вынуждены отказываться от проведения основанной на нем политики, однако их теория сохраняется, сухая и бесплодная по сравнению с греческой.

Однако следует отметить, что греки не придавали особого значения развитию отдельной личности, что заметил даже Гегель: «Платон в своем «Государстве» позволяет правителям решать, кого к какому классу относить и кому какие задания давать. Во всех этих отношениях отсутствует принцип личной свободы». И снова – у Платона «принцип личной свободы не получил должного развития»26. Этот принцип был развит теоретиками нового времени, придерживавшимися взгляда на государство как на социальный контракт. Для них люди – это атомы, существующие по отдельности и стремящиеся не к объединению, а скорее к конфликтам, они испытывают взаимную вражду, и государство – простое приспособление, позволяющее им, насколько это возможно, сохранить это состояние и в то же время делающее все, чтобы сохранить мир и обеспечить безопасность частной собственности. Этот взгляд конечно же содержит долю истины и имеет определенное значение, поэтому индивидуализм таких мыслителей, как Джон Локк, нужно соединить с теорией великих греческих философов, рассматривавших государство как корпорацию. Более того, государство, сочетающее в себе оба этих аспекта человеческой жизни, должно также признать роль и права Церкви. Однако, настаивая на соблюдении ее прав и признавая то большое значение, которое имеет в жизни человека вера в Бога, мы не должны преуменьшать или искажать роль государства в его жизни, ибо оно должно быть «совершенным обществом», цель которого – обеспечить благосостояние своих граждан.

Глава 23

Физика Платона

1. Физические теории Платона изложены в «Тимее», его единственном «научном» диалоге. Он был написан, вероятно, в ту пору, когда Платону было около семидесяти лет, и задумывался как первый диалог трилогии «Тимей», «Критий» и «Гермократ». В «Тимее» описывается сотворение мира и появление людей и животных; в «Критии» – как древние афиняне разбили захватчиков, пришедших с берегов мифической Атлантиды, а после сами погибли во время землетрясения и наводнения. В «Гермократе» Платон собирался описать возрождение греческой культуры и завершить диалог предложениями по проведению реформы государственного устройства Афин. Таким образом, в «Критии» описывалось утопическое государство, или республика Сократа, как уже существовавшее в прошлом, а практические реформы, которые следовало бы провести в будущем, Платон намеревался описать в «Гермократе». Диалог «Тимей» был написан, «Критий» обрывается посередине, он так и остался незаконченным, а «Гермократ» не был написан вообще. Историки не без основания полагают, что Платон, понимая, что ему недолго осталось жить, оставил мысль о завершении своего обширного исторического романа и изложил в третьей книге «Законов» большую часть того, что он собирался описать в «Гермократе».

Таким образом, «Тимей» представляет собой нечто вроде предисловия к двум морально–политическим диалогам, поэтому неправильно было бы думать, что Платон на склоне лет неожиданно заинтересовался естественными науками. Вполне возможно, что на него повлиял растущий интерес Академии к эмпирическим наукам, кроме того, он, без сомнения, чувствовал необходимость сказать что–нибудь о материальном мире, главным образом потому, что надо было объяснить его связь с миром Форм, однако нет никаких причин полагать, что к старости взгляды Платона претерпели коренное изменение, что его стали теперь интересовать не этические, политические и метафизические вопросы, а проблемы естественных наук. Напротив, в « Тимее» он с жаром утверждает, что описание материального мира может быть только «правдоподобным» и мы не можем требовать от него точности или даже согласованности^1. Эти высказывания ясно показывают, что в глазах Платона физика никогда не была точной наукой, наукой в истинном смысле. Тем не менее сам своеобразный характер теории Идей требует, чтобы было дано описание материальной Вселенной. Пифагорейцы утверждали, что вещи – это числа. Платон же был убежден, что они лишь причастны числам (в этом проявился его дуализм), поэтому было бы вполне справедливо ожидать, чтобы он объяснил, в чем с физической точки зрения заключается эта причастность.

Вне всякого сомнения, у Платона была и другая причина для написания «Тимея», а именно: представить организованный Космос как работу Разума и показать, что человек причастен к обоим мирам – интеллигибельному (умопостигаемому) и чувственному. Он был убежден, что «ум приводит все вещи в порядок» и протестует, «когда простодушный человек (Демокрит – ?) заявляет, что [во Вселенной] царит беспорядок»2; наоборот, душа – «самая древняя и самая божественная вещь», и не кто иной, как «ум, навел порядок во Вселенной»3. Таким образом, в «Тимее» Платон показывает, как Ум устанавливает порядок во Вселенной, и говорит о божественном происхождении души человека. (И так же как вся Вселенная имеет двойственный характер, включая в себя, с одной стороны, интеллигибельное и вечное, а с другой – чувственное и преходящее, так и человек, микрокосм, наделен вечной душой, принадлежащей сфере Реальности, и телом, которое подвержено смерти и тлену.) Изображение мира как создания Ума, который формирует материальный мир согласно идеальным образцам, предваряет собой подробное описание реформ государства, которое должно строиться на рациональной основе и должно быть организовано по идеальному образцу, а не под влиянием «иррациональных» и случайных факторов.

2. Если сам Платон называл свои физические теории лишь «правдоподобным описанием», тогда, может быть, нам следует относиться к ним как к мифам? Но, во–первых, теории Тимея, не важно, считаем ли мы их мифами или нет, – это теории самого Платона. Автор согласен с профессором Корнфордом, отрицавшим мнение профессора А.Э. Тейлора о том, что «Тимей» – это «подделка» со стороны Платона, в которой тот воскрешал пифагорейские идеи V века, а также сделал «преднамеренную попытку соединить пифагорейскую религию и математику с биологической теорией Эмпедокла», чтобы не нести ответственности за подробности теорий, изложенных персонажами своего диалога. Но помимо того, что изготовление подобной подделки было бы совершенно немыслимо со стороны престарелого философа, возникает вопрос: почему же ни Аристотель, ни Теофраст, ни другие авторы древности, как указывает Корнфорд, не оставили нам ни единого намека на то, что Платон писал о том, во что сам не верил? Если это так, то они не могли этого не знать; и можем ли мы  предположить,  что,  зная  такую  интересную  подробность, они все сумели бы промолчать о ней? Трудно поверить, чтобы истинный характер «Тимея» открылся только в XX веке. Платон конечно же многое заимствовал у других философов (особенно у пифагорейцев), но теории Тимея – это теории самого Платона, независимо от того, заимствованы ли идеи, изложенные в них, или нет.

Во вторую очередь, хотя Платон и вложил в уста Тимея свои собственные теории, они представляют собой, как мы уже знаем, всего лишь «правдоподобное описание» и не должны рассматриваться как точное научное знание – по той простой причине, что, по мнению Платона, составить точное научное описание материального мира невозможно. Он не только советовал нам не забывать, что мы «всего лишь люди» и потому должны удовлетвориться «правдоподобной историей и не требовать ничего большего»4, – быть может, он хотел сказать этим, что истинное естествознание невозможно по причине бренности человеческой жизни; более того, Платон утверждал, что невозможность создания настоящей науки о природе объясняется самим «характером ее предмета». Описание того, что само по себе представляет лишь подобие чему–то, «будет только правдоподобным»: «Становление так же похоже на Бытие, как вера на истину»5. Поэтому теории, высказываемые в «Тимее», являются «правдоподобными» или вероятными, но это вовсе не означает, что их можно назвать мифами, которые Платон специально придумал для того, чтобы завуалировать некую более точную теорию, которую он, по какой–то неизвестной нам причине, не захотел излагать открыто.

Вполне возможно, что в «Тимее» и встречаются отрывки, имеющие символическое значение, но каждый из них надо рассматривать отдельно, а объявлять всю Платонову физику мифом мы не имеем никакого права. Одно дело – сказать: «Я не думаю, что возможно составить точное описание материального мира, но предложенное мною описание столь же правдоподобно или более правдоподобно, чем любое другое», и совсем другое – «Я составил образное символическое описание мира, изложенное мною в форме мифа, поскольку научное описание я предпочитаю держать при себе». Конечно, если нам хочется считать «правдоподобное» описание мифом, тогда диалог «Тимей», вне всякого сомнения, миф, но его нельзя рассматривать в качестве мифа (по крайней мере, целиком), если под этим словом мы понимаем образную и символическую форму изложения истины, которую автор прекрасно знал, но захотел оставить при себе. Намерения же Платона были совсем иные, и он прямо говорит об этом.

3. Платон поставил перед собой задачу рассказать о происхождении мира. Чувственный мир имел свое начало, а «то, что появляется, должно обязательно появиться под действием какой–то причины»6. Причиной этой является божественный Мастер, или Демиург. Он «взялся» за все, что беспорядочно и несогласованно двигалось, и установил в нем порядок, создав чувственный мир по вечному Идеальному образцу и превратив его в «живое существо с душой и разумом» по образу идеального Живого Существа, то есть Формы, содержащей в себе формы «божественной расы богов, крылатых существ, летающих по воздуху, всех, кто живет в воде, и всех, кто ходит по твердой земле»7. А поскольку есть только одно идеальное Живое Существо, Демиург создал всего лишь один мир.

4. Что же заставило Демиурга создать этот мир? Демиург благ, и он «пожелал, чтобы все вещи стали как можно более подобны ему самому, решив, что порядок лучше беспорядка, и создав все наилучшим образом». Материал, находившийся в его распоряжении, был весьма неподатлив, но он приложил все усилия, чтобы «создать творение прекраснейшее и по природе своей наилучшее».

5. Как нам относиться к фигуре Демиурга? Он должен представлять собой божественный Разум, управляющий миром, но он не Богтворец. В «Тимее» ясно сказано, что Демиург «взялся» за весь материал, существовавший до этого, и сделал из него лучшее из того, что мог сделать. Платон нигде не говорит, что он создал мир из ничего. «Возникновение космоса, – утверждает философ, – произошло в результате сочетания необходимости и Разума»8, причем Необходимость он называет Случайной Причиной. Слово « Необходимость» означает для нас проявление установленного закона, но Платон вкладывал в это слово несколько иной смысл. Если мы вспомним взгляды на Вселенную Демокрита или Эпикура, согласно которым мир был создан из атомов без помощи Разума, то мы получим пример того, что подразумевал под Необходимостью Платон. По его мнению, это была бесцельность, ибо она не была создана Разумом. Если мы также вспомним, что в атомистской теории происхождение мира объясняется «случайным» столкновением атомов, то мы лучше поймем, почему у Платона необходимость ассоциировалась со Случайностью и почему он назвал ее Случайной Причиной. Для нас это совершенно противоположные понятия, но для Платона они были родственными, поскольку ни Разум, ни Сознательная Цель не принимают в них никакого участия. Вот почему в «Законах» Платон упоминал тех, кто заявлял, что Мир был создан «не волей Разума или любого другого Бога и не искусством, а природой и Случайностью или Необходимостью». Аристотель считал, что люди, придерживающиеся подобных взглядов, приписывают создание Мира Самопроизвольности – подобно тому как движение одного атома порождает движение другого, так и Вселенная была порождена Необходимостью. Таким образом, все три понятия, «самопроизвольно», «случайно» и «по необходимости» – связаны между собой. Элементы, из которых состоит мир, предоставленные самим себе, движутся самопроизвольно, случайно или по необходимости, в зависимости от того, какой точки зрения придерживаться: главное, что они не содействуют никакой цели до тех пор, пока к делу не подключается Разум. Платон мог поэтому говорить о том, что Разум «убедил» Необходимость, то есть заставил «слепые» элементы служить его намерениям и Сознательной Цели, несмотря на то что материал был весьма неподатлив и не мог быть полностью подчинен контролю Разума.

Таким образом, Демиург – это не Бог Творец. Более того, Платон, вероятно, никогда не верил в то, что «хаос» когда–нибудь существовал, в том смысле, что в истории Вселенной был период, когда она представляла собой полный хаос. В любом случае подобных взглядов придерживались преподаватели Академии, за исключением некоторых (Плутарха и Аттика). Это верно, что Аристотель рассматривал процесс создания мира, описанный в «Тимее», как процесс, происходивший во времени (или, по крайней мере, критиковал тех, кто понимал это описание именно в таком смысле), но он отмечал, что сотрудники Академии утверждали, что они описывали создание мира подобным образом исключительно ради того, чтобы объяснить, как устроен мир, вовсе не предполагая, что он когда–то возник из хаоса. Среди неоплатоников подобной трактовки создания мира придерживались Прокл и Симплиций. Если она верна, тогда Демиурга вообще нельзя равнять с Богом Творцом – он просто символ Разума, управляющего миром, Царь небес и земли в «Филебе». Более того, следует отметить, что сам Платон в «Тимее» утверждал, что «Создателя и отца Вселенной найти трудно, а если даже мы и найдем его, то говорить о нем невозможно» 9. Но если Демиург – символическая фигура, то можно полагать, что резкое отличие между Демиургом и Формами, описанное в «Тимее», – это всего лишь образное выражение. В главе о Формах я склонялся к трактовке взаимоотношений между Разумом, Формами и Единым, которую можно назвать неоплатонической, но при этом я признавал, что Формы вполне могли быть Идеями Ума или Разума. В любом случае не следует принимать буквально описание Демиурга как божественного Мастера, находящегося за пределами Мира и не имеющего ничего общего с Формами.

6. За что же «взялся» Демиург? Платон говорит о «Вместилище – или о яслях – всего того, что возникает». Позже он описывает его как пространство: «Оно вечно, не приемлет разрушения, дарует обитель всему рождающемуся, но само воспринимается вне ощущения, посредством некоего незаконного умозаключения, и поверить в него почти невозможно»10. Таким образом, получается, что первичные элементы были созданы не из пространства, они в нем возникли. Платон приводит сравнение с золотом, из которого человек отливает фигурки, но он развивает свою мысль, говоря, что пространство «никогда не выходит за пределы своих возможностей; всегда воспринимая все, [оно] никогда и никоим образом не усваивает никакой формы, которая была бы подобна формам входящих в [него] вещей»11. Поэтому вполне вероятно, что Пространство, или Вместилище, – это не вещество, из которого были сделаны исходные элементы, а то место, где они появились. Платон говорит, что четыре элемента (землю, воздух, огонь и воду) нельзя называть субстанциями, ибо они постоянно изменяются: «Не надо приписывать всем подобным вещам устойчивости, выражаемой словами «то» и «это», посредством которых мы обозначаем нечто определенное»12. Их следует скорее называть качествами, которые возникли во Вместилище, «в котором все они вечно рождаются, появляются и снова исчезают»13. Таким образом, Демиург «взялся» за: а) Вместилище, «невидимое и не имеющее никаких свойств, все воспринимающее, причастное каким–то загадочным образом к умопостигаемому и очень трудно понимаемое»14, и b) исходные качества, которые возникли во Вместилище и которые Демиург формирует или лепит по образцу Форм.

7. Демиург наделил четыре элемента геометрическими формами. Платон считал, что все вещи состоят из треугольников, равнобедренных прямоугольных (составляющих половину квадрата) и неравносторонних прямоугольных (составляющих половину равностороннего треугольника), которые образуют квадратные и треугольные поверхности твердых тел. (Если бы кто–нибудь спросил, почему образование тел началось с соединения треугольников, Платон ответил бы: «Только Бог да еще люди, которые ему дороги, знают, почему он выбрал треугольники». В «Законах» он утверждает, что «вещи начинают восприниматься чувствами» только тогда, когда они становятся трехмерными. Поэтому вполне достаточно начинать с поверхностей или двух измерений, не затрагивая пока более сложных фигур.) После этого создаются твердые тела – кубы, из которых слагается земля (как наименее подвижный и труднее всего приводимый в движение элемент), пирамиды, из которых состоит огонь (как «самый подвижный», имеющий со всех сторон «наиболее режущие грани и колющие углы»), октаэдры, из которых состоит воздух, и многогранники, из которых состоит вода. Эти геометрические тела так малы, что мы не воспринимаем их по отдельности, а только в совокупности.

Элементарные тела или частички могут быть преобразованы и преобразуются друг в друга, поскольку вода, к примеру, под действием огня распадается на составляющие ее треугольники, а эти треугольники могут снова соединиться и образовать либо ту же фигуру, либо какие–нибудь другие. Земля, однако, составляет исключение, поскольку треугольники, из которых она состоит (равнобедренные, или полуквадраты, из которых получается куб), присущи только ей одной. Поэтому земля может разрушаться, но земельные частицы «не могут превратиться в никакие другие»15. Аристотель возражал против того, чтобы считать землю исключением, поскольку это ничем не объясняется и не подкреплено данными наблюдений. (Частицы называются «движениями или силами» и, будучи отделены друг от друга, обладают своими собственными признаками. В связи с этим Риттер говорит, что «материю можно определить как нечто, действующее в пространстве».) Из первичных элементов образуются знакомые нам вещества: например, медь – это «один из ярких и твердых видов воды», содержащей частицы земли, «которые появляются на поверхности краски яри–медянки, когда две субстанции начинают со временем отделяться друг от друга». Платон замечает, что изучение происхождения и природы веществ относится к тому роду занятий, которыми занимаются ради отдыха, ибо это «здравое и разумное развлечение», которое позволяет испытать невинное удовольствие.

8. Демиург создает Мировую Душу (хотя, скорее всего, это не следует понимать буквально, поскольку в «Федре» утверждается, что душа никем никогда не создавалась), которая представляет собой смесь, состоящую из а) Промежуточного Существования (промежуточного между Нераздельным Существованием Форм и Раздельным Существованием, или Становлением, чисто чувственных вещей); b) Промежуточного Подобия и с) Промежуточного Различия. Поскольку бессмертная душа сформирована Демиургом из тех же материалов, что и Мировая Душа, то отсюда следует, что Мировая Душа и все бессмертные души существуют в обоих мирах – в неизменном, поскольку они бессмертны и умопостигаемы, и в изменяющемся, поскольку они сами живые и изменяющиеся. Звезды и планеты имеют разумные души и являются небесными богами, которые были созданы Демиургом и получили от него задание создать смертные части человеческой души и тела. В «Федре» утверждается, что человеческая душа не имела начала, и Прокл толкует слова Платона именно в таком смысле, хотя в «Законах» этот вопрос так и остался открытым.

Что касается традиционных греческих богов, о чьем происхождении рассказывали поэты, то Платон отмечает, что «выяснить, откуда они появились, для нас слишком сложно», поэтому лучше всего «следовать общепринятому мнению». Платон, видимо, не верил в то, что боги похожи на людей, но он не отрицал их существования и в «Послезаконии» рассматривал вопрос о существовании невидимых духов (которым суждено сыграть важную роль в постаристотелевой греческой философии), в дополнение к небесным богам. Таким образом, Платон придерживался традиционной греческой религии, хотя и не придавал особого значения рассказам о происхождении и генеалогии греческих богов и, скорее всего, сомневался, что они существуют в той форме, в какой видели их греки.

9. Демиург, создав Вселенную, захотел еще больше уподобить ее образцу, то есть Живому Существу, или Бытию. «Поскольку же образец являет собой вечно живое существо, он положил в меру возможного и здесь добиться сходства, но дело обстояло так, что природа того живого существа вечна, а этого нельзя полностью передать ничему рожденному. Поэтому он замыслил сотворить некое подобие вечности; устрояя небо, он вместе с тем творит для вечности, пребывающей единой, вечный же образ, движущийся от числа к числу, который мы назвали временем»16. Время – это движение сферы, и Демиург дал людям яркое Солнце, чтобы определять числа времени. Его яркость, сравнимая с яркостью других небесных тел, позволяет человеку отличать день от ночи.

10. Не будем вдаваться в подробности создания человеческого тела и его частей или животных и т. д. Хочется только отметить, как Платон подчеркивает конечность в весьма своеобразном утверждении: «Боги, полагая, что передняя часть более благородна, чем спина, и более подходит для того, чтобы вести за собой, заставили нас двигаться большей частью вперед»17.

В заключение Платон говорит: «Восприняв в себя смертные и бессмертные живые существа и пополнившись ими, наш космос стал видимым живым существом, объемлющим все видимое, чувственным богом, образом бога умопостигаемого, величайшим и наилучшим, прекраснейшим и совершеннейшим, единородным Небом»18.

Глава 24

Искусства

Красота

1. Способен ли был Платон воспринимать красоту природы? В нашем распоряжении имеется слишком мало данных, чтобы судить об этом. Тем не менее в начале диалога «Федр» Платон приводит описание пейзажа, а в начале диалога «Законы» – несколько замечаний о красоте природы, хотя в обоих случаях пейзаж оценивается с точки зрения практической пользы – как место для отдыха или философской дискуссии. Что же касается человеческой красоты, то Платон хорошо понимал ее.

2. Способен ли был Платон воспринимать изящные искусства? (Этот вопрос возникает потому, что в своем Идеальном Государстве он по моральным соображениям не находил места для драматургов и эпических поэтов, а причиной этого могло быть то, что Платон не понимал литературы и искусства.) Платон исключил большинство поэтов из своего «Государства» по метафизическим, а главным образом моральным соображениям; хотя это еще никак не доказывает того, что он был нечувствителен к чарующей красоте их творений. И хотя слова в начале абзаца 398 «Государства» содержат лишь небольшую долю сарказма, в абзаце 383 того же самого диалога Сократ утверждает, что, «многое одобряя у Гомера, мы, однако, не одобрим того сновидения, которое Зевс послал Агамемнону». Аналогичным образом Платон заставляет Сократа сказать следующее: «Придется это сказать, хотя какая–то любовь к Гомеру и уважение к нему, владеющие мною с детства, препятствуют мне в этом. Похоже, что он первый наставник и вождь всех этих великолепных трагедийных поэтов. Однако нельзя ценить человека больше, чем истину, вот и приходится сказать то, что я говорю»1. Еще раз: Мы уже говорили о том, что Гомер – величайший из поэтов и первый среди авторов трагедий, но мы должны признать, что в нашем Государстве будут разрешены только гимны во славу богов и восхваления благу»2. Платон с жаром заявляет, что если поэзия и другие искусства подтвердят свое право быть принятыми в хорошо организованное Государство, то «мы будем рады принять ее, зная, что мы сами весьма восприимчивы к ее очарованию, но мы не можем из–за этого предавать истину»3.

Имея это в виду, мы не имеем права считать обывательским отношение Платона к искусству и литературе. И если кто–нибудь скажет, что он воздает должное поэтам против своей воли, только потому, что все остальные восхваляют их, мы можем указать на художественные достижения самого Платона. Если бы он не обладал даром художественного слова, мы могли бы поверить, что его замечания о поэтических красотах – всего лишь дань условности или полны сарказма, но когда мы вспомним, что их произносит автор «Пира» и «Федона», то вряд ли сможем поверить, что осуждение Платоном искусства и литературы или по крайней мере стремление подвергнуть их строгой цензуре было вызвано отсутствием эстетического чувства.

3. В чем заключалась Платонова теория красоты? То, что Платон считал красоту объективно существующей, не вызывает никаких сомнений. И в «Гиппии Большем», и в «Пире» утверждается, что все прекрасные вещи прекрасны благодаря их причастности к Абсолютной Красоте, красоте вообще. Поэтому, когда Сократ спрашивает: «Значит, красота тоже существует?», Гиппий отвечает: «Да, какие могут быть вопросы!»4

Следствием  этой  доктрины  является  то,  что  красота имеет свои градации. Ибо если есть Абсолютная Красота, значит, красивыми можно назвать те вещи, которые в большей степени приближаются к этой объективной норме. Таким образом, в «Гиппии Большем» вводится понятие относительности. Самая красивая обезьяна уродлива по сравнению с прекрасным человеком, а самая красивая амфора уродлива по сравнению с прекрасной женщиной. Последняя же будет уродлива в сравнении с богиней. Абсолютная красота, однако, благодаря причастности к которой все прекрасные вещи прекрасны, является тем, что «не может быть само по себе названо ни уродливым, ни прекрасным»5.

Это нечто «не в чем–то прекрасное, а в чем–то безобразное, но когда–то, где–то, для кого–то и сравнительно с чем–то прекрасное, а в другое время, в другом месте, для другого и сравнительно с другим безобразное... но... сама по себе, через себя самое, всегда одинаковая [красота]»6.

Из этого также следует, что эта Высшая Красота, будучи абсолютной и служа источником всех прекрасных вещей, причастных к ней, сама не может быть прекрасной вещью или каким–нибудь другим материальным объектом – она сверхчувственна и нематериальна. Таким образом, мы сразу понимаем, что, если истинная Красота сверхчувственна, тогда прекрасные произведения искусства и литературы занимают одну из самых низших ступеней на лестнице Красоты, поскольку они материальны, а красота вообще – нет; они доступны чувственному восприятию, а абсолютная Красота – лишь интеллекту (а также рациональной воле, если мы вспомним о Платоновом понимании Эрота). Никто не захочет подвергать сомнению величие Платоновой Идеи о восхождении разума от чувственных вещей к созерцанию «божественной и чистой вечной Красоты». Однако доктрина о сверхчувственном характере Красоты (если только это не простая аналогия) не позволяет нам сформулировать понятие красоты, которое охватывало бы прекрасное во всех его проявлениях.

В «Гиппии Большем» предлагается такое определение: «прекрасно все, что полезно». Таким образом, красота отождествляется с эффективностью: эффективно действующий военный корабль или учреждение прекрасны благодаря своей эффективности. Но какое отношение имеет Высшая Красота к пользе или эффективности? В этом случае, если следовать теории, ее нужно будет отождествить с Абсолютной Пользой или Абсолютной Эффективностью, а это, надо признать, не так уж просто. Сократ, однако, уточняет определение. Если прекрасно то, что полезно и эффективно, то можно ли считать прекрасным то, что совершается из благих побуждений, или, наоборот, из дурных, или из тех и других вместе? Он отказывается считать прекрасным то, что было сделано из дурных побуждений, и утверждает, что прекрасно только то, что совершается с благими намерениями, то есть истинно полезное. Но если красивое – это полезное, то есть порождающее благо, тогда Красота и Благо не могут быть одним и тем же, так же как причина и следствие – не одно и то же. Но, поскольку Сократ отказывается принимать идею о том, что красивое не может быть одновременно хорошим, он выдвигает другое предположение о том, что прекрасное – это то, что приятно для глаза или уха, – например, красивы человек, или сочетание цветов, или картины и статуи, красивые голоса, музыка, поэзия или проза. Однако это определение плохо согласуется с утверждением о том, что высшая Красота нематериальна, кроме того, оно содержит еще одно противоречие. То, что приятно для зрения, не может быть прекрасно по той простой причине, что оно воспринимается глазом, ибо тогда мы не сможем считать прекрасной красивую мелодию; а мелодия не может быть красивой, поскольку она услаждает слух, ибо в этом случае мы не сможем считать красивой статую, которую мы видим, а не слышим. Таким образом, объекты зрения и слуха, вызывающие эстетическое удовольствие, должны иметь какое–то общее свойство, которое делает их красивыми и которое присуще им обоим. Какое же это общее свойство? Может быть, «полезное удовольствие», поскольку удовольствия, получаемые с помощью зрения и слуха, «самые безобидные и самые лучшие» ? Но если это так, говорит Сократ, тогда мы возвращаемся в исходную точку, к утверждению, которое гласит, что Красота не может быть Благом, а Благо – Красотой.

Вышеприведенное определение красоты плохо согласуется с метафизическими взглядами Платона в целом. Если Красота – трансцендентальная форма, то как тогда она может услаждать зрение и слух? В «Федре» Платон утверждает, что только красота, в отличие от мудрости, имеет привилегию демонстрировать себя чувствам. Но как она себя демонстрирует – через красивые предметы или через что–то другое? Если через что–то другое – то каким образом это делается? Если через красивые предметы, то можем ли мы объединить Красоту, проявляющуюся в чувственных вещах, и сверхчувственную Красоту в общем определении? И если да, то что это будет за определение? Платон не предлагает нам определения, которое охватывало бы оба типа красоты. В «Филебе» он говорит об истинном удовольствии, возникающем при восприятии прекрасных форм, цветов и звуков, и уточняет, что он имеет в виду «прямые и закругленные линии», а также «чистые нежные звуки, согласующиеся в простую мелодию». Они «красивы не по отношению к чему–нибудь другому, а сами по себе. В рассматриваемом отрывке Платон говорит о различии между удовольствием, порождаемым восприятием Красоты, и Красотой вообще, и его слова следует рассматривать в тесной связи с его заявлением, что «мера и симметрия всегда превращаются в красоту и добродетель, что означает, что Красота включает в себя меру и симметрию. Возможно, здесь Платон ближе всего подошел к такому определению красоты, которое было бы приемлемо как для чувственной, так и сверхчувственной красоты (а он был искренне уверен, что существуют оба типа красоты, причем одна является копией другой). Но если мы вспомним все высказывания о Красоте, разбросанные в диалогах, нам придется признать, что Платон блуждает «среди множества концепций, из которых преобладают те, которые отождествляют Красоту с Благом», хотя самым удачным, на наш взгляд, является определение, предложенное в диалоге «Филеб».

Теория искусства

1. Платон высказывает предложение, что корни искусства надо искать в естественном стремлении человека выразить себя.

2. С метафизической точки зрения искусство по сути своей является имитацией. Форма – это образец, архетип; природный объект – это пример имитации. Портрет же человека, к примеру, – это копия или имитация естественного, конкретного человека, следовательно, он является имитацией имитации. Истину, однако, следует искать в Форме; произведение искусства поэтому отстоит от истины на два шага. Платон, которого в первую очередь интересовала истина, был обречен недооценивать искусство, как бы сильно ни восхищала его красота скульптур, картин и литературных произведений. Эта недооценка очень четко проявилась в «Государстве», где он весьма невысоко ставит художников, трагедийных и других поэтов. Иногда его замечания немного комичны, как, например, когда он говорит, что художник не может даже точно скопировать объект, поскольку имитирует внешность, а не суть. Художник, рисующий кровать, изображает ее с одной точки зрения, так, как она непосредственно предстает перед нашими глазами; поэт описывает лечение, войну и другие вещи, не имея истинного знания о них. Отсюда следует, что «искусство, будучи имитацией, весьма далеко от правды»7. Оно «на две ступени ниже реальности и легко создается без какого–либо понятия об истине – ибо оно передает простое сходство, а не реальность»8. Человек, посвящающий свою жизнь служению не реальности, а ее тени, обкрадывает самого себя.

В «Законах» отношение Платона к искусству становится более благосклонным, хотя его метафизические взгляды остались прежними. Говоря о том, что совершенство музыки нельзя оценивать лишь той степенью удовольствия, которую она доставляет, Платон добавляет, что единственной музыкой, которая обладает истинным совершенством, является музыка, «имитирующая благо»9. И снова: «Тот, кто хочет найти наилучшие песни и музыку, должен искать не среди того, что доставляет удовольствие, а среди того, что истинно, а истинная имитация, как мы уже убедились, представляет собой точное воспроизведение подлинника в отношении величины и качества»10. Как мы видим, Платон по–прежнему убежден, что музыка – это имитация («любой согласится со мной, что все музыкальные композиции – это имитация и воспроизведение»), но признает, что имитация может быть «истинной», если точно воспроизводит своими средствами выражения образец. Он готов включить музыку и искусство в государство не только для целей образования, но и в качестве «невинного удовольствия», но он по–прежнему придерживается взгляда на искусство как на имитацию, а то, что это был слишком узкий и буквалистский взгляд, ясно всякому, кто прочел книгу 2 «Законов». (Хотя следует признать, я думаю, что, считая музыку имитацией, мы расширяем это понятие за счет включения в него символизма. Идея же о том, что музыка – это имитация, встречается как в «Государстве», так и в «Законах».) Исходя из этой идеи Платон сформулировал требования, которым должен отвечать хороший критик. Таким критиком может стать только тот, кто: а) знает, какой образец имитирует тот или иной вид искусства; b) знает, правильно ли он воспроизведен или нет; и с) знает, хорошо ли он воспроизведен в словах, мелодиях и ритмах.

Следует отметить, что теория искусства как имитации подразумевает, что искусство для Платона имело свою собственную область. В то время как έπιστήμη связано с областью идеального, а δόςα – с восприятием чувственных объектов, είκασία связана с областью воображаемого. Произведение искусства – это продукт воображения и воздействует на эмоциональную сферу человека. Не следует думать, что, считая искусство имитацией, Платон требовал от него обязательного фотографического воспроизведения, несмотря на то что его слова об «истинной» имитации можно понять именно в этом смысле. С одной стороны, природный объект – это не фотографическая копия Идеи, поскольку Идея относится к одной области, а чувственный объект – к другой. По аналогии мы можем сделать вывод, что произведение искусства не обязательно должно точно воспроизводить объект. Это плод творческого воображения. Опять–таки, помня о том, что Платон считал имитацией и музыку, очень трудно, как я уже говорил, согласиться с тем, что имитация означает простое фотографическое воспроизведение. Ее скорее можно назвать символизмом, порождаемым воображением, и именно поэтому мы не можем сказать о ней, что она истинна или ложна. Музыка полна символизма и несет в себе очарование красоты, которое воздействует на эмоции человека.

Эмоции людей могут быть разными – одни полезны, другие вредны. Поэтому решать, какие виды искусства можно оставить, а какие – исключить, должен Разум. Тот же факт, что Платон в «Законах» допускает существование в своем государстве отдельных видов искусства, говорит о том, что искусство занимает определенное место в жизни человека и его нельзя заменить ничем иным. Может быть, оно порождает не самые возвышенные чувства, но оно затрагивает душу. Этот вывод следует из отрывка, в котором Платон, говоря о стереотипном характере египетского искусства, замечает, что, «если человек услышит где–нибудь естественные мелодии, он должен, не сомневаясь ни минуты, записать их в общепринятом виде»11. Следует, однако, признать, что Платон не осознавал, а если и осознавал, то нигде открыто этого не показывал, что эстетическое восприятие имеет специфически беспристрастный характер. Его гораздо больше интересуют образовательный и моральный аспекты искусства, которые не имеют отношения к эстетическому восприятию, как таковому, но которые тем не менее существуют и должны учитываться теми, кто, подобно Платону, ценит моральное совершенство выше восприимчивости к красоте.

3. Платон признает, что люди рассматривают искусство и музыку как средство получить удовольствие, но он не разделяет этот взгляд. Можно считать, что вещь приносит удовольствие, только в том случае, если она не имеет утилитарного применения, не помогает познать истину или не передает «сходство» (намек на имитацию), но существует только для того, чтобы услаждать наши чувства. Музыка, к примеру, является имитацией и воспроизводит природные звуки, и хорошая музыка содержит «истину в имитации»12, поэтому музыка, по крайней мере хорошая, помогает нам познать определенную «истину» и потому не может существовать исключительно ради услады чувств и не может оцениваться только по меркам доставляемого ею удовольствия. То же самое справедливо и для других видов искусств. Отсюда вывод: можно допустить существование различных видов искусств в государстве, но только в том случае, если они будут знать свое место и выполнять в первую очередь свою образовательную функцию, которая доставляет полезное удовольствие. Платон, однако, вовсе не хотел сказать, что искусство не доставляет или не должно доставлять удовольствие, он пишет, что жители идеального города «должны уделять должное внимание наставлениям и развлечениям, которые доставляют музы»13, и даже заявляет, что «все мужчины и мальчики, свободные и рабы, люди обоего пола и весь город не должны прекращать услаждать себя теми мелодиями, о которых шла речь; и эти мелодии должны быть самыми разнообразными и переменчивыми, чтобы не возникало однообразия, поэтому певцы должны распевать свои гимны с чувством и сами получать удовольствие от своего пения»14.

Но хотя Платон в своих «Законах» и допускал существование искусства как средства развлечения и отдыха ради «невинного удовольствия», которое оно доставляет, он не уставал подчеркивать его образовательные и моральные функции, его способность приносить полезное удовольствие. Отношение Платона к искусству в «Законах» более либеральное, чем в «Государстве», но его фундаментальные взгляды ничуть не изменились. Обсуждая теорию государства, мы уже имели случай убедиться, что в обоих диалогах предлагается ввести строгое наблюдение за искусством и его цензуру. В том же самом отрывке, где Платон говорит о том, что следует уделять должное внимание наставлениям и развлечениям, которые доставляют музы, он спрашивает, следует ли позволять поэту «обучать свой хор так, как ему захочется, предав забвению вопрос о добродетелях и пороках»15. Иными словами, искусство,  допускаемое  в  идеальном  государстве,  должно иметь хотя бы отдаленное отношение к Формам («истина в имитации», проявляющаяся через чувственный объект), насколько это возможно в творениях воображения. Если этого не будет, то такое искусство можно считать не только вредным, но и плохим, поскольку хорошее искусство, по Платону, содержит «истину в имитации». И снова мы убеждаемся, что искусство имеет свою собственную задачу, пусть не слишком возвышенную, поскольку это всего лишь звено в общей цепи образования. Искусство удовлетворяет потребность человека в самовыражении, позволяет ему отдохнуть и развлечься, будучи определенной формой человеческой деятельности, а именно художественного творчества (хотя слово «творчество» следует понимать здесь в связи с доктриной имитации). Теория искусства Платона, вне всякого сомнения, представляет собой лишь набросок и потому неудовлетворительна, однако утверждать, что у него вообще не было никакой теории искусства, мы не можем.

Глава 25

Влияние Платона на других философов

1. Жизнь Платона может служить примером для подражания. Это была жизнь, посвященная самозабвенному служению правде, поискам постоянной, вечной и абсолютной Истины, в существование которой он твердо верил до конца своих дней, и был готов, подобно Сократу, ради нее на все. Это отношение Платон старался привить и преподавателям Академии, он стремился создать команду единомышленников, которые под руководством своего великого Учителя могли бы посвятить себя поискам Истины и Блага. И хотя Платон был величайшим мыслителем, занятым поиском истины в интеллектуальной сфере, его, как мы уже убедились, никак нельзя назвать чистым теоретиком. Обладая огромной силой морального убеждения и веря в существование абсолютных этических ценностей и норм, он побуждал людей заботиться о самом ценном, что у них есть – бессмертной душе, – и воспитывать в себе истинную добродетель, ибо только она может сделать человека счастливым. Для того чтобы прожить достойную жизнь, надо следовать вечному абсолютному образцу, не забывая об этом ни у себя дома, ни в обществе. Нужно следовать ему и в личной жизни, и на службе у государства. Платон отвергал не только релятивистскую мораль отдельной личности, но и оппортунистическое, поверхностное отношение к жизни «политика», воспитанного софистами и желающего добра только себе, а также теорию «сильный всегда прав».

Жизнью отдельного человека должен управлять разум, руководствующийся идеальным образцом, поскольку миром в целом тоже управляет Разум. Платон полностью отвергал атеизм, утверждая, что порядок во Вселенной установлен Божественным Разумом, который создал космос по идеальному образцу или плану. Поэтому человек, или микрокосм, должен подчиняться тем же законам, которые существуют и в макрокосме, к примеру законам движения небесных тел. Если человек следует велениям разума и стремится достичь в жизни и в поведении идеала, то он приобщается к Божественному и обретает счастье не только в этой жизни, но и после нее. Вера Платона в «загробную жизнь» произрастала не из неприятия земной жизни, а из его веры в реальность Трансцендентного и Абсолютного.

2. О том, какое влияние оказала личность Платона на других философов, можно судить по его великому ученику Аристотелю, который посвятил ему такие стихи:

Этому неповторимому человеку,

Чье имя не должно слетать с уст недостойных,

Ибо они не имеют права восхвалять того —

Кто первым словами и делами своими доказал,

Что только добродетель приносит счастье.

Увы! Среди нас нет равных ему^1.

Аристотель постепенно отказывался от некоторых Платоновых доктрин, которых он придерживался вначале; но, несмотря на его растущий интерес к эмпирической науке, он никогда не изменял метафизике или своей вере в то, что хорошая жизнь является следствием истинной мудрости, – иными словами, Аристотель никогда не отвергал всего духовного наследства, оставленного ему Платоном, и его философия совершенно немыслима без работ его великого предшественника.

3. О курсе платонизма в Академии и неоплатонической школе я расскажу ниже. Посредством неоплатонизма учение Платона оказало влияние на святого Августина и других философов, живших в эпоху формирования средневекового мировоззрения. И хотя святой Фома Аквинский, величайший из схоластов, называл Аристотеля Философом с большой буквы, в его системе содержится много идей, заимствованных не из работ Аристотеля, а Платона. Более того, в эпоху Возрождения Платонова Академия во Флоренции сделала попытку возродить традицию Платона, а влияние идей, изложенных в «Государстве», можно заметить и в книге святого Томаса Мора «Утопия», и в «Городе Солнца» Кампанеллы.

4. Что касается современности, то влияние Платона может с первого взгляда показаться не столь значительным, как во времена античности и Средних веков, но в действительности он является отцом всей спиритуалистской философии и всего объективного идеализма, а его гносеология, метафизика и политико–этическая теория оказали огромное влияние, положительное или отрицательное, на мыслителей, живших после него. В современном мире идеи Платона вдохновляли таких философов, как профессор А.Н. Уайтхед и профессор Николай Гартманн из Берлина.

5. Платон, стоящий у истоков европейской философии, не оставил нам завершенной системы. Мы очень сожалеем о том, что до нас не дошли его лекции и полные записи того, чему он учил в Академии, ибо нам хотелось бы знать, как сам Платон решал многие проблемы, над которыми из века в век ломали и ломают голову комментаторы его учения. Однако, с другой стороны, мы должны быть благодарны судьбе за то, что мы не получили систему Платона в усеченном и выхолощенном виде (если бы таковая существовала), которую оставалось бы либо проглотить целиком, либо выплюнуть, ибо это позволяет нам считать учение Платона примером высочайшего взлета философской мысли. Не оставив завершенной системы, Платон дал нам образец философского мышления и жизни, посвященной поиску Истины и Блага.

Глава 26

Старая академия

Платонова философия оказывала влияние на мыслителей на протяжении всего периода античности; однако в развитии школы Платона можно выделить несколько периодов. Старая Академия, состоявшая из учеников и коллег самого Платона, придерживалась в той или иной степени его учения в том виде, в котором оставил его Платон, хотя следует отметить, что особое развитие получили «пифагорейские» элементы этого учения. В Средней и Новой Академиях поначалу возобладали антидогматические и скептические тенденции, но позже ее преподаватели вернулись к догматам теории, изложенным в эклектическом стиле. Этот эклектизм особенно характерен для среднего платонизма, который в конце периода античности уступил место неоплатонизму, предпринявшему попытку соединить полное учение Платона со всеми теми элементами, которые были привнесены в него в разное время. В этом соединении особое внимание уделялось тем идеям, которые были более всего созвучны духу времени.

В Старую Академию, помимо Филиппа Опунского, Гераклида Понтийского, Евдокса Снидского, входили следующие философы, сменившие Платона на посту главы Афинской школы: Спевсипп (347—338 до н. э.), Ксенократ (338—314 до н. э.), Полемон (314—269 до н. э.) и Крат (269—264 до н. э.).

Спевсипп, племянник Платона и его непосредственный преемник как руководителя Академии, отказался от идеи о том, что Формы и объекты математики отличаются друг от друга, и утверждал, что Реальность состоит из математических чисел. Таким образом, он избавился от Платоновых Чисел–Идей, но ему не удалось устранить разрыв между видимым миром и миром Форм. Некоторые считают, что Спевсипп избавился от Платонова дуализма знания и восприятия, однако следует помнить, что сам Платон был уже на пути к этому, утверждая, что λόγος и αί σθησις (восприятие) познают атомистскую Идею совместно.

Мы не знаем, чему в точности учили преподаватели Старой Академии, поскольку (если, конечно, не считать Филиппа Опунского автором «Послезакония») до нас не дошло ни одной их работы в законченном виде, и мы можем судить об их взглядах только по замечаниям Аристотеля и свидетельствам других писателей античности. Очевидно, Спевсипп считал, что субстанции происходят из Единого и абсолютного Множества, а Бог у него появляется не в начале, а в конце процесса создания мира, как результат развития растений и животных. Среди одушевленных существ, порожденных Единым, имеется невидимый Разум или Бог, которого он, вероятно, тоже отождествлял с Мировой Душой. (Возможно, это аргумент в пользу «неоплатонического» толкования Платона.) Что же касается человеческой души, то бессмертны все ее части. Следует отметить, что Спевсипп трактовал «творение» мира, данное в «Тимее», лишь как форму выражения, а вовсе не рассказ о действительном сотворении мира, происходившем во времени, – мир не имеет начала. Традиционных богов он считал физическими силами и тем самым навлек на себя обвинение в атеизме.

Ксенократ из Халцедона, ставший преемником Спевсиппа на посту схоларха Академии, отождествлял Идеи с математическими числами и выводил их из Единого (монады) неопределимой Двойственности (диады) (первое он считал Зевсом, отцом богов, а второе – женским принципом, матерью богов). Мировая Душа, созданная путем добавления Себя и Другого к числу, является самодвижущимся числом. Ксенократ различал три мира: подлунный, небесный и Высший божественный, наполнив их демонами, добрыми и злыми. С помощью доктрины злых демонов он объяснял те мифы, где богам приписываются дурные поступки, а также существование безнравственных культов. Ксенократ говорил, что дурные поступки – это поступки злых демонов, а порочные культы служат им, а не богам. Как и его предшественник, Ксенократ верил, что после смерти сохраняются даже иррациональные части души (которая не имеет начала), и вместе со своим преемником Полемоном он запрещал употреблять в пищу мясо на том основании, что это может привести к главенству иррациональных элементов души над рациональными. Подобно Спевсиппу и Крантору (и в противовес Аристотелю), Ксенократ считал, что превосходство простого над составным, о котором говорится в «Тимее», – это логическое, а не временное превосходство. (Книга Περί άτόμων γραμών, приписываемая Аристотелю, была направлена против Ксенократовой гипотезы о существовании тончайших невидимых линий, которые помогают получать геометрические величины из чисел.)

Гераклид Понтийский заимствовал у пифагорейца Экфанта идею о том, что мир состоит из частиц, которые он назвал άναρμοι όγκοι, возможно, потому, что они отделены друг от друга пространством. Из этих материальных частиц Бог и создал мир. Поэтому душа телесна и состоит из эфира, элемента, добавленного к четырем известным Ксенократу. Гераклид утверждал, что Земля вращается вокруг своей оси, а Меркурий и Венера – вокруг Солнца, и, по–видимому, высказывал предположение, что это справедливо и для Земли.

Одним из самых знаменитых математиков и астрономов античности был Евдокс (примерно 497—355 до н. э.). Он внес вклад в философию своим утверждением о том, что а) Идеи «смешаны» с вещами^1 и b) удовольствие – наивысшее благо^2.

Первый комментарий Платонова «Тимея» был написан Крантором (примерно 330—270 до н. э.), в котором он толковал «сотворение» мира не как событие, имевшее место во времени, а как вневременное. Оно описано как происходившее во времени лишь как логическое средство выражения устройства мира. Это толкование, как мы уже видели, совпадает с толкованием Спевсиппа и Ксенократа. Крантор говорил о том, что следует смирять страсти, в противовес идее стоиков о том, что следует сохранять беспристрастие.

Примечания

Введение

1 Гегель. История философии. Т. 1.

2 Кант. Пролегомоны ко всякой будущей метафизике.

3 Гегель. История философии. Т. 1.

4 Там же. Т. 3.

5 Предисловие к первому изданию «Критики чистого разума».

6 Гегель. История философии. Т. 1.

Глава 1

1 Как указывает профессор Прехтер, религиозные концепции Востока, даже будучи заимствованы греками, не могут объяснить характерную особенность греческой философии – свободное размышление о самой сути вещей. Что касается индийской философии, то она появилась не раньше греческой.

2 Здесь используется немецкое слово «Urstoff», потому что с помощью одного этого емкого слова можно обозначить такие понятия, как «простой элемент», «субстрат» или «вещество, из которого состоит Вселенная»

Глава 2

1 Гегель. История философии. Т. 1.

2 Диоген Лаэртский. Жизнь философов. Кн. 1, 22—24.

3 Аристотель. О душе. А 5, 411 а 7; 2, 405 а 19.

4 Цицерон. О природе богов. I, 10, 25.

5 Ипполит. Опровержение всех ересей. 16, 2 (Д. 12 А 11).

6 Там же, i, 7 (Д. 13 А 7).

Глава 3

1 Не вызывает сомнения, что пифагорейские акустические соотношения представляли собой соотношения длины струн, а не частоту их колебаний, которую пифагорейцы измерять еще не умели. Так, самая длинная струна арфы называлась «высочайшая», хотя она и давала самый низкий по тону звук, а самая короткая – «последняя», хотя она давала самый высокий звук.

2 Аристотель. Метафизика. 985, b 31—986 a 3.

3 Там же. 986, а 17—21.

4 Там же. 1092, b 10—13.

5 Филолай (как мы узнаем из фрагментов) утверждал, что нельзя познать, уяснить или понять то, что не является или не являлось числом.

6 Ср. утверждение Льва Шестова: «Не раз уже бывало, что какой–нибудь истине целые века приходилось ждать своего признания. Так было и с Пифагоровой идеей о вращении Земли. Люди считали ее выдумкой и более полутора тысяч лет отказывались признать за истину. Даже после Коперника ученые, разделявшие его взгляды, вынуждены были таиться от приверженцев старых традиций и здравого смысла» (Лев Шестов. «На весах Иова»).

7 Откровенно говоря, пифагорейские попытки объяснить Вселенную с помощью математики не имеют ничего общего с «идеализацией» Вселенной, поскольку они смотрели на число с геометрической точки зрения. Поэтому их отождествление объектов с числами можно назвать не столько идеализацией объектов, сколько материализацией чисел. С другой стороны, если отождествлять Идеи, скажем Идею справедливости, с числами, то, возможно, мы имеем право говорить уже об идеалистической тенденции. Эта же тема вновь появляется в теории Платона.

Однако следует отметить, что стремление рассматривать числа с геометрической точки зрения было характерно только для ранних пифагорейцев. Поздние же пифагорейцы, к примеру Архит из Тарента, друг Платона, думали как раз наоборот. Аристотель, считавший, что арифметику нельзя сводить к геометрии, что это две отдельные науки, резко критиковал взгляды пифагорейцев. Поэтому в целом целесообразнее говорить, что пифагорейцы открыли (хотя и не осознав этого до конца), что арифметика и геометрия изоморфны, а не сводимы друг к другу.

Глава 4

1 Фраг. 121. (Здесь и далее имеется в виду книга Теофраста «Physicorum Opiniones».)

2 Фраг. 39.

3 Фраг. 42, 40, 129 (последний вызывает сомнения).

4 Фрагты 58, 79, 9, 119.

5 Фраг. 14.

6 Фраг. 123, 93, 1 (ср. 17, 34).

7 Платон. Кратил. 402 а.

8 О небе. 298 b 30 (III, i).

9 Гераклит  действительно  утверждал,  что  Реальность  постоянно изменяется, что изменение – самая характерная ее черта, однако не следует думать, что он вообще отрицал существование неизменной Реальности. Гераклита часто сравнивают с Бергсоном, но идеи Бергсона тоже очень часто в значительной степени толкуются не так, как он сам их понимал, что, впрочем, вполне понятно.

10 Фраг. 50.

11 Фраг. 80.

12 Фраг. 51.

13 Гегель. История философии. Т. 1.

14 Фраг. 65.

15 Диоген Лаэртский. Жизнь философов. 9, 8—9.

16 Фраг. 30.

17 Фраг. 90.

18 Диоген Лаэртский. Жизнь философов. 9, 11.

19 Фраг. 54.

20 Фраг. 51.

21 Фраг. 60, 36.

22 Фраг. 58, 61, 37.

23 Фраг. 102.

24 Фраг. 32.

25 Фраг. 96.

26 Фраг. 118.

27 Фраг. 77, 36.

28 Фраг. 94.

29 Платон. Софист. 242 d.

30 Гегель. История философии. Т. I, с. 297—298.

Глава 5

1 Фраг. 15. Сравните это высказывание со словами Эпихарма: «Для собаки самое прекрасное создание – это собака, для быка – бык, для осла – осел, а для свиньи – свинья».

2 Фраг. 23, 26.

3 Аристотель. Метафизика. А 5, 986 b18.

4Диоген Ааэртский. Жизнь философов. 9, 21.

5 Метафизика. 986, b 18—21.

6 фраг. 9.

Глава 6

1 Платон. Парменид. 128 b.

2 Прокл. Комментарии к «Пармениду». 694, 23 (Д. 29 А 15).

3 Аристотель. Физика. Н, 5, 250 а 19, С и м п л и ц и й 1108, 18 (Д. 29 А 29).

4 Аристотель. Физика. А 9, 239 b 9; 2, 233 а 21; Топика. 0 8, 160 b 7.

5 Аристотель. Физика. Z 9, 239 b 30.

Глава 7

1 Диоген Ааэртский. Жизнь философов. 8, 54.

2 Там же. 8, 69.

3 Там же. 8, 71. (Великий немецкий классический поэт Гёльдерлин написал стихотворение о смерти Эмпедокла, а также неоконченную пьесу в стихах.)

4 Фраг. 11.

5 Фраг. 14.

6 Фраг. 8.

7 Фраг. 7.

8 Тема бесконечно цикличного процесса вновь появляется в философии Ницше под названием «Вечное Повторение».

9 Фраг. 27.

10 Фраг. 20.

11 Фраг. 117.

12 Фраг. 105.

13 Фраг. 141.

Глава 8

1 Говорят, что у Анаксагора в Клазоменах была собственность, от которой он отказался, чтобы заниматься философией.

2 Федр. 270 а.

3 Фраг. 17.

4 Фраг. 10.

5 Фраг. 1.

6 Фраг. 8.

7 Гегель. История философии. Т. 1, с. 319.

8 Фраг. 12.

9 Фраг. 12.

10 Фраг. 14.

11 Аристотель. Метафизика. А 3, 984 b 15—18.

12 Там же. А 4, 985 а 18—21.

13 Платон. Федон. 97 b 8.

Глава 9

1 Эпикур, например, отрицал его существование, но полагают, что он сделал это ради того, чтобы прослыть оригинальным.

2 О небе. Г 4, 303 а 8.

Глава 10

1 Философия в трагическую эпоху греков.

Глава 11

1 Используя термин «софист», я вовсе не утверждаю, что существовала единая софистская система: люди, которых мы называем греческими софистами, сильно отличались друг от друга по своим способностям и по идеям, которых они придерживались, – они представляли тенденцию или движение, но не школу философской мысли.

2 Софокл. Антигона. 332 ff.

3 Гегель. История философии. Т. 1.

4 Платон. Протагор. 313 с 5—6.

5 Там же. 312 а 4—7.

Глава 12

1 Диоген Ааэртский. Жизнь философов. 9, 50 ff.

2 Платон. Примечания.

3 Фраг. 1.

4 Фраг. 4.

5 Аристофан. Облака. 112 ff, 656—657.

6 Фраг. 23 (Плутарх. Слава Афин, 5, 348 с).

7 Горгий. 482 е ff.

8 Алкидам Элейский. Ср.: Аристотель. Риторика. III, 3, 1406 в; 1406 а.

Глава 13

1 Диоген Ааэртский отмечает, что «некоторые утверждают, что статуи Греции на Акр ополе были выполнены Сократом».

2 Впрочем, история мистицизма действительно знает примеры длительного пребывания в экстазе.

3 Аристотель. Метафизика. М 1078 b 27—29.

4 Ранние диалоги Платона, которые можно считать «сократовскими» по своему характеру, обычно заканчиваются без какого–либо конкретного положительного результата.

5 Ксенофонт. Воспом. 1, 1, 16.

6 Там же. 4, 2, 14 ff.

7 Аристотель.  Метафизика. А 987 b 1—3.

8 Там же. М 1, 078 b 17—19.

9 Ксенофонт. IV, 4, 19 ff.

10 Не все мыслители признавали, что человеческая натура остается неизменной. Однако мы не имеем неопровержимых доказательств того, что «примитивный» человек существенно отличается от современного: нет у нас и свидетельств того, что и в будущем человек будет коренным образом отличаться от современного.

11 Это замечание вовсе не свидетельствует о том, что я считаю автором теории Форм Сократа.

12 Платон. Федон. 118.

Глава 14

1 Ср.: Диоген Лаэртский. Жизнь философов. 2, 108.

2 Было высказано предположение, что школу киников основал Диоген, а не Антисфен, поскольку Аристотель называет последователей Антисфена антисфениками, а не киниками («Метаф.», 1043 b 24). Однако прозвище «киник» было распространено только во времена Диогена, и то, что Аристотель использует термин «антисфеник», вовсе еще не доказывает, что Антисфен не был настоящим основателем школы киников.

3 Симплиц. в Арист. «Категориях», 208, 29 f; 211, 17 f.

4 Платон. Софист. 251 b; А р и с т о т е л ь. Метаф. Д 29, 1024 b 32—25 а 1.

5 Аристотель. Топика. А x i, 104 b 20. Метаф. Д 29, 1024 b 33—34.

6 Диоген Лаэртский. Жизнь философов. 6, 20.

Глава 15

1 Фраг. 9.

2 Там же.

3 Фраг. 11.

4 Фраг. 125.

5 Фраг. 189.

6 Фраг. 69.

Глава 16

1 Письмо 7, 341 с 4—d 2; Письмо 2, 314 с 1—4.

Глава 18

1 Мы вовсе не хотим утверждать, что Платон не понял природу чувственного восприятия задолго до того, как он написал «Теэтет» (достаточно лишь прочитать «Государство» или рассмотреть происхождение и следствие теории Идей), – мы имеем в виду систематическое изложение этой теории в опубликованном виде.

2 Теэтет. 151 e 2—3.

3 Там же. 208 c 7—8.

4 Слева от Линии указаны состояния ума, справа – соответствующие им объекты. В обоих случаях наивысшие располагаются наверху. Благодаря этой схеме становится очевидной тесная связь между гносеологией и онтологией Платона.

5 Государство. 509 е 1—510 а 3.

6 Там же. 510 а 5—6.

7 Там же. 510 е 2—511 а 1.

8 Метафизика. 1083 а 33—5.

9 Государство. 511 b 3—с 2.

10 Там же. 533 с 8.

11 Метафизика. 992 а 20—21.

12 Государство. 517 b 8—с 4.

Глава 19

1 Государство. 596 а 6—7; ср.: 507 аb.

2 Я действительно придерживаюсь того мнения, что Аристотель, критикуя теорию Идей, вряд ли был справедлив к Платону, но я думаю, что мишенью его критики были противоречия этой теории, а не сам автор.

3 Федон. 65 с 2 ff.

4 Метафизика. 1091 b 13—15.

5 Там же. 988 а 10—11.

6 Государство. 509 b 6—10.

7 Там же. 526 е 3—4.

8 Письмо 6, 323 d 2—6.

9 Государство. 532 а 5—b 2.

10 Прокл отмечает, что отношение копии к оригиналу заключается не только в сходстве, но и в том, что копия – это производное от оригинала, словом, эти отношения не симметричны.

11 Софист. 259 е 5—6.

12 Утверждение о существовании Форм сидения и летания логически вытекает из принципов теории Форм, однако это порождает большие трудности. Аристотель утверждал, что последователи теории Платона выделяли только Идеи природных субстанций («Метаф.», 1079 а). Он далее говорит, что, согласно платоникам, не существует Идей отношений и Идей отрицания.

13 Софист. 249 b 2—4.

14 249 d 3—4.

15 Филеб. 16 d 7—е 2.

16 Тимей. 30 а 4—5.

17 Тот факт, что Платон называет Бога «царем» и «истиной», а Идею Блага – «источником истины и разума», свидетельствует о том, что нельзя отождествлять Бога или Разум с Благом, хотя неоплатоники и отождествляли его.

18 Хотя в «Тимее», 37 с, слово «Отец» означает Демиурга.

19 Неоплатоники считали, что Божественный Разум был порожден Единым.

20 Софист. 249 а 4—7. 58. 245 с 5—246 а 2.

21 Метафизика. 987 b 21—22

22 Пир. 210 d 3—5.

24 Там же. 179 а 7—8.

24 Малларме С. // Верлен, Рембо, Малларме. Стихотворения, проза. М.: Рипол классик, 1998. С. 588.

Глава 20

1 246 а 4—6.

2 Письмо неизвестному, около 1680. Д у н к а н. Философские работы Аейбница.

3 Я хочу этим подчеркнуть не свое согласие с критикой Канта, а то, что, даже если принять предложение Платона, это не единственно возможный вывод, к которому можно прийти.

Глава 21

1 Филеб. 62 с 1—4.

2 Теэтет. 176 b 1—3.

3 Государство. 613 а 7—b 1.

4 Горгий. 482 е 3—5.

5 Сходство с мнением Ницше несомненно, хотя Ницше имел в виду вовсе не безнравственного тирана, наделенного властью.

6 Горгий. 483 d 5 – 6.

7 Государство. 335 а 7—8.

Глава 22

1 Государство. 354 с 1.

2 Там же. 368 е 2—369 b 4.

3 Письмо 7. 325 d 6—326 b 4.

4 Государство. 360 с 1—4.

5 Там же. 403 е 11—404 b 8.

6 Платон, подобно Сократу, считал абсурдным и неразумным «демократический» способ выбора членов городского управления, военачальников и др. большинством голосов или благодаря их умению говорить.

7 Государство. 525 b 11—с 6.

8 532 а 7—b 2.

9 539 е 2—540 а 2.

10 540 а 7—с 2. Пер. А.Н. Егунова.

11 305 е 2—4.

12 297 b 7—с 2.

13 303 а 2—8.

14 Законы. 705 а 2—7.

15 715 а 8—b 6.

16 726 а 2—3, 728 а 4—5.

17 737 е 1—738 b 1.

18 753 b 4—7.

19 765 d 5—766 а 6.

20 783 d 8—е 1.

21 828 b 2—3.

22 936 С 1—7.

23 960 е 9 ff.

24 776 d 2—718 а 5.

25 626 а 2—5.

26 Г е г е л ь. Философия права. Секц. 299; секц. 185.

Глава 23

1 Ср.: 27 d 5—28 а 4 и 29 b 3—d 3. Это было следствием гносеологического и онтологического дуализма Платона, который он так и не смог преодолеть.

2 Филеб. 28 с 6—29 а 5.

3 Законы. 966 d 9—е 4.

4 Тимей. 29 d 1—3.

5 Там же. 29 с 1—3.

6 28 с 2—3.

7 39 е 3—40 а 2.

8 47 е 5—48 а 2.

9 Тимей. 28 с 3—5.

10 52 а 8—b 2.

11 50 b 7—с 2.

12 49 е 2—4.

13 49 е 7—50 а 1.

14 51 а 7—в 1.

15 56 d 5—6.

16 Тимей. 37 d 3—7.

17 Там же. 45 а 3—5.

18 Там же. 92 с 5—9.

Глава 24

1 Государство. 595 b 9—с 3.

2 607 а 2—5.

3 607 с 3—8.

4 Гиппий больший. 287 с 8—d 2.

5 Там же. 289 с 3—5.

6 Пир. 211 а 2—b 2.

7 Государство. 598 b 6.

8 Там же. 598 е 6—599 а 3.

9 Законы, 668 а 9—b 2.

10 Там же. 668 b 4—7.

11 657 b 2—3.

12 668 b 4—7.

13 656 с 1—3.

14 665 с 2—7.

15 656 с 5—7.

Глава 25

1 Фраг. 623.

Глава 26

1 Аристотель. Метафизика. А 9, 991 а 8—19.

2 Никомахова этика. 1101 b 27 ff; 1172 b 9 ff.

Примечания

1

Кто жаждет предельного, получает также и среднее (лат.). (Здесь и далее знаком * отмечены примечания переводчика).

2

В ее истоках (лат.).

3

Самим своим фактом (лат.).

4

Всякий познающий что–либо познает тем самым Бога (лат.).

5

Просто (фр.).

6

С точки зрения вечности (лат.).

7

Состояние до перемен (лат.).

8

Состояние после перемен (лат.).

9

Реализованная возможность (лат.).

10

Нереализованная возможность (лат.).

11

С тем большим основанием (лат.).

12

Проявления ловкости (фр.).

13

Цит. по: Нерсесянц В.С. Сократ. М., 1996. С. 152.

14

В пустоте (лат.).

15

Перевод С.К. Апта.

16

Из ничего (лат.).

17

С первого взгляда (лат.).

18

С начала (лат.).

19

Перевод Э. Линецкой.

20

Перевод И. Стаф.

21

С точки зрения добра (лат.).

Content

Фредерик Коплстон
История философии. Древняя Греция и Древний Рим. Т. I

Предисловие

Введение

Зачем изучать историю философии?

Содержание истории философии

Как изучать историю философии

Античная философия

Часть первая Досократики

Глава 1 Колыбель западной философской мысли: Иония

Глава 2 Пионеры: Ионийские философы

Фалес

Анаксимандр

Анаксимен

Глава 3 Товарищество пифагорейцев

Глава 4 Слово Гераклита

Глава 5 Единое Парменида и Мелисса

Глава 6 Диалектика Зенона

Доводы против идеи множественности

Доводы против пифагорейской доктрины пространства

Доводы относительно движения

Замечания по поводу пантеизма в досократовой философии

Глава 7 Эмпедокл из Акрагаса

Глава 8 Прозрение анаксагора

Глава 9 Атомисты

Глава 10 ДОсократова философия: Выводы

Часть вторая Сократический период

Глава 11 Софисты

Глава 12 Некоторые отдельные софисты

Протагор

Продик

Гиппий

Горгий

Софизм

Глава 13 Сократ

Первая половина жизни Сократа

Проблема Сократа

Философское учение Сократа

Суд над Сократом и его смерть

Глава 14 Малые сократические школы

Мегарская школа

Элидо–эретрийская школа

Ранняя школа киников

Киренская школа

Глава 15 Демокрит из Абдеры

Часть третья Платон

Глава 16 Жизнь Платона

Глава 17 Работы Платона

А. О подлинности

B. Хронология работ

Глава 18 Теория познания

Знание – это не чувственное восприятие

Знание не есть «истинное мнение»

Знание не есть истинное мнение плюс «определение»

Истинное знание

Глава 19 Теория форм

Глава 20 Психология Платона

Глава 21 Этическая теория

Высшее благо (Summum Bonum)

Добродетель

Глава 22 ГОСУДАРСТВО

«Государство»

«Государственный муж» («Политик»)

«Законы»

Глава 23 Физика Платона

Глава 24 Искусства

Красота

Теория искусства

Глава 25 Влияние Платона на других философов

Глава 26 Старая академия

Примечания

Введение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания