Наталья Конрадова

Археология русского интернета. Телепатия, телемосты и другие техноутопии холодной войны

© Н. Конрадова, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

* * *

Моему лучшему другу Михаилу Калужскому

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить всех коллег, кто читал, комментировал и обсуждал эту книгу на разных стадиях, от первых концепций и сырых черновиков до готовой рукописи. Энрику Шмидт – за приглашение работать в научном проекте Свободного университета в Берлине и безусловное доверие ко мне как исследователю; Зинаиду Васильеву – за кропотливую работу с первыми набросками и бесценные советы по их улучшению; Кирилла Осповата – за бесконечную веру в мои способности находить новое и важное; Полину Колозариди, Леонида Юлдашева и участников конференций и семинаров Клуба любителей интернета (Москва) – за невероятную открытость, готовность делиться находками и обсуждать разные подходы к истории интернета; Владимира Китова – за ценный для меня диалог об истории советской кибернетики; а также многих и многих интернет-пользователей первого поколения, которые согласились дать мне интервью и рассказали о своем опыте, впечатлениях и переживаниях. Труднее всего выразить чувство благодарности моей семье и друзьям, на протяжении шести лет терпеливо выслушивавших новости об очередных моих раскопках и веривших в меня даже тогда, когда я сама теряла оптимизм.

Эта книга стала возможной благодаря исследовательскому проекту “Andersdenken digital. Das russische Internet als individueller Freiraum und / oder öffentlicher Gegenraum” (2015–2018), который проводился в Свободном университете (Берлин) при поддержке Немецкого научно-исследовательского сообщества (DFG), грант SCHM 2378 / 5–1.

Введение

Есть ощущение, что эпоха чудес закончилась. В 1960-е люди верили, что наука вот-вот изобретет лекарство от всех болезней, что передвигаться по городу можно будет на летающих автомобилях, полет в другую галактику станет банальной турпоездкой, а чтобы общаться с родными, достаточно будет передать им телепатический сигнал. Это была не та мистическая вера в иные, невидимые миры, которая существует и сегодня, подвигая людей искать альтернативные объяснения реальности. Это был радикальный техно-оптимизм, пищу которому давали научные открытия и технические изобретения: компьютеры, искусственная кровь, полеты в космос.

Еще более экстремальные фантазии рождались у писателей и ученых в 1920-е годы: больше никогда не будет голода и болезней, человек научится управлять погодой, временем и пространством, наука вернет к жизни умерших. Самые важные открытия – теория относительности и электричество – уже были сделаны, но дело не только в этом. Советская Россия оказалась в авангарде социального проектирования, и революционеры, строя новый мир, также создавали нового человека. Молодая страна стала уникальным полигоном для изобретения будущего, и, разумеется, безумные эксперименты сопровождались невероятным энтузиазмом по поводу грядущих достижений науки и техники.

Сегодня мало кто всерьез думает о будущем в том старом футуристическом стиле. Давно изобретены джетпаки и флайборды, чтобы люди могли летать, как птицы, только теперь всем очевидно, что массовые полеты на них несовместимы с городской жизнью. Бессмертие не изобретено, но “радикальное продление жизни” стало уже почти обычной научной дисциплиной. А вместо телепатии у нас есть интернет.

Компьютерные сети стали доступным средством коммуникации в 1980-е, то есть в тот самый момент, когда научно-фантастическая эпоха с ее верой в будущие чудеса закончилась. И я думаю, это неслучайно. Если смотреть на историю технологий связи из перспективы 1960-х годов, то впереди нас будет ждать вечный научный прогресс. Газеты и научно-популярные журналы как будто соревнуются, кто раньше напишет об очередном невероятном открытии и изобретении в электронной технике, биологии или химии. Ученые работают над сложными машинами и над самим человеком, они строят автоматические системы управления и ставят успешные эксперименты с передачей телепатического сигнала. И дело не в том, что масс-медиа старательно выстраивали фантастическую реальность, – она сама была уже на пороге. Первый человек только что побывал в космосе, о чем тут говорить.

Новые технологии вселяют утопические надежды на лучшее будущее. Самыми же плодотворными бывают те утопии, которые порождают технологии коммуникации, или медиа. Этот эффект хорошо известен исследователям: за открытиями и изобретениями электричества, телеграфа, радио следовал мощный подъем технооптимизма. Часто это сопровождалось расцветом спиритуализма самого разного толка: например, если существуют мозговые волны и беспроводной телеграф, то логично предположить, что люди могут передавать сообщения друг другу телепатически еще не известным науке способом[1]. И если каждое десятилетие происходят поворотные научные открытия и появляются новые технологии, то явлений, “еще не известных науке”, должно быть гораздо больше, чем уже известных.

Воображаемое, которое стояло за изобретением, внедрением и распространением новых медиа, и есть главный объект моего исследования. Этим занимается археология медиа, которая рассматривает не только состоявшиеся открытия, доказавшие свою роль в научно-техническом прогрессе, но и их альтернативы. Более того, само понятие научно-технического прогресса при археологическом подходе не актуально. Да, сегодня очевидно, что, например, мобильными телефонами мы обязаны открытию радиоволн. Однако, пользуясь сотовой связью, никто не вспоминает о том, что один из изобретателей радио, Гульельмо Маркони, ставил перед собой задачу уловить с помощью радиоприемника голоса умерших, например Иисуса Христа, произносящего Нагорную проповедь: он верил в то, что радиоволны не исчезают навсегда[2]. Открытие, которое давно вошло в нашу жизнь, стало результатом совершенно сумасшедших, с сегодняшней точки зрения, предположений. Так происходило с большинством изобретений: кроме тех, что известны сегодня, их авторы работали над множеством других, так и не реализованных, ставших как бы тупиковой ветвью научно-технического прогресса.

Для медиаархеолога тупиковые ветви, несостоявшиеся открытия и несработавшие изобретения и есть главное в истории медиа. По ним можно судить, о чем мечтали ученые, инженеры, философы и пользователи и какие альтернативы стояли перед ними. Для одного из классиков этой новой дисциплины, Зигфрида Цилински, например, такими альтернативами были многочисленные эксперименты с электричеством, которые проводили изобретатели-энтузиасты в XVIII веке, покуда не сложились представления об основных принципах его работы[3]. В этой книге речь идет о холодной войне, когда роль медиа стала ключевой и на изобретения в области связи выделялись большие государственные деньги. Поэтому я исследую альтернативы интернету как глобальному средству коммуникации – например, говорю об экспериментах по выявлению закономерностей телепатической связи, которые активно проводились в послевоенные годы в СССР и США. Или о концепции всемирных телемостов, которые должны были объединить жителей разных континентов, о которой тоже будет сказано в одной из глав.

При всей специфике советской истории вера в будущие фантастические открытия не была исключительно советским явлением. Более того, существовавшие в XX веке на разных континентах техноутопии были очень похожими – от внедрения телепатии в качестве системы коммуникации до цифрового бессмертия. В последние годы идет большая дискуссия о том, можно ли сравнивать СССР и США и рассматривать их как два варианта “модерного” общества. На самом деле у модерности много конкурирующих определений, и существенная часть продолжающейся дискуссии посвящена как раз попытке выяснить, какие из них лучше работают[4]. В контексте истории медиа и технологий коммуникаций во время холодной войны важнее всего один аспект современности, по поводу которого вроде бы сходятся представители разных направлений: это ставка на рациональное изменение мира и вера в научно-технический прогресс. Вообще сама идея лучшего будущего, в котором восторжествует социальная справедливость, уменьшится количество болезней и страданий, знания станут общедоступными, а экономика – эффективной, – и есть ключевая черта модерного общества.

Успехи американской экономики стали всерьез интересовать, если не беспокоить, европейцев с начала XX века. Машинерия, новые технологии и рациональное управление, на которых основывалась эта экономика, впечатляли и русских революционеров[5]. У них была возможность построить страну буквально с нуля, заменив сам ее фундамент. Сильно упрощая, можно сказать, что Европа исправно поставляла в Россию политические идеи, а Америка – рецепты экономической и управленческой эффективности. “Революция сделала то, что в несколько месяцев Россия по своему политическому строю догнала передовые страны. Но этого мало. Война неумолима, она ставит вопрос с беспощадной резкостью: либо погибнуть, либо догнать передовые страны и перегнать их также и экономически”, – писал Ленин в работе 1917 года “Грядущая катастрофа и как с ней бороться”[6]. Тогда под “передовыми странами” понималась Европа, но уже в 1920-е годы Ленин, а после его смерти и Сталин, повторяя тезис о необходимости “догнать и перегнать”, имели в виду США[7]. В это время в Америку из Советской России ездили управленцы, инженеры, писатели[8] и возвращались оттуда полные восторга и одновременно ужаса от нечеловеческих масштабов индустриализации. Но главное, все они были под впечатлением от невероятного оптимизма, который стоял за американским модернизмом и делал Америку бесконечно привлекательным образцом для подражания[9]. На только что экспроприированных заводах внедряли американские технологии эффективного управления производством, в клубах играли джаз, а в магазинах продавали “микояновскую котлету” и булочку “городскую”, составляющие американского гамбургера. Советская Россия должна была стать лучше, чем ее воображаемая Америка, – такой же современной и богатой, но при этом справедливой.

Вторая мировая война изменила геополитическую карту, и с ее окончанием две современных сверхдержавы, США и СССР, вступили в противоборство. Эта конкуренция стала результатом развития науки и технологий на двух полюсах нового биполярного мира, но также и стимулом для нового витка противостояния. Обе страны внимательно следили за техническими достижениями противника и одновременно сливали ему фальшивые новости о собственных успехах; вкладывались в наукоемкие технологии и воспитывали поколения высокопрофессиональных и информированных, но лояльных системе ученых. Однако у холодной войны была и обратная сторона: две враждующих системы были в не меньшей степени заинтересованы друг в друге. Железный занавес хоть и имел значительные дыры, не позволял свободно обмениваться информацией, поэтому налаживание контактов взяли на себя обычные люди. С начала 1970-х годов появилось движение гражданских дипломатов – американских активистов, которые под видом туристов приезжали в СССР, чтобы установить связи с советскими гражданами и попытаться предотвратить следующую войну, ядерную. У них это получилось, и даже больше: с движения гражданских дипломатов началась большая история подключения советских пользователей к интернету – этой истории в том числе посвящена книга.

Эпоха чудес закончилась в 1990-е, и кризис образа будущего совпал с распадом СССР и концом биполярного мира. Есть разные версии, почему это случилось, – кто-то считает, что коллапс был напрямую связан с мировой экономикой, то есть падением цен на нефть, кто-то – что он стал результатом деятельности конкретных политиков, например, Михаила Горбачева, который не сумел наладить отношения с местными элитами. Но помимо этих и других локальных причин была одна глобальная: на рубеже 1980–1990-х годов глобализация, или “вторая модерность” приняла грандиозный масштаб. Сетевое сообщество, которое умело кооперироваться и обмениваться информацией в интерактивном режиме, поставило под сомнение авторитет государственной власти и централизованной системы вещания. Интернет стал главным медиумом новой эпохи.

Эта книга – об истории техноутопий и воображаемого будущего в контексте холодной войны и советско-американских отношений; о том, как одни медиафантазии сменялись другими или снова становились актуальными – на разных континентах и порой независимо друг от друга; наконец о том, как с завершением холодной войны и началом глобализации наступил крах светлого будущего – самой фундаментальной утопии модерности, которая уступила место фантазиям о прошлом.

Книга построена в основном по хронологическому принципу и затрагивает несколько периодов – 1920-е, 1960-е, 1990-е годы, причем как в СССР и постсоветской России, так и в США. В ней много фактов, имен и дат, которые позволяют проследить историю технологий коммуникации в контексте истории техноутопий XX века. Вместе с тем в обилии фактуры кроется детективный сюжет – исследование того, какими путями советские пользователи получили доступ к интернету. А кроме того, это исследование стремится решить теоретическую задачу по истории медиа и проследить альтернативы системе глобальной коммуникации, которую мы сегодня называем интернетом. Поэтому в книге речь идет не только о компьютерных технологиях, но и о научных подходах к телепатии, которые получили широкое распространение в 1960-е годы по обе стороны железного занавеса, а также о калифорнийской контркультуре 1960-х, развитии идей русского космизма в 1920-е и о других утопиях безграничной коммуникации, появившихся в XX веке.

Для своей медиаархеологической работы, в том числе для реконструкции предыстории интернета, я, конечно, использовала уже опубликованные интервью, мемуары, статьи и книги, которые знакомят читателя с идеями изобретателей, разработчиков технологий, писателей и философов. Чтобы выявить пользовательские версии и опыт, я в 2016–2018 годы брала интервью у некоторых деятелей русского интернета, стоявших у его истоков, а также изучала онлайн-архивы. Одним из самых важных для этого исследования, хотя и не единственным, был архив Юзнета (Usenet) – сети, которая в 1980-е и начале 1990-х была важным местом общения и формирования виртуальных сообществ.

Первая глава “Советская власть плюс дигитализация всей страны” посвящена техноутопическим фантазиям, которые сопровождали советскую компьютерную индустрию и кибернетику. Наука о рациональном управлении, кибернетика, идеально легла на подготовленную русской революцией почву и стала своего рода апгрейдом идей 1920-х годов. Одним из опосредованных результатов расцвета новой дисциплины стал доступ СССР к американской военной сети Арпанет (ARPANET), а позже и к интернету.

Во второй главе “Технология будущего – телепатия” я обращаюсь к малоизученной стороне истории кибернетики, а именно – к ее роли в формировании и институционализации советской парапсихологии. Среди разных экстрасенсорных феноменов, которые исследовали парапсихологи, – телекинез, ясновидение и т. п. – меня больше всего интересуют эксперименты с телепатией. Во-первых, это направление казалось современникам наиболее развитым и именно здесь ждали следующего научно-технического прорыва. Во-вторых, телепатия, если бы ее существование удалось доказать и она стала бы технологией, – наиболее очевидная альтернатива компьютерным сетям, такая же глобальная коммуникационная сеть, только основанная на иных принципах. Другое дело, что эта альтернатива со временем исчезла и сегодня существует только в маргинальных (или “нетрадиционных”) исследованиях[10].

В третьей главе “Телепатия: телемост: интернет” речь идет о том, как американские и советские парапсихологи, начав в 1970-е годы с трансатлантических сеансов телепатии, в 1980-е переключились на более конвенциональные, с современной точки зрения, виды контакта – например, телемосты. В конечном счете именно парапсихологи сыграли одну из ключевых ролей в появлении в СССР интернета – еще не массового, но уже доступного для ученых, учителей, экологов и других активистов.

В четвертой главе “Революция пользователей” я обращаюсь к истории сетевых сообществ, которые повлияли на формирование субкультуры интернета. Прежде всего я возвращаюсь в конец 1950-х годов, чтобы рассказать о радиолюбителях и телефонных хакерах, которые создали виртуальные сообщества задолго до того, как появилась возможность общаться онлайн. В начале 1980-х их сменили аспиранты и молодые сотрудники университетов, которые освоили новые технологии и фактически превратили интернет в социальную сеть. Наконец, деятели калифорнийской контркультуры, бывшие хиппи и любители психоделики увидели в интернете продолжение своих идей о связности мира. С конца 1980-х годов – когда интернет стал доступным для всех, у кого был компьютер и модем, – романтики постепенно стали превращаться в IT-предпринимателей, а их проекты – в выгодные стартапы.

Апогеем этой истории стала первая онлайн-встреча американских и советских пользователей, о которой идет речь в пятой главе “«Русские идут!» СССР подключается к Юзнету”. Это происходило в конце 1980-х – начале 1990-х на разных платформах и в разных сетях, но хорошо сохранившийся архив переписки позволяет проследить, как это было в Юзнете. Не только холодная война, но и сам СССР заканчивается практически в прямом эфире, когда советские подписчики Юзнета оказываются главным источником информации о путче 1991 года для мировых СМИ. И как только это происходит, в Сети появляются уже сотни, а затем и тысячи русскоязычных пользователей.

Шестая и последняя глава “Рунет: русская колонизация американского интернета” посвящена появлению в конце 1990-х годов русскоязычного сообщества и процессу его отделения от американского сегмента Сети. Что такое “русский интернет” и кто такие русскоязычные пользователи? В первые годы ими были в основном молодые люди, эмигрировавшие в США, Израиль и Европу и подключившиеся к Сети из университетов, где они учились или работали. Рунет был для них уникальным медиумом, который позволял не только оставаться на связи с родиной и друг с другом, но и создавать на основе общего языка и культурного бэкграунда новую идентичность. Ощущение безграничности виртуального русскоязычного пространства, которое давала Сеть, породило последнюю итерацию Рунета: идею Русского мира как сетевого сообщества носителей русского языка, опоры будущей российской государственности и новой формы существования нации. С тех пор прошло больше двадцати лет. Рунета больше не существует – он стал частью глобальной сети, которая прошла этап “балканизации” и разделилась на миллион герметичных сообществ. Это, впрочем, уже не относится к археологии русского интернета, которая охватывает XX век с почти астрономической точностью.

Глава 1

Советская власть плюс дигитализация всей страны

“Все, наверное, читали в научно-фантастических романах описания крохотных приемо-передатчиков, с помощью которых жители мира будущего в любую минуту могут переговариваться друг с другом. Миллионы радиостанций, работающих одновременно!” – так академик Владимир Котельников, радиофизик и криптограф, один из основоположников советской секретной связи, описывал ближайшее будущее в интервью для книги “Репортаж из XXI века”[11]. Первое издание вышло через год после запуска советского спутника, в 1958 году, а второе, дополненное, – уже после полета Гагарина, в 1962-м. Книга целиком состоит из записей бесед журналистов с ведущими советскими учеными, в основном академиками, о том, какие открытия и изобретения ждут человечество через 50 лет.

Конец 1950-х – начало 1960-х годов – время, когда у СССР есть светлое будущее. Страна пережила войну и сталинизм, успехи советской космической программы очевидны всему миру – и это только начало обещанной научно-технической революции: идет автоматизация производства, созданы первые компьютерные сети и уже есть проекты компьютеризации всей страны. Одним словом, технооптимизм достиг своего апогея, и жанр научно-популярной футурологии переживал небывалый расцвет. В этом смысле “Репортаж из XXI века” – очень характерный продукт эпохи.

Прогнозы академиков, опубликованные в книге, касались всех ключевых областей естественных наук и техники: развитие энергетики от строительства атомных станций до изобретения бесконтактной передачи энергии, дальнейшее исследование космоса и запуск кораблей к Луне, Венере и Марсу, управление погодой. Не говоря уже о таких земных радостях, как движущиеся тротуары, искусственные ткани, победа над раком, плоский телевизор и кибернетические автоматы, которые будут заниматься домашними делами, читать вслух и подбирать необходимую литературу.

Согласно ответам ученых, в ближайшие 50 лет будут усовершенствованы не только технологии, но и сам человек. Он будет меньше болеть, в результате “интенсификации работы высшей нервной деятельности” (академик Александр Несмеянов) ему понадобится меньше времени для сна и для труда. Наконец, человеческий организм станет бессмертным, поскольку будет найден способ “выключить механизм, заставляющий клетки дряхлеть” (академик Василий Купревич).

Учитывая исторический контекст, совсем неудивительно, что в книге нет никакого социального и гуманитарного прогноза – если не считать таковым умение кибернетических автоматов распознавать речь, переводить ее в текст и редактировать. Этот проект воспевает сам по себе научно-технический прогресс, в то время как его цель – коммунизм – очевидна и читателям, и авторам: она определяется государственной идеологией. В дисклеймере последние уточняют: строителями прекрасного будущего всей Земли выступают именно советские ученые в силу преимуществ социалистического строя.

Приведенное в начале соображение академика Котельникова о будущей коммуникации с помощью микропередатчиков – самое радикальное и визионерское из всех прогнозов этой книги. И дело не в том, что Котельников угадал появление мобильных телефонов, история медиа знает и не такие попадания[12]. Самое удивительное в том, что академик ушел от модели централизованной и односторонней коммуникации к сетевой и интерактивной, от концепции иерархического потребления знания к низовому обмену информацией. Чуть позже, когда речь пойдет о радиолюбителях (см. главу 4), станет понятно, что именно они стали предтечей первых интернет-сообществ с их идеями сетевой демократии и самоуправления. А пока посмотрим, о чем мечтал другой академик, который проектировал компьютеры и компьютерные сети и чья деятельность по всем признакам могла бы привести к созданию интернета.

Сергей Лебедев, директор Института точной механики и вычислительной техники Академии наук СССР, конструктор одной из первых советских ЭВМ, к 1960 году уже успешно соединил три ЭВМ в единую систему, то есть построил первую в СССР компьютерную сеть. От автора такого важного и явно опережающего свое время проекта можно было бы ожидать смелого прогноза о том, как машины изменят общество и человека, однако Лебедев долго рассказывает журналистам о том, как машины будут управлять производством, строительством, проектированием самолетов и другими сферами большой экономики, включая ее планирование. Под конец он все же обращается к будущей реальности рядового пользователя: это библиотечные трансляции лекций. “Где-то в Закарпатье, – говорит Лебедев, – в самом центре чистенького украинского села, на одном из домов – вывеска: «Библиотрансляция». В дом входят парни и девчата, как видно школьники-старшеклассники, студенты техникумов, расположенных в селе. Каждый из них приходит точно в назначенный час. Опоздать нельзя: в кабинках, вроде тех, которые предназначены для международных телефонных разговоров, уже светятся голубоватые экраны телевизоров… Оказывается, библиотрансляция – передача любых литературных, исторических, научных справок – ведется по индивидуальным заказам с помощью телевизионных устройств”. Иными словами, согласно Лебедеву, компьютерные сети будущего позволят людям слушать лекции и получать справки из информационных центров. Ни о какой горизонтальной связи здесь речи не идет. Комментарий Лебедева звучит довольно официозно, в то время как фантазия Котельникова – неожиданно современно. Потому что первый делает акцент на социалистической экономике, а второй – на частном человеке. Взаимоотношение этих двух перспектив проектировщика и пользователя и, соответственно, двух типов воображаемого будущего сопровождают всю историю технологий коммуникации времен холодной войны.

Подобные прогнозы определяются профессиональными знаниями, биографиями и личными качествами их авторов. Но кроме того – историческим контекстом, который хорошо угадывается в фантазии Лебедева. Компьютерная сеть, которую он создал, была заказана Министерством обороны СССР. Она не предполагала коммуникации на расстоянии: все три машины (модели “М4”, “М40” и “М50”) находились в одном помещении и обеспечивали расчеты для системы противоракетной обороны. Их объединили для того, чтобы повысить компьютерную мощность и увеличить скорость обработки данных. Однако компьютерная сеть – вовсе не обязательно система коммуникации людей и уж точно еще не интернет. Все зависит от задач, которые ставит перед собой проектировщик, а не от технологий, которые он использует.

Перед Лебедевым, создававшим первые советские ЭВМ, с самого начала стояла задача догнать уже существующие американские проекты. “Я имею данные по 18 машинам, разработанным американцами, эти данные носят характер рекламы, без каких-либо сведений о том, как машины устроены, – говорил он в 1951 году на заседании комиссии АН СССР, посвященном проектированию ЭВМ. – В вопросе постройки счетных машин мы должны догонять заграницу, и должны это сделать быстро”[13]. Поэтому миссия Лебедева, как можно предположить, была локальной: построить такую же по параметрам машину, как в США, но не за пять – десять лет, а за два года. Нельзя не признать, что в условиях послевоенного дефицита это уже было довольно фантастическим проектом.

Советские ЭВМ: хайтек из подручных средств

Все крупнейшие проекты в сфере технологий коммуникации и в США, и в СССР появлялись благодаря противостоянию этих стран. Как правило, движущей силой был страх, что другая сторона успеет первой и тем самым получит стратегическое преимущество в холодной войне. Так, например, вскоре после запуска первого советского спутника в США появилось Управление перспективных исследовательских проектов Минобороны (DARPA), деятельность которого привела к созданию американской военной компьютерной сети Арпанет (ARPANET), одного из прототипов интернета. Точно так же советская компьютерная индустрия появилась после того, как в СССР стало известно о создании первого американского компьютера.

С началом холодной войны США настояли на создании CoCom – международной организации по контролю экспорта стратегических технологий в социалистические страны. К этим технологиям относились и компьютеры. Поэтому, хотя советские инженеры и знали о запуске ENIAC – первой американской вычислительной машины, основанной на электронике, из-за CoCom они не могли получить подробной информации. Как писал конструктор ЭВМ и один из первых историков советской кибернетики Борис Малиновский в книге “История вычислительной техники в лицах”, новость об ENIAC в 1947 году услышал по радио Би-би-си Башир Рамеев, работавший техником в Центральном научно-исследовательском институте связи в Москве[14]. Рамеев понял, что может создать подобную машину, и инициировал первый проект ЭВМ в СССР.

Благодаря протекции директора института Акселя Берга Рамеев попал в лабораторию Исаака Брука в Энергетическом институте в Москве. В 1948 году Рамеев и Брук получили патент на проект “Автоматической цифровой вычислительной машины”. Проект остался на бумаге, но уже в 1951 году были запущены две первые советские ЭВМ “МЭСМ” Сергея Лебедева в Киеве и “М-1” Исаака Брука в Москве[15].

Таким образом, сама идея создания электронной счетной машины возникла в ситуации, когда важной задачей было не отстать от противника. Пределом мечтаний советских конструкторов было сделать ЭВМ быстрее, чем в США, и при этом не хуже. Эта задача с учетом трудностей послевоенной экономики и производства требовала мобилизации значительных ресурсов.

С самого начала главной проблемой для советских инженеров был доступ к материальной базе, от которой зависела производительность ЭВМ: промышленность не выпускала высокотехнологичные детали в нужном количестве, а те, что были доступны, относились к довоенному поколению техники. Помимо этого дефицита была и другая проблема: громоздкая система государственного управления наукой и наукоемким производством не справлялась с нестандартными потребностями зарождающейся отрасли. Поэтому всеми успехами первых советских ЭВМ страна была обязана личным качествам главных конструкторов и их способностям находить уникальные решения. Чаще всего для этого нужно было использовать личные связи, случайно найденные на складе детали, рекламные проспекты американских компьютеров, обрывочные сведения из западных радиопередач и т. п.

В результате разработчики боролись между собой за ресурсы, и судьба проектов во многом зависела от умения их авторов доносить свои идеи до политических элит и от доступа к дефицитным материалам. Так, например, два главных конструктора первых советских ЭВМ Сергей Лебедев и Исаак Брук при практически идентичной биографии и похожих достижениях занимают в истории советских компьютеров совершенно разные позиции. Они оба родились в 1902 году и умерли в 1974-м, в 1920-е закончили один и тот же Московский энергетический институт, во время Второй мировой войны занимались совершенствованием военной техники, а в 1951 году с разницей в несколько недель представили комиссии два первых советских компьютера. При этом Сергей Лебедев получал финансирование напрямую от государства, что позволяло ему строить мощные суперкомпьютеры, а проекты Исаака Брука были локальными и финансировались Академией наук. Лебедев считается отцом советских компьютеров, а Брук – лишь одним из ряда советских кибернетиков.

Проект Лебедева, хорошо интегрированный в научную и производственную инфраструктуру, основывался на элементах, которые умели производить в СССР. В отличие от Лебедева, Исаак Брук не имел больших связей, у него был только академический бюджет и команда из выпускников МЭИ. Зато как военный инженер Брук имел доступ к трофейным фондам, благодаря чему его М-1 была не полностью ламповой, а частично строилась на полупроводниках (“купроксах”), вывезенных из Германии в 1945 году. Вот как вспоминал об этом один из инженеров команды Брука Михаил Карцев: “В начале 1950 года среди имущества, привезенного с трофейного склада, была обнаружена странная деталь… Ее назначения и происхождения долго никто не мог понять, пока не сообразили, что это миниатюрный купроксный выпрямитель. Эта деталь была по достоинству оценена, и М-1 стала первой в мире ЭВМ, в которой все логические схемы были сделаны на полупроводниках”[16].

Смекалка и неформальный подход позволили Бруку построить машину и представить ее всего на две недели позже Лебедева, однако это не помогло ему вписаться в истеблишмент. Создав еще несколько машин первого поколения, Брук в конце концов переключился на административную работу, изредка публикуя статьи по теории машин, а Лебедев до конца дней продолжал создавать флагманские модели советских ЭВМ.

Внешняя конкуренция в этой области была устроена чуть более сложным образом. Деятелям советской радиоэлектронной промышленности было важно создавать как можно более мощные и стабильные машины, которые затем становились поводом для пропаганды успехов в области передовых технологий[17]. Важнейшими критериями этого успеха были скорость и объем памяти ЭВМ, в то время как вопрос оригинальности разработок никого в СССР не волновал. Это вполне объяснимо, учитывая информационную изоляцию и исключенность из мирового рынка. Во-первых, даже если бы западные разработки были доступны, отечественная материальная база не давала шансов приблизиться к ним. Кроме того, условия, в которых функционировала социалистическая экономика, делали проблему авторских прав и связанной с ними коммерческой выгоды фактически нерелевантной. Проще говоря, не было ничего зазорного в том, чтобы следовать западным технологиям, если это служило общему делу: укреплению экономики и обороны своей страны. В результате единственной действительно оригинальной разработкой в СССР стала ЭВМ “Сетунь”, созданная в конструкторском бюро МГУ в 1959 году. “Сетунь” основывалась не на двоичной, а на троичной логике, разработанной Львовско-Варшавской математической школой в 1917 году. Однако эта ЭВМ так и не стала революционной: мировая компьютерная индустрия продолжала и до сих пор продолжает строить компьютеры на основе двоичной логики.

Тем временем вопрос авторских прав всерьез волновал американскую сторону. Один из конструкторов ENIAC, Герман Голдстайн, например, был полностью уверен, что Сергей Лебедев каким-то образом скопировал американское изобретение[18]. “Принципы Лебедева”, на которых строилась МЭСМ, сильно напоминали “принципы фон Неймана”, лежащие в основе нескольких поколений американских компьютеров: двоичное кодирование, последовательность исполнения программ, хранение программ и данных в одном месте и так далее. Позже, в 1959 году, Лебедев в составе советской делегации ездил в США и посещал среди прочих компанию IBM, а после этого регулярно получал литературу от американских коллег[19]. Однако документы, которые подтверждали бы прямую связь между советскими и американскими компьютерами, по крайней мере до середины 1960-х, не известны.

Следующие модели ЭВМ первого поколения разработчиков Сергея Лебедева, Исаака Брука и Башира Рамеева увеличивали быстродействие и переходили от ламповой элементной базы к полупроводниковой. Информации о том, как устроены западные компьютеры, становилось чуть больше – разработчики заказывали ее в спецхранах, где для них переводили специализированные западные журналы[20]. Однако дефицит материалов сохранялся, и отставание от американской компьютерной индустрии увеличивалось.

Болезнь роста: переход в режим копирования

Мировая индустрия перешла на третье поколение компьютеров на интегральных схемах. В это время советские ЭВМ, по отдельности полезные в оборонной промышленности и гражданской экономике, имели совершенно разную архитектуру и устройство. Кроме того, переход к третьему поколению был невозможен без международной кооперации, из которой СССР в условиях холодной войны был выключен. В 1964 году фирма IBM представила первую построенную на интегральных схемах машину – IBM-360. Это дало толчок к большой дискуссии в СССР об унификации всех разработок и о создании Единой системы ЭВМ (ЕС ЭВМ, или “Ряд”). Среди участников дискуссии, которую организовало Министерство радиопромышленности, были конструкторы ЭВМ первого и второго поколений Лебедев, Брук и Рамеев, а также чиновники Госплана и самого Министерства. Внутренняя конкуренция между разными институтами и КБ продолжалась, но одновременно увеличивалось и отставание советских разработок от западных. Поэтому дискуссия велась не о том, нужно ли в принципе переводить все разработки на единую систему, и даже не о том, нужно ли копировать западные модели, а о том, какой именно западный компьютер взять в качестве образца для ЕС ЭВМ.

Обсуждался выбор между тремя производителями: американской IBM, западногерманской Siemens и британской ICL. Компания IBM была заинтересована в сотрудничестве, но не смогла получить разрешение от американского правительства, поэтому не передала в СССР ни машину, ни сопутствующую документацию. Башир Рамеев начал вести переговоры с британской фирмой ICL, которая неожиданно продемонстрировала большой энтузиазм, пообещав продать несколько машин, доставить документацию и даже обучить советских специалистов работе на ней. В компании ICL были готовы пойти на нарушение ограничений CoCom, потому что видели серьезную выгоду в захвате большого восточноевропейского рынка и последующей победе в мировой конкуренции над IBM.

При этом компьютер System 4 компании ICL был не оригинальной разработкой, а копией американской машины RCA Spectra 70 (Radio Corporation of America), которая, в свою очередь, была клоном IBM-360[21]. Фактически советские разработчики стояли перед выбором – копировать одну и ту же машину в сотрудничестве с компанией-производителем или же без него. Учитывая, что в System 4 были использованы американские технологии, компания ICL, готовясь к продаже СССР своей машины, запросила США о разрешении. В записке ЦРУ от 1971 года сообщается, что ICL получила отказ, однако проигнорировала его[22].

Проект ЕС ЭВМ касался всех стран Варшавского договора, и важнейшим партнером СССР в этой области была ГДР, в которой на момент дискуссии уже начали клонировать непосредственно IBM-360. Поэтому в результате в 1969 году было принято решение о создании единой серии компьютеров, основанных на архитектуре IBM-360 – в отсутствие документации, нужных элементов и какой-либо помощи со стороны компании-разработчика. В течение нескольких лет финансирование собственных разработок в СССР резко сократилось и все деньги на вычислительную технику были направлены на создание Единой системы электронных вычислительных машин (ЕС ЭВМ)[23]. Первый компьютер из серии ЕС был выпущен в 1971 году, последний – в 1998-м. По воспоминаниям очевидцев, они сильно проигрывали не только американским оригиналам, но и собственным советским разработкам, например, БЭСМ-6 Сергея Лебедева. В результате этого решения конца 1960-х энтузиаст унификации советских ЭВМ и сотрудничества с Великобританией Башир Рамеев уволился с поста заместителя главного конструктора ЕС ЭВМ. Лебедев отстоял самостоятельность своего Института вычислительной техники и продолжал делать БЭСМ. Большая часть остальных разработчиков в России и других странах бывшего СССР считают, что именно этот момент стал переломным для кризиса советской компьютерной индустрии.

Цифровая империя: проекты всесоюзной компьютерной сети

В отличие от проектирования и производства ЭВМ советская кибернетика смогла выйти из догоняющего режима. Первоначальная идея теории управления принадлежала американскому математику Норберту Винеру. Советские компьютеры, без которых было невозможно строить кибернетические системы, сильно отставали от американских. И тем не менее советская кибернетика породила свою собственную, оригинальную и мощную техноутопию.

С середины 1950-х до середины 1960-х события происходили очень быстро. Ключевой фигурой перехода от строительства отдельных ЭВМ к созданию компьютерной сети стал инженер-полковник Анатолий Китов. В начале 1950-х он работал военным представителем в Специальном конструкторском бюро 245, где в этот момент проектировали первую серийную советскую ЭВМ “Стрела”. В спецхране СКБ-245 Китов нашел книгу Винера “Кибернетика”, увлекся идеей автоматизации управления и начал ее популяризировать, несмотря на официальную критику кибернетики как “буржуазной лженауки”. В 1955 году в журнале “Вопросы философии” вышла статья Китова, Соболева и Ляпунова “Основные черты кибернетики”, после чего она была наконец признана, а в журнале “Природа” – статья Исаака Брука “Об управляющих машинах”. Год спустя Китов опубликовал книгу “Электронные цифровые машины”[24].

В 1959 году Китов отправил письмо Хрущеву с предложением построить компьютерную сеть для усовершенствования системы управления национальной экономикой. Как считают историки советской IT, это письмо повлияло на последующие решения ЦК КПСС, в частности “о внедрении радиоэлектронной техники во все отрасли народного хозяйства”[25]. Однако Китов не был удовлетворен результатами и через полгода после первого письма отправил второе. В нем излагалась подробная программа строительства единой сети. Но поскольку в этом же письме Китов критиковал Минобороны, в котором состоял на службе, его программа не нашла поддержки, а чиновники Минобороны обиделись на критику, и Китов был уволен.

Тем временем кибернетика уже начала свое триумфальное шествие – усилиями Китова и других ученых она из “лженауки” превращалась в теорию управления, пригодную для строительства коммунизма. В конце 1950-х проект Китова и кибернетика в целом активно обсуждаются в Академии наук СССР. В 1959 году Берг, Ляпунов и Китов делают доклад на заседании Президиума, после которого принимается решение о создании Научного совета по кибернетике под председательством Берга.

В 1962 году в статье “Наука величайших возможностей” в журнале “Природа” Берг описывает идею создания компьютерной сети следующим образом: “…В стране намечено построить управление всем народным хозяйством по единой системе, через специально создаваемые для этой цели мощные вычислительные центры, снабженные современными сверхбыстродействующими электронными вычислительными машинами и связанные с планирующими, финансирующими, транспортными и промышленными организациями единой системой так называемой технологической автоматической связи. Это позволит обеспечить получение руководящими органами своевременной полноценной информации о ходе и развитии хозяйственной деятельности в стране и даст возможность оперативно, непрерывно и в наивыгоднейшем режиме управлять им… С такой системой управления не сможет соперничать ни одна капиталистическая система, так как она всегда построена на противоречивых, антагонистических интересах разных групп населения”[26].

К началу 1960-х годов по всему СССР стали создаваться лаборатории, институты и отделения кибернетики, появилось целое поколение кибернетиков – теоретиков и практиков, инженеров, физиков, математиков и управленцев. По определению историка советской науки Славы Геровича, кибернетика превратилась в математический дублер всех научных дисциплин: “Включив в кибернетику все применения электронно-вычислительных машин и ссылаясь на ставшее тогда популярным представление о компьютере как объективном глашатае истины, советские кибернетики сумели обезоружить идеологических критиков и провозгласили цель «кибернетизации» всех областей науки”[27].

В начале 1960-х идею Китова подхватывает Виктор Глушков, сменивший Сергея Лебедева на посту заведующего лабораторией вычислительной техники Института математики в Киеве (с 1961 года – Институт кибернетики). В отличие от инженера-электрика Лебедева Глушков был математиком, поэтому возможности кибернетики по улучшению управления в масштабе всей страны волновали его гораздо больше, чем создание компьютеров. В этой смене директоров ведущего советского института кроется символический момент смены системы координат: кибернетик Глушков наследует место инженера Лебедева, поколение “прагматиков” уступает место новому поколению “идеалистов”. Безусловно, в СССР продолжали проектировать и строить компьютеры, обеспечивающие материальную базу для кибернетических идей, но именно кибернетика стала новой техноутопией. И именно Глушкову удалось развить это направление стратегически, создав из прикладной отрасли новую науку о будущем.

Как и проект Китова, суть концепции Глушкова сводилась к созданию и централизации автоматизированных систем управления (АСУ), которые предполагалось установить на всех производствах Советского Союза. Проект назывался Единая государственная сеть вычислительных центров”, или ЕГСВЦ (в начале 1970-х название сменилось на “Общегосударственная автоматизированная система учета и обработки информации”, или ОГАС). За контроль над работой всех фабрик и заводов, а в перспективе и других организаций должен был отвечать специально спроектированный межведомственный вычислительный центр, куда бы поступала и обрабатывалась информация с мест.

Добиваясь финансирования проекта, Глушков объяснял чиновникам его важность потребностями плановой экономики социализма и вытекающими из этого задачами строительства коммунизма. Глушков даже предлагал перейти к электронным платежам, по крайней мере в одной из версий проекта[28]. Сама по себе идея безналичного расчета не была оригинальной: еще в 1871 году американская компания Western Union внедрила систему оплаты по телеграфу[29], не говоря уже о кредитах, чеках и других системах виртуальных расчетов, историю которых можно проследить вплоть до древних цивилизаций. Однако концепция электронных платежей Глушкова не существовала сама по себе, а была частью его большой утопии электронного социализма, за которым логично следовал и коммунизм. В отличие от американских компаний, внедряющих электронные платежи для стимулирования покупок, Глушков создавал свою систему с мыслью вовсе отказаться от денег. По крайней мере тогда, когда на смену его версии электронного социализма придет коммунизм.

Можно сказать, что этому проекту идеально подходило сталинское определение кибернетики как “империалистической утопии”, только уже не буржуазной, а социалистической. Это была концепция централизованного управления, доведенного до машинного совершенства, объективного и безошибочного. С помощью автоматизированных систем можно было получить контроль над всей территорией советской империи, независимо от масштаба объектов и их удаленности от Москвы.

Кризис середины 1960-х, о котором шла речь выше, коснулся не только компьютерной индустрии, но и проекта компьютерных сетей. Только в области проектирования и производства ЭВМ он был в большей степени связан с внешнеполитическими проблемами, а проект ОГАС, по крайней мере формально, не был реализован по экономическим причинам. В начале 1960-х в СССР стали готовить давно назревшие экономические реформы, которые должны были коснуться в первую очередь управления и планирования хозяйством. На этом фоне идея общегосударственной информационной системы заиграла новыми красками: потенциально кибернетика могла избавить социалистическую экономику от проблем громоздкого и запутанного планирования, которое не справлялось со своими задачами. В 1962 году Глушков представил концепцию ОГАС Алексею Косыгину, на тот момент заместителю председателя Совмина СССР, и заручился его поддержкой. В 1963 году при Госкомитете по науке был организован научный совет по внедрению математических методов и вычислительной техники в народное хозяйство. Совет возглавил Глушков, а его рядовым членом стал Анатолий Китов. В 1964 году они представили предэскизный проект сети Косыгину, но после критики со стороны Госстата и других учреждений он вернулся на доработку[30].

Однако когда пришло время выбирать модель экономической реформы, Косыгин предпочел дорогостоящему проекту Глушкова концепцию “либеральных экономистов”. Впервые она была сформулирована профессором кафедры статистики и учета из Харькова Евсеем Либерманом в 1962 году, поэтому на Западе реформы называют “либермановскими”, а не “косыгинскими”. В основе идеи Либермана лежала частичная демократизация и либерализация экономической системы, поэтому идеологически она противостояла ОГАСу, фундаментом которого была, наоборот, идея тотальной централизации и контроля. Соавторы реформы, экономисты Виктор Белкин и Игорь Бирман, не были принципиально против Глушкова или компьютеризации экономики, но считали затраты на ОГАС бессмысленными, пока не будут решены более базовые проблемы инфраструктуры: “Можно построить компьютерные центры и придумать прекрасные алгоритмы, но из этого ничего не выйдет до тех пор, пока транспортные организации считают километры в тоннах”[31].

В конце 1960-х, когда становится известно о запуске компьютерной сети Арпанет, ЦК КПСС возвращается к вопросу о единой сети. На протяжении 1970-х проект ОГАС редактируется, к 1980 году готов его эскиз, однако, так и не получив ни официального одобрения, ни отмены, он перестал продвигаться и к середине 1980-х сошел на нет. Новая волна экономических реформ и постепенное истончение железного занавеса привели в конечном счете к переходу на американские сетевые технологии. А Глушкова и Китова, пока проект ОГАСа редактировался и пересматривался, пригласили работать над локальными сетями – в частности, военными. Благодаря их деятельности Министерство обороны СССР перевело подчиненные ему подразделения на АСУ еще в 1970-е годы.

В своих воспоминаниях, записанных в начале 1980-х годов, Глушков оценивал стоимость проекта ОГАС в 20 миллиардов рублей, но упоминал, что разработчики предусмотрели самоокупаемость затрат по его созданию. “Но наши горе-экономисты, – говорит Глушков, – сбили Косыгина с толку тем, что, дескать, экономическая реформа вообще ничего не будет стоить, т. е. будет стоить ровно столько, сколько стоит бумага, на которой будет напечатано постановление Совета Министров, и даст в результате больше. Поэтому нас отставили в сторону и, более того, стали относиться с настороженностью. И Косыгин был недоволен”[32].

От электричества к электронике: апгрейд революционной утопии

Провал ОГАСа не стал провалом кибернетической утопии. В этом нет ничего удивительного, ведь он был лишь одним из ее продуктов – грандиозным и политически значимым, но не единственным и даже не главным. Слава Герович и Бенджамин Петерс, автор книги по истории советских компьютерных сетей “Как не построить национальную сеть” (How Not to Network a Nation), считают, что энтузиасты от кибернетики с ее помощью переживали травму сталинской эпохи – непредсказуемые репрессии и несистемное управление[33]. Информационные системы виделись ученым хрущевского поколения мерилом порядка и определенности, а компьютер – олицетворением прогресса и идеальным средством рационального управления. Вот как это формулирует Петерс: “На заполнение политического вакуума, оставшегося после смерти Сталина, претендовал необычный кандидат. Для ученых, о которых идет речь в этом исследовании, лучшей заменой Сталину был вовсе не человек, а технократическая вера в то, что компьютеризированное управление сможет избежать прошлых ошибок сильного государства”[34]. То, что управляемость была важной терапевтической идеей 1960-х и 1970-х годов, замечает и исследователь позднесоветской культуры Илья Кукулин, анализируя популярность научной фантастики и других видов “альтернативного социального проектирования”[35].

Однако советская кибернетика 1960-х была не только терапией травмы, полученной в 1930-е и 1940-е, но и реанимацией раннесоветских утопий строительства нового идеального общества. Именно поэтому она и стала самостоятельным явлением, а не просто адаптацией теории Винера.

Ближе всех к идеям Китова и Глушкова были работы Александра Богданова (Малиновского) – его труд “Тектология. Всеобщая организационная наука”, выходивший с 1912-й по 1917 год[36], а также научно-фантастический роман 1908 года “Красная звезда”[37], где подробно объясняется устройство социалистического общества будущего. Роман начинается с описания внешности марсианина Мэнни, который выглядел почти как человек. Слишком большие глаза он скрывал за темными очками, а прочие странности, например, непропорционально большая голова и редкое имя, воспринимались окружающими как часть оригинального имиджа. Русские политические эмигранты, в среду которых внедрился Мэнни, занимались организацией демонстраций и обсуждали будущее социализма, не зная, что это будущее уже построено на Марсе. Туда и отправляется главный герой, чтобы увидеть, как работает общество будущего, и передать эти знания на Землю, своим товарищам по борьбе.

Марсианский социализм – это не просто справедливая система распределения труда и благ, но и высокотехнологичные решения, например, автоматическая система учета труда и производства. Автор дает ее подробное описание: “…Техник повел нас к маленькому кубической формы строению, находившемуся между центральным и одним из угловых корпусов. Таких строений было еще три, и все они были аналогично расположены. Их черные стены были покрыты рядами блестящих белых знаков – это были просто таблицы статистики труда. Я уже владел языком марсиан настолько, что мог разбирать их. На одной, отмеченной номером первым, значилось: «Машинное производство имеет излишек в 968 757 рабочих часов ежедневно, из них 11 525 часов труда опытных специалистов»… В списке отраслей труда были и такие, как воспитание детей младшего возраста, воспитание детей среднего возраста, медицина городов, медицина сельских округов и проч…”[38] Марсианский вычислительный центр назывался Институтом подсчетов. Используя систему агентуры, институт следил за движением продуктов на складах, за производительностью и изменением числа работников на предприятиях, после чего подсчитывал разницу между количеством продукции и потребностями.

Детальное описание системы подсчета труда и производства в романе Богданова с завораживающей точностью совпадает с положениями проекта ОГАС. Впрочем, в его “пророчестве” нет ничего мистического. Скорее оно демонстрирует глубокие связи советской кибернетики с ранними социалистическими техноутопиями.

В результате конфликта с Лениным и жесткой критики с его стороны Богданова быстро забыли и его работы перестали издаваться – а уже изданные лежали в спецхранах до 1980-х годов. Его имя не упоминалось открыто до конца 1960-х, однако его тексты были известны советским кибернетикам. Важнейшим источником распространения идей Богданова был Александр Малиновский – сын Александра Богданова, биолог, член Научного совета по кибернетике при Президиуме АН СССР, хорошо знакомый с Виктором Глушковым, Игорем Полетаевым[39], Акселем Бергом, Александром Ляпуновым и другими заметными деятелями отрасли.

Александр Малиновский-младший, очевидно, прикладывал серьезные усилия для популяризации идей отца, в том числе для публикации его книг, но также и для распространения его текстов среди коллег-кибернетиков. В фондах музея математика и важного деятеля советской кибернетики Ляпунова сохранилось два его письма. В первом, датированном 1961 годом, Малиновский обещает прислать Ляпунову “некоторые материалы о Тектологии”, очевидно, уже обсуждавшиеся ранее. Во втором письме 1965 года Малиновский сообщает о своем участии в подготовке к переизданию “Тектологии” Богданова: “Кроме того, появилось еще два дела, от которых я не могу уклониться, оба касаются моего отца. Одно – хотят издавать Гастева и др[угих] классиков по вопросам организации (Секция организации Совета по кибернетике), в том числе – и Тектологию («Всеобщую организационную науку») отца. Меня привлекли к работе секции. Я был только два раза, вероятно, выступлю в феврале с докладом (хотя отсюда меня не хотят пускать). Но основное – помочь с подготовкой издания. Второе дело – хотели ставить фильм («Сквозь ледяную мглу») о 1906–1907 годах, где совершенно извращают отношение Ленина к Богданову (которое до 1908 г. реально было очень хорошим). Пришлось вмешаться, но, кажется, и без вмешательства (моего) здесь всё приведут теперь в порядок”[40].

Существуют и еще более ранние свидетельства о том, что тексты Богданова были известны советским писателям и ученым. В середине 1950-х Александр Малиновский беседовал с палеонтологом и писателем-фантастом Иваном Ефремовым, который признался, что хорошо знает и ценит работы его отца. Это свидетельство было записано и опубликовано уже в 1990-е, в книге биолога, философа и популяризатора кибернетики Виктора Ягодинского “Марсианин, заброшенный на Землю. О А. Богданове (1873–1928) и его утопиях”[41]. И хотя Ефремов и не имел прямого отношения к теории управления и проектированию компьютерных сетей, он был яркой фигурой эпохи кибернетики и во многом продолжал идеи Богданова, описывая информационное общество на других планетах. В социалистической утопии 1957 года “Туманность Андромеды” Ефремов создает систему коммуникации, которую сегодня принято считать одним из самых точных прогнозов интернета[42]. А его роман 1963 года “Лезвие бритвы” посвящен новым подходам к управлению обществом подлинного социализма и созданию нового человека. В том числе один из героев изучает скрытые возможности человеческого мозга (подробнее о связи кибернетики и парапсихологии см. в главе 2).

В конце 1960-х – начале 1970-х “всеобщую организационную науку” тектологию Богданова и его роман “Красная звезда” впервые после его смерти начали обсуждать публично. В 1971 году в журнале “Химия и жизнь”, где часто публиковались фрагменты и обзоры научной фантастики, появляется короткая, всего на полторы страницы, рецензия на роман. Ее автор – Всеволод Ревич, писатель-фантаст, один из первых литературных критиков, писавших о научной фантастике, и человек, вернувший Богданова читателю позднесоветского периода. Ревич фокусируется на научных предвидениях Богданова, которые он изложил в описаниях марсианской жизни: помимо переливания крови, двигателей на ядерном топливе и синтетических тканей автора восхищают “вычислительные машины”, которые марсиане используют для статистики труда. “Вычислительные машины в 1908 году! – пишет Ревич. – Не берусь утверждать, что аппараты, описанные Богдановым, были электронно-вычислительными, но это, скорее всего, первое в мировой литературе предвидение века кибернетики – «изобретение» устройства, которое мгновенно перерабатывает огромное количество непрерывно поступающей информации и так же непрерывно выдает сведения, скажем, об избытке или недостатке рабочей силы в тех или иных отраслях промышленности”[43]. Это описание той самой системы учета труда и производства, разработанной Богдановым и фантастически похожей на уже существующий в 1971 году проект ОГАС.

Чуть раньше и в связи с изданием переводов Норберта Винера в советской научной литературе появляется несколько упоминаний “всеобщей организационной науки” Богданова, которая виделась авторам непосредственным предшественником теории систем и кибернетики. С этого момента волна интереса к Богданову растет и исследователи задаются вопросом, были ли автор теории систем Людвиг фон Берталанфи, а также Норберт Винер знакомы с работами Богданова и существует ли непосредственная связь между их текстами[44]. Например, биолог Армен Тахтаджян дает определенный положительный ответ, ссылаясь на свою личную переписку с Берталанфи: в одном из писем тот признался, что читал работы Богданова, изданные в Германии. Как и другие авторы конца 1960-х – начала 1970-х, Тахтаджян фантазирует о возможном движении идей: от Богданова через Берталанфи к Винеру и обратно в советскую кибернетику.

Иную версию, о неосознанно усвоенной концепции Богданова, защищал американский исследователь Джордж Горелик, первооткрыватель Богданова на Западе: “Поскольку законы тектологии по своей природе научны, ряд идей Богданова по поводу науки, экономического планирования и идеологии были тихо усвоены ортодоксальными марксистами, разумеется, без ссылок на источник”[45].

Итак, мы предполагаем, что Китов и Глушков могли знать о текстах Богданова, к популяризации которых приложил серьезные усилия Малиновский-младший. Кроме того, очевидно, что у Китова с Глушковым и у Богданова была в целом одна и та же идея – централизации и упорядочения производства и труда с помощью общегосударственной информационной системы. Однако прямое заимствование идей начала XX века было бы слишком простым, если не сказать конспирологическим, объяснением происходящего в 1960-е. Реставрация ранней социалистической утопии вряд ли могла сводиться к буквальному прочтению и повторению текстов, поэтому не так важно, читали ли Китов и Глушков “Красную звезду” или “Тектологию”, получили ли они эту информацию опосредованно, через “Кибернетику” Винера и “Теорию систем” Берталанфи, или же их проекты компьютерных сетей цитировали Богданова без знакомства с текстами оригинала. Важно, что это одна и та же утопия о способности машин управлять социальными процессами и необходимости технологий для упорядочивания жизни на любом уровне. И эту утопию воспроизводили авторы, живущие в разное время и даже по разные стороны Атлантического океана. Русские мыслители первой четверти XX века не были ее уникальными создателями, однако именно в России и именно в то время сложились феноменальные условия для того, чтобы утопия была сформулирована в такой радикальной форме, как это получилось у Богданова. Поэтому теория управления, сформулированная Винером, легко вошла в концептуальную базу обновляющегося социалистического строя.

Мы еще не раз встретим такое поразительное для человека сегодняшнего дня сходство советских и американских идей второй половины XX века с ранними социалистическими идеями, причем без очевидных заимствований. Помимо тектологии это, например, концепция цифрового бессмертия, о которой речь пойдет дальше. Или совсем другая идея Богданова, омоложение через переливание крови, реализованная современным калифорнийским стартапом “Амброзия”[46].

Сегодня может показаться, что кибернетику 1960-х и ленинский план электрификации 1920-х разделяет пропасть, однако эти проекты связаны самым непосредственным образом – организационно, технически и идейно. Во-первых, проектировщики ЭВМ первого поколения, включая Лебедева и Брука, получили образование в 1920-е и были инженерами-электриками. То есть они учились в энергетическом институте в первые послереволюционные годы, когда проходила электрификация. Процесс строительства энергетической инфраструктуры сопровождался невероятным технооптимизмом: энтузиасты распространения электричества считали, что именно на этом рубеже состоится главный прорыв в будущее и в результате будет построен коммунизм.

Наиболее явно эту мысль выразил Ленин в 1920 году: “Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны”. Уэллс называл Ленина утопистом, и действительно, когда он приезжал в Москву в том же 1920 году, трудно было представить проект ГОЭРЛО реализованным: это требовало слишком много ресурсов, которых у молодой страны не было. Несмотря на некоторую фантастичность проекта, подмеченную Уэллсом, Ленин был прежде всего прагматиком, и за его высказыванием стояли конкретные хозяйственные задачи. Он последовательно и жестко критиковал “идеализм” своих товарищей-революционеров, прежде всего Александра Богданова, которые видели в материи гораздо больший потенциал, чем позволял ленинский вариант материализма[47].

Что же до оппонентов Ленина, то они рассматривали электричество как силу, способную радикально изменить не только экономику одной страны, но и вообще устройство мира, его физическую природу. Так, например, к полностью противоположному Ленину типу проектировщика принадлежал его современник, писатель Андрей Платонов. Инженер-электрик, он активно участвовал в реализации плана ГОЭЛРО и был автором нескольких изобретений, связанных с переменным током. То есть в отличие от Ленина не только знал теорию, но и умел обращаться с электричеством. Однако в текстах Платонова электричество предстает не просто хозяйственной задачей, но великой силой неизвестного происхождения, возможно даже живой. Это некое “вещество науки”, способное не только осветить и обогреть конкретный дом или даже обеспечить коммунизм целой стране, но изменить порядок вещей во Вселенной, победить материальность и, в конечном счете, воскресить мертвых. “Электрификация есть осуществление коммунизма в материи,” – пишет Платонов в брошюре “Культура пролетариата”[48]. Материя, по Платонову, доставляет неудобства и причиняет страдания, в будущем от нее должно быть изобретено средство – “электрическая медицина”, которая сумеет восстановить тело и позволит человеку жить вечно, избегая тлена и “смертельного волнения природы”. “Мы скоро организуем социализм и победим самую сущность материи!” – говорит один из героев “Технического романа”[49].

Преодоление этой сущности было актуальной задачей не только для Платонова, это обсуждали и другие революционеры-утописты. Они возлагали надежды на будущее развитие медицины, не только электрической, но и классической[50]. Однако уже в конце 1930-х годов тема электричества как инструмента борьбы за бессмертие сошла на нет и до появления кибернетики практически не возникала. Ускоренная индустриализация и война стимулировали развитие прикладных дисциплин. Электричество было освоено по-ленински прагматично, безо всяких “идеалистических” излишеств.

С конца 1940-х проектировщики советских ЭВМ учились превращать электрический сигнал в электронную информацию, но за этим уже не стояло грандиозных идей. Как пишет Слава Герович, ученые послевоенных сталинских лет приложили немало усилий для деидеологизации наук, связанных с радиоэлектроникой[51]. То есть компьютерная индустрия успешно размежевалась с идеологически опасной кибернетикой. Когда же кибернетика победила, в электронику вернулись грандиозные идеи.

В 1960-е платоновская концепция электричества как “материи коммунизма”, которая меняет порядок вещей во вселенной и преодолевает материальность, снова стала актуальной. Только теперь место электричества заняла электроника. В 1975 году, когда Виктор Глушков был уже знаменитым ученым и академиком, в альманахе “Фантастика, 1972–1973 годы” появилось его интервью о будущем кибернетики. Разговор с журналистом был построен в жанре научной фантастики – Глушков рассуждал о возможном будущем, основываясь на реальных достижениях кибернетики и компьютеростроения. В этот момент еще продолжается проектирование единой информационной системы. Она, согласно Глушкову, не только будет собирать и обрабатывать информацию, но и станет инфраструктурой для искусственного интеллекта, достойного социализма: “Когда все информационные системы сольются в одну Единую систему, она будет работать при участии людей и во имя людей. Огромные преимущества нашего самого справедливого социального строя, помноженные на информационную мощь электронно-вычислительных машин будущего, помогут создать изобилие материальных и духовных богатств”[52].

Однако в интервью речь идет не только о материальных и культурных благах, но и о бессмертии. Глушков прогнозирует увеличение биологической жизни человека в XXI веке “всего до 150–200 лет”. Однако его гораздо больше интересует проблема сохранности информации, возможность передачи ее от человека к машине и их симбиоза. Начиная рассуждение с возможной передачи информации непосредственно из мозга в компьютер с помощью “специальных шлемов, которые улавливают импульсы тока”, Глушков констатирует, что компьютеры смогут хранить и транслировать человеческую личность и даже сознание: “Но если… мы сами сможем передать вместе со всей информацией нашего мозга и наше самосознание, то вполне резонно считать, что ЭВМ, старея, способна будет проделать то же самое и с не меньшим успехом с другой машиной. И таким довольно простым способом ваше собственное самосознание, а значит, и до некоторой степени вы сами тоже перекочуете в новую, еще более совершенную оболочку. Кстати, это поможет сделать мое «я», мое самосознание, практически бессмертным”. В книге Геннадия Максимовича “Беседы с академиком В. Глушковым” (1978), куда вошли фрагменты интервью 1975 года, тезис Глушкова становится более радикальным. С некоторыми оговорками (“чисто теоретически”, “с известной долей фантазии”) он, тем не менее, утверждает, что с помощью кибернетики можно будет обрести “почти полное бессмертие”[53].

Отправной точкой для Глушкова служит разделение биологического тела человека, которое смертно, и его сознания, в перспективе бессмертного. Причем сознание, по Глушкову, это и есть личность: “Я сам – это все же мои мысли, а не моя внешняя, физическая структура”. Отсюда логично следует тезис о возможном бессмертии человека – поскольку информацию из мозга, а значит, его сознание и личность можно копировать, транслировать и воспроизводить с помощью компьютера.

Убежденность Глушкова в том, что сознание и личность могут быть оцифрованы и храниться вечно, по сути, продолжение и развитие электрической техноутопии революционного поколения. Как и в 1920-е, речь идет о бессмертии, основанном на научном прогрессе. Наиболее перспективным путем к нему видится избавление человека от телесной органики и превращение его в неорганическую материю. В революционные времена природа электричества была не до конца ясна, в ходу было понятие “эфир”, и исследования в этой области оставляли большой простор для фантазии. Поэтому проблема тленности тела решалась образно – в том числе через кремацию как прогрессивную альтернативу погребению. В эпоху научно-технической революции 1960-х, когда электроника сменила электричество в роли всемогущей технологии, та же самая утопия формулируется уже как техническое задание. Теперь ученым осталось лишь довести технологии трансформации сознания в электронный сигнал до рабочей модели – и место кремации займет вечная цифровая жизнь. Любопытно, что Глушков в интервью Максимовичу ссылается на ту самую работу Ленина, в которой несколько раз упоминается теория эфира, а также ведется полемика с Александром Богдановым: “Новейшая революция в естествознании, исчерпывающий анализ причин и сущности которой дал В. И. Ленин в своем гениальном труде «Материализм и эмпириокритицизм», явилась как бы прелюдией научно-технической революции”[54].

Прогнозируя дальнейший прогресс кибернетики и потенциально вытекающее из него цифровое бессмертие, Глушков считает, что ученые смогут добиться симбиоза человека и машины “где-то в районе 2020 года, то есть меньше, чем через полвека”. Виктор Глушков умер в 1982 году. Уже в конце 1980-х идея трансформации личности в электронный сигнал и загрузки данных мозга в компьютер – и в компьютерные сети! – появилась в Калифорнии и стала основой философии экстропианства, одного из направлений трансгуманизма (см. главу 4). А в начале 2000-х на основе этой же идеи в Кремниевой долине появилось сразу несколько стартапов, задачей которых было претворить этот философский тезис в жизнь. Теоретически о деятельности Глушкова могли знать в США, однако, как и в случае с Богдановым, это совершенно не означает, что его тексты стали непосредственным источником для следующих поколений философов и разработчиков. Просто одна и та же утопия цифрового бессмертия оказалась актуальной в разных местах и в разное время, по обеим сторонам железного занавеса, в двух обществах, проектирующих лучшую жизнь на основе научно-технического прогресса.

Кибернетическая дипломатия: Москва подключается к интернету

В докладе ЦРУ 1985 года “Советская компьютерная технология: мало шансов догнать” (Soviet Computer Technology: Little Prospect For Catching Up) перечисляются причины безнадежного отставания советской компьютерной индустрии от американской. Это те же самые проблемы, которые Китов и Глушков предлагали решить с помощью Единой информационной системы, а Богданов в начале XX века описывал как решенные на социалистическом Марсе:

• “Советская плановая экономика не позволяет гибко реагировать на конструкторские или производственные изменения, часто встречающиеся в компьютерном производстве; эта ситуация часто приводит к нехватке критически важных компонентов, особенно в новых продуктах.

• Чрезвычайная фрагментация информации в СССР, особенно о технологиях с потенциальным военным применением; это не только ограничивает распространение информации, но и приводит к дублированию работ из-за отсутствия знаний о том, что делают другие.

• Советская озабоченность соблюдением производственных квот, из-за которой они часто упускают из вида контроль качества компонентов и системы.

• Отсутствие адекватных стимулов для советских управленцев идти на риск, связанный с внедрением инноваций и новых технологий.

• Плохая координация между отдельными проектными институтами и производством. Иногда продукт приходится переделывать, чтобы он соответствовал технологическим возможностям завода”[55].

Советская кибернетика не принесла заметных результатов в области строительства электронной инфраструктуры. Однако технический доступ к интернету в СССР все же появился, причем задолго до распада страны. В каком-то смысле это случилось благодаря кибернетике, которая стала мощным дипломатическим оружием.

В 1982 году Институт системного анализа АН СССР и Международный институт прикладного системного анализа в Австрии (IIASA) создали канал, соединяющий компьютеры в Москве и в пригороде Вены Лаксенбурге через выделенную телефонную линию. Связь двух институтов была односторонняя – сотрудники советского института пользовались в основном информационно-поисковыми системами (Dialog, DataStar и др.) и библиографическими справочниками. Австрийская сеть была напрямую связана с американской военной сетью Арпанет, и в начале 1980-х годов все еще действовали жесткие ограничения на доступ к информации для пользователей из Восточного блока. Сотрудник института Николай Саух, отвечавший за техническую сторону Сети, в интервью 2003 года описывал ситуацию так: “Американцы с самого начала косо смотрели на нашу активность. Устроили скандал: мол, советские выкачивают информацию, пользуясь крышей международного института. Когда они совсем уже закатили истерику, мы договорились с «Радио Австрия» (полуправительственная организация, которая занималась коммуникациями в Австрии) о том, чтобы наш канал кончался там. А оттуда уже был доступ ко всем нужным информационным источникам”[56].

В 1983 году директор института Джермен Гвишиани вызвал к себе биохимика Анатолия Клесова и показал письмо из отдела промышленного развития ООН. Это было приглашение советским ученым на большую международную онлайн-конференцию, посвященную биотехнологиям. Клесов упоминался как возможный модератор встречи. В середине 1970-х он провел год в Гарвардском университете, работая в биофизической лаборатории, после чего стал консультантом ООН по биотехнологиям, поэтому его имя знали в Америке[57].

Выход в интернет обеспечивал Институт системного анализа, используя австрийский интернет-канал. Через этот канал Клесову удалось зайти на сайт Стокгольмского университета, который во время онлайн-конференции поддерживал связь между западными странами и странами Варшавского договора. Конференция благополучно состоялась – по сути, это был обмен текстами и файлами в режиме реального времени. Об этом событии известно не только из воспоминаний и статей Клесова, но и из отчета, в котором канадский модератор упоминает участие СССР наряду с другими странами[58].

Доступ к интернету после конференции не исчез, и Клесов, по его словам, продолжал им пользоваться до конца 1980-х. Эти несколько лет он был одним из немногих советских ученых, получивших возможность заходить в Сеть: технически это означало возможность подключения к Арпанету. В своих мемуарах Клесов отдельно упоминает директора Всесоюзного научно-исследовательского института прикладных автоматизированных систем (ВНИИПАС) Олега Смирнова: “Он фактически прикрывал меня все эти годы, так как по советским понятиям моя бесконтрольная многолетняя деятельность по несанкционированному выходу за рубеж через компьютерные сети была совершенно противозаконной”[59].

Каким образом в СССР мог существовать доступ к западным сетям, если он был несанкционированным? Дело в том, что у случая с Клесовым, несмотря на всю его уникальность, был важный исторический контекст. В 1960–1970-е годы ученые США и СССР поддерживали научные, а иногда и дружеские связи, которые им обеспечивали политики и чиновники. Доступ к интернету у Института системного анализа в Москве был одним из следствий этих взаимодействий, причем предпринятых на высшем уровне власти в обеих странах.

Международный институт прикладного системного анализа был основан в 1972 году в пригороде Вены в качестве совместного проекта США и СССР. Идея такого института родилась еще раньше, и ее активным проводником был президент США Линдон Джонсон. В октябре 1966 года в программной речи по политическим вопросам (Major Policy Address) Джонсон заявил о необходимости совместных усилий США и СССР во имя мира, частью которых должны стать научные связи двух держав. Только что закончился Карибский кризис, и шла война во Вьетнаме, которую эскалировала администрация Джонсона. Предложение о создании советско-американского института было неожиданным, но не случайным – на протяжении 1966 года Джонсон неоднократно говорил о “наведении мостов” с Восточным блоком. Началась работа по организации переговоров с СССР, в которой участвовали бывший президентский советник по вопросам безопасности МакДжордж Банди и председатель Совета Министров СССР Алексей Косыгин. К работе быстро подключился Джермен Гвишиани. Одним из результатов процесса “наведения мостов” стало создание Международного института прикладного системного анализа (IIASA) в Австрии в 1972 году с филиалом в СССР. Гвишиани принимал в этом активное участие и в 1976-м стал первым директором советского филиала. Именно из этого института и был налажен доступ в австрийскую сеть в 1982 году.

Джермен Гвишиани был не случайной фигурой. Сын старого большевика и соратника Лаврентия Берии, он закончил Московский государственный институт международных отношений (МГИМО) – кузницы советских дипломатических кадров. Во время учебы познакомился с дочерью Алексея Косыгина и стал его зятем. Семейная принадлежность сразу к нескольким кланам советской политической элиты, прогрессивные научные интересы (теория управления, теория систем) и знание иностранных языков делали Гвишиани идеальной фигурой для организации научного сотрудничества с Америкой. Тем более в эпоху прокси-войн, когда казалось, что спасти человечество от катастрофы способны только кибернетика и системный анализ. Организованный с его участием институт был настоящим “окном в Европу”, связывающим либеральные силы на Западе и в СССР на протяжении двух поколений.

История института системного анализа подробно рассказана в книге Ягле Риндзевичюте “Власть систем” (The Power of Systems), посвященной роли кибернетики и системного анализа в государственном строительстве по обе стороны железного занавеса. Риндзевичюте описывает взаимоотношения, которые выстраивал Гвишиани с политической и научной элитой СССР, его способность к налаживанию связей, “нетворкингу”, которая вкупе с семейными связями приводила к заметным результатам: “Высшее образование было действительно решающим в формировании советских правящих элит, которые пришли к власти после Второй мировой войны. Например, в 1929 году в Промышленной академии в Москве Никита Хрущев познакомился с женой Сталина, тогдашней студенткой, которая обратила на него внимание вождя. Позже Джермен Гвишиани помог внуку Хрущева занять пост в Институте системного анализа. Более того, сестра Джермена Гвишиани вышла замуж за Евгения Примакова, который позже стал директором Института мировой экономики и международных связей (ИМЭМО), а после распада СССР – главой Службы внешней разведки РФ и премьер-министром при Борисе Ельцине”[60].

Разумеется, канал между институтами в Австрии и СССР еще не был доступом к тому интернету, который мы знаем сегодня, с его социальными сетями и возможностью бесконтрольной коммуникации. Доступ к базам данных еще не означал обмена сообщениями между пользователями – эта функция была реализована только в конце 1980-х годов, да и то лишь для узкого круга советских ученых и активистов (см. главу 4). Тем не менее все дальнейшие события, связанные с появлением низовой двусторонней коммуникации между Западом и СССР, были напрямую связаны с наличием этого канала. То есть в конечном счете с политической волей Линдона Джонсона и Алексея Косыгина по организации совместного исследовательского института, а также с дипломатическими способностями Джермена Гвишиани. Так, через политику, советская кибернетика, не построив собственные компьютерные сети, сумела найти выход к американским сетям.

Но для того, чтобы советские пользователи могли подключиться к международным виртуальным сообществам, понадобились не только дипломатические способности Гвишиани, но и усилия совершенно других людей, в том числе советских и американских парапсихологов.

Глава 2

Технология будущего – телепатия

Параллельно с трудной и неровной историей компьютерных сетей советская кибернетика находит обходные пути для собственного роста. Представители науки, только что победившей сталинские репрессии, погружаются в исследования 1920-х годов, чтобы реанимировать телепатию и другие виды экстрасенсорного восприятия. По аналогии с предыдущими научными прорывами – открытием радиоволн, созданием компьютера, полетом Гагарина – телепатия видится таким же прорывом в области технологий коммуникации. В конце концов, в 1960-е было сложно предугадать, какую проблему ученые решат раньше – построят компьютерные сети или откроют механизмы телепатической передачи информации.

Полезная дезинформация: кто первым вооружится биосвязью

Финансирование исследований телепатии в СССР началось с подачи военного инженера Игоря Полетаева, того самого, который написал одну из первых книг о кибернетике на русском языке и спровоцировал большую дискуссию о “физиках и лириках”. Когда осторожные публикации пионеров кибернетики открыли дорогу новой дисциплине, для научного сообщества это означало, что и другие, радикально новые научные направления тоже имеют шанс получить поддержку. В 1960-м Полетаев, вдохновленный успешным опытом борьбы за легализацию новой науки, написал письмо министру обороны СССР маршалу Родиону Малиновскому. В письме он сообщал, что в США уже давно и успешно ведутся исследовательские эксперименты с телепатической передачей информации, в частности, “в американских вооруженных силах принята на вооружение телепатия (передача мыслей на расстояние без помощи технических средств) в качестве средства связи с подводными лодками, находящимися в плавании”[61].

К письму была приложена статья “Телепатическая связь”, написанная Полетаевым в соавторстве с Леонидом Васильевым и Павлом Гуляевым[62]. Аргументируя необходимость “широко развернуть научные исследования телепатии в Советском Союзе”, они настаивали на возможности материалистического объяснения феномена: “Предполагается, что носителем телепатемы является новая закономерная реальность, нечто вроде нового физического поля. Никакой мистики в этом предположении нет. Постулирование новых физических полей является обычным и плодотворным приемом физиков. Напомним открытие мезонного поля, которое вначале было постулировано и только через 10 лет доказано экспериментально…”

Это письмо стало поворотным моментом в истории советской науки: авангардные исследования 1920–1930-х годов оказались востребованными зарождающейся кибернетикой, а телепатия получила статус стратегически перспективной технологии коммуникации. Главным посредником между довоенной наукой и биокибернетикой начала 1960-х стал соавтор Полетаева по статье “Телепатическая связь” Леонид Васильев.

Физиолог и младший коллега Владимира Бехтерева, Васильев с 1921 года работал в Институте по изучению мозга и психической деятельности (позже – Институт мозга человека). Пионер в области изучения психофизиологии, Бехтерев проявлял большой интерес к исследованиям телепатии в 1910-х – начале 1920-х. Со временем он пришел к выводу, что доказательств существования телепатии науке собрать пока не удалось, однако продолжал поддерживать исследования по этой теме в руководимом им институте[63]. В 1922 году при содействии Бехтерева была организована Комиссия по изучению мысленного внушения, которая состояла из психологов, врачей, физиологов, физиков и философов. Комиссия обсуждала исследования и публиковала их результаты – в том числе на Всероссийском съезде по психоневрологии в 1924 году. Автор одной из статей, написанных под впечатлением от докладов на конгрессе, сделал следующий вывод: “Ленинградскому институту мозга удалось установить, что в так называемой передаче мыслей на расстоянии мы имеем дело… с одним из видов энергии; мозг одного человека является индукционным аппаратом, посылающим энергетические волны, а мозг другого человека воспринимает эти волны”[64].

Тогда, в 1920-е годы, русская наука была неотъемлемой частью европейской научной традиции, в рамках которой ученые разных стран – Великобритании, Италии, США – работали над электромагнитной гипотезой телепатии, появившейся в конце XIX века[65]. Самые сенсационные результаты показал итальянский ученый Каццамали, который утверждал, что у него получилось измерить электромагнитное излучение мозга во время сеанса телепатии. Информация об успехах Каццамали инспирировала ряд научных экспериментов в разных странах, в том числе и в Советской России. К изучению телепатии приступили в Институте мозга и Институте биофизики в Ленинграде, в Центре зоопсихологии Дурова в Москве и в некоторых других научных и любительских организациях.

В 1928 году Васильев отправился в командировку во Францию и Германию, чтобы ознакомиться с европейскими исследованиями телепатии и установить профессиональные контакты с коллегами. Все это время, с начала 1920-х годов до конца 1930-х, Васильев изучал влияние внешних и внутренних условий на телепатический процесс. Сначала под руководством Бехтерева, а после его смерти в 1932 году – самостоятельно. Следуя электромагнитной гипотезе телепатии, Васильев проводил телепатические сеансы с экранированием, с гипнозом, с мескалином (“пейотлем”) и сравнивал полученные результаты. Однако, несмотря на большое количество экспериментов, ни одна гипотеза не нашла подтверждения, а в конце 1930-х его исследования были прекращены по инициативе НКВД.

Все эти годы, вплоть до конца 1950-х, Васильев не прерывал контакты со своими европейскими коллегами, которые снабжали его научной литературой и новостями. В 1958 году Васильев получил от парижского коллеги Рафаэля Херумьяна[66] научно-популярные журналы Constellation и Science et Vie с публикациями о телепатическом эксперименте на американской подводной лодке “Наутилус”. Согласно статьям, телепатический эксперимент проходил в условиях, при которых никакие известные физикам способы связи были невозможны: подлодка находилась под слоем арктического льда. Был использован метод телепатической связи, разработанный доктором Райном из лаборатории парапсихологии Университета Дьюка. Сотрудник лаборатории по фамилии Смит с минутным интервалом доставал из барабана одну из пяти карт с изображением квадрата, креста, звезды, волнистых линий и круга (карты Зенера), смотрел на них и копировал символы на бумагу. В результате каждой сессии появлялся листок с пятью символами. Смит запечатывал листок в конверте и передавал конверт руководителю лаборатории полковнику Боуэрсу, а тот запирал конверт в сейфе. В то же самое, заранее оговоренное время лейтенант ВМФ, известный как Джонс, сидел в изолированной комнате на “Наутилусе” и с помощью телепатической связи “получал” изображения, отправленные Смитом. Он тоже рисовал результаты, запечатывал их в конверте и передавал их своему начальнику. Эксперимент длился 16 дней, а по возвращении “Наутилуса” результаты были отправлены в лабораторию Боуэрса. Как утверждали французские журналы, совпадения составляли 70 %, что было бы невозможно, если бы телепатия не сработала.

История о “Наутилусе” оказалась выдумкой. Журналист Мартин Эбон в книге 1983 года “Парапсихологическая война: угроза или иллюзия?” (Psychic Warfare: Threat or Illusion?) провел расследование и выяснил, что никакого эксперимента, скорее всего, не было. Сначала эту информацию опровергло американское военно-морское начальство. Затем журналист встретился с редактором журнала Science et Vie Жеральдом Мессади, опубликовавшим статью о “Наутилусе”, и узнал, что по прошествии 20 лет Мессади считает новость об эксперименте розыгрышем. В своей книге Эбон подчеркивает, что дезинформация и сомнения в США и СССР были взаимными: “Некоторые американцы поддерживали гипотезу, что вся история с «Наутилусом» была советской провокацией, запущенной во Франции с целью представить уважительную причину старта советских исследований экстрасенсорики”[67].

Леонид Васильев с самого начала сомневался в достоверности истории о “Наутилусе”, однако это не помешало ему развернуть активную деятельность по организации собственных парапсихологических исследований. Напирая на факт, что советская наука уступила лидерство в исследованиях телепатии США, Васильев начал выступать с докладами на научных конференциях и неформальных собраниях, а в 1959 году выпустил книгу “Таинственные явления человеческой психики”, одна из глав которой посвящена телепатии[68]. В числе тех, кто обсуждал эту тему с Васильевым, были деятели развивающейся кибернетики – военный инженер Игорь Полетаев и физиолог Павел Гуляев.

Полетаев был так воодушевлен лекциями Васильева, что написал то самое письмо маршалу Малиновскому об успешных экспериментах американских военных. И оно сработало: в 1960 году в Физиологическом институте при ЛГУ была основана лаборатория электромагнитных полей и аэроионов, в состав которой вошла группа биотелесвязи.

Это могло бы показаться случайным стечением обстоятельств – фейк о “Наутилусе” попадает в нужные руки и создает повод, чтобы подключить военных для изучения новых средств секретной связи. Однако случай с Полетаевым и Малиновским был лишь одним из ряда событий, которые привели к ренессансу исследований телепатии. Так, например, еще одним посредником между довоенной советской наукой и кибернетикой 1960-х был Сергей Турлыгин. В 1930-е годы Турлыгин, ученик физиолога П. П. Лазарева, тоже проводил эксперименты с “бессловесным гипнозом” и в 1939 году представил результаты своих экспериментов Московскому обществу естествоиспытателей, получив положительную реакцию коллег[69]. В 1930-е Турлыгин, как и большинство его коллег, был сторонником электромагнитной гипотезы и в результате экспериментов вывел примерную длину волны, излучаемой мозгом. Она оказалась очень короткой: около 2 мм.

В начале 1950-х Турлыгин начал сомневаться в собственной гипотезе и предположил, что существует мозговое излучение какой-то другой природы, пока не известной науке. Вместе со своим учеником, психиатром Дмитрием Мирзой, Турлыгин организовал несколько отдельных телепатических экспериментов в Институте биофизики АН СССР, а в 1955 году добился создания отдельной лаборатории. Однако почти сразу после ее основания Турлыгин умер, лаборатория была закрыта, а руководство Института биофизики отказалось от этого направления исследований. В 1958 году работы Турлыгина продолжил Дмитрий Мирза, которого пригласили руководить лабораторией в научно-исследовательском институте “Электром” при АН СССР. То есть исследования Турлыгина были продолжены.

Наконец, был и третий посредник – инженер и специалист по электричеству Бернард Кажинский. В 1959 году в газете “Комсомольская правда” была напечатана его статья “Радиопередача мыслей”. После выхода статьи Кажинского пригласили в МГУ прочитать доклад на эту тему. Организатором доклада стал Игорь Мирзалис (литературный псевдоним – Игорь Винокуров), в то время студент кафедры физиологии высшей нервной деятельности и председатель кружка общей биологии. Впоследствии Мирзалис вспоминал, что на заседаниях факультета выступали не только биологи, но и кибернетики, например Игорь Полетаев. Полетаев пригласил Кажинского прочитать доклад “Электромагнитная гипотеза передачи мысли на расстояние”. Кажинский с готовностью согласился и, полагая, что “от этого зависит весьма многое хорошее для полезного развития в СССР трактуемой проблемы”[70], попросил Мирзалиса пригласить на свой доклад известных ученых, включая кибернетика Акселя Берга. Несмотря на то, что перед самым началом доклада администрация МГУ решила его отменить, выступление все же состоялось: пока Мирзалис выяснял отношения с начальством, Кажинский собрал людей в другой аудитории.

Случай Кажинского, пожалуй, наиболее примечательный с точки зрения истории исследований телепатии и ее переплетений с историей кибернетики. Во-первых, Кажинский был не физиологом, а инженером-электриком и изобретателем. В 1920-е годы его основной деятельностью была электрификация сельского хозяйства – он работал заведующим отделом Наркомзема, изобретал ветряную электростанцию и искал другие связанные с электричеством способы улучшить аграрные показатели[71]. То есть принадлежал к поколению энтузиастов электричества – той утопической силы, которая в 1920-е мыслилась как основа будущего коммунизма, а в 1960-е уступила место электронике и компьютерным сетям. Как и для многих его современников вроде Андрея Платонова (с которым они однажды переписывались[72]), для Кажинского перспективы электричества были практически безграничными: с помощью этой волшебной субстанции можно было не только поставить на ноги разрушенную войнами и голодом страну, но и подчинить стихийные природные явления воле человека. Параллельно он вел эксперименты по передаче мысли на расстоянии, развивая электромагнитную гипотезу телепатии.

В 1922 году Кажинский сделал доклад о телепатии на Всероссийском съезде Ассоциации натуралистов (Асснат). Это объединение “изобретателей, любителей и самоучек” было основано годом раньше для внедрения спонтанных авторских открытий в разные хозяйственные отрасли[73]. После успешного доклада на съезде Кажинского стали приглашать с лекциями, он получил возможность сотрудничать с разными лабораториями и проводить эксперименты, итогом которых стала книга “Передача мыслей”, изданная в 1923 году[74]. Кажинский представлял человеческий организм как радиоустройство, передающее и принимающее электромагнитные сигналы. В своих лекциях и публикациях он постоянно проводил параллели между телом и радиоприбором: “человеческая мысль – это электричество”, мыслящий мозг производит “биологический колебательный контур”, нервная система напоминает радиосхему и т. п.

Поддержанный академическими учеными и Константином Циолковским, с которым Кажинский подружился после своего нашумевшего доклада на съезде, он убедился в правильности своей теории телепатии как процесса передачи электромагнитных волн. Теперь его задачей стало создание прибора, “электромагнитного микроскопа”, который мог бы улавливать эти волны. В 1922 году Кажинский разработал схему прибора и даже устроился на работу в испытательную лабораторию аппаратного завода “Радио” в Москве, чтобы получить возможность его сконструировать[75].

В 1929 году выходит научно-фантастический роман Александра Беляева “Властелин мира” об изобретении прибора для управления телепатией. Берлинский изобретатель Штирнер создает такой прибор и использует его, чтобы добиться любви, богатства и власти. Московский ученый Качинский, прообразом которого был друг писателя Бернард Кажинский, сначала спасает мир от Штирнера, уже успевшего развязать мировую войну. А затем с помощью этого же гаджета создает систему управляемой телепатии, которая становится главным способом коммуникации в социалистической Москве: “Передача мысли на расстояние действительно достигла широкого применения… Москва стала городом великого молчания. Мы почти не разговариваем друг с другом с тех пор, как научились непосредственно обмениваться мыслями. Каким громоздким и медленным кажется теперь нам старый способ разговора! Возможно, что со временем мы и совсем разучимся говорить. Скоро и почту, и телеграф, и даже радио мы сдадим в архив. Мы научились уже разговаривать друг с другом на расстоянии”[76]. Телепатия в воображаемой Москве Беляева работает не только для коммуникации людей друг с другом: это способ сочинять и слушать музыку (“мысленно импровизировать и излучать импровизацию”), играть в шахматы и следить за игрой (“шахматисты излучают весь процесс обдумывания ходов”), передавать театральные постановки и кино, а самое главное – управлять организацией труда (“на смену механическому принуждению пришла наша мыслепередача, которая не принуждает, а помогает рабочим координировать работу своей нервной системы и мышц с работой коллектива”) и обезвреживать преступников (“при помощи сверхмощных усилителей, которые у нас имеются, мы делаем преступнику соответствующее «внушение», и он навсегда делается безопасным”).

Беляев написал свою книгу в результате долгих бесед с Кажинским и подробного знакомства с его инженерными и теоретическими работами. И хотя жанр научно-фантастического романа призван радикализировать воображаемое, можно предположить, что это описание будущего очень близко к представлениям Кажинского, которые были довольно радикальными даже для 1920-х годов. “В отличие от Нобеля, – писал он Циолковскому в 1922 году, – изобретшего динамит для инженерных целей (горных работ) и узнавшего потом с ужасом, что это изобретение принесло человечеству больше горя в войнах, чем пользы, и потому бросившего свои громадные средства на пропаганду мира, ибо он никакого иного противодействия придумать не мог, я в моей идее имею уже готовым приспособление, могущее изолировать человека от нежелательных для него влияний посторонних токов”[77].

К началу 1930-х Кажинский пришел к выводу, что релевантные его сложной задаче технологии отсутствуют: “Возник вопрос об изыскании таких приборов и проводников, которые вовсе не имели бы электрического сопротивления, т. е. обладали бы сверхпроводимостью. К сожалению, все мои попытки найти что-либо подходящее успеха не имели. Таково было состояние техники того времени”[78]. Электронный век, безусловно, обещал его проекту гораздо более перспективное будущее.

После решительных действий Минобороны это направление исследований получило серьезный толчок к развитию. Помимо лаборатории Васильева при Академии наук СССР в 1961 году был основан Институт проблем передачи информации, куда перевели лабораторию Дмитрия Мирзы. Как вспоминал энтузиаст изучения телепатии Эдуард Наумов, в 1961 году на специальном совещании у президента Академии наук Мстислава Келдыша обсуждалась деятельность лаборатории Мирзы. Среди участников дискуссии были, в частности, нейрофизиолог Эзрас Асратян, радиофизики Юрий Кобзарев и Александр Минц, физик-теоретик и нобелевский лауреат Игорь Тамм, физик-акустик Александр Харкевич, а также один из отцов советской кибернетики Аксель Берг. Работы Мирзы было решено продолжать[79].

К началу 1970-х для исследований телепатии и других проявлений экстрасенсорики были основаны уже десятки лабораторий и отделов[80]. Гораздо более благоприятной стала и общественная атмосфера, если судить об этом по публикациям в газетах и научно-популярных журналах. По подсчетам Эдуарда Наумова, к 1966 году в СССР было опубликовано 152 статьи о разных явлениях парапсихологии, включая телепатию, и только 15 из них были критическими. Это был заметный результат, учитывая, что в 1957 году было только три публикации и все они были негативными[81].

На первом этапе послевоенных исследований телепатии, когда главными действующими лицами были в основном ученые, начавшие работать еще в 1920-е годы, кибернетика играла роль скорее флагмана, чем собственно научного аппарата. Опыт моментального превращения вчерашней псевдонауки в самую передовую научную дисциплину дарил исследователям телепатии надежду на продолжение их прежних экспериментов на новом уровне.

В конце 1950-х – начале 1960-х выходят три книги Леонида Васильева по научному обоснованию телепатической связи: “Таинственные явления человеческой психики” (1959), “Внушение на расстоянии. Заметки физиолога” (1962) и “Экспериментальные исследования мысленного внушения” (1962). Они содержали данные, которые Васильев собирал еще в Институте мозга человека, а также данные новых экспериментов его лаборатории в ЛГУ. Настаивая на строго научном подходе к изучению телепатии, Васильев видел непосредственную связь между парапсихологией и кибернетикой и возможностью передачи и управления информацией: “Неудивительно, что кибернетики начинают теперь интересоваться и телепатическими явлениями как особым видом передачи информации. Так, например, известный математик и кибернетик А. Тьюринг озабочен в своей книжке вопросом, как согласовать некоторые положения кибернетики с признанием реального существования парапсихических явлений, в частности телепатии. Можно предположить, что «телепатическая пара» в момент передачи внушения на расстоянии являет собой временно действующую кибернетическую систему со всеми вытекающими из этого определения следствиями”[82]. Развитие кибернетики, согласно Васильеву, приблизило ученых к пониманию природы телепатии: теперь очевидно, что мозг передает и принимает не энергию, как считали раньше, а информацию. “То, что внушается на расстоянии, – телепатема. Передается так, как передаются сигналы и информация, подчиняясь закономерностям кибернетических систем, – пишет он, после чего прибегает к последнему аргументу: – Разве квантовая механика, теория относительности, отрицание абсолютного значения принципов сохранения массы и энергии не были на первых порах вопиющей «несовместимостью» с современной им теорией науки? То, что вчера казалось «сверхъестественным», сегодня признается естественным…”[83].

Частые упоминания кибернетики, разумеется, еще не делали самого Васильева кибернетиком. Он продолжал делать то, что делал в 1920-е и 1930-е, только теперь надеялся, что сможет передать свою миссию новому поколению исследователей. Чуть менее оптимистичным по отношению к кибернетике был Бернард Кажинский. В 1962 году вышла его книга “Биологическое радио”, в которой он подробно излагал свою теорию и результаты телепатических экспериментов 1920-х. В отличие от Васильева, который к концу 1950-х начал сомневаться в электромагнитной гипотезе, Кажинский не только настаивает на ней, но и считает ее доказанной: “В настоящее время, когда опытами ученых в СССР и за границей достигнута реальная возможность осуществлять по желанию заранее заданную экспериментом передачу мысленной информации на расстоянии, доказана электромагнитная и биорадиационная природа этого феномена, и, наконец, когда мы все чаще сталкиваемся со случаями передачи мысленной информации в быту людей, уж каким-то архаизмом звучит утверждение о сверхъестественности этого феномена. И чем глубже мы будем изучать природу этих явлений, тем скорее и основательнее падет с них покров таинственности и загадочной необычайности, а сама проблема тем прочнее займет место в области точных наук”. Впрочем, Кажинский оставляет возможность для открытия “новых элементарных частиц с не выясненной еще функцией”, среди которых будет и передача мысленной информации. Причем за окончательным открытием механизмов этой передачи должна последовать способность управлять процессом – качество, которое “будет полезно в наступающий век коммунизма на Земле, в век развития космических путешествий человека на другие планеты”. Наконец, Кажинский подходит и к аналогиям между мозгом и “кибернетическими машинами” (то есть компьютерами), утверждая, что производимые ими процессы сходны, однако мозг представляет собой значительно более сложное устройство, чем самая сложная машина[84].

Итак, и Васильев, и его современник Кажинский принадлежали к предыдущему поколению визионеров. Свои главные исследования телепатии они проводили в 1920-е годы, адаптировав для их описания кибернетический язык. Кибернетика обещала новые точные методы и аппараты, но самый сокрушительный аргумент крылся в ее собственной истории: как и кибернетика, телепатия тоже имела шансы выбиться из псевдонауки в мейнстрим. Следующий шаг сделал физиолог Павел Гуляев – третий соавтор Игоря Полетаева и Леонида Васильева по статье “Телепатическая передача”, которая была отправлена в 1960 году маршалу Малиновскому и открыла новые перспективы телепатическим исследованиям. Для Гуляева кибернетическая система была не просто метафорой телепатии, но наиболее точным отражением ее сути.

Электрические поля и теория информации: модернизация исследований телепатии

Физиологическая и биологическая кибернетика с самого начала были важной частью советской кибернетики. Моделирование биологических систем началось почти одновременно с проектированием компьютерных сетей и развитием кибернетической теории. Возможно, это связано с тем, что советские ученые не только развивали теорию американских математиков Шеннона и Винера, но также живо интересовались опытом британских кибернетиков. А для британской традиции математический анализ живых систем был ключевой темой, и телепатия представала таким же поводом для дискуссий, как и искусственный интеллект[85]. В компьютерный век менялись не только методы естественных наук, но и базовые определения. И в этом контексте логично, что советские послевоенные исследования телепатии, сначала организованные представителями кибернетики, в результате стали ее частью.

В 1961 году, когда происходило организационное и методологическое становление кибернетики, Андрей Колмогоров, известный работами по теории вероятности, топологии и еще десятку разделов теоретической математики, выступил в МГУ с докладом “Автоматы и жизнь”[86]. Первый тезис доклада, опубликованного позже в журнале “Техника – молодежи”, подвергал сомнению актуальность определения жизни как “особой формы существования белковых тел”, данное Энгельсом. Оно “было прогрессивно и правильно, пока мы имели дело только с конкретными формами жизни, развившимися на Земле, – писал Колмогоров. – В век космонавтики возникает реальная возможность встречи с «формами движения материи» (см. статью «Жизнь» в БСЭ), обладающими основными важными для нас свойствами живых и даже мыслящих существ, устроенными иначе”. Предлагая найти более общее и функциональное определение понятия “жизнь”, Колмогоров утверждает, что в перспективе это сможет сделать кибернетика. Более того, согласно Колмогорову, как только появится это определение, станет возможным “искусственное создание живых и мыслящих существ”.

Тезисы Колмогорова неслучайно были опубликованы редакцией журнала с подзаголовком “Материализм – это прекрасно”. Главный вопрос, который решала советская кибернетика в первые годы своего существования, – ее отношения с марксистско-ленинским материализмом. Начало этому было положено еще в 1955 году, в той самой статье Соболева, Ляпунова и Китова, которая открыла путь кибернетике в советскую науку: “До настоящего времени физиология могла только наблюдать за работой мозга. Сейчас появилась возможность экспериментировать, создавать модели пусть самых грубых, самых примитивных процессов мышления и, исследуя работу этих моделей, глубже познавать законы высшей нервной деятельности. Это означает дальнейшее развитие объективного метода изучения высшей нервной деятельности, предложенного И. П. Павловым”[87]. Такие пассажи были более чем актуальными: прошло всего 13 лет после разгрома генетики и 10 лет после так называемой “павловской” сессии Академии наук СССР, на которой советские биологи подверглись критике за отступление от материализма и несоответствие подходам к физиологии Павлова и Сеченова. В том числе за использование кибернетических методов в биологии.

Одним из первых биокибернетиков, непосредственно работавшим над проблемами телепатии, был физиолог Павел Гуляев. Он начал заниматься биологической кибернетикой в середине 1950-х, когда это еще не приветствовалось и даже было опасно. Причем его первая научно-популярная статья о биологических системах была опубликована в журнале “Наука и жизнь” на полгода раньше, чем вообще первая в СССР некритическая статья о кибернетике – Ляпунова, Китова и Соболева в журнале “Вопросы философии”[88]. В этом смысле Гуляев занимался биокибернетикой тогда, когда самой дисциплины официально еще не существовало.

В 1960 году, когда Павел Гуляев руководил лабораторией физиологической кибернетики в ЛГУ и сотрудничал с только что открывшейся лабораторией Васильева, вышла его книга “Электрические процессы коры головного мозга человека”. В последней главе он утверждал: “Факт передачи мысли на расстояние, без посредства органов чувств, в настоящее время считается доказанным и, вероятно, скоро будет практически применяться. Переносчиком телепатемы, видимо, является новое для науки физическое поле, продуцируемое мозгом”[89]. При этом Гуляев сомневался в электромагнитной природе этого поля.

Телепатические эксперименты в этой лаборатории проводились с помощью различных приборов для измерения излучений мозга. Сначала это были обычные электроэнцефалографы, а в середине 1960-х аспирант лаборатории Гуляева Владимир Заботин построил специальный прибор “ауратрон”. Он измерял уже не электромагнитное поле, а его составляющую – электрическое поле, “порождаемое биотоками мышцы, сердца и нерва”[90].

Будучи последовательным биокибернетиком, Гуляев стремился интегрировать кибернетические методы в физиологию и много писал о моделировании биологических систем, в том числе мыслительных процессов человека. Для него эксперименты с телепатической передачей имели цель не только доказать существование феномена, но и построить его модель, а в перспективе – научиться управлять телепатией. Историк медиа Владимир Вельминский считает, что Гуляевым двигала идея массового контроля над сознанием людей[91]. И действительно, идеи контроля сознания были популярными среди заказчиков парапсихологических исследований. Так, среди самих ученых ходили слухи, что идея использовать телепатию в оборонных целях принадлежала Хрущеву, который во время поездки в Индию увидел йогов и решил, что овладение их способностями может быть полезно для страны. Более того, именно с этой задачей часто связывают появление в 1960 году Института проблем передачи информации, сотрудники которого занимались “изучением ясновидения, телепатии, телекинеза” с целью разработать систему контроля[92]. Однако в опубликованных научных и научно-популярных текстах Гуляева речь идет скорее о возможных механизмах телепатии, чем об ее управляющей функции в будущем.

В 1967 году Гуляев и его коллеги сделали доклад о своем открытии электрических полей сердца человека и нерва лягушки на заседании Ленинградского общества естествоиспытателей, а в 1968 году вышла публикация об их работе в научно-популярном журнале “Техника – молодежи”[93]. В интервью с учеными неоднократно звучит оптимизм в отношении скорого доказательства существования телепатии, однако в ответ на вопрос о ее возможном применении Гуляев ограничивается описанием медицинской диагностики будущего, при которой пациенту и врачу почти ничего не придется делать – достаточно будет приборов, регистрирующих электрические излучения. Этот дефицит смелой фантазии заполняет журналист, согласно которому новый прибор Гуляева позволит следить за “течением коллективной мысли”: “В общественных местах можно установить чувствительные приборы, которые будут непрерывно регистрировать состояние психики людей. Тогда, скажем, режиссер по ходу пьесы сможет «видеть» настроение зрителей и давать своевременные указания актерам”.

Трудно сказать, какое отношение эта картина иммерсивного театра будущего имела к фантазиям самих кибернетиков. Скорее она была частью научно-фантастического дискурса, существовавшего как минимум с конца 1920-х, когда Беляев написал роман “Властелин мира”. В нем не было места индивидуальным свободам и уникальным чувствам, зато находились технологичные решения социальных проблем, будь то преступность или агрессия.

Тем временем Гуляева и его коллег волновал вопрос измерения электрического излучения мозга. Согласно их гипотезе, электрическое поле, излучаемое отдельными органами, существует лишь тысячные доли секунды, пока импульс идет вдоль нерва. Это объясняет сложности его регистрации и тем более моделирования: “Если учесть, что нервных каналов в нашем теле более 4 миллионов и активность импульсов непрерывно меняется, можно понять, насколько сложна общая картина «нервного» поля «гомо сапиенса»”[94]. Спустя 13 лет объяснить эту сложность на теоретическом уровне взялся Виктор Глушков – директор Института кибернетики в Киеве, председатель Научного совета по проблемам кибернетики при Президиуме АН УССР, главный редактор журнала “Кибернетика” (1965–1982) и один из главных визионеров научно-технического прогресса.

Не будучи специалистом по биокибернетике, Глушков не только интересовался моделированием процессов мышления, но и верил в существование телепатии и в возможность сделать ее управляемой. Согласно некоторым источникам, в конце 1950-х Глушков пригласил на работу в Институт кибернетики уже немолодого Кажинского, чтобы развивать это направление[95]. Тогда же в институте была создана группа биологической кибернетики под руководством хирурга Амосова[96]. Однако большая часть советских исследований по телепатии были засекречены, поэтому до сих пор точно не известно, работал ли Кажинский у Глушкова, а если да, то успел ли он внести вклад в биокибернетику до своей смерти в 1962 году.

В научно-популярной книге Василия Захарченко “Разговор с электрическим мозгом”, вышедшей в 1975 году, Глушков дает комментарий о перспективах этого направления: “Придет день, и мы сумеем построить модель мозга, – говорит Глушков, – по весу своему соизмеримую с весом живого мозга человека. Тем более, что последние исследования говорят о том, что конструкция мозга не может быть беспредельно сложной. Она должна быть значительно проще, чем мы до сих пор предполагали”[97]. Это происходит примерно тогда же, когда Глушков беседует с журналистом Геннадием Максимовичем о неограниченных возможностях компьютеров по сохранению и дальнейшей передаче информации из мозга (см. главу 1).

На основании бесед с Глушковым и другими кибернетиками Захарченко фантазирует, что за открытием биотоков последует возможность ими управлять. Например, с их помощью можно будет быстро передавать другому человеку профессиональные навыки, минуя стадию обучения: “Представьте себе, что биотоки талантливых людей самых различных специальностей записаны на пленку. Это могут быть токари, фрезеровщики, резчики по дереву или кости – словом, те, кого мы называем «мастер – золотые руки». С помощью таких записей можно будет обучать людей мастерству, воздействуя на их мышцы биотоками талантливых мастеров. Например, у вас отвратительный почерк. Биотоки, снятые с руки учителя каллиграфии, исправят его. Хочется верить, что когда-нибудь в магазине биоэлектрозаписей вы сможете купить, например, самоучитель танцев: сложную по форме биозапись отлично танцующего человека. Достаточно несколько раз «проиграть» эту запись на вашей нервной системе, чтобы научить вас танцевать”.

Кроме того, объясняет Глушков Василию Захарченко, передача биотоков на расстоянии будет работать на медицину: “Врач может по проводам или радио не только выслушать кардиограмму сердца больного, но и уверенно помочь пострадавшему, передав ему соответствующие биотоки. В случае необходимости доктор может прийти на помощь даже космонавту в полете, передав ему биотелеграмму: как действовать в том или ином случае”.

Судя по тому, что Глушков рассказывает Захарченко, он занимался проблемой передачи биотоков достаточно долго. Его единственная статья на эту тему вышла в журнале “Кибернетика” только в 1981 году, незадолго до смерти[98]. Она называлась “О возможных особенностях физических полей биосистем”, и в ней Глушков не только признавал возможность телепатической передачи сигнала, но и создал ее кибернетическую модель. Это было своего рода отложенным ответом на вопрос, поставленный в 1968 году Павлом Гуляевым, о сложности исследования излучений организма человека, учитывая количество органов, каждый из которых производит волны разной длины. Глушков констатировал, что все биосистемы излучают поля (теперь речь идет не просто об электричестве, но уже о “переменных полях”). Однако эти поля трудно зарегистрировать, поскольку источников таких излучений внутри одного организма может быть много и все они могут находиться в разных фазах и амплитудах. Глушков предложил математическое обоснование модели телепатической передачи, согласно которой другая биосистема может получать сигналы благодаря тому, что ее “приемники” также находятся в разных фазах и амплитудах, что позволяет выделять и усиливать эти сигналы. “Указанными (хорошо известными в технике) феноменами, – писал Глушков, – можно в принципе объяснить многие загадочные явления парапсихологического характера, разумеется, только те, которые имеют место в природе, а не являются плодом воображения”.

Согласно воспоминаниям Леонида Плюща, советского диссидента и сотрудника Института кибернетики в 1962–1968 годы, тема телепатии увлекала не только ведущих ученых института, как его директора Виктора Глушкова или хирурга Николая Амосова, но и большую часть рядовых сотрудников[99]. Одни просто “положительно относились к этой теме”, другие читали и слушали доклады, третьи организовывали собственные исследовательские группы. Для того, чтобы заниматься исследованиями не просто на досуге, а в качестве оплачиваемой работы, многие, по словам Плюща, получали заказы от государства, и их проекты быстро становились секретными. “Несколько официальных исследовательских групп появились в разных городах Союза, но вскоре все они были засекречены, – пишет Плющ, который также организовал группу по телепатическим экспериментам под гипнозом по методу чехословацкого исследователя Ризла. – Вначале мы тоже хотели получить материальную поддержку государства, но с течением времени стали понимать безнравственность целей государства в этой области”.

Во время обучения в университете и работы в Институте кибернетики Леонид Плющ тоже интересовался вопросами моделирования биологических систем и телепатией. Но в 1968 году после резкой критики судебного процесса над диссидентами Леонид Плющ был уволен из института и с тех пор кибернетикой не занимался, целиком посвятив себя публицистике и политической деятельности. С 1973 по 1976 год он находился на принудительном лечении в психиатрической больнице, а после освобождения уехал во Францию. Спустя три года вышла его книга воспоминаний “На карнавале истории”. То есть от кибернетиков-оптимистов вроде Гуляева и Глушкова Леонида Плюща отличал радикально другой жизненный опыт, а значит, и другой, критический взгляд на развитие кибернетики. Поэтому, описывая необыкновенный подъем биокибернетики 1960-х, к которому он сам имел непосредственное отношение, Плющ затем переходит и к описанию собственного разочарования в кибернетических подходах к биологии. Биокибернетика, по его словам, целиком зависит от данных, которые поставляет ей биология. Биология же только формируется как наука, и часто ее теории не соответствуют действительности. В результате кибернетика превращается в “математический идеализм”: формулы становятся самодостаточными, за ними не видно материи и вместо науки получается “математически-физически-технократическая” примитивная мифология и “кибернетическая магия формул, машин и заклинаний”.

Разочаровавшись в кибернетике, Плющ критикует не только биологов за слепую веру в формулы и исследователей телепатии за готовность работать на секретные военные проекты, но и проект ОГАС Виктора Глушкова – за попытку подменить кибернетикой социальные и психологические процессы. И заключает: “На опыте с биокибернетикой и телепатией я убедился, что нельзя бежать в науку: все равно участвуешь либо во лжи, либо в полицейско-милитаристской промышленности”.

Парапсихологи ищут контакта: международная кооперация энтузиастов

Случай Леонида Плюща – скорее исключение. В то время, когда он критически осмыслял биокибернетику, по всему СССР продолжали открываться новые лаборатории по исследованию телепатии и других парапсихических явлений[100]. Выходили научные статьи и сборники, в которых объект исследования формулировался, например, как “влияние магнитных полей на биологические объекты” или “электромагнитные поля в биосфере”. Главной задачей по-прежнему оставалось доказательство существования этих полей и возможности телепатической передачи информации как частного случая их функционирования. Так, биолог Геннадий Плеханов вспоминал кандидатскую диссертацию по биофизике “О восприятии человеком неощущаемых сигналов”, которую защитил сотрудник его лаборатории бионики в Томске в 1967 году: “Я вздохнул с облегчением. Это было косвенное признание научного подхода к телепатии”[101].

Далеко не все эти исследования были засекреченными, поэтому информация об успехах советской парапсихологии регулярно поступала в США, где ей интересовались не только спецслужбы, но и ученые, и парапсихологи-любители. Ключевую роль в контакте между американскими и советскими парапсихологами сыграла Секция биоинформации Общества имени Попова, организованная в 1965 году доктором технических наук Ипполитом Коганом. Наиболее последовательный и усердный экспериментатор, он собрал множество данных о телепатии в разных условиях: под гипнозом и без, на расстоянии нескольких метров и сотен километров, с помощью азбуки Морзе и визуальных образов, между двумя людьми и в формате “массовой” телепатии – приглашая всех желающих к участию в эксперименте через объявление в газете. Подход Когана заключался в комбинировании электромагнитной гипотезы телепатии с теорией информации, и своей задачей он видел создание математической модели телепатической передачи. Так, анализируя результаты успешных экспериментов (105 правильных ответов из 135), Коган предположил, что в телепатической передаче работают сверхдлинные электромагнитные волны, что позволяет сигналу достичь очень больших расстояний, вплоть до тысяч километров. Рассчитывая количество битов и время на “прием” на дальних расстояниях, он приходит к выводу, что скорость передачи информации составляет 0,22 бита в секунду (примерно в 72 миллиона раз меньше, чем скорость интернета в современных городских квартирах)[102].

Главным местом работы Ипполита Когана был МВТУ им. Баумана, где он преподавал с середины 1950-х годов, а основанная им Секция биоинформации была общественной организацией, и эта деятельность не оплачивалась. Зато результаты работ не засекречивались, и одной из задач сотрудников лаборатории была их популяризация. В 1969 году Ипполит Коган даже участвовал в симпозиуме “Новый взгляд на экстрасенсорное восприятие” (A New Look at Extrasensory Perception) в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, правда, заочно. Его доклад назывался “Аспект теории информации в телепатии” и он привлек большое внимание не только коллег-парапсихологов, но и сотрудников ЦРУ, которые скопировали его для служебного пользования[103].

Близким коллегой Когана был биолог Эдуард Наумов, участник экспериментов и активист советской парапсихологии, благодаря которому лаборатория биоинформатики стала настоящим хабом международной парапсихологии, объединив советских ученых и любителей с американскими специалистами. По его инициативе в 1962 году была издана книга Кажинского, и он считал себя его учеником.

В 1966 году Наумов создал лабораторию при Секции биоинформации и в течение двух лет плотно работал с Коганом. В частности, они вместе организовали телепатические сеансы Москва – Новосибирск и Москва – Ленинград, о результатах которых Коган позже докладывал на конгрессе, организованном калифорнийским университетом UCLA. В тот момент они работали с гипотезой, согласно которой удачные сеансы телепатии возможны в том случае, когда индуктор и ресивер “сгармонизированы” (то есть хорошо знают и понимают друг друга) и передаваемая мысль имеет эмоциональное значение для ресивера[104].

И Наумов, и Коган много писали о своих экспериментах в научно-популярных журналах и в центральных газетах. Однако в отличие от Когана, который, несмотря на маргинальную тему исследований, всегда был частью академической науки, у любителя-энтузиаста Наумова биография сложилась далеко не так благополучно. Во многом это было связано с его активной деятельностью по популяризации парапсихологии. Согласно Мартину Эбону, который посвятил Наумову целую главу своей книги[105], в 1968 году они с Коганом разошлись в понимании будущего парапсихологии, Наумов был изгнан из Секции биоинформации и организовал Секцию технической парапсихологии при Всесоюзном вечернем институте машиностроения. В 1968-м он организовал Международную конференцию по технической парапсихологии, куда были приглашены многие западные исследователи. Наумов был скорее организатором, чем ученым: знакомил между собой экстрасенсов, телепатов и исследователей, снимал фильмы, продвигал парапсихологию в советской прессе и постоянно держал связь с западными активистами.

К началу 1970-х годов, как пишет близкая коллега Наумова Лариса Виленская, политика властей по отношению к парапсихологии поменялась[106]. Продолжали создаваться лаборатории по исследованию телепатии и других экстрасенсорных феноменов, однако их свободное изучение становилось все более проблематичным. Наумов продолжал переписываться с американскими парапсихологами, несмотря на угрозы со стороны КГБ. В результате в 1974 году он был признан виновным в незаконном заработке на лекциях по парапсихологии и приговорен к двум годам лагерей. Согласно профайлу американских спецслужб на Эдуарда Наумова, все его позиции в секциях и лабораториях по биоинформации и парапсихологии были общественной нагрузкой, а зарабатывал он лекциями по парапсихологии[107].

Общественность в СССР и за ее пределами начала кампанию по защите Наумова, и через год он был отпущен “за недостатком доказательств”. Западные коллеги Наумова и пресса были уверены, что реальной причиной были его активные отношения с Западом, главным образом с Америкой. То есть Наумов поплатился за свое стремление к кооперации в тот момент, когда власть решила, что распространение данных о советских исследованиях нужно прекратить. “Именно Эдуард Наумов разрушил железный занавес между Востоком и Западом в области парапсихологии, неустанно развивая и укрепляя дружеские научные контакты между советскими и зарубежными исследователями, – писала в 1974 году редакция журнала «Оккультизм и йога», издававшегося на русском языке в Парагвае. – Именно он начал первым активную пропаганду в нашей стране достижений современной парапсихологии, доказывая правомерность существования парапсихологии как науки”[108]. По сведениям Ларисы Виленской, эмигрировавшей из СССР в 1980 году, “энтузиазм 1960-х годов давно сменился строгим выполнением заданий начальства” и Сектор биоинформации Общества Попова был фактически закрыт для свободных исследований, в то время как в десятках городов СССР открывались новые секретные проекты под контролем военных и КГБ[109].

Деятельность Наумова по организации международной кооперации имела огромные последствия. Причем не столько для развития самой парапсихологии, сколько для совершенно нового явления – низовой коммуникации между американскими и советскими парапсихологами. На организованную им в 1968 году конференцию по технической парапсихологии приехали британские и американские специалисты, среди которых были Шейла Острандер и Линн Шредер. По итогам путешествия в СССР они написали книгу “Открытия в парапсихологии за железным занавесом” (Psychic Discoveries Behind the Iron Curtain), которая произвела в США эффект разорвавшейся бомбы.

Попав в Москву на конференцию, Острандер и Шредер быстро поняли, что им повезло стать уникальными свидетелями расцвета советской парапсихологии, о которой так мало знали в США. Поэтому они не только пересказали, что происходило на конференции, но и сделали целую серию интервью с советскими учеными и активистами в разных городах. Их книга насыщена именами, фактами и библиографией: изданная в 1970 году, она до сих пор является важнейшим источником по истории советской парапсихологии.

Разумеется, авторы исходили из известной им ситуации в США. Сравнивая ее с тем, что происходило в Советском Союзе, они приходили к выводу, что Америка отстала от СССР “как минимум на 50 лет”. Советские парапсихологи поразили Острандер и Шредер, во-первых, своей осведомленностью о западных исследованиях, а во-вторых, сугубо научным подходом к предмету исследования. “Опираясь на сложную технику и математические теории, – писали они, – советские ученые пытаются обнаружить те странные способности человека, о которых часто шептались, но никогда не наблюдали при ярком лабораторном освещении”[110]. Главной задачей советских ученых, как пишут Острандер и Шредер, было создание теории телепатии по аналогии с теорией электричества, чтобы “научиться ее использовать, а не быть внезапно убитым ей, как электрической молнией”. Пока в Советском Союзе пытаются понять, как использовать эту силу и сделать ее технологией, “в США все еще пытаются доказать, что она существует…” – заключают авторы.

Одним из главных открытий Острандер и Шредер стала комбинация кибернетики и парапсихологии, которую они обнаружили в СССР: “Сочетание кибернетики и экстрасенсорного восприятия – это новая идея. Телепаты перестали восприниматься как радиопередатчики и приемники, и теперь вместо этой модели работает другая: телепатической пары как кибернетической системы. Советские ученые говорят о кибернетических приборах, которые имитируют телепатию у людей, а многие парапсихологические исследовательские группы прикреплены к лабораториям кибернетики и бионики”[111].

Итак, на волне успеха кибернетики массовые исследования телепатии стали реальностью. Кибернетика не только стимулировала значительную часть этих исследований, но и пыталась приложить к телепатии свои теории. Это не означает, что телепатией занимались только кибернетики или, наоборот, что все советские кибернетики занимались исключительно телепатией. Однако очевидно, что кибернетический задор сработал – и на конкретном уровне моделирования и управления биосистемами, и на уровне генерального технооптимизма, или “кибернетической магии формул”, как это сформулировал Леонид Плющ в 1979 году. Удивительным образом это приблизило Советский Союз к подключению к мировой коммуникации. Правда, совершенно не так, как имели в виду кибернетики и парапсихологи 1960-х. Их усилия по налаживанию профессиональных контактов привели к созданию своего рода трансатлантической социальной сети (которая вскоре превратилась в движение гражданской дипломатии) и в конечном счете к появлению доступа к глобальной сети Интернет.

Глава 3

Телепатия – телемост – интернет

Американская парапсихология в 1960-е выглядела гораздо менее развитой дисциплиной, чем советская. Во-первых, центров, где проводились исследования телепатии и других форм экстрасенсорного восприятия, было очень мало. Во-вторых, парапсихология была частью психологии, если не сказать ее падчерицей. Эта дисциплинарная принадлежность не предполагала участия в исследованиях представителей естественных и точных наук, как это было в СССР. У американской парапсихологии не было ни той мощной поддержки, которую дала советской парапсихологии кибернетика, ни государственного финансирования, которое следовало из этой поддержки. Методология и подходы оставались примерно теми же, что были в 1920-е годы, то есть во времена расцвета этой дисциплины.

Одна из самых старых лабораторий парапсихологии в США была основана в 1919 году в Университете Дьюка, и ее наиболее известными сотрудниками были супруги Луиза и Джозеф Бэнкс Райн. Ботаники по образованию, они заинтересовались парапсихологией благодаря публичной лекции Артура Конан-Дойля: писатель увлекался парапсихологией и во время своей лекции рассказывал о случаях коммуникации живых людей с умершими. Начав исследования в качестве хобби, доктор Джозеф Бэнкс Райн написал свой первый труд по экстрасенсорному восприятию в начале 1930-х, после чего приступил к активной деятельности по институционализации парапсихологии.

Другим большим авторитетом в этой области был психолог Гарднер Мерфи, увлекшийся парапсихологией в 1920-е[112]. Большинство других известных парапсихологов были в основном учениками Райна и Мерфи: психолог Гертруд Шмейдлер проводила эксперименты на факультете психологии в Сити-колледже городского Университета Нью-Йорка, Джозеф Гейтер Пратт работал в Университете Вирджинии, Стэнли Криппнер руководил лабораторией сна в Маймонидском медицинском центре в Нью-Йорке. Отдельные ученые и подразделения также проводили исследования в Университете Питтсбурга, Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и в Колледже святого Иосифа в Филадельфии[113].

Все это время главной задачей парапсихологов было доказательство существования экстрасенсорного восприятия, в частности телепатии, и, следовательно, права парапсихологии считаться наукой. Определенный прорыв случился в 1969 году, когда благодаря усилиям антрополога Маргарет Мид Парапсихологическая ассоциация получила аффилиацию Американской ассоциации поддержки науки (AAAS): тем самым парапсихология подтвердила свой формальный статус науки. Однако только после того, как за дело взялось ЦРУ, парапсихология получила серьезное вливание ресурсов – кадров и методов – со стороны естественных и точных наук.

ЦРУ: догнать и перегнать Советский Союз

Американские спецслужбы были очень заинтересованы состоянием дел в советской парапсихологии, возможно, даже больше американских ученых. В 1995 году были рассекречены материалы ЦРУ, связанные с парапсихологией времен холодной войны: отчеты по проектам MKultra и телепатическим экспериментам в Стэнфордском исследовательском институте, а также информация о том, что в это время происходило в СССР. Эти материалы показывают весь спектр эмоций, которые испытывали их авторы по поводу успехов советских экспериментаторов.

Так, например, доклад 1972 года “Управляемое агрессивное поведение – СССР” (“Controlled Offensive Behavior – USSR (U)”) демонстрирует серьезную обеспокоенность его авторов по поводу очевидного им прогресса советских парапсихологов. Согласно их данным, СССР к 1972 году потратил на парапсихологические исследования порядка 21 миллиона долларов[114]. Цитируя интервью с парапсихологом Монтэгю Ульманом, посетившим СССР в 1970 году[115], а также опираясь на данные телепатических экспериментов Ипполита Когана из его доклада в Лос-Анджелесе и на материалы книги Шейлы Острандер и Линн Шредер, авторы описывают советские эксперименты как “синтез прагматического подхода со сложной современной технологией”. Потенциальную опасность этих исследований они объясняют так: “Если что-то из этого весьма сомнительного материала верно, то можно сделать вывод, что органическая материя может быть преобразована в «эктоплазму», что она может стать невидимой и не ощущаться, то есть стать в практическом смысле силой”[116]. И задаются вопросом: если предположить, что это открытие реально и на его основе можно управлять процессом, то каковы его внешнеполитические последствия? Ссылаясь на Эдварда Пуллмана, директора Юго-восточного центра исследования гипноза в Далласе, авторы доклада фантазируют: “…Еще до конца 1970-х советские дипломаты получат возможность сидеть в своих посольствах и использовать свои экстрасенсорные способности, чтобы красть секреты своих врагов”[117].

В 1973 году выходят сразу несколько новых отчетов. Авторы “Криптологических аспектов экстрасенсорного восприятия” (Cryptologic Aspects of ESP) обсуждают возможное будущее военной телепатии и акцентируют внимание на некоей “неизвестной энергии”, в существование которой верят серьезные ученые в СССР. “Они также полагают, что в будущем машины на Луне или в океане будут управляться силой мысли”[118], что, безусловно, дает противнику стратегическое преимущество. Отчет того же года “Паранормальные феномены. Сообщение об исследовании баланса сил” (Paranormal Phenomena. Briefing on a Net Assessment Study), написанный уже для DARPA, посвящен сравнению американской и советской парапсихологии. Его авторы приходят к выводу, что самая заметная разница касается дисциплинарных подходов к феноменам экстрасенсорного восприятия: в частности, в США есть несколько специализированных журналов по парапсихологии, зато в СССР, где подобных журналов нет, исследования проводят представители естественных и точных наук. Собственно, именно этот факт волновал американскую сторону больше всего: проблемами парапсихологии занимаются серьезные ученые, которые используют сложные лабораторные приборы.

В 1972 году в Стэнфордском исследовательском институте (SRI) была основана Лаборатория электроники и биоинжиниринга и открыта исследовательская программа Stargate Project, также известная как SCANATE (от scan by coordinate – сканирование по координатам). Программа была посвящена “дальновидению” (remote viewing) – телепатическому исследованию местности по ее географическим координатам. Руководителем лаборатории стал инженер-электрик и парапсихолог Гарольд Путхофф. Когда архив ЦРУ был выложен в открытый доступ, Путхофф написал комментарии к документам, касающимся SCANATE. По этим комментариям можно реконструировать события начала 1970-х: получая все больше информации об успехах советских ученых в исследовании экстрасенсорного восприятия, ЦРУ совместно с военной разведкой решили профинансировать собственную программу. Причем в ней должны были участвовать представители естественных и точных наук, что было необычно для американской парапсихологии, и эти исследования должны были проходить в обстановке секретности. “Через несколько недель в Стэнфордском исследовательском институте появилась пара посетителей с приведенным выше отчетом, – пишет Путхофф. – Судя по их удостоверениям, они были из ЦРУ. Они знали о том, что я когда-то служил офицером военно-морской разведки, а затем состоял гражданским сотрудником Агентства национальной безопасности, и понимали, что могут открыто обсуждать со мной эти вопросы. По их словам, среди спецслужб растет беспокойство по поводу уровня советской парапсихологии, которая финансируется советскими службами безопасности…”[119]

Среди задач, которые, согласно Путхоффу, успешно решали сотрудники проекта SCANATE, было телепатическое сканирование строящейся под Мурманском советской подводной лодки, а также “неустановленного исследовательского центра в Семипалатинске” – там с 1949 по 1991 год располагался советский ядерный полигон. Политики ждали большого прорыва на этом поприще. Вот что сказал конгрессмен Чарльз Роуз журналу Omni в 1979 году: “Некоторые сотрудники спецслужб, с которыми я разговаривал, считают, что дальновидение работает, но несмотря на это, препятствуют дальнейшим исследованиям, потому что считают, что оно не так эффективно, как спутниковая фотография. Тем не менее мне кажется, что это была бы чертовски дешевая радарная система. И если у русских она есть, а у нас нет, то у нас серьезные проблемы”[120].

Проект SCANATE действительно был прорывом для американских парапсихологических исследований, прежде всего в силу новых привлеченных к работе кадров. Фактически ЦРУ и военная разведка продублировали, причем сознательно, советскую модель, пригласив заниматься проблемами нового типа связи – телепатии – физиков и специалистов по электронике. Гарольд Путхофф в 1967 году получил докторскую степень в Стэнфордском университете и в 1969-м стал соавтором работы по основам квантовой электроники[121]. Уже после того, как начался проект SCANATE, он вместе со своим коллегой Расселом Таргом написал несколько статей, в которых рассматривал исследование паранормальных явлений как часть современной физики и, шире, “новой естественной науки”. В середине 1970-х вышла статья в журнале Nature “Исследования парапсихологии и современная физика” (Psychic research and modern physics), серия публикаций в рубрике “Письма” журнала Proceedings of IEEE[122], а также отчет о работе программы SCANATE в Стэнфордском исследовательском институте под заголовком “Разработка методов улучшения коммуникации человека и машины” (Development of Techniques to Enhance Man/Machine Communication)[123]. Термин “взаимодействие человека и машины” имеет непосредственное отношение к истории компьютерных сетей: им пользовались теоретики компьютерных наук и проектировщики Арпанета, оно было на слуху в конце 1960-х, когда машины стали доступными для ученых и на них стали возлагать большие надежды. И хотя Путхофф и Тарг не занимались непосредственно созданием интернета, очевидно, что они воспринимали свою деятельность как часть большой области компьютерных наук. Тем более что в том же самом Стэнфордском институте и в то же самое время буквально в соседних с проектом SCANATE комнатах шла интенсивная работа по разработке других способов взаимодействия человека и машины: создавался Арпанет, изобретались пользовательские интерфейсы и рождался феномен “виртуальных сообществ” – прототипов сегодняшних социальных сетей (подробнее об этом – в главе 4).

Разумеется, деятельность ЦРУ по привлечению ученых-физиков к исследованиям парапсихологических феноменов не привела к тому, что академический истеблишмент счел эту область знания частью настоящей науки. Большинство ученых были категорически против внесения экстрасенсорных явлений в разряд природных, а парапсихологии – в раздел естественных наук. Одной из главных проблем была засекреченность многих исследований, не дававшая шансов оценить степень воспроизводимости результатов. Поэтому, как только появились общедоступные публикации, на их авторов посыпалась критика как по поводу несостоятельности их экспериментов, так и вообще этой области знаний. Так случилось с Путхоффом и Таргом после публикации в 1974 году статьи в журнале Nature[124]. В комментариях к публикации архива программы SCANATE Путхофф пишет, что из-за общего негативного отношения ученых к проблемам парапсихологии представителям ЦРУ пришлось искать исполнителей “вне академии”. Именно за пределами конвенциональной науки можно было, как пишет Путхофф, “проводить тихое, незаметное и засекреченное расследование, и Стэнфордский исследовательский институт идеально для этого подходил”[125].

В 1975 году в ответ на рост исследований паранормальных явлений в США был основан Комитет по научному расследованию заявлений о паранормальных явлениях (позже – Комитет скептических расследований) при Американской гуманистической ассоциации. Ситуация была очень похожей на ту, которую переживала российская наука в 1990-е годы: и члены российской Комиссии по лженауке, и члены американского комитета публиковали статьи, в которых критиковали методы и выводы парапсихологических исследований, однако в обоих случаях академическая критика не повлияла на финансирование лабораторий. Работы продолжались до тех пор, пока у финансирующих ведомств оставалась надежда получить в руки новые стратегически значимые разработки.

Проекты вроде SCANATE шли много лет, и их финансовая поддержка много раз продлевалась, пока наконец не была прекращена – во-первых, за отсутствием однозначных, воспроизводимых и полезных для разведки результатов, а во-вторых, потому что холодная война очевидно подходила к концу. Еще в 1977 году, анализируя сходство американских и советских спецслужб в их интересе к парапсихологии, газета Washington Post пришла к выводу, что “единственное различие между ЦРУ и КГБ заключается в том, что если первое отказалось от работ в этой области, то второе их продолжает”[126]. С некоторыми поправками это остается справедливым и сегодня[127].

Телепатия сквозь железный занавес: трансатлантический сеанс

“Так называемый железный занавес не только разделял и блокировал коммуникацию, но также провоцировал попытки общения, стимулировал новые контакты,” – пишет Алайна Лемон в книге “Технологии для интуиции. Круги холодной войны и телепатические лучи” (Technologies for Intuition. Cold War Circles and Telepathic Rays)[128]. Лемон анализирует обоюдный страх и одновременно острое желание контакта американцев и советских людей во времена холодной войны. Это, как пишет Лемон, во многом объясняет их общий интерес к телепатии и другим видам экстрасенсорного восприятия. Раз обычная коммуникация невозможна, остается надежда на телепатическую.

Книга Лемон убедительно демонстрирует, как сочетание страха и желания узнать, что находится по ту сторону железного занавеса, формирует взаимный интерес на всех уровнях, от секретных докладов спецслужб до парапсихологов-любителей. Телепатия, заключает Лемон, была тем более популярной темой, что рассматривалась низовыми участниками исследований как возможный канал неконтролируемого распространения информации – нечто вроде самиздата.

Однако у интереса к парапсихологии в обоих лагерях холодной войны были и более фундаментальные причины. Например, уверенность, что ближайшее будущее принесет большие открытия в области “человеческого потенциала” и что за этими научными открытиями непосредственно последует улучшение жизни. В целом эта вера в научно-технический прогресс не сильно зависела от взаимоотношений США и СССР. Скорее наоборот, эти взаимоотношения выстраивались представителями очень похожих обществ, построенных на технооптимизме, на идее улучшения человека и общества с помощью новых технологий.

Уже на этом фоне взаимные фобии и желание общения, о которых говорит Алайна Лемон, привели к тому, что энтузиасты парапсихологии совершили прорыв в отношениях двух стран. В конце концов, кому, как не телепатам, обустраивать новые каналы коммуникации, если обычные перестали работать. Первоначально у американских парапсихологов был свой интерес к советским исследованиям: им было важно доказать наличие экстрасенсорного восприятия, и для этого они хотели знать, каковы реальные достижения в этой сфере в СССР. По мере развития отношений между исследователями из разных геополитических лагерей задача поменялась: им стало ясно, что дальнейшее развитие их деятельности невозможно, пока железный занавес не рухнет. Подключение СССР к интернету не было их задачей, однако стало одним из последствий.

Все началось с международной конференции 1968 года, организованной Эдуардом Наумовым (см. главу 2). После выхода книги Шейлы Острандер и Линн Шредер в СССР хлынули потоки американских парапсихологов. В 1970 году во время своего академического отпуска в Москве побывал Монтегю Ульман, директор медицинского центра Маймонидов. В 1971 году в Москву в разное время приехали Стэнли Криппнер, директор лаборатории сна того же медицинского центра Маймонидов, парапсихолог, ставший знаменитым благодаря своим опытам по телепатии во сне, а также группа парапсихологов из института Эсален (Esalen Institute). Все они в первую очередь разговаривали с Эдуардом Наумовым – человеком, который приложил массу усилий для налаживания контактов с американскими коллегами. Последняя делегация, впрочем, отличалась от предыдущих: представителей Эсалена с советскими коллегами из секции биоинформации Общества Попова сближал не только интерес к исследованиям потенциала человека, но и похожий статус. Хотя у многих из них был научный бэкграунд, они не принадлежали к академическому истеблишменту и были, по сути, любителями. Именно такие любители и стали главными действующими лицами последующей истории интернета в СССР.

Институт Эсален организовали в 1962 году Дик Прайс и Майкл Мерфи, выпускники Стэнфорда и последователи философа, писателя и мистика Олдоса Хаксли[129]. Слушая его лекции в университете, они увлеклись его идеями о грядущей реализации скрытых возможностей человека и стали важными деятелями калифорнийского нью-эйджа. Благодаря необыкновенному энтузиазму, дружеским связям с финансовой и политической элитой, а также наследству Мерфи в виде земли в заливе Биг Сур им с Прайсом удалось сделать из Эсалена “материнскую церковь новой американской религии”, как это сформулировал писатель и журналист Курт Андерсон[130]. Открытые на территории института горячие источники превратили его в спа-центр, что способствовало синтезу теории и практики в движении за развитие человеческого потенциала (human potential movement). Миссией института была поддержка “альтернативных исследований”.

Майкл Мерфи развивал теорию продолжающейся эволюции Homo sapiens. По его мнению, новые качества человеческого организма уже проявили себя через экстрасенсорные способности. “Если вы «слышите» пение цветов, «чувствуете», что кто-то находится в доме, хотя не видите и не слышите его, ощущаете, что кто-то на вас смотрит, спонтанно воспринимаете события, которые происходят на расстоянии, и обладаете прочими признаками экстрасенсорного восприятия, то вы и есть представитель эволюционировавшего вида человека” – так описывал это явление Мерфи в интервью 1990 года “Естественная история будущего” (A Natural History of the Future)[131].

Прайс, Мерфи и их институт удивительным образом балансировали между маргинальностью и истеблишментом. Именно это сочетание в конечном счете позволило им добиться заметных успехов, причем не только в продвижении идей нью-эйджа, но и в международной дипломатии. С одной стороны, Эсален вел очень прагматичную политику, которая позволяла институту процветать. Друзья Прайса и Мерфи по Стэнфорду работали дипломатами и советниками при нескольких американских президентах, так что деятельность института в разные времена финансировали семья Рокфеллеров, Джордж Сорос и другие филантропы. С другой стороны, интересы Эсалена лежали в пограничных сферах – восточная медицина, йога, медитация и другие восточные религиозные практики, авангардные методы психиатрии и психотерапии, включая эксперименты по расширению сознания, телепатия и т. п. В Эсален приезжали Тимоти Лири, Станислав Гроф, Гарольд Путхофф, Абрахам Маслоу, Эрик Эриксон, а также группа “Девять” – сообщество людей, утверждающих, что они посланцы с Сириуса.

Согласно формулировке журналиста Курта Андерсона, 1960-е в Америке были в целом временем “конца разума” – то есть поисков новой религии, даже если в этой роли выступали популярная психология, индийская философия или ядерная физика. Эсален в этом контексте был уникальной площадкой, которая объединяла академических ученых с любителями-практиками[132]. То, что сегодня олицетворяет мейнстрим, когда-то легко могло казаться запредельной фантастикой. И наоборот, деятельность сегодняшних маргиналов имеет шансы завтра стать привычной рутиной. Если говорить о 1960-х, когда в науках происходил серьезный сдвиг и возникали новые дисциплины, вряд ли было очевидно, какое именно направление станет нормой. Уже состоявшиеся к тому моменту достижения научно-технической революции – освоение космоса, развитие компьютерной индустрии, прорывы в ядерной физике и молекулярной генетике – демонстрировали практически неограниченные возможности будущих открытий. И если мы могли бы перенестись в начало 1960-х и задаться вопросом, какие технологии пригодятся людям будущего, чтобы общаться, находясь на разных континентах, телепатия заняла бы в этом списке первое место. А компьютерных сетей, возможно, и вовсе бы там не оказалось.

Но вернемся к поездке сотрудников Эсалена в Москву в 1971 году. Майкла Мерфи, как и других парапсихологов до него, мотивировала книга Острандер и Шредер, которую ему дала почитать сотрудница Эсалена. Чтобы поехать в Москву, Мерфи заручился поддержкой Комитета Сената по международным отношениям, а также секретаря президента Картера – по словам Майкла Мерфи, Эсален “поставлял темы для его речей”[133]. Используя контакты своих предшественников, представители Эсалена познакомились с московскими парапсихологами. Их первым контактом был упомянутый Эдуард Наумов. “Здесь много чего происходит, однако трудно понять, что именно спонсируется правительством, – говорил Мерфи позже. – Человек, который выглядел как импресарио парапсихологов, Эдуард Наумов, жаждал произвести на нас впечатление и работать с нами, но еще и стремился выведать все, что мы знаем. Мы решили, что он должен быть кем-то типа агента, потому что он мог свободно путешествовать куда угодно – когда бы мы ни изменили свои планы, он готов был ехать вместе с нами и даже настаивал на этом”[134]. Зная биографию Наумова, можно легко предположить, что его жажда общения с американскими парапсихологами и попытки “выведать все, что они знают”, были продиктованы, с одной стороны, информационным голодом, а с другой – желанием контактов. Однако точно так же понятно, что Майклом Мерфи и его коллегами двигал тот самый страх, о котором писала Алайна Лемон: каждый подозрительно ведущий себя человек был, скорее всего, агентом КГБ.

Так или иначе, благодаря Наумову делегация из Эсалена познакомилась со многими советскими парапсихологами. И первым совместным советско-американским проектом института стал трансатлантический сеанс телепатии, проведенный в 1971 году. В качестве телепатической пары выступали Майкл Мерфи в Сан-Франциско и Карл Николаев в Москве – театральный актер, энтузиаст изучения телепатии, коллега Наумова по секции биоинформатики Общества Попова, участник телепатических экспериментов Ипполита Когана, а также герой книги Острандер и Шредер. Мерфи передавал Николаеву пять случайно выбранных изображений. С точки зрения участников и свидетелей эксперимента, у него были интересные результаты. На одной из пяти картинок связь “сработала” – Николаев увидел нечто продолговатое, когда Мерфи посылал ему изображение слона из иллюстрированного словаря[135].

Карл Николаев был хорошо известен в Москве своими телепатическими способностями. В 1970-е и 1980-е годы он часто демонстрировал их в клубах и на неформальных собраниях[136]. Хотя Николаев по профессии был актером, его выступления не были классической эстрадно-цирковой магией: они сопровождались лекциями и ссылками на научные исследования, в которых он принимал участие в качестве телепата. Для Николаева, как и для Наумова, были важны контакты с американскими парапсихологами, поэтому он много времени проводил с гостями из США. Однако, в отличие от других энтузиастов, контакты с Америкой были важны не только сами по себе, но и как часть его семейной истории.

Карл Николаев – сценическое имя Карла Николаевича Гурвича. Его отец Николай Гурвич был сооснователем Коммунистической партии США. Вынужденный эмигрировать из России в 1910 году, он вернулся в страну через 10 лет в качестве депутата Коминтерна. Однако, “разозлив Ленина”, как пишут историки американской компартии, Гурвич был не только изгнан из Коминтерна, но и получил запрет на выезд из России[137]. Николай Гурвич остался в Москве, бросил политику и стал преподавать политэкономию в университете. Карл Николаев хорошо знал свою семейную историю и свободно рассказывал о ней друзьям и коллегам[138]. Поэтому трансатлантический сеанс телепатии в его исполнении был не только научным экспериментом, но и символическим воссоединением со страной, которая могла бы стать его родиной, и с эпохой 1920-х, когда все казалось возможным, будь то превращение материи в электричество или глобальное торжество коммунистического интернационала.

В свою очередь, для Эсалена телепатический сеанс поверх железного занавеса стал первым шагом к большому проекту по разрушению этой разделившей мир преграды. Проект, запущенный в конце 1970-х, включал телемосты и телеконференции, обширную программу советско-американского обмена, опосредованную помощь в интернетизации Советского Союза и, наконец, организацию первого визита Ельцина в США, который привел к его выходу из КПСС и ускорению политической смерти СССР.

На протяжении 1970-х годов Майкл Мерфи, а затем и его жена Далси неоднократно приезжали в СССР, а в 1982 году вышла книга Майкла Мерфи “Конец обычной истории”, написанная им по результатам поездок в СССР. В отличие от книги Шейлы Острандер и Линн Шредер, “Конец” был шпионским романом с элементами мистики. Главный герой Дарвин Фолл, как и сам Майкл Мерфи, исследовал сверхъестественные способности человека. Заметив, что его кто-то преследует, Фолл обнаружил секретную сеть, состоявшую из ученых, шпионов и двойных агентов. Их задача – использовать оккультные силы для спасения мира. Во время поездки в СССР Фолл подружился с агентом КГБ Владимиром Кировым, который занимался телепатией и больше размышлял о духовной трансценденции, чем о служебном задании. Дав сотни интервью по поводу своих путешествий в СССР, Майкл Мерфи так никогда и не признался, какие именно факты в его книге были правдой, а что являлось вымыслом. Самые правдивые описания могли показаться читателям романа чистой выдумкой, начиная с того факта, что в СССР проводились исследования телепатии и других “скрытых резервов человека”. Однако реальность 1970-х и холодной войны – гонка вооружений, противостояние спецслужб и конкуренция сверхдержав в области исследования возможностей человеческого сознания на фоне довольно активного общения самих исследователей – была гораздо радикальнее литературных фантазий.

Главным событием в истории коммуникации Эсалена с советскими парапсихологами стал международный симпозиум в Тбилиси 1979 года, посвященный проблемам бессознательного. В это время в советской науке термин “бессознательное” и в целом психоанализ были под идеологическим запретом. Кроме того, любое международное мероприятие вызывало особый интерес КГБ и несло большую опасность для организаторов. То есть это было фантастическое по всем признакам событие: три советских психолога смогли провести симпозиум в Тбилиси, который оказался поворотной точкой сразу и в судьбе психоанализа в России, и в истории отношений советских и американских парапсихологов[139].

Один из организаторов симпозиума, Вадим Ротенберг, в своих воспоминаниях описывает сложности с приглашением иностранных участников. Так, например, нужно было с особенной осторожностью приглашать западных ученых, чтобы они не сказали что-нибудь радикально немарксистское и тем самым не разрушили бы карьеру советских коллег[140]. В результате симпозиум оказался очень успешным: в нем приняли участие крупнейшие ученые из СССР, Западной Европы и США (Роман Якобсон, Вячеслав Иванов, Луи Альтюссер, Наталия Автономова и другие) и результатом этой встречи стала постепенная перемена отношения к психоанализу. Но помимо того, что симпозиум был важнейшим событием для советской психологии, он также стал местом встречи парапсихологов из разных стран и политических лагерей. В научной литературе, посвященной симпозиуму, об этом ничего не пишут, поскольку психология давно легализовалась, а парапсихология, наоборот, окончательно дискредитирована. Однако в 1979 году оба направления находились в одинаковом положении: проблемы бессознательного были подозрительными для советской идеологии, потому что не вписывались в примитивный материализм. Тем не менее в основной программе можно найти выступление Стэнли Криппнера, и его статья опубликована в четырехтомном сборнике “Бессознательное”[141]. В качестве гостей и участников дискуссии (но уже не авторов докладов) на симпозиум приехали Рассел Тарг из проекта SCANATE, Майкл и Далси Мерфи, младший коллега Криппнера Джим Хикман, Эдуард Наумов, а также экстрасенс и целительница Джуна Давиташвили[142].

Если научная литература того времени описывала симпозиум как прорыв в изучении бессознательного, то научно-популярные журналы предпочитали освещать его парапсихологическую часть. Так поступила редакция журнала “Техника – молодежи”: восемь страниц мартовского номера за 1980 год были отданы экстрасенсам, телепатам и сочувствующим им философам[143]. Подборка включала статьи парапсихолога и специалиста по гипнозу Виктора Райкова, философа Александра Спиркина, а также интервью с Джуной. Из других источников, например воспоминаний Рассела Тарга или интервью с Джуной 2015 года, можно узнать о том, что участники симпозиума не только обсуждали научные проблемы, но и проводили телепатические эксперименты[144].

Когда сотрудники корпорации RAND Ван Дайк и Джункоза писали в своем отчете для агентства DARPA, что “братство исследователей экстрасенсов, как в Советском Союзе, так и в Соединенных Штатах, тесно сплочено”[145], они вряд ли подозревали, что совсем скоро эти два “братства” плотно объединятся друг с другом, чтобы начать активную борьбу за окончание холодной войны.

“Царство слов мертво”: телеутопия Иосифа Гольдина

В Тбилиси Майкл и Далси Мерфи познакомились с Иосифом Гольдиным. Он часто представлялся “импресарио” или “фрилансером”, что в советском контексте звучало довольно экзотично. При этом профессию Гольдина трудно определить какими-то другими словами. Он работал, как сказали бы сегодня, проектно – подрабатывал моряком на грузовых судах в Арктике, эпизодически писал сценарии для Гостелерадио, проводил тренинги по раскрепощению памяти в Театре на Таганке, а также сеансы “суггестии” по методу болгарского психолога Георгия Лозанова[146], публиковал статьи о телепатии и “скрытых резервах человеческого организма” в научно-популярных журналах, организовывал конференции. У него был широкий круг общения, и его хорошо знали в Москве, но, несмотря на это, текстов Гольдина, а также мемуаров или хотя бы упоминаний о нем осталось очень мало: его бурная деятельность проходила в основном в устном жанре. Те же, кто упоминают Гольдина, характеризуют его как человека экстравагантного и уникального: “городской сумасшедший планетарного масштаба”, “печальный гений”, “жизнью битый интеллектуальный гангстер”, “деятельный мечтатель”, “социальный хакер”, “по-хорошему «сумасшедший человек»”, “свободный художник” и т. п.[147]

При знакомстве Майкл Мерфи и Иосиф Гольдин были поражены тем, насколько близкими оказались их взгляды. Мерфи называл область своей деятельности “потенциалом человека”, Гольдин – “резервными возможностями”: по сути, они интересовались одним и тем же. Скорее всего, эта встреча так и закончилась бы очередным телепатическим сеансом, от которого не осталось бы и следа, если бы не Далси Мерфи. Увидев, как много общего у их американской делегации и советских коллег, она поняла, что связи между американскими и советскими гражданами – уже не телепатические, а вполне обычные, на уровне общих интересов – имеют огромный потенциал. По возвращении из Тбилиси в 1980 году Далси организовала первую конференцию, посвященную перспективам низовых советско-американских отношений, и учредила в Эсалене программу советско-американского обмена. Друг семьи Мерфи, дипломат Джозеф Монтвиль предложил термин “параллельная дипломатия” (Track II diplomacy), однако набирающее популярность понятие “гражданская дипломатия” оказалось более релевантным. Так Эсален снова стал важным центром – теперь уже гражданской дипломатии, то есть движения за мир и горизонтальные контакты между США и СССР[148].

Руководить программой Далси пригласила Джима Хикмана – ученика Стэнли Криппнера, энтузиаста изучения экстрасенсорного восприятия и участника симпозиума в Тбилиси. Хотя знакомство Хикмана и супругов Мерфи стало возможным благодаря их общему интересу к парапсихологии, оно повернуло его биографию в совершенно другую сторону. Переход от парапсихологии к политической деятельности Хикман формулирует так: “Я один из тысяч людей, которым Стэнли [Криппнер] открыл нас самих, помог нам увидеть новые возможности в жизни. Это привело меня к широкому спектру того, что я бы назвал «общением». Так я провел 25 лет, работая над отношениями между США и СССР… Сама программа вышла далеко за пределы мира экстрасенсов и в конечном итоге повлияла на международную политику. Мы полагаем, она помогла зарождению того, что тогда называлось «гражданской дипломатией»”[149].

Тем временем Иосиф Гольдин подключил новых друзей из Эсалена к своей бурной деятельности в СССР. В 1979 году, незадолго до смерти академика Акселя Берга, бессменного председателя Научного совета по кибернетике при Президиуме АН СССР, Гольдин уговорил его организовать при совете Комиссию по исследованию резервных возможностей человека и стать ее председателем. По воспоминаниям журналиста Валерия Хилтунена, который дружил с Гольдиным и тоже входил в состав комиссии, она была организована благодаря партийному деятелю Константину Мазурову, в то время – первому заместителю Председателя Совета Министров СССР. Мазуров и уговорил Берга стать председателем комиссии, что резко поднимало ее статус в Академии наук: “Мазуров, отбиваясь от наседавшего на него Джо (Иосифа Гольдина. – НК): «Ну вы же умный человек и понимаете, что страна мечтателей и ученых должна…», – сунул-таки палец в вертушку и спросил устало: «Аксель Иванович, дорогой, вы же имели опыт общения с гениальными сумасшедшими, у вас ведь Термен работал? Придется нам с вами опять тряхнуть… Ну, я понимаю, что Совет по кибернетике Президиума Академии – это не лучшее место для сбора паранормальных… Но куда еще мне их прикажете девать?»”[150].

Кроме Гольдина и Хилтунена в комиссию входили академик Борис Раушенбах, хирург Николай Амосов, инженер-химик Олег Авдыкович, председатель секции философских проблем кибернетики Александр Спиркин, гипнотизер Михаил Шойфет, экстрасенс Джуна Давиташвили, парапсихологи Эдуард Наумов, Вениамин Пушкин и Зденек Рейдак, автор методики родов в воду Игорь Чарковский, а также Далси и Майкл Мерфи.

Неизвестно, сколько раз заседала комиссия и существуют ли ее архивы, – информации об этом практически нет. В очень коротком комментарии на собственном сайте Хилтунен упоминает, что заседания проходили “проектно”, чтобы избежать конфликтов между членами комиссии. В воспоминаниях музыканта группы “Машина времени” Александра Кутикова мне удалось найти свидетельство о том, что заседания проходили в помещении ГИТИСа. Вот как он это описывает: “На студии в ГИТИСе у нас было очень интересно, своего рода «афинская школа». На базе студии существовала комиссия при Академии наук СССР по комплексному изучению резервных возможностей человека. Все последователи альтернативных форм обучения, йоги, уфологи, маги приходили туда. Там было много интересных людей, за два года общения с которыми я научился большему, чем за все предыдущие годы своей жизни. Хотя, конечно, среди этих людей было очень много шарлатанов, аферистов и ненормальных”[151]. Под эгидой комиссии вышло несколько публикаций, в том числе сборник статей “Проблемы резервных возможностей человека”, однако они посвящены в основном спортивной медицине и психологии[152].

Очевидно, деятельность комиссии не удовлетворяла Иосифа Гольдина. Он был не теоретиком и не исследователем, а продюсером и художественным куратором, и ему хотелось совершать практические действия. В 1982 году Гольдин узнал о том, что в Сан-Бернардино (Калифорния) должен пройти музыкальный фестиваль, организованный Стивом Возняком, сооснователем компании Apple. Возле сцены должны были висеть пятнадцатиметровые телевизоры Eidaphor, а над сценой – электронный экран Mitsubishi Diamond Vision размером девять на шесть метров. Гольдин предложил Майклу и Далси Мерфи скооперироваться и использовать эти экраны, а также спутниковые телевизионные технологии и ресурсы Гостелерадио для проведения советско-американского телемоста. Гольдину и Далси Мерфи удалось мобилизовать все их контакты по обе стороны железного занавеса и реализовать первый советско-американский проект: телемост “Москва – Космос – Калифорния”.

Проект был настолько грандиозным, что воплотить его могли только такие люди, как Мерфи и Гольдин, – не вписанные в какой бы то ни было истеблишмент, верящие в сверхъестественные способности человека и умеющие договариваться с кем угодно. Сотрудники программы советско-американского обмена при Эсалене вели переговоры со Стивом Возняком и послом СССР в США Добрыниным, для чего была специально создана организация Internews[153]. В Москве стараниями Гольдина были подключены не только чиновники Гостелерадио, но и академики Велихов и Раушенбах[154], а также вышеупомянутая Комиссия по исследованию резервных возможностей человека. Сценаристом телемоста выступил сам Гольдин, в качестве режиссера был приглашен Юлий Гусман. По воспоминаниям участников, формат был “шокирующе новым”. Гольдин и Гусман решили, что для первого контакта не нужно ничего, кроме обмена музыкой, поэтому с американской стороны транслировали сцену музыкального фестиваля, а в студию Гостелерадио были приглашены советские артисты, причем наименее официозные – Алла Пугачева, группы “Воскресенье” и “Арсенал”, ансамбль “Русская песня” Надежды Бабкиной и другие. По воспоминаниям психолога Китаева-Смыка, который тоже помогал Гольдину с организацией телемоста, труднее всего было пригласить Аллу Пугачеву: “Она была тогда достаточно скромная, и он с ней мог поговорить. Но она сказала: «Нет-нет, я не хочу». А он говорит: «Алла Борисовна, ну кто, кроме вас, может проникнуть в космос и соединить нас с Америкой?» И уговорил ее”[155].

Во избежание критики начальства Гостелерадио не транслировало телемост по телевидению, поэтому его увидели только непосредственные зрители – в основном студенты, специально отобранные и приглашенные в студию. У американской стороны не было подобных цензурных ограничений, однако и гостям фестиваля Возняка удалось увидеть только самое начало. Уже после окончания телемоста выяснилось, что трансляцию практически на первых минутах прервал Билл Грэм, один из организаторов фестиваля и промоутер группы Grateful Dead. Родившийся в Берлине в 1931 году в семье евреев – эмигрантов из России, Грэм не питал теплых чувств к Советскому Союзу. Узнав о телемосте, он решил, что вся эта затея с самого начала была провокацией КГБ и никакой трансляции из Москвы на самом деле нет. Поэтому он просто вытащил штекер, связывающий изображение на экране со спутником[156]. В московской студии продолжали наблюдать за тем, что происходило на сцене в Сан-Бернардино, тогда как зрители калифорнийского фестиваля не видели советских участников. Тем не менее на московскую публику, не знавшую о том, что телемост был, по сути, односторонним, участие в этой трансляции произвело неизгладимое впечатление. Писатель и режиссер Сол Шульман вспоминал, как реагировали приглашенные в студию люди: “«Теперь я – всепланетный человек…» – кричал кто-то. Они увидели мир. Они увидели, что там такие же, как и они, веселые молодые люди”[157].

После первого телемоста был организован второй. “Все вроде бы хорошо, но ощущается какая-то немота. Поговорить не можем… Поем, танцуем… а поговорить хочется. Я, конечно, и «хай», и «бай», но все равно не хватает слова, разговора, дискуссии. Но ни у меня, ни у Иосифа нет языковой практики такого уровня,” – вспоминал Юлий Гусман[158]. Чтобы получился обмен репликами, а не только музыкальными номерами, Гольдин пригласил Владимира Познера – ведущего из отдела иностранного вещания. После очередного телемоста, который смотрели уже в каждой советской квартире, Познер стал телезвездой. После третьей трансляции руководство Гостелерадио отстранило Иосифа Гольдина от организации телемостов. Однако успех первого проекта и прочные неформальные контакты с институтом Эсален позволили ему продолжить развивать идею видеосвязи людей, живущих в разных уголках Земли. Это стало его делом жизни.

Единственный исследователь, написавший несколько статей о деятельности Гольдина, историк медиаискусства Алексей Сазиков, реконструировал возможный ход мыслей своего героя. По его мнению, идея телемостов возникла у Гольдина после посещения Американской национальной выставки 1959 года в Москве: “Гвоздем программы тогда стал геодезический купол, «геодом» знаменитого американского архитектора, инженера и дизайнера Ричарда Бакминстера Фуллера. Внутри него были размещены семь больших экранов, на которых шла премьера фильма «Взгляд на США» (Glimpses of the U. S. A.) дизайнеров Чарльза и Рей Имз”[159]. Даже для США это было новым словом в дизайне. Сами авторы определяли систему как “информационную машину” с мультиэкранной инсталляцией и компьютером RAMAC 305 – “электронным мозгом” всей композиции.

В Советском Союзе производство экранов отставало от США примерно на те же 20 лет, что и вся компьютерная индустрия. Передовые разработки были уникальными, не уходили в тираж и остались в истории памятником изобретательности советских инженеров. Вот, например, что происходило на самом прогрессивном советском заводе телевизоров “Электрон” во Львове, где команда Виктора Глушкова в 1967 году внедрила первую автоматическую систему управления производством (АСУП). Система собирала и анализировала данные о поставках комплектующих и координировала производство в зависимости от плана. В конце 1970-х руководство завода решило использовать данные АСУП для того, чтобы информировать сотрудников о работе разных заводских цехов в режиме реального времени. По задумке администрации, если все рабочие будут следить за ходом социалистического соревнования, это улучшит показатели завода. Однако широкий доступ к информации предполагал наличие большого экрана в общедоступном месте, а такого экрана на телевизионном заводе не было. “Это сейчас ставишь плазму любого размера, присоединяешь к ней компьютер с базой данных… и все, – вспоминает бывший системный аналитик завода Валерий Бондаренко. – А тогда понадобилась разработка специализированного программно-технического комплекса”[160]. Команда Бондаренко нашла остроумное решение: использовать вокзальное электромеханическое табло: “ПО «Электрон» купил импортное табло за 100 тысяч долларов, и мы поставили его в подземном переходе в столовую, где результаты своей работы каждый день могли видеть тысячи работников завода”. Для того, чтобы система заработала, понадобилось не только купить табло, но и соединить его с АСУП через цепочку носителей и декодеров: бобины с лентами, перфоленты, телетайп, оригинальное программное обеспечение.

Понятно, почему Гольдин с таким энтузиазмом отреагировал на информацию об экранах в Сан-Бернардино: созданные по новейшим технологиям, они были редкой и дорогой вещью даже для США и Японии, а в СССР и вовсе фантастикой. После успешного запуска телемостов Гольдин стал активно развивать свой проект. В 1983 году у него появилась идея организовать по всему миру коммуникационные центры, соединенные друг с другом. Такие центры должны были помочь в решении глобальных конфликтов вроде холодной войны[161]. В 1985 году, когда группа химиков открыла новую форму молекулярного соединения углерода “фуллерен” (“бакибол”), Гольдин решил, что таких коммуникационных центров должно быть 60, по количеству соединений в фуллерене, и каждый должен выглядеть как геодезический купол Фуллера с размещенными внутри большими экранами – то есть в точности как на американской выставке 1959 года в Москве. Таким образом, земной шар становится метафорой фуллерена, или “мыслящей молекулой”.

Пока Гольдин думал над своим глобальным проектом, он развивал идею, что коммуникация с помощью экрана является непосредственной, то есть позволяет передавать эмоции человека и этим отличается, например, от текста. “Царство слов мертво, – говорил он в интервью журналу Mother Jones в 1986 году. – Атомное оружие создало новый тип молчания. Мы должны видеть друг друга… Мы должны достичь нового уровня сознания”[162]. В другом интервью в 1987 году он продолжил мысль: “Без экранов все эти разговоры останутся словами”[163]. Большие группы людей, считал Гольдин, должны “взаимодействовать спонтанно и напрямую посредством больших экранов”.

Фактически Гольдин развил свою собственную оригинальную теорию медиа. Она противоречила всем известным постулатам, в частности, знаменитой формуле Маршалла Маклюэна “медиа – это сообщение”. Согласно Гольдину, телемосты и видеоконференции освобождают коммуникацию от всего лишнего, предоставляя возможность для “непосредственного” обмена информацией, как будто в них вообще не участвует медиум. Похожие мысли приходили в голову кибернетикам, которые занимались исследованиями телепатии, например Ипполиту Когану (см. главу 2): предположив, что во время сеанса один человек получает от другого чистую информацию, как это происходит, например, внутри компьютера, он подсчитывал количество этой информации. И в этом смысле гольдинские телемосты находятся гораздо ближе к телепатии, чем к любой другой коммуникации – он прямо говорит в интервью о “новом уровне сознания”.

При этом концепция Гольдина была адекватна контексту – в разгар холодной войны и угрозы войны ядерной все чувствовали необходимость свободной горизонтальной коммуникации между США и СССР. И что еще важно, гольдинская теория развивалась вместе с его практическими действиями. Словам, дискредитированным международной политикой, он противопоставил передачу видеоизображения в режиме реального времени. И это сработало.

Самым плодотворным временем для Иосифа Гольдина была середина 1980-х. Он продолжает продумывать свой проект, который теперь называется “Зеркало для человечества”, и занимается его реализацией сразу в нескольких направлениях. Во-первых, ищет экраны, а также недорогие способы трансляции, поскольку спутниковую связь может оплатить только государство. Во-вторых, обеспечивает пиар проекта.

Технологию трансляции предоставил Гольдину американский предприниматель Джоэл Шатц. Бывший аналитик военной разведки США, он успел поработать консультантом губернатора штата Орегон и консультантом в психиатрической клинике в Колорадо, после чего переехал в Калифорнию и присоединился к движению “гражданских дипломатов” под эгидой Эсалена[164]. В 1983 году Шатц приехал в Москву, где первым делом познакомился с Иосифом Гольдиным.

Как и Гольдин, Шатц был поражен внезапно открывшимися возможностями контакта между США и СССР. Холодная война оказалась не бесконечной, железный занавес не герметичным, а люди по обе его стороны – заинтересованными в общении со своими официальными врагами. У Шатца помимо пацифизма – объединяющей идеи всех участников движения гражданской дипломатии – была и другая мотивация. Как и Далси Мерфи, он был скорее предпринимателем, чем исследователем или активистом, и быстро понял, что коммуникация с СССР перспективна с точки зрения бизнеса. В это время телефонный звонок из США в СССР можно было совершить только по предварительной записи и для этого существовала только одна линия телефонной компании AT&T. На фоне дефицита способов связи к середине 1980-х потребность в ней стала очень высокой. Телеконференции показались Шатцу хорошим первым шагом к налаживанию регулярной связи, и в 1985 году он основал некоммерческую организацию San Francisco Moscow Teleport (SFMT).

Перед очередным приездом Шатца в Москву Гольдин попросил его привезти оборудование для медленного сканирования (slow scan television, или SSTV). Эта технология использовалась в американской медицине в случаях, когда нужно было срочно передать изображение специалисту в другом городе, а также для космической отрасли. Она сводилась к пересылке снимков через телефонную линию без использования дорогой спутниковой связи: система передавала изображение каждые 5–10 секунд и таким образом выдавала некоторое подобие очень медленного, разреженного видео. Гольдин придумал адаптировать SSTV под нужды телемостов, а Шатц по его просьбе привез для этого оборудование.

Они начали с организации профессиональных телеконференций между учеными, космонавтами, врачами и учителями. Хотя сама технология SSTV была доступной, большая часть кабелей на территории СССР были медными, проложенными еще в царское время. По просьбе Шатца и Гольдина инженеры пытались усилить сигнал с помощью клемм, но этого было недостаточно даже для SSTV. Поэтому первая телеконференция провалилась из-за технических сложностей. Между тем Гольдин с характерным для него глобальным подходом решил привлечь академика Бориса Раушенбаха, советского физика, ставшего знаменитым благодаря съемке обратной стороны Луны. По задумке Гольдина, Раушенбах и двое его американских коллег-физиков, лауреатов Нобелевской премии, должны были показывать друг другу свои письменные столы – рабочие места, за которыми они сделали свои большие открытия. Несколько следующих телеконференций с учеными, космонавтами и учителями из СССР и США все же удалось запустить, мобилизовав советских инженеров для улучшения связи. Все это было по-прежнему недостаточно грандиозно, поэтому Гольдин продолжил поиски большого экрана, который можно было бы использовать в городском пространстве. Технически такой экран существовал с 1972 года и был установлен на Калининском проспекте в Москве.

Экран ЭЛИН размером 235 квадратных метров был изготовлен в городе Виннице по технологии импульсного управления световыми элементами[165]. “Фактически ЭЛИН представлял собой полноцветный «телевизор», насчитывавший 102 900 автомобильных ламп накаливания, закрытых красными, синими и зелеными светофильтрами,” – пишет Алексей Сазиков. После того, как экран установили на проспекте Калинина, ни одно учреждение не хотело брать его на баланс: конструкция была уникальной, а значит, поддержка стоила дорого. К тому же никто по большому счету не понимал, как можно использовать ЭЛИН, кроме трансляций телевизионных передач. При этом гигантский экран был воплощением мечты Гольдина – он уже был установлен на улице и идеально подходил для “Зеркала для человечества”. Учитывая уже отработанную Гольдиным и Шатцем технологию SSTV, оставалось договориться со всеми сторонами.

Гольдин познакомился с группой инженеров, создавших ЭЛИН, подключил Шатца, Центральное телевидение, и они вместе провели несколько телемостов. Локальных (“Новогодний праздник на Арбате”, телемост с роддомом им. Грауэрмана), междугородних (“Москва – Новосибирск”) и международных (“Москва – Владивосток – Токио”). В том же 1986 году Минсвязи организовал телемост “ЭЛИН – орбитальная станция «Мир»”, уже с привлечением дорогой спутниковой связи[166]. Иными словами, идея Гольдина была подхвачена государством.

Продвижением своего проекта Гольдин тоже занимался масштабно. В 1986 году вместе с Джоэлом Шатцем и сотрудниками института Эсален он организовал издание сборника “Гражданские саммиты: сохранение мира, когда это слишком важно, чтобы отдавать это политикам” (Citizen Summitry: Keeping the Peace when it Matters Too Much to be Left to Politicians)[167]. Несколько разделов содержали эссе американских и советских авторов, в том числе Иосифа Гольдина и Джоэла Шатца, об угрозах ядерной войны и ядерной зимы, о гражданской дипломатии и советско-американских телемостах, а также о трансформации сознания в грядущую эпоху, когда человечество найдет способы стать единым целым. В 1987 году в журнале “Знание – сила” вышла подборка материалов под заголовком “Зеркало для человечества”[168]. После большой фотографии ЭЛИНа на Калининском проспекте следовал фрагмент поэмы Велимира Хлебникова “Небокниги” в качестве эпиграфа: “В туманную погоду пользовались для этого облаками, печатая на них последние новости”. О грандиозности проекта говорило присутствие среди авторов нескольких академиков и докторов наук, а также цитаты из выступлений Михаила Горбачева и вице-президента АН СССР Евгения Велихова. Затем шел короткий комментарий Иосифа Гольдина, в котором он описывал основную идею проекта “Зеркало для человечества”: “Если с помощью технологии «космических мостов» осуществить наблюдение за восходом Солнца одновременно на всех континентах Земли и делать это регулярно, превратив в форму объединения людей, ядерной катастрофы может не быть. «Зеркало для человечества» позволит людям увидеть, как монтаж поведет Солнце над Землей, главным глиссандо передавая его с одного гигантского видеоэкрана на другой, сменяя ландшафты и облик населения. В одних странах еще «вчерашние» сумерки, в других – глубокая ночь, но повсюду люди, молодые и старые, стоят, сощурив глаза или молитвенно сложив руки, или обнявшись, и смотрят, как сейчас там, на краю Земли, восходит Солнце, и глаза их ловят все новые и новые потоки света”. Этот процесс, согласно идее Гольдина, должен был прежде всего предотвратить ядерную войну, но и одновременно подтолкнуть человечество к новой стадии эволюции и к новому сознанию.

Проекту “Зеркало для человечества” Гольдин посвятил всю оставшуюся жизнь, изыскивая технические возможности для его воплощения, вовлекая людей всевозможных профессий и статуса и постоянно корректируя идею. Наблюдение за восходом солнца сменила мысль о трансляции главных достопримечательностей разных стран, которые он называл “чудесами света”: “Люди в семи странах увидят семь «чудес света»: сакуру в Японии у подножия горы Фудзи, обсерваторию Бронзового века в Стоунхендже в Англии, Сикстинскую капеллу в Италии, вид на Кремль с Москвы-реки, Цвингер в Дрездене и дельфинариум на Гавайях”[169]. Среди его визионерских идей был проезд на платформах от ракет СС-20 через всю Европу с произведениями искусства и перформансами, совместное наблюдение за восходом солнца во время встречи Михаила Горбачева и президента Японии Тосику Кайфу[170], строительство в парке Горького первого коммуникационного центра и многое другое. Гольдин также писал сценарий для документального фильма “Зеркало для человечества”, который собирался снимать режиссер Ролан Быков[171]. Ни одну из этих идей Гольдину не удалось реализовать до конца – эпоху безумных энтузиастов сменила новая эпоха деловых людей. Телепатия попала на телевизионные шоу и из мечты о всеобщем контакте стала, как пишет Алайна Лемон, предметом потребления[172]. Наконец, технологии интернета оказались более привлекательными для быстрой связи. И это гораздо лучше Гольдина понял Джоэл Шатц.

Прагматизм побеждает: Джоэл Шатц выбирает интернет

До своего появления в Москве Шатц не был компьютерным специалистом – он приобрел первый компьютер для того, чтобы наладить связь между США и Советским Союзом. Уже тогда он понимал, что организованные вручную телемосты не столь перспективны, как системная связь между США и СССР, потребность в которой росла с каждым годом. И что этой связью станет интернет. Тем более что во Всесоюзном институте прикладных автоматизированных систем (ВНИИПАС) с начала 1980-х существовал технический выход в Сеть, организованный стараниями Джермена Гвишиани (см. главу 1). В 1986 году, когда Гольдин организовывал проект “Зеркало для человечества” и надеялся с помощью экранов изобрести универсальное средство борьбы за мир, Шатц рассказывал в интервью: “Эта технология произведет революцию в человеческой коммуникации! Только подумайте, что это будет значить, если тысячи американцев и советских людей соберутся в одну компьютерную сеть. Как только ученые обеих стран начнут говорить друг с другом через эти машины, их уже нельзя будет остановить. И мы будем говорить через головы правительств с обеих сторон”[173].

Но для того, чтобы стать провайдером интернета, технического выхода в Сеть недостаточно. Нужно было, во-первых, договориться с ВНИИПАСом о доступе к этой Сети, а во-вторых, найти деньги. Джоэл Шатц воспользовался контактами Иосифа Гольдина и института Эсален и договорился с академиком Велиховым с одной стороны и с Джорджем Соросом – с другой.

Евгений Велихов был директором Института Курчатова и вице-президентом Академии наук СССР. Активно выступать за мир и ядерное разоружение он начал после аварии на Чернобыльской АЭС в 1986 году. Так, речь Велихова во время одного из телемостов потрясла американскую сторону и сделала академика телевизионной знаменитостью в США. Велихов считал, что политическая ситуация требует не только публичных выступлений, но и работы с образованием. Поэтому, воспользовавшись своим высоким положением в Академии наук СССР, связями с американскими и европейскими учеными, а также дружбой с супругами Мерфи и другими калифорнийцами, он вместе с президентом корпорации Карнеги Дэвидом Хамбургом организовал в 1986 году VelHam Project по созданию прямой линии для общения американских и советских школьников[174]. Для того, чтобы советские школьники могли выйти на связь с американскими, Велихов помог организовать Детский компьютерный клуб в Москве. Компьютеры для клуба закупил Гарри Каспаров, а руководителем был Степан Пачиков, будущий разработчик приложения Evernote. Одним словом, в Москве вокруг Велихова концентрировались люди самых разных профессий, которых объединяло желание побыстрее выйти из информационной изоляции в большой мир.

Трудно сказать, насколько его деятельность по борьбе за мир была связана с парапсихологией, как это было в случае с Иосифом Гольдиным и супругами Мерфи. Велихов интересовался вопросами сознания – в частности, участвовал в круглых столах, его статьи выходили в коллективных сборниках, он даже пытался организовать Комиссию по проблемам сознания при АН СССР. Как считает американский журналист Скотт Малкомсон, Велихова также интересовали экстрасенсорные способности и резервные возможности человека – у него, как пишет Малкомсон, была “мистическая вера в духовные сообщества и новые формы сознания, в педагогический и социальный оптимизм и новые способы мышления”[175]. Однако, несмотря на многолетнюю дружбу Велихова с экстрасенсами и телепатами, ни в одном источнике, включая книгу его мемуаров, не упоминаются какие-либо его публикации, напрямую связанные с парапсихологией. Что при этом можно точно сказать о Велихове – он был связующим звеном между разными группами людей, заинтересованных в контактах между США и СССР: гражданскими дипломатами, активистами-экологами, физиками, социологами, парапсихологами, учителями, бизнесменами, филантропами, бюрократами и т. п.

Если связь обеспечил академик Велихов, то первые большие деньги в San Francisco Moscow Teleport пришли от Джорджа Сороса. SFMT стала некоммерческим интернет-провайдером, предоставлявшим доступ к электронной почте для советских и американских активистов и ученых. Вот как рассказывает о своем пользовательском опыте бывший участник антивоенных и экологических проектов Игорь Овчинников: “На перестроечной волне, когда холодная война стала отходить на второй план, в Америке и Советском Союзе спонтанно и одновременно стали появляться общественные инициативы. Через организацию «Врачи за предотвращение ядерной войны» мы, будучи тогда еще молодыми людьми, познакомились с группой американцев, которые занимались антивоенными проектами. Из этого знакомства родилась серия акций: мы устраивали заезды по американским и советским городам, собирали людей, устраивали демонстрации против ядерной угрозы, накопленного оружия и так далее… У нас в домах стояли «макинтоши» с тогда еще выносными модемами, которые подключались к телефонной сети – с дикими треском, помехами и миганием лампочек. И у нас первым делом появилась электронная почта. Это был беспрецедентный по тем временам канал связи: ты отправляешь письмо, и через два часа оно доходит до адресата”[176].

Через несколько лет Джоэл Шатц создал на базе SFMT коммерческую организацию SovAm Teleport и стал продавать доступ к интернету предпринимателям, банкам и информационным агентствам. Он целиком переключился на этот бизнес – расширял и множил компании, снова их сливал, приобретал и продавал и в итоге неплохо заработал[177]. К этому моменту Джордж Сорос решил вкладываться в СССР непосредственно, а не только через поддержку гражданских дипломатов и основал свой собственный фонд “Культурная инициатива”[178]. Он впервые приехал в Москву в 1987 году, чтобы наладить контакты. Позже Сорос вспоминал, как в его фонде оказались люди, которые впоследствии разбежались по разным полюсам политического спектра: “Я впервые отправился в Москву туристом, надеясь убедить Андрея Сахарова возглавить фонд. Он настойчиво отговаривал меня, поскольку был убежден, что деньги в итоге окажутся в подвалах КГБ. Но я настаивал, и мне удалось собрать правление фонда. Это было действительно весьма странное собрание, включавшее людей, которые в иной ситуации вообще не стали бы разговаривать друг с другом: с одной стороны, историк Юрий Афанасьев и социолог Татьяна Заславская, а с другой – писатель Валентин Распутин, который позже стал крайним националистом. Сегодня о подобной группе невозможно было бы и думать”[179].

Фонд “Культурная инициатива” создавался вовсе не для того, чтобы проводить интернет. Основные вложения в инфраструктуру сетей Сорос сделал чуть позже, когда расформировал фонд “Культурная инициатива” и основал институт “Открытое общество” и Международный научный фонд (МНФ). В 1993 году МНФ профинансировал строительство первой очереди оптоволоконной опорной сети Москвы, а в 1996 году институт “Открытое общество” объявил программу интернетизации вузов, которая закончилась в 2001 году и принесла интернет в 33 университета по всей России. Тем не менее фонд “Культурная инициатива” создал условия для дальнейшего развития сетевой инфраструктуры. Можно сказать, фонд занимался настоящим “нетворкингом” – объединял разные активные группы людей и создавал социальные сети в первоначальном, доцифровом смысле этого слова[180]. Глеб Павловский, работавший в фонде директором программы “Гражданское общество”, описывал происходящее как протоинтернет: “Интересно, что тогда еще не было интернета (в нынешнем смысле слова), но сеть называлась «информационная среда». Можно сказать, что интернет для нас придумал Сорос”[181].

Все эти деятели перестройки, включая американских филантропов и активистов борьбы за мир, ставили своей целью разрушить железный занавес и демократизировать советский строй. Позже все разошлись по разным партиям и движениям, но тогда, в конце 1980-х, все хотели общаться друг с другом и были частью одной, хотя и разветвленной социальной сети. Каждая группа внесла посильную лепту в общий процесс. Мерфи, Гольдин и Велихов связывали между собой советских деятелей перестройки с американскими фондами и отдельными филантропами, низовых активистов – с Академией наук и государственной властью, гражданских дипломатов – с политиками и школьников – между собой. Джордж Сорос давал деньги и мобилизовал людей внутри СССР, а Джоэл Шац обеспечивал им всем интернет.

После первого советско-американского телемоста прошло всего несколько лет, но ситуация так радикально изменилась, что утопия Иосифа Гольдина уже не вписывалась в реальность. Люди, с которыми он еще недавно придумывал новые медиа, теперь основывали свои компании и проводили интернет. Однако они делали это в том числе благодаря его предыдущим усилиям по установлению контакта между двумя странами. И хотя сам Гольдин не имел прямого отношения к компьютерным сетям, их развитие было во многом результатом его бурной деятельности. Вот как описывал это сотрудник SFMT Андрей Колесников в интервью журналу “Итоги”: “[Сорос] нередко выступал спонсором некоммерческих инициатив «Сан-Франциско – Москва – Телепорт» через свои фонды. Я помню свою первую встречу с ним: примерно в 1989 году он прилетел из Америки и спал на полу на матрасике в офисе Джоэла [Шатца] в Малом Афанасьевском переулке. Он очень устал после перелета, а у нас был матрасик, на котором ночевали охранники. Ну он и прилег отдохнуть. В те времена он часто бывал у нас в Москве… А с нашей стороны социальные интернет-проекты двигали не миллионеры, но весьма замечательные личности. Например, Иосиф Гольдин – человек, о котором, к сожалению, очень мало знают, но который, на мой взгляд, сыграл одну из важнейших ролей в сломе совкового сознания”[182].

Параллельно попыткам Джоэла Шатца и Гольдина наладить SSTV-конференции, а затем и электронную почту между США и СССР советские программисты тоже пытались пробиться в глобальную сеть. Они начали еще в 1983 году, когда скопировали с открытого сервера Университета Беркли операционную систему Unix и перевезли ее в Москву на дискетах. Это было нарушением ограничений, наложенных системой CoCom, но советские программисты относились к CoCom как к препятствию, которое нужно обойти, чтобы двигаться вперед, – в этом смысле они мало чем отличались от первого поколения конструкторов ЭВМ. Правда, если в 1960-е годы отсутствие информации об американских разработках серьезно мешало развитию советской компьютерной индустрии, то в 1980-е это уже не было фатальной проблемой: нужно было просто скопировать программу и перевезти ее через границу.

Unix попала в Курчатовский институт и Институт повышения квалификации Минавтопрома, которые совместными усилиями представили его переработанную версию в 1984 году. К 1988 году была готова операционная система под названием Demos, подходящая для советских компьютеров, а рабочая группа получила премию Государственного комитета СССР по науке и технологиям[183]. В этот же год вышел закон “О кооперации в СССР”, что дало возможность организовывать частный бизнес в форме кооператива[184]. В 1989 году команда программистов, работавших над операционной системой Demos, организовала одноименный кооператив и начала продавать свою ОС и другие программные продукты, а также компьютеры[185].

К 1990 году у программистов “Демоса” были все условия, чтобы выйти в Сеть: компьютеры, операционная система, модемы и телефонные линии. В феврале 1990 года благодаря знакомству с Лео Томбергом, аспирантом университета в Хельсинки, у которого был аккаунт на университетском сервере, им удалось подключиться к интернету. Вот как вспоминал этот момент сотрудник “Демоса” Алексей Руднев: “Я приехал из отпуска, а мне показали – смотри, мы прорубили окно в Европу. Слышал о таком-то? Вот его статьи в новостях. А вот новости про Unix. Ощущения у всех были, как будто упал железный занавес. До этого мы были в своей пещере, куда иногда долетал гул извне, а после оказались включены в мир, что был снаружи и имел свои горести и свои радости…”[186] Кроме того, к 1989 году институт Курчатова построил собственную компьютерную сеть, которая объединяла несколько подведомственных ему институтов ядерных исследований по всему Советскому Союзу. Эта сеть не была связана с другими, однако она строилась на основе все той же операционной системы Unix, вывезенной несколькими годами раньше из США на дискетах. Она же в середине 1990-х стала основой сети “Релком”.

В 1990-е всеобщее оживление и спонтанная коммуникации всех со всеми – парапсихологов, академиков, чиновников, экологов, космонавтов, врачей и учителей – постепенно обросли институциями и иерархиями, коммуникационные технологии усложнялись инфраструктурно и коммерциализировались. Появилось множество интернет-провайдеров, в том числе совместных советско-российско-американских предприятий (например, Sprint Russia). Джоэл Шатц построил из компании SovAm Teleport целую бизнес-империю, которую позже удачно продал. Джордж Сорос вложился в строительство оптоволокна и интернетизировал российские университеты. Глеб Павловский стал политтехнологом Ельцина и развивал интернет как политический инструмент. Основанная Джимом Хикманом и супругами Мерфи организация “Интерньюз” переключилась на развитие локальных российских телекомпаний – благодаря им десятки студий в крупных городах получили финансовую и профессиональную поддержку. Евгений Велихов занялся проблемой освоения арктического шельфа. А программисты SovAm Teleport и кооператива “Демос” вышли в сеть Юзнет (Usenet), где впервые встретились с американскими пользователями.

В 2000 году Иосиф Гольдин умер от сердечного приступа во Владикавказе, во время работы над телемостами с участниками войны в Чечне. Хотя Андрей Колесников и называет его человеком, который “двигал социальные интернет-проекты”, визионерство Гольдина принадлежало к принципиально другой эпохе. Механизмы телепатии так и не были открыты, а телемосты стали частью государственного телевидения и к началу 1990-х потеряли всякий смысл, как и гражданская дипломатия в целом. Очевидно, новой политической реальности требовалась более стабильная система коммуникации. Причем не только между конкретными людьми, о чем мечтали телепаты и гражданские дипломаты 1980-х, а всех со всеми. То есть, собственно, интернет.

Технически интернет – передача данных, однако с точки зрения пользователей рубежа 1980–1990-х годов это прежде всего обмен текстами. То самое “царство слов”, которое, согласно афоризму Гольдина, было мертво, пережило реинкарнацию и вернулось в виде электронной почты, конференций и чатов. Визуальная и другая невербальная коммуникация до поры отошли на второй план.

Глава 4

Революция пользователей

“В 1923–1924 годах общепринятым было мнение, что устойчивая дальняя радиосвязь возможна только на длинных волнах, – рассказывает специалист в области радиофизики академик Александр Минц авторам книги «Репортаж из XXI века». – А радиолюбители опрокинули эти общепринятые тогда взгляды и при помощи радиостанций ничтожной мощности, работая на коротких радиоволнах, установили фантастические рекорды дальности радиосвязи. Москвичи разговаривали с австралийцами, парижане – с канадцами, аргентинцы – с японцами. И теоретикам пришлось пересмотреть свои позиции. Было открыто отражение коротких волн от ионосферы. Эти волны стали основой дальней радиосвязи”[187]. Минц уверен, что “огромные массы радиолюбителей” должны приобщиться к научным открытиям, потому что их больше, чем ученых, а главное, они гораздо смелее. Радиолюбителям не угрожает критика со стороны коллег, они тратят на хобби свое свободное время, а не государственные зарплаты, они не отягощены знанием теорий, которые могут противоречить их открытиям, наконец, они молоды и не склонны доверять авторитетам.

Дело происходит в конце 1950-х – начале 1960-х, во время расцвета радиолюбительства не только в СССР, но и во всем мире. Академик Минц в первую очередь надеется, что новое поколение инженеров-энтузиастов поможет сделать радиотехнику более миниатюрной. Но вообще-то он рассчитывает и на их более общий вклад в исследование радиосвязи. Поскольку эти молодые люди не подчиняются задачам, которые ставит Академия наук, Минц не знает, в какой именно сфере они совершат прорыв. Ясно только, что за движением радиолюбителей стоит большая сила.

Сегодня краудсорсинговые исследования – нормальная практика, например, в астрономии, где требуется много людей для наблюдения за небесными телами, и это стало возможным благодаря интернету, который позволяет быстро обмениваться данными. А в конце 1950-х мысль о привлечении любителей была довольно экстравагантной, особенно учитывая секретность многих исследований: во времена холодной войны связь была стратегической важной областью.

Это внутреннее противоречие – между необходимостью привлечь граждан к развитию техники и монополией государства на результаты этого взаимодействия, между нанятыми профессионалами и любителями, наконец, между задачами разработчиков и ожиданиями пользователей – стало ключевым механизмом превращения технологий связи в социальные сети и виртуальные сообщества. И радиоэнтузиасты играли в этом процессе главную роль.

Хакеры и фрики: виртуальные сообщества до интернета

Виртуальные сообщества существовали еще до того, как интернет стал доступен массовому пользователю. Причем они были очень похожими в США и в СССР: их участники с одинаковой осторожностью избегали контроля властей, хотя и не были политическими диссидентами; им были интересны технологии коммуникации, они открывали новые миры удаленного общения и изобретали свои правила безопасности и свою этику. Это были радиопираты, хакеры и телефонные фрики (phreaks, от слов phone и freak) – новая полуподпольная культура, которая зародилась в конце 1950-х годов на волне массовой популярности радио и других технологий связи. Повзрослев, они поступили в университеты, часто на компьютерные специальности. Именно они в 1980-е стали пользователями первых сетей и сформировали их по образу и подобию своих секретных, доинтернетных сообществ.

Ключевой фигурой в этой истории был Джон Дрейпер, именующий себя хакером, причем в старом смысле этого слова – человеком, который интересуется техникой и исследует ее возможности. По крайней мере до середины 1980-х термин “хакер” не носил негативного оттенка[188], а синонимом слова “преступник” он стал чуть позже, когда появилось понятие информационной безопасности и спецслужбы начали охотиться на ее нарушителей. Так Дрейпер стал знаменитостью благодаря стечению обстоятельств: он был одним из первых хакеров, но развитие политической ситуации превратило его из экспериментатора в преступника.

Не будучи историческим деятелем в классическом смысле, Джон Дрейпер часто оказывался там, где происходили важные события, и буквально попадал в историю. Любивший технику с детства, он построил не один пиратский радиопередатчик, а во время службы в ВВС США в качестве инженера по электронике на Аляске взломал телефонную линию, чтобы сослуживцы могли бесплатно позвонить родителям. Как-то раз после возвращения из армии домой в Калифорнию Дрейпер решил проверить, как работает его пиратская радиостанция. Ему в эфир позвонил молодой человек, который представился как телефонный фрик – хакер, который использовал технические особенности телефонных сетей, чтобы бесплатно звонить по всей Америке[189]. Благодаря этому знакомству Дрейпер узнал о существовании целого сообщества, которое проводило свободное время в нелегальных разговорах друг с другом.

Придя в гости к одному из участников этого сообщества, Дрейпер обнаружил, что большинство фриков были слабовидящими подростками, для которых в то время существовало не слишком много вариантов для досуга и общения. К тому же у многих из них был достаточно развитый слух, чтобы научиться обманывать автоматического оператора телефонной компании AT&T. Телефонная связь основывалась на тоновом наборе, и чтобы попасть на междугороднюю линию, нужно было произвести ряд звуков определенной частоты, которые воспринимались оператором как сигнал для переключения. Для дозвона подростки использовали музыкальные инструменты, а в отдельных случаях – игрушечный свисток из коробки хлопьев Cap’n Crunch, способный издавать звук на частоте 2,600 Гц[190], который и распознавал автоматический оператор AT&T. Когда Дрейпер присоединился к сообществу фриков, они рассказали ему о своих методах дозвона, и он взял себе прозвище Капитан Кранч, под которым чуть позже прославился на всю Америку.

Чтобы облегчить себе задачу, фрики попросили Дрейпера спаять электронный портативный генератор звуков заданной частоты. Через несколько дней устройство, получившее название “голубая коробочка”, было готово, и тем самым телефонный фрикинг был автоматизирован, что значительно расширило его возможности. То, что произошло дальше, стало закономерным результатом внутренних противоречий эволюции технологий связи. Эта сфера всегда получала финансирование и главные стимулы для развития от государства – для внедрения изобретений нужны большие ресурсы, которых нет у других институтов. Однако когда технологии уже изобретены и получили распространение, заказчик-государство стремится контролировать их применение, поскольку коммуникация с точки зрения информационной безопасности – потенциально проблемная зона. В ситуации, когда технологии связи становятся достоянием простых граждан, их использование уже довольно трудно ограничить: люди хотят общаться друг с другом без участия каких-либо институтов. Так произошло в 1920-е годы с радио, точно такая же ситуация сложилась и в 1960-е – начале 1970-х с телефонными сетями. Фрики приносили некоторые убытки телефонным компаниям, однако их сетевой серфинг больше походил на мелкое хулиганство, чем на тяжкое экономическое преступление. И возможно, дело закончилось бы парой штрафов, если бы неконтролируемая коммуникация не заинтересовала спецслужбы.

С появлением Капитана Кранча и “голубой коробочки” молодые люди стали совершать далекие телефонные путешествия и вербовали все больше последователей – уже не только среди своих друзей, таких же слабовидящих подростков, но и среди студентов технических колледжей и просто случайных молодых людей. Они научились организовывать телефонные конференции и выходить в общий эфир из разных концов США. Большинство из них объединяло не только увлечение технологиями, но и разного рода проблемы с социализацией, поэтому анонимное виртуальное сообщество было для них идеальным форматом. В это время была запущена первая версия компьютерной сети, а до появления социальных сетей оставалось еще около десяти лет. “Крутейшая вещь в мире! – вспоминал позже участник телефонных конференций Билл Эккер. – Мне нравилось работать в одиночестве, но при этом знать, что есть люди, с которыми я могу поболтать”[191].

Сообщество так разрослось, что стало заметным и для непосвященных. В 1971 году в октябрьском номере журнала Esquire вышла статья Рона Розенбаума “Секреты голубой коробочки” (Secrets of the Little Blue Box)[192]. В ней телефонные фрики описывались как милые и безобидные любители техники, но среди прочего приводились слова Джона Дрейпера, который решил покрасоваться перед журналистом: “Чтобы вывести из строя телефонную сеть всей Америки, достаточно трех телефонных фриков”. После выхода статьи на него обратили внимание не только сотни тысяч читателей журнала, но и службы безопасности телефонных компаний, а также ФБР. Джона Дрейпера арестовали и приговорили к году условно[193].

Примерно тогда же, когда Дрейпера осудили за взлом телефонных сетей, инициатор его преследования, компания AT&T, разработала операционную систему Unix, а спустя 15 лет диск с Unix нелегально переправили через железный занавес – благодаря этому событию советские программисты смогли выйти в интернет. Но до этих радикальных перемен целых 15 лет, а пока что ситуация только накаляется. Страх властей перед шпионажем хакеров в пользу СССР принес много жертв. Формально фриков и хакеров обвиняли в “мошенничестве с использованием электронных средств коммуникации, радио или телевидения”[194]. Но если корпорации беспокоились прежде всего об убытках, то спецслужбы исходили из угроз государственного уровня. “10 или 12 агентов ФБР выпрыгнули из машины и сказали: «Ты арестован!»” – так Дрейпер описывал свой арест через пять лет после событий[195].

В отличие от другого знаменитого хакера Кевина Митника, сознательно укравшего миллионы долларов, Дрейпер не строил серьезных преступных замыслов. Однако, как и Митник, он получил статус опасного киберпреступника и стал героем одного из первых в американской истории громких дел против хакеров. Не потому что научился пользоваться телефонной сетью бесплатно, а потому что вызвал у спецслужб параноидальный страх перед неконтролируемым использованием технологий коммуникации. Причем этот страх был характерен не только для спецслужб, но и активно распространялся газетами. В итоге истории про всесильных хакеров, способных разрушать компьютеры на расстоянии и “начать ядерную войну, просвистев в трубку таксофона”, как это позже сформулировал Митник[196], вызывали в американском обществе чувство ужаса, подогреваемое пропагандой холодной войны.

Относительно недавно, когда хакеры уже однозначно воспринимались как преступники, Джону Дрейперу пришлось поменять свое мнение. В интервью 2014 года он прокомментировал свое отношение к современным хакерам так: “У меня смешанные чувства… Благодаря разоблачениям в медиа и давлению новых законов хакерство стало очень опасным занятием и больше мне не нравится. И нет, меня не принуждали это говорить”[197].

Советские хакеры: телефонный эфир и подпольные радиосети

История борьбы телефонных корпораций и спецслужб с маргиналами – незрячими подростками, студентами-технарями и хакерами-одиночками – не была специфически американской. Конечно, в ней сработали особенности технического устройства американских телефонных сетей. Типично американским также был предмет, ставший символом движения, – детский свисток из коробки хлопьев, которые появились на территории СССР только после его распада. Однако модель отношений между любителями техники и системой была очень похожей. Как минимум с середины 1970-х в СССР существовали свои хакеры, телефонные фрики и подпольные сети – первые виртуальные сообщества со своими правилами безопасности и этикой, преследуемые властями и спецслужбами, хотя и не планировавшие наносить ущерб государству или идеологии.

Благодаря особенностям конструкции советские автоматические телефонные станции производили свободные, как бы “ничейные” телефонные номера. Набрав такой номер, можно было попасть в пространство общего разговора – нечто вроде телефонной конференции или голосового чата. Обнаружив эту особенность системы в 1970-е годы, ленинградцы стали использовать ее для общения: так появился “телефонный эфир”. В отличие от кейса телефонных фриков и компании AT&T, экономический ущерб от использования лишних номеров в условиях плановой экономики было невозможно подсчитать. Руководство телефонных станций регулярно закрывало свободные номера, но благодаря устройству сетей всегда находились новые. Гораздо больше, чем сотрудников телефонных сетей, пользователи эфира боялись спецслужб, ведь для советского государства неконтролируемая коммуникация был так же опасна, как и для США.

Ленинград в 1970-е был местом, где процветала неформальная культура – художники и музыканты занимали сквоты, собирались в коммуны, организовывали подпольные выставки и концерты[198]. За свободными художниками и неформальной молодежью пристально следил КГБ: среди сотрудников спецслужб ленинградцы считались наименее лояльными. Вот как описывал эту особенность Ленинграда бывший генерал-майор КГБ Олег Калугин в 1992 году в интервью газете “Аргументы и факты”: “[Ленинград] всегда отличался склонностью к диссидентству, что соответствует самому духу Петербурга, его жители независимы в суждениях, трудно поддаются перевоспитанию… Помню, когда уезжал работать в Ленинград, Андропов напутствовал: учти, это особый город, там есть еще осколки старой империи. И недаром говорят, что если придет в Россию бунт, то он придет из Санкт-Петербурга”[199].

Пользователи ленинградского эфира не были диссидентами, но все они, с точки зрения властей, были маргиналами, стремящимися избежать государственного контроля. В эфир заходили фарцовщики, торговцы валютой, спекулянты и другие участники теневой экономики, которые находили там клиентов и договаривались о встречах[200]. Эфиром пользовалась “неформальная молодежь” – хиппи, рокеры, панки, мистики и йоги, а также старшеклассники из обычных ленинградских школ. Участники даже самой невинной с идеологической точки зрения, но при этом подпольной сети рисковали быть изгнанными из школы, университета или с работы, получить выговор и поставить под угрозу свое профессиональное будущее. Поэтому в эфире не принято было называть настоящие имена и у всех постоянных участников были никнеймы.

Следующее поколение, пришедшее в ленинградский эфир во второй половине 1980-х, во время перестройки, уже не боялось комсомола и КГБ. В 1988 году несколько активистов даже организовали встречу с городским комитетом комсомола в попытке сделать эфир легальным: “Мы сами хотели официоза, чтобы не исподтишка туда звонить” – так они позже вспоминали этот эпизод [201]. Но даже тогда, несмотря на новые времена, эфирщики пользовались никами, сохраняя традиции предыдущего поколения. Просто теперь это было больше похоже на клуб с постоянными участниками, социальными ролями и высокой степенью самоорганизации. Избранные “короли эфира” отвечали за устройство встреч в городе – обзванивали людей, назначали время и место. В эфире звучала музыка, которую участники транслировали со своих домашних телефонов, соединенных с магнитофонами, а по ночам, как вспоминают очевидцы, велись длинные интересные беседы[202]. Эфир в это время больше всего напоминал первые чаты, с поправкой на географию: подключиться к нему могли только жители Ленинграда. Правда, сами эфирщики, защищая память о важном для них явлении, видят серьезные отличия от чатов. “Это был живой разговор, а не писанина! – пишет в форуме, посвященном эфиру, участница под ником Дюймовочка. – А тут все – в нете – по интересам: вот зайди ты и поговори с любителями животных про клизмы, так там говорить никто с тобой не станет, а забанят по-быстрому! Там этого не было…”

Ленинградский эфир существовал до начала 2000-х годов, когда на телефонных станциях поменяли оборудование. В отличие от американского фрикинга, побежденного телефонными корпорациями и спецслужбами, советский эфир умер своей смертью: с середины 1990-х его место заняли первые онлайн-чаты. За время своего существования он сформировал собственный пантеон героев и свои легенды, но в масс-медиа публикации об эфире появились лишь в 2010-е годы[203].

Аналогичные социальные сети, только гораздо менее масштабные, организовали жители крупных городов, используя радиоточки, которыми к середине 1980-х были оснащены все советские квартиры, а также производства и учреждения. Вещание в радиоточках начиналось в 6 утра и заканчивалось в час ночи, а все остальное время проводное радио молчало и его можно было использовать для общения, если подключить к радиосети усилитель и наушники. Подобную сеть устроили, например, жители московского района Солнцево. По воспоминаниям одного из пользователей солнцевского радио Бориса Гордона, к его сети подключались в основном старшеклассники, готовые проводить за разговорами бессонные ночи: “Одноклассник у меня был. Он на какой-то домашней тусовке обратил мое внимание на то, что когда отключается радиотрансляция, после этого что-то там происходит, появляются какие-то голоса. Он сказал, что народ подключается и общается через радиотрансляционную сеть друг с другом”[204]. Сигнал не проходил через трансформаторы, поэтому трансляция работала только в пределах одного района, все радиоточки которого были подключены к единой сети проводов. Одновременно в эфире находилось по пять-шесть пользователей: “У нас сидело несколько человек из моего микрорайона, пять человек из соседнего и даже один вояка из местной военной части. У него ничего не было, кроме наушников, поэтому он в них слушал и туда же орал. Его даже было слышно, потому что наушники работали как динамический микрофон”, – рассказывает Борис Гордон.

Дискуссии в солнцевской сети не затрагивали ни политику, ни новости – в основном обсуждали качество связи и ставили музыку. Как и для участников современных социальных сетей, для солнцевского радиосообщества было важно выработать свои правила коммуникации, по сути, сетевой этикет. Например, запрещалось ставить в эфир две песни подряд, потому что нужно было дать людям возможность поговорить[205]. Также под запретом были реальные имена, поэтому каждый выбирал себе ник, состоявший из цифр. “Время было тяжелое, КГБ еще не рассосался, и народ побаивался, – говорит Гордон. – Поэтому по именам никто никого не называл. Были цифровые позывные”.

Захват радиочастоты был обычной практикой с 1960-х годов и в СССР, и в США, и в Европе. Правда, если в западных странах радиопираты, как правило, зарабатывали деньги на нелегальной рекламе, то советские радиолюбители не преследовали коммерческой выгоды. Однако они были участниками неконтролируемой коммуникации и подвергались гонениям по политическим причинам. С 1963 года, когда вышло Постановление Пленума Верховного Суда РСФСР, несанкционированный выход в эфир был приравнен к хулиганству, то есть “нарушению общественного порядка”[206]. До конца 1980-х годов существовала реальная угроза быть пойманным милицией за ночной захват радиоэфира – и проводного, и обычного, то есть на ультракоротких волнах (УКВ). Советское радиохулиганство до сих пор мало изучено, а большая часть архивов советских спецслужб по-прежнему закрыта, поэтому мы не знаем точного количества ни пиратских радиостанций, ни осужденных радиохулиганов. Но известно, что его масштаб был грандиозным: в 1970–1980-е годы радиопираты вещали во всех крупных городах, а также в деревнях, где это часто было единственным развлечением для молодежи. О судебных случаях известно в основном из публикаций в журнале “Радио”, ведомственном издании Министерства связи и ДОСААФ, однако в реальности пойманных нарушителей было гораздо больше[207].

История отношений радиолюбителей с властями в СССР была запутанной, и это напрямую связано с исторической ситуацией: страна, едва пережив Вторую мировую, оказалась в состоянии холодной войны. Поэтому, с одной стороны, советское государство поощряло радиолюбительство – издавались журналы и учебники со схемами радиоприемников и передатчиков, открывались кружки при ДОСААФ. Массовое милитаристское воспитание включало в себя подготовку квалифицированных кадров радиоинженеров и связистов. С другой стороны, радиолюбители представляли угрозу для власти, и не только из-за того, что они могли свободно выходить в эфир, но и потому, что имели доступ к “голосам”, то есть к западным радиостанциям “Голос Америки”, Би-би-си, Радио Свобода и др. Кроме традиционной группы риска, городской интеллигенции, “голоса” слушали и в деревнях. Вот как вспоминает свой радиолюбительский опыт конца 1960-х директор московского музея-усадьбы “Останкино” Геннадий Вдовин: “В деревне Остер Рославльского района Смоленской области мы с дедом моим, отсидевшим все лагеря и отвоевавшим все войны, с удовольствием строили высокую антенну. Тогда Би-би-си и «Голос Америки» пропадали, и их ретранслировала из Минска станция «Детинец»”[208].

Эта обратная сторона советской милитаризации и популяризации инженерно-технического образования обозначилась очень быстро: в 1960-е годы появилось целое поколение технически грамотных молодых людей, способных собрать не только приемник, но и передатчик. Одни принципиально не получали лицензию радиолюбителя, предпочитая пиратскую романтику и свободу. Другие были бы рады выходить в эфир легально, но система приема в ДОСААФ была такой громоздкой, что иногда легализация требовала слишком больших усилий, и радиолюбители предпочитали оставаться незарегистрированными. Основным контингентом были старшеклассники, учащиеся техникумов, иногда первокурсники – молодые люди, у которых было время и возможность строить собственные радиостанции.

Если советские пираты передавали в эфир в основном музыку и иногда общались, избегая при этом политических тем, то западные радиостанции были гораздо более серьезной проблемой для властей. По некоторым оценкам, количество людей, слушающих “голоса”, составляло почти половину городского населения СССР[209]. ЦК КПСС так и не смог справиться с этой проблемой, хотя она обсуждалась в Президиуме еще в конце 1950-х. В “Записках ЦК КПСС о заглушении иностранных радиостанций” от 6 августа 1958-го сообщалось: “Несмотря на все усилия и миллиардные затраты, глушение не достигает цели. Враждебное радио прослушивается по всей стране… Целесообразно рассмотреть вопрос о более эффективных способах ограждения населения от враждебной радиопропаганды. Прежде всего необходимо коренным образом улучшить наше радиовещание для населения СССР, сделать его многопрограммным и разнообразным, удовлетворяющим различные запросы слушателей”[210].

Осознав, что глушение затратно и не дает нужных результатов, Хрущев предложил разработать и выпустить в продажу приемник, который не принимал бы УКВ. Однако люди не хотели покупать приемники с ограниченной частотой, и это вызвало очередную дискуссию. Поступали предложения изымать приемники с УКВ или перестать выпускать их, чтобы у советских граждан не было выбора. Спустя некоторое время Александр Яковлев, заведующий сектором радио в отделе пропаганды и агитации ЦК КПСС, предложил альтернативный путь: организовать новую информационно-развлекательную программу с большим количеством музыки и с ее помощью заглушать “голоса” – “убить, так сказать, двух зайцев сразу”[211]. Радиостанция “Маяк” должна была вещать на тех же волнах, что и западные станции, а кроме того, в абонентских точках, то есть буквально в каждой квартире.

Хотя советские власти боялись дурного влияния западных радиостанций на советских граждан, в реальности, как показывают исследования советской аудитории, слушатели были далеки от политической повестки и переключали частоту, как только начинались новостные и аналитические программы. Гораздо больше их привлекала музыка и развлекательные передачи, дефицит которых ощущался в эфире официального советского радио. Предпочтения советских радиопиратов – и коротковолновых, и проводных – были примерно такими же. По воспоминаниям самих радиолюбителей и их слушателей, в подпольном эфире никогда не велось разговоров о политике. Ни авторам самодельного радиовещания, ни его слушателям не нужна была альтернативная новостная картина, в гораздо большей степени они хотели слушать западную музыку. Поэтому в 1990-е, когда проблема цензуры отпала, радиопиратство практически исчезло, а его функции стали с избытком выполнять лицензионные коротковолновые радиостанции. Они без ограничений транслировали западную эстраду, рок и другую, еще недавно запрещенную музыку. А радиопираты благополучно мигрировали на интернет-форумы.

Арпанет: сеть для нужд обороны

В то же самое время, когда телефонные фрики звонили друг другу с помощью детского свистка из коробки хлопьев, Пентагон заказал ученым разработать компьютерную сеть. Историю американского интернета можно было бы начать с запуска советского спутника в 1957 году. Как пишут журналисты Кати Хафнер и Мэтью Лайон в книге “Где волшебники остаются допоздна” (Where the Wizards Stay Late), эта демонстрация неожиданно высокого уровня технического оснащения СССР настолько впечатлила президента Эйзенхауэра, что он распорядился сформировать агентство при Министерстве обороны США (DARPA)[212]. Через несколько лет эта структура стала заказчиком и инвестором будущего интернета, мобилизовав для его создания университетских ученых и коммерческих разработчиков. Первая версия сети Арпанет была запущена 1 сентября 1969 года[213]. Всего через пять лет появилась сеть Telenet, уже не связанная с военными, однако самые важные изобретения появлялись благодаря финансированию Минобороны и ВВС США. Вслед за Арпанетом была создана сеть RADIOnet, основанная на синтезе радио- и электронной связи, а также SATnet, использующая спутники. В 1977 году все три системы были соединены между собой с помощью протокола TCP/IP, и эта первая в истории система сетей стала называться Интернетом.

Первоначально агентство DARPA не ставило задачей наладить общение между людьми. Идея соединить компьютеры между собой родилась в недрах сообщества университетских ученых, которые хотели предоставить своим коллегам доступ к дефицитным компьютерным мощностям. Так, сотрудник одного университета мог бы подключиться к компьютеру в другом университете, чтобы решать свои научные задачи. Однако разработчики представили Пентагону, который финансировал проект, несколько иную миссию – технология компьютерной сети должна была повысить обороноспособность и устойчивость военной системы ко внешним воздействиям. Прежде всего речь шла о потенциальном нападении СССР на США.

Концепция сети принадлежала человеку, чьи фантазии простирались значительно дальше и задач обороны, и проблемы доступа к компьютерным мощностям. Психолог Джозеф Ликлайдер, один из создателей интернета, в 1962–1964 годы руководил отделом исследований контроля и управления в DARPA. В своей первой футурологической статье 1960 года Ликлайдер описывал задачи и проблемы взаимодействия человеческого мозга и машины[214]. Через восемь лет, уже в процессе работы над Арпанетом, Ликлайдер в соавторстве с руководителем проекта Робертом Тэйлором опубликовал текст о будущем компьютерных сетей. Речь шла уже об их социальных функциях, и это был радикальный поворот в осмыслении информационно-технического прогресса. Авторы называли пользователей “социотехническими пионерами” и провозглашали скорое появление “суперсообществ” (supercommunity): “На что будут похожи онлайновые интерактивные сообщества? В большинстве областей они будут состоять из географически разделенных пользователей, иногда сгруппированных в маленькие кластеры, а иногда работающих индивидуально. Это будут сообщества, объединенные не общим местоположением, а общими интересами… Надеюсь, что эта взаимосвязь сделает доступными программы и источники данных для всех пользователей из всех сообществ этой суперконгломерации”[215].

В своей статье Ликлайдер и Тэйлор очень близко подошли к описанию будущего компьютерных сетей, причем уже не в строго технической, но и в социальной перспективе. Но даже в этих выкладках речь шла прежде всего о сообществах ученых, которые служат узлами общей академической сети, а не выступают единицами социальной коммуникации. С помощью нового типа связи они решают научные и технические, а не гуманитарные или социальные проблемы. Однако то, что произошло дальше, не смогли предвидеть даже такие радикальные визионеры, как Ликлайдер.

Идея разделить компьютеры с помощью удаленного доступа между всеми, кто в них нуждается, появилась в эпоху, когда машины были дорогими и дефицитными. Однако индустрия развивалась гораздо быстрее, чем концепция сети. Первые персональные компьютеры появились в продаже в середине 1970-х, а уже в конце десятилетия произошла так называемая “революция микрочипов”, и на массовый потребительский рынок вышли компактные и относительно недорогие устройства. То есть многие американцы уже могли позволить себе домашний компьютер, а агентство DARPA все еще работало над Арпанетом, который не предполагал частного использования. Однако первоначальная задача проекта перестала быть актуальной еще до его завершения, и в результате первая компьютерная сеть практически не использовалась по назначению. Зато уже в ходе разработки выяснилось, что сеть идеальна для удаленной коммуникации между людьми.

Электронные чаты существовали еще до интернета, в эпоху тайм-шеринга[216], и предназначались для оперативной связи между разработчиками, то есть выполняли второстепенные технические функции. Сами разработчики оказались первыми, кто оценил достоинства оперативной электронной коммуникации, не связанной с выполнением рабочих задач. Кати Хафнер и Мэтью Лайон описывают этот момент как случайное открытие: в 1974 году сотрудники проекта “Арпанет” Леонард Клейнрок и Лоренс Робертс поехали на конференцию в Брайтон, однако вернувшись в Америку, Клейнрок обнаружил, что забыл свою бритву в гостинице. Он догадался подключиться к рабочему чату Арпанета, и хотя в Лондоне была уже глубокая ночь, вылетающий на день позже Робертс тоже оказался в чате. Он увидел сообщение и прихватил забытую бритву с собой[217]. Вскоре в Арпанет была встроена штатная система чата и телеконференций, задачей которых было уже собственно поддерживать общение между сотрудниками, а не только компьютерами.

Впрочем, для того чтобы возникли виртуальные сообщества нового типа, самих по себе чатов и новостных групп было еще недостаточно: нужны были пользователи. Первыми технологиями компьютерных сетей овладели аспиранты и молодые ученые из американских университетов. Потом подтянулись и пользователи постарше – деятели калифорнийской контркультуры 1960-х.

Пользователи осваивают сетевые технологии: Битнет и Юзнет

До начала 1980-х годов социальная база пользователей интернета была узкопрофессиональной. Ситуация изменилась, когда появились сети Битнет (BITNET) и Юзнет (Usenet) и среди пользователей оказались не только программисты и чиновники, но и аспиранты, преподаватели университетов, а также сотрудники отдельных компаний[218]. Это все еще были люди одной социальной среды и близких ценностей, но разных профессий, поэтому их переписка выходила далеко за рамки рабочих отношений. Так и появился новый феномен виртуальных сообществ.

Битнет был запущен в 1981 году и с самого начала был не только технической, но и социальной сетью, поскольку представлял собой кооператив по организации связи между университетскими компьютерными центрами. При этом доступ к сети был далеко не у всех, и весь остальной мир – друзья, родные, коллеги первых пользователей – продолжал жить по старым офлайновым правилам. Сама возможность удаленного общения давала участникам сообществ близкое к мистическому ощущение принадлежности к касте избранных. Вот как вспоминал свой пользовательский опыт активный участник дискуссий в Битнете в 1980-е Крис Кондон: “В первые дни существования сети, до того, как персональные компьютеры получили широкое распространение, и задолго до появления выражения «информационная супермагистраль», мы осознали, что теперь есть способ преодолеть физические преграды, которые не давали возможность делиться информацией, взглядами, заводить друзей. Нас связывал не только общий интерес к компьютерам или определенным исследовательским темам, но и понимание, что мы открыли новый виртуальный мир… Теперь, когда у нас и даже наших родителей есть доступ в интернет, эти ощущения ушли навсегда и все это уже не кажется таким волшебным. Отчасти чувство сообщества утеряно, потому что сообществом нас делал сам факт, что у нас есть тайна – Битнет”[219]. Похожим образом первые виртуальные сообщества описывал ирландский программист Марк Хамфриз, также написавший мемуары о Битнете как о новой тайной реальности: “Это было странное время в сети 1980-х. Возник целый мир, но ты ни с кем не мог это обсудить… Весь этот мир зарождающегося интернета был непроницаем для медиа”[220].

Когда Битнет только создавался, директоры университетских компьютерных центров договорились предоставлять доступ к сети не только специалистам по компьютерам, но и широкому кругу сотрудников. Однако они подошли к проекту с академическим педантизмом и разработали подробную систему доступа и управления сетью: выбрали исполнительный комитет, утвердили правила подключения, стандарты, принципы, а также классификацию и иерархию пользователей[221]. Возможно, это стало одной из причин, по которой Битнет, хотя и ошеломил первых пользователей, не стал главным явлением интернета 1980-х. Таким явлением стал Юзнет – система новостных групп с неограниченной подпиской, существовавшая вне институций и гордо названная ее пользователями “коллективной анархией”.

Юзнет появился на год раньше, чем Битнет. Программисты Том Траскотт и Джим Эллис задумали его в 1979 году, а запустили в 1980-м. Как позже вспоминал Том Траскотт, в детстве он любил читать книги в жанре фантастики и мечтал создать описанные в них гаджеты[222]. Будучи старшеклассником, Том со своим другом попал на турнир по компьютерным шахматам, который проводила лаборатория Белла, а точнее, ее подразделение, занимавшееся разработкой операционной системы Unix – удобного инструмента для создания сетей. В 1979 году Траскотт, уже студент Университета Дьюка, вместе с другими студентами – любителями Unix занялся соединением компьютеров своего университета и лаборатории Белла, где работали его коллеги. Так и появилась сеть Юзнет – из потребности быть на связи с друзьями и коллегами. Первоначально речь шла о двух сообщениях в день и о возможности поддерживать 100 сайтов, то есть точек подключения. С каждым годом число сообщений росло по экспоненте, и, по подсчетам 1988 года, за девять лет с момента появления Юзнета в этой сети было опубликовано больше миллиона пользовательских новостей[223].

Это была совсем другая философия, потому что получатель мог сам решать, что именно он хочет читать. Этот подход, ориентированный на пользователя, предполагал гораздо большую открытость сети и, следовательно, иное качество сообщества[224]. Именно это фактор, вероятно, стал решающим для превращения Юзнета в глобальное гражданское общество.

Траскотт и другие разработчики Юзнета были простыми студентами, они не выполняли государственный или корпоративный заказ, поэтому для них с самого начала было очевидно, что к новостным группам должен быть широкий доступ с возможностью неограниченной подписки. Чтобы подключиться к сети, у пользователя должен быть компьютер, телефон и операционная система Unix. Студенческая атмосфера сохранялась в Юзнете до начала 1990-х, и это значило, что все пользователи по мере сил участвовали в улучшении сети, а технические и организационные решения принимались коллегиально.

Одновременно и даже раньше Юзнета появлялись и другие сети и виртуальные сообщества, и в каждом из них, вне зависимости от источника финансирования или институциональной поддержки, в первые годы существования наблюдалась одна и та же узнаваемая атмосфера социального оптимизма. Пользователи помогали друг другу и разработчикам сетей, вели дискуссии на любые темы, от литературы и политики до интимных проблем, и считали себя участниками идеального сообщества, построенного на волонтерском вкладе в общее дело.

Первым автором, описавшим новые сетевые структуры, был журналист Говард Рейнгольд. В 1993 году он написал книгу “Виртуальное сообщество: заселение электронных рубежей” (The Virtual Community: Homesteading on the Electronic Frontier), благодаря которой термин “виртуальное сообщество” стал общепринятым. Будучи участником сети The WELL, Рейнголд не только изложил историю этого проекта, но и подробно описал царившую там атмосферу воодушевления и взаимопомощи: “В течение нескольких месяцев у меня появилась привычка проводить час или два в день, в восторге уставясь в монитор, наблюдая за сообществом, которое рождалось прямо на моих глазах. Хотя системе было от роду всего несколько месяцев, постоянные участники уже чувствовали атмосферу братства и ощущали себя первопроходцами… Единственная альтернатива потенциально опасным ограничениям свободы выражения – выработка норм, фольклора и правил поведения, которые моделируются, оцениваются, принимаются к обучению, что может дать гражданам киберпространства понимание, что можно и чего нельзя делать с помощью этого средства, какие рычаги влияния они могут получить и где ожидать ловушек, если мы собираемся использовать его для строительства сообщества”[225].

Рейнгольд приводит ряд определений сети The WELL, какой она виделась ее участникам в самом начале, в 1985 году: проект должен стать “открытой и самоуправляемой вселенной”, а также “самопроектирующимся экспериментом”. В описании Рейнгольда виртуальное сообщество сильно прежде всего информационной взаимопомощью, куда входит и постоянное волонтерское улучшение самой сети. Это в целом совпадает с принципами сети, как их описывали первые дизайнеры интернета Ликлайдер и Тэйлор за 20 лет до этого: “В полудюжине сообществ исследования и проектирование компьютерных систем, а также разработка основных приложений взаимно поддерживают друг друга. Они производят большие компьютерные программы, данные и ноу-хау. Но это только начало. Еще до того, как придет осознание всего потенциала сети, будет гораздо больше программирования, сбора данных и опыта сотрудничества. Очевидно, системы со множественным доступом нуждаются в интерактивной разработке, и они должны оставаться гибкими и открытыми на протяжении всего процесса проектирования, который носит эволюционный характер”[226].

Ликлайдер и Тэйлор были проектировщиками и разработчиками, а сообщество The WELL (как и Юзнета, и Битнета) возникло, когда власть в сети переходила к пользователям. Арпанет, построенный на деньги Пентагона, вроде бы не предполагал участия простых юзеров, а был строго иерархической системой, которая требовала ведомственной принадлежности и допуска. Откуда тогда это очевидное сходство “открытой системы” Ликлайдера и Тэйлора и “открытой вселенной” создателей сети The WELL? Этот феномен находит свое объяснение, как только мы посмотрим на историю Арпанета чуть шире.

Арпанет представлял собой сложносочиненный и тонко управляемый проект, где финансирование и целеполагание Пентагона сопрягалось с задачами представителей компьютерных наук, а также с ресурсами университетов, в том числе кадровыми. Над отдельными частями проекта работали не только нанятые инженеры, программисты и менеджеры, но и студенты. По мнению историка интернета Джона Нотона, атмосфера волонтерства и кооперации, характерная для сообществ 1980-х и 1990-х, впервые возникла именно в Арпанете, поскольку в этой сети широко использовался студенческий труд. Тогда же зародилась сетевая этика и проявились другие черты более поздних сетей, приписываемые их первыми пользователями самому формату электронной коммуникации. Вот что пишет Нотон: “Во-первых, хотя это и был триумф проектного менеджмента в общепринятом смысле, его успех был достигнут необычным, коллегиальным способом. Для этого было несколько причин: сеть создавалась, чтобы объединить высокопрофессиональных сотрудников, которые работали в элитных институциях, а собрать таких индивидуалов – не самая простая задача. К тому же требовался коллективный IQ всех уровней, включая студентов. Поэтому, например, создавать дизайн центральных протоколов сети было доверено Network Working Group, которая в основном состояла из студентов. Так и возникла коллективная этика, которая стала важной характеристикой интернета вплоть до нашего времени… Сеть должна была стать средством обмена ресурсами, но почти не использовалась в этих целях. Вместо этого пользователи общались друг с другом, делились файлами и программами, отправляли и получали имейлы”[227].

Таким образом, все ранние сообщества наследовали Арпанету, хотя и видели себя его оппонентами или как минимум альтернативой. Более того, между идеями разработчиков Арпанета, включая Ликлайдера и Тэйлора, и его заказчиков в Пентагоне тоже была заметная дистанция. Первые хотели соединить между собой удаленные сообщества и отдельных ученых, вторые – укрепить оборону и контроль над информацией. Эта двойственность стала причиной серьезной дискуссии в начале 1990-х, когда интернет получил широкое распространение. Тогда среди разработчиков, пользователей, журналистов и исследователей встал вопрос, кому именно они обязаны появлением интернета. Военные дали Ликлайдеру миллион долларов, и поэтому проект был реализован. Ученые же придумали, что нужно построить компьютерную сеть, и нашли способы, как именно это сделать. Стивен Лукасик, директор агентства DARPA в 1967–1971 годы, считает, что деятельность агентства была полностью подчинена задачам Пентагона: “Нам предстояло исследовать новые компьютерные технологии, чтобы удовлетворить потребность военных в командовании в условиях ядерной угрозы, создать способное к выживанию управление ядерными войсками США и улучшить военные тактические и менеджерские решения”[228]. Другие участники событий не согласны с Лукасиком. Например, предыдущий директор агентства DARPA Чарльз Херцфельд отвергает его версию о военных задачах и настаивает на версии доступа ученых к компьютерам: “Большая часть ранней «истории» интернета неверна. Как директор DARPA в тот период, я могу сказать, какие у нас были цели. Сеть возникла не для того, чтобы создать систему контроля и управления, которая переживет ядерную атаку, как утверждают многие… Скорее Арпанет появился потому, что в стране был недостаток больших и мощных исследовательских компьютеров, а многие ученые, которые должны были бы иметь доступ к таким компьютерам, оказались географически отделены от них. И эта ситуация нас не удовлетворяла”[229]. В своей книге об истории интернета Кати Хафнер и Мэтью Лайон транслируют точку зрения Роберта Тэйлора, ученика и соавтора Джозефа Ликлайдера и непосредственного руководителя программы: “Проект олицетворял самые мирные цели – связать компьютеры в научных лабораториях по всей стране так, чтобы исследователи могли поделить компьютерные ресурсы. Тэйлор знал, что Арпанет и его потомок интернет никогда не имели отношения к поддержке войны”[230].

То есть по версии Тэйлора и Херцфельда, хотя бюджет Арпанета полностью зависел от Пентагона, сама деятельность ученых и инженеров проекта имела совершенно другую природу: они стремились предоставить своим коллегам доступ к компьютерам. Им оставалось только убедить начальство в необходимости финансирования – так, с согласия военных Херцфельд перевел подразделению Тэйлора миллион долларов, выделив их из бюджета противоракетной обороны.

Как это часто бывает, ни один из двух полярных ответов не соответствует истине полностью – по крайней мере как говорит нам мировая история медиа. Обычная ситуация для всех крупных изобретений в области коммуникации заключается в том, что сначала в них вкладываются военные, а потом они переходят к рядовым пользователям. И только на второй стадии изобретения приобретают тот смысл, который мы обычно вкладываем в слова “радио” или “интернет” – средство коммуникации и платформа для общения. Так, согласно историкам медиа, Наполеон делал серьезные вложения в технологии телеграфа (который появился гораздо позже), потому что быстрая связь сильно облегчила бы его военные операции[231], Первая мировая война принесла целый ряд мелких изобретений в области коммуникации, таких как дроны и гидрофоны, Вторая мировая – компьютер, холодная война – интернет. Но только когда в интернет пришли разнообразные пользователи, он из технического изобретения стал социальным феноменом. Его можно называть “побочным продуктом” проекта национальной безопасности, как это делают некоторые исследователи истории медиа[232], однако более вероятно, что у компьютерных сетей просто не было шанса остаться закрытой военной разработкой. Общество 1980-х переживало серьезные изменения, позже названные “глобализацией” и “второй модерностью”[233], и требовало таких медиа, которые давали бы власть над информацией пользователям, забрав монополию у государства и корпораций. А если вспомнить партизанскую войну радиолюбителей за свободу коммуникации в эфире, то можно утверждать, что этот процесс происходил не только в США, но и в СССР, пусть и с заметными отличиями.

Сеть по-калифорнийски: интернет лучше психоделиков

На вторую половину 1980-х пришелся расцвет сетей, построенных на базе BBS (Bulletin Board System), то есть соединяющих персональные компьютеры друг с другом через модем и телефонную линию. Вокруг этих сетей собирались разнообразные сообщества: любителей игры Doom, поклонников Бэтмена, бейсболистов, людей с вич-инфекцией и т. п.[234] По подсчетам автора фильма “BBS: The Documentary” Джейсона Скотта, в промежутке между 1978 и 2004 годами функционировало 106 418 станций – персональных компьютеров, подключенных к какой-либо сети BBS. Все участники должны были платить за телефонную связь, поэтому эти сети могли быть только локальными и объединяли людей, живущих в одном городе или регионе, иначе участникам пришлось бы платить большие деньги за международные звонки. Большая часть BBS-сетей существовала в США, но подобные сообщества возникали и в других странах, например Латинской Америке, где они тоже объединяли пользователей одного региона. Современные ностальгические статьи о временах расцвета BBS часто отражают своего рода мистические переживания по поводу подключения к сети и ощущение некоей особенной жизни, которое она давала. “Телепортация всего тела” и “интимность прямой связи между компьютерами” – так, например, назвал BBS-сети журналист Бендж Эдвардс[235].

Если Битнетом и Юзнетом пользовались в основном аспиранты и сотрудники университетов, то в BBS-сообществах общались самые разные люди. В это время персональные компьютеры уже не были такой редкостью, как, например, в 1970-е, поэтому подключиться к локальной сети мог любой, у кого был компьютер, модем и телефон. Самой известной сетью, построенной на технологиях BBS, стала описанная Говардом Рейнгольдом The WELL. Ее пользователями были жители Сан-Франциско и его окрестностей, а сама сеть была основана деятелями калифорнийской контркультуры 1960-х, которые увидели в компьютерных сетях отличную замену психоделическим практикам, будь то наркотики или медитация. К этой же группе принадлежал калифорниец Джоэл Шатц, основатель первой компании – провайдера интернета в СССР (см. главу 3). Вот как он сформулировал свою эволюцию в интервью Андрею Лошаку для фильма “Холивар” об истории русского интернета: “Психоделический опыт помог мне почувствовать взаимосвязанность всех элементов бытия. Я задался вопросом, почему без наркотиков мир кажется таким разъединенным. Тогда я понял, что моя миссия – развивать информационные инструменты”[236].

“Недорогой общественный онлайн-сервис был запущен благодаря двум товарищам из предыдущей стадии культурной эволюции, – писал Говард Рейнгольд, – которые заметили, что у технологий компьютерных конференций гораздо больший потенциал, чем у первоначально заложенных военных, научных и правительственных коммуникаций”[237]. Это был тот самый момент, когда в Кремниевой долине происходило слияние контркультуры 1960-х с молодой IT-культурой 1980-х. Представители первой передавали новому компьютерному поколению свою миссию: поиск возможностей для объединения людей в единое человечество, преодоление разобщенности и выход в трансцендентное. Просто теперь роль психоделиков выполнял интернет и делал это гораздо эффективнее.

Одним из пионеров поворота от веществ к технологиям был Стюарт Бранд. Деятель калифорнийской контркультуры, создатель “Каталога всей Земли” (The Whole Earth Catalog) – культового журнала, “библии для хиппи”, где публиковались статьи на тему экологии и философии, а также обзоры продуктов, – Бранд был прежде всего экологом. При этом экология была такой же протестной темой в США 1960-х, как психоделика и антивоенные выступления, но в отличие от многих современных движений не предполагала отказа от технического прогресса. Бранд, крепко-накрепко связавший, по словам журналиста Чарли Гира, контркультуру и кибернетику[238], был одним из тех, кто выступал за развитие технологий, в частности, в компьютерной индустрии. В “Каталоге всей Земли” часто публиковались новости о компьютерных технологиях и статьи о кибернетике, а в 1985 году Бранд стал сооснователем сети The WELL.

Он начал свою деятельность с сотрудничества с группой USCO – художниками и музыкантами, пионерами нового движения, которое объединило психоделику с кибернетикой. Оба направления – психоделическая контркультура в Сан-Франциско и компьютерная индустрия в Кремниевой долине – развивались одновременно на расстоянии примерно 100 километров друг от друга. “Свет из стробоскопа, прожекторы, магнитофоны, стереоколонки, сортировщики слайдов – для USCO продукты технократической индустрии служили удобным инструментом для трансформации коллективного сознания их зрителей. Как и психоделические вещества. Марихуана и мескалин, а позже и ЛСД предлагали членам USCO, включая Бранда, возможность войти в мистический опыт единства” – так исследователь Фред Тернер описывал феномен синтеза контркультуры и кибернетики[239].

Этот синтез происходил не только в среде бывших хиппи – он коснулся и непосредственных разработчиков компьютерных сетей. Так, важным местом в истории интернета был Стэнфордский исследовательский институт (SRI). Буквально по соседству от офиса программы SCANATE, где Путхофф и Тарг тренировали телепатов и записывали результаты экспериментов (см. главу 3), находилось подразделение ARC (Augmentation Research Center) под руководством Дугласа Энгельбарта. В 1969 году ARC стало одной из четырех точек первого соединения удаленных компьютеров, по сути, местом рождения Арпанета. Причем без участия Энгельбарта это соединение могло бы так и остаться малозаметным фактом из истории техники: именно он (по заказу агентства DARPA) разработал так называемую “онлайн-систему” – основу современного пользовательского интерфейса. В нее входили приборы и программы, которые облегчали пользователю взаимодействие с компьютером и которые сегодня воспринимаются как очевидные: компьютерная мышь, видеомонитор, организация интерфейса с помощью “окон”, гипертекстовые ссылки и т. п. Мышь произвела неизгладимое впечатление во время презентации в 1968 году. Как пишут историки, во времена, когда для коммуникации с компьютерами нужно было быть программистом, Энгельбарт продемонстрировал нечто похожее на телепатию: незаметные микродвижения его руки приводили в действие изображение на экране. Сегодня Энгельбарт считается одним из главных визионеров в области электронных средств коммуникации, однако он не только изобретал приборы, но и много писал о наступающем синтезе человека и машины – о том, что сегодня называют “синтетической телепатией”[240].

С Энгельбартом и его экспериментами с машинным “дополнением” человека был хорошо знаком Стюарт Бранд. Более того, коллега Энгельбарта по Стэнфорду угостил Бранда ЛСД, а тот, в свою очередь, вовлек сотрудников института в свои контркультурные проекты[241]. При этом в Стэнфорде были секретные правительственные контракты, которые противоречили идее протеста против государства, которое заказывает исследования. Тем не менее многие сотрудники института, как, например, Энгельбарт, занимались, по сути, теми же технологиями расширения сознания, только электронными.

В 1960-е, когда движение за человеческий потенциал только начало развиваться, его адепты пробовали расширять сознание с помощью ЛСД и галлюциногенных грибов, медитации, йоги, спорта и воспринимали этот процесс как исследование сознания, а не развлечение. Регулярный гость института Эсален Тимоти Лири, экспериментируя с ЛСД по заказу ЦРУ в рамках проекта “МК-Ультра”, первоначально тоже ставил перед собой научные задачи[242]. Когда же популяризация ЛСД и псилоцибина стараниями активистов привела к высокому уровню их потребления и к последующим жестким гонениям, эта часть науки оказалась под запретом. Затем в Калифорнию пришли первые компьютерные сети, и Тимоти Лири стал энтузиастом интернета, называя компьютеры “кислотой восьмидесятых”. Он много говорил о киберкультуре и виртуальной реальности, которая завораживала его новыми возможностями развития личности и сообщества. Как и для многих других деятелей 1960-х, для него самым важным было понятие трансцендентного. Отсюда – интерес к психоделическим практикам, которые объединяют, дают доступ к Другому, делают возможным выход из своего тела, предположительно, в некое общее пространство. Интернет для него был одной из таких практик: в конце 1980-х Лири изобрел термин “псибернетика”, имея в виду психоделическую суть виртуальных сообществ, и считал свой предыдущий опыт с психоделиками предвосхищением новой эры электронной коммуникации[243].

В 1995 году, уже будучи смертельно больным, Лири увлекся новой темой – крионикой – и долгое время собирался в качестве завещания заморозить свою голову: если и не вернуться к жизни, то хотя бы предоставить потомкам материал для исследований. Незадолго до смерти Лири передумал и завещал кремировать себя, а часть праха развеять в космосе[244]. Это движение Лири от галлюциногенов к компьютерам, затем к сетям и киберпространству и, наконец, к крионике и космосу хорошо иллюстрирует его поиск средств для достижения трансцендентного. Каждый поворот происходил в соответствии с теми технологиями и ресурсами, которые в тот момент были доступны адептам личной свободы и критикам системы, подобным Лири.

Среди тех, кто оценил потенциал компьютерных сетей, был и американский мистик Теренс Маккена – эколог, один из пионеров психоделического шаманизма и техноязычества и постоянный лектор института Эсален. Маккена считал интернет “глобальным сознанием”, а современные технологии – естественной стадией эволюции человека. Один из циклов его публичных выступлений так и назывался: “Наше кибердуховное будущее” (Our Cyberspiritual Future)[245].

Наконец, сетевыми технологиями заинтересовались и трансгуманисты – еще одно популярное в Калифорнии философское направление, основанное на вере в прогресс биологии и достижение бессмертия. Классический для трансгуманизма способ решить проблему, пока бессмертие не изобретено, – это крионика, идея глубокой заморозки человеческого тела и его сохранения до той поры, когда ученые будут готовы разморозить и вылечить умершего[246]. В 1980-е на смену классическому трансгуманизму, который предполагал заморозку тела до лучших времен, пришла идея цифрового бессмертия. По сути, она мало отличалась от концепта, о котором Виктор Глушков говорил в интервью журналисту в 1970-е годы (см. главу 1), – за тем исключением, что это была не просто фантазия академика в свободное от работы время, а целое движение. Основанное философом Максом Мором (настоящее имя Макс О’Коннор) в 1980-е, оно получило название “экстропианства”. Его последователи соединили идею крионики с идеей виртуальных сообществ, членами которых они были во времена Юзнета и The WELL.

По мысли экстропианцев, развитие биотехнологий должно привести к созданию системы, когда сохранять тело целиком необязательно – всю важную информацию из мозга можно будет загрузить в компьютерную сеть. “Философия экстропианства утверждает ценности безграничного расширения, самопреобразования, динамического оптимизма, интеллектуальных технологий и произвольного порядка”, – писал Мор в работе 1990 года “Трансгуманизм: к философии футуризма” (Transhumanism: Toward a Futurist Philosophy)[247]. Однако главной целью экстропианства было не просто бессмертие, а именно коллективное сосуществование разных сознаний. Фактически речь идет о вечной жизни в сети, при которой человек и машина выступают частью единого целого. “Будет исторически быстрая фаза перехода от человеческого существования к постчеловеческой безвозрастности, суперинтеллекту, а также физическому, интеллектуальному и эмоциональному самомоделированию”[248]. И, что для нас более существенно, эти посмертные сознания будут общаться друг с другом. Развивая эту мысль, Мор настаивал на том, что сохранение чьего-то конкретного сознания не так важно, как возможность вступить во взаимодействие с сознанием другого человека. Именно социальная коммуникация, согласно Мору, придает смысл трансгуманистическому этапу жизни.

Идеи Макса Мора разделяли и продолжают разделять всего несколько сотен человек, и в целом экстропианство – довольно радикальное течение, которое вряд ли когда-нибудь станет массовым. Однако у более общей идеи наступающей сингулярности как синтеза человека и информационных технологий гораздо больше последователей. Один из них – Кевин Келли, основатель журнала Wired, эколог и один из авторов того самого “Каталога”. В 1994 году Келли выпустил книгу “Вне контроля. Новая биология машин, социальных систем и мира экономики” (Out of Control. The New Biology of Machines, Social Systems and the Economic World), в которой собрал многочисленные примеры того, как стираются границы между природным и тем, что создано человеком, включая технологии: “Вещи, сделанные человеком, становятся все более жизнеподобными, а жизнь – все более сконструированной. В этом будущем мире контроль будет рассеян в высокоплюралистических, открытых и децентрализованных системах. Природные, технологические, экономические и социальные элементы системы совместно эволюционируют к высшей, необиологической цивилизации, которая воспитает низовой контроль, координированное изменение и кооперацию между элементами”[249].

Поиски новых форм жизни и ее смысла активно велись в Калифорнии с 1960-х годов и до наших дней. Правда, содержание утопий, которые стояли и до сих пор стоят за этими поисками, не привязаны к конкретному месту или десятилетию, а гораздо более универсальны. Когда Норберт Винер в 1950-е обсуждал перспективы путешествий человека посредством телеграфа, это было еще не собственно концепцией цифрового бессмертия, но уже попыткой представить себе трансформацию тела в электронный сигнал[250]. Одним из первых идею загрузить информацию из мозга в компьютер и тем самым обеспечить бессмертие человеческой личности высказал писатель Филип Дик в романе “Убик” 1969 года, описывая коммуникацию с умершими с помощью синтеза электронной связи и телепатии[251]. Через несколько лет эту же мысль высказал советский кибернетик Виктор Глушков на страницах журнала “Фантастика” (см. главу 1). В 1984 году ее одновременно подхватили один из основателей киберпанка Уильям Гибсон в романе “Нейромант”[252] и калифорнийский философ Макс Мор, духовный отец экстропианцев. И если у калифорнийских авторов еще можно заподозрить прямые заимствования, то совершенно очевидно, что академик Глушков не имел к ним никакого отношения. Просто цифровое бессмертие – самая радикальная версия техноутопии, которая родилась на стыке научно-технического прогресса и безграничной фантазии о его возможностях. И в СССР 1960-х, и в Калифорнии 1980-х сложились идеальные условия для такого рода радикализма.

Глава 5

“Русские идут!” СССР подключается к Юзнету

В 1984 году в Юзнете произошло важное событие. Историческим оно стало чуть позже, а сначала все выглядело как очень удачная шутка: 1 апреля пользователи сети получили приветственное письмо за подписью Константина Черненко. Письмо было написано по-английски с нарочитыми ошибками и сообщало о том, что СССР наконец присоединился к интернету. Перевести его можно примерно так: “В общем, сегодня, 840401, Социалистический Союз Советских Республик наконец-то присоединяется к сети «Юзнет» и передает всем привет. Причина, по которой мы присоединяемся к сети, – приобрести возможность иметь дискуссионный форум с американским и европейским народом и рассказать им о наших решительных попытках к поддержанию мирного сосуществования между народом Советского Союза и народами Соединенных Штатов и Европы”[253].

Представить себе подключение СССР к интернету в 1984 году было совершенно невозможно: никто не ждал, что из-за железного занавеса вдруг выйдут живые люди. Главное, что делало эту первоапрельскую шутку удачным розыгрышем, – адрес, с которого было отправлено письмо: kremvax. Это был типичный по структуре адрес пользователя Юзнета, где первая часть обычно отсылала к названию организации (Кремль), а вторая означала модель компьютера (VAX). К тому же в 1984 году весь западный мир вспоминал оруэлловскую антиутопию, что тоже было важной частью этого пранка. После того, как по всей сети начали обсуждать письмо Черненко, его реальный автор, которым оказался нидерландский программист Пит Биртема, признался в розыгрыше. По его словам, юмор оценили даже в Пентагоне, фактически в колыбели интернета, где устроили специальное заседание по проблемам информационной безопасности Сети.

Прошло всего четыре года. Генеральным секретарем стал Михаил Горбачев, наступила перестройка, вышел закон о кооперативах (то есть гражданам СССР разрешили заниматься бизнесом), и жители двух стран начали общаться друг с другом по электронной почте и во время профессиональных телеконференций. В 1988 году в Москву приехал Джон Дрейпер. Вряд ли пригласившая его советская сторона знала, что имеет дело с прославленным взломщиком телефонных сетей, отсидевшим тюремный срок, – скорее всего, его воспринимали как создателя модема для компании Apple. В Москве Дрейпер перезнакомился со всем программистским сообществом и был так впечатлен сходством образа жизни советских и американских хакеров, а также уровнем профессиональных навыков, что решил всячески содействовать и помогать их общению друг с другом.

По возвращении в Калифорнию Дрейпер опубликовал в Юзнете сообщение: “Я только что вернулся из Советского Союза… Прямо сейчас там происходят удивительные изменения. Это не обычные разглагольствования о гласности и перестройке, это нечто большее. Я так вдохновлен результатами поездки, что собираюсь написать об этом подробнее. Множество мифов о Советском Союзе, включая разные мелочи о стиле жизни советских хакеров, который очень похож на наш, оказались разрушены”[254]. В его длинном письме содержался список возможных тем, которые Дрейпер предлагал обсудить пользователям Юзнета. Например, перспективы бизнеса с советскими пользователями, а также подключение их к Юзнету: “Кто-нибудь здесь, в Сети, хочет добавить советские сайты? Я могу придумать сотни причин, почему это нужно сделать. Не говоря уже о том, что это помогло бы установить мир во всем мире”, – писал Дрейпер.

Неожиданно для него самого это предложение вызвало вал комментариев. Технический, казалось бы, вопрос о подключении советских программистов к интернету спровоцировал большую дискуссию – о перспективах холодной войны, тоталитаризме, демократии и значении интернета для гражданского противостояния агрессивной внешней политике правительства. Сотни сообщений под заголовками вроде “Русские идут!”[255] были отправлены в сеть. Дискуссия об СССР длилась несколько месяцев и переходила из одной новостной группы в другую, пока, наконец, в Юзнете не обнаружились первые пользователи из СССР.

Хотя уже вовсю шла перестройка, мир все же оставался биполярным. Холодная война еще не закончилась, советские граждане не могли свободно выехать из страны, спецслужбы продолжали охоту на шпионов и внутренних врагов. В то же время перелом уже произошел: Горбачев и Рейган подписали договор о ликвидации ракет средней и малой дальности, советские войска уходили из Афганистана, начались интенсивные обмены – профессиональные, научные, школьные, в СССР вышел закон о кооперации, телемосты стали любимым телевизионным шоу, а у некоторых советских граждан даже была электронная почта.

Юзнет в это время уже насчитывал десятки тысяч пользователей в США и в Западной Европе, в основном это были сотрудники университетов и крупных корпораций. Однако ни СССР, ни Восточная Европа еще не были подключены к этой сети. Более того, интернет всего 10 лет назад был государственным военным проектом, доступ к которому был серьезно ограничен. Некоторые из пользователей Юзнета продолжали работать на засекреченные учреждения, но даже те, кто не имел никакого отношения к гостайне, хорошо помнили, что сетевые технологии – это стратегическая разработка “первого мира”. Эта противоречивость интернета отразилась на дискуссии, которая последовала за сообщением Джона Дрейпера о поездке в СССР.

Первый комментарий принадлежал студенту MIT Александру Деннеру: “Не думаю, что это хорошая идея. Не думаю также, что у советских людей нет доступа к американским сетям (Арпанет и др.). Уверен, что КГБ перехватывает столько информации об интернете, сколько может. Ничего не имею против русских, но Советы – не наши друзья… А что, если случится утечка вируса из США в СССР или вирус из СССР попадет в США?” Своими страхами поделился и Дер Тайнан, иммигрант из Ирландии и программист небольшой компании Ultrasystems. Только его опасения касались уже не КГБ, а американских спецслужб, которые могли бы отслеживать контакты американских программистов с СССР: “Лично я думаю, что это хорошая идея – наладить связь с коммунистическими странами. Думаю, мы все могли бы чему-то научиться. Я бы хотел застать тот день, когда каждая страна будет подсоединена к Юзнету или его вариантам. Проблема не в том, хорошая ли эта идея, а в том, насколько это легально… Например, я разрешу Советам проникнуть в мою машину, и однажды некое американское управление сочтет это главной проблемой. Они пошлют агентов, которые конфискуют всю мою технику и лишат меня вида на жительство. Это будет мило”.

Страх пользователей Юзнета перед спецслужбами был вполне обоснованным: примерно в такой ситуации, которую описывает Дер Тайнан, оказался в 1970-е годы Джон Дрейпер. Правда, если у программистов и инженеров были основания бояться расторопных агентов ФБР, то их опасения по поводу контроля за интернетом со стороны СССР были напрасными: советские, а затем и российские спецслужбы не воспринимали Сеть как угрозу государственной безопасности вплоть до середины 1990-х годов. В 1980-е годы были единичные попытки КГБ проникнуть в засекреченные американские сети. Так, например, группа хакеров из Гамбурга по заказу из Москвы взломала военную сеть Арпанет, чтобы добыть информацию о программе Рейгана “Стратегическая оборонная инициатива”. Их деятельность была быстро обнаружена, и в результате КГБ получил подложные документы вместо реальных[256]. Но даже таких историй было совсем немного: в гораздо большей степени советские спецслужбы еще со времен Юрия Андропова, председателя КГБ, а затем и Генерального секретаря СССР, были увлечены контролем телефонных переговоров. Телефоны диссидентов, иностранцев, некоторых чиновников и других “подозрительных лиц” прослушивались, и хотя система не была такой отлаженной, как, например, в ГДР, телефонные переговоры и разного рода прослушивающие устройства были основной технологией сбора дискредитирующей информации[257].

Обо всем этом участники сообщества Юзнета не знали и не могли предположить, что КГБ пропустит такую важную вещь, как интернет. Поэтому другим важным аргументом со стороны скептиков была внутренняя политика СССР – тоталитарного государства, которое стремится контролировать своих граждан. Так, Ларри Киприани, сотрудник телефонной корпорации AT&T, по его собственному определению, “либертарианец, который весьма реалистичен и боится Советов”, пытался объяснить коллегам, что одна и та же сеть в США и в СССР может выполнять совершенно разные функции: “Кто именно, по-вашему, собирается читать Юзнет в Советском Союзе, диссидент Джо? Или хорошо себя зарекомендовавшие члены Коммунистической партии? Кому, как вы думаете, разрешено иметь любительское радио в Советском Союзе? Только тем, кто идеологически корректен… Юзнет неподконтролен и анархичен в свободном мире, а в СССР вполне может контролироваться. Каждый международный телефонный звонок в СССР записывается, то же самое можно сделать и с Юзнетом… Когда Советский Союз разрешит свободную эмиграцию для всех граждан, тогда я поверю, что они основательно изменились. До того – это тюрьма, и только тюрьма”.

Вслед за Киприани появились и другие комментаторы, причем среди них были эмигранты из социалистических стран – то есть люди, которые ориентировались не только на информацию из газет, но и на собственный опыт и поэтому были настроены гораздо радикальнее. Марсель Самек, за год до событий основавший компанию Media Logic, описывал себя как “американец из Восточной Европы”. Он напомнил другим участникам дискуссии, что Советский Союз – это “марксистско-ленинское тоталитарное государство”, которое помимо прочего отвечает за экспорт своего тоталитаризма: “Уверен, что многие на Западе выиграют от прямого контакта с теми, кто находится по ту сторону железного занавеса. И что люди с той стороны выиграют от прямого контакта с Западом. Не имею ничего против. Однако я против легитимизации тиранических режимов, которая идет рука об руку с нормализацией отношений. Советы и их марионеточные государства хотят, чтобы на Западе их воспринимали как легитимных игроков. Уничтожение барьеров, возможность свободного общения с миром как раз и есть признак такого признания. До тех пор, пока тоталитарные режимы Восточного блока нарушают базовые права человека по отношению к гражданам других стран, мне кажется, очень наивно полагать, что «они» такие же, как и «мы»”.

Сообщество Юзнета в целом было в оппозиции к официальной политике. Поэтому голоса тех, кто боялся преследования со стороны спецслужб или не хотел иметь дело с тоталитарным государством, утонули в потоке положительных и даже восторженных сообщений. Вот что писал сотрудник электронного издательства BRS Information Technologies Майк Траут: “Ты бы предпочел изменить ситуацию или так и оставаться врагами? Если что-то менять, то как этого добиться? Политико-экономическим давлением? Дипломатией? Подкупом? Кнутом и пряником? Взорвать ублюдков ядерной бомбой? Вторгнуться к ним? У двух сверхдержав, способных превратить друг друга в радиоактивный шлак, есть только две опции: нажать на кнопку или попробовать лучше понять друг друга. Общественный доступ к Сети может быть самым мощным антивоенным оружием, которое есть у США. Давайте его использовать”.

Начиная с протестов против войны во Вьетнаме и заканчивая выступлениями против ядерного оружия в 1970-е годы, участники американского антивоенного движения прилагали массу усилий, чтобы вернуть человеческий облик противнику, дегуманизированному официальной пропагандой. Так, в дискуссии Дрейпера идея о том, что люди по обе стороны железного занавеса не отличаются друг от друга, была очень популярной. Наиболее радикально ее сформулировал совладелец небольшой калифорнийской компании Total Support Computer Systems Стивен Жерар: “Когда я в последний раз изучал биологию, русские были сделаны из того же, что и мы. Просто они вынуждены сосуществовать со своим правительством, как и мы сосуществуем со своим”.

К этому моменту в СССР уже появились американские компьютеры, но они перевозились нелегально, а прямые поставки были под запретом из-за ограничений CoCom. Эту проблему можно было решить, создав, например, совместные советско-американские предприятия. Именно этим предложил заняться Джон Дрейпер – продавать американскую технику и программы советским клиентам. Он даже перепостил в Юзнете объявление об открытии в Москве в декабре 1988 года Международного компьютерного клуба (МКК), задачей которого было содействовать советским предприятиям и учреждениям в доступе к западным технологиям[258]. Предложение создавать совместные предприятия вызвало новую волну комментариев, включая обсуждение статьи 28 устава ММК, в которой упоминались “ленинская мирная политика” и “укрепление позиций мирового социализма”[259].

Наконец, дело дошло до обсуждения самого Юзнета: сеть, по мнению пользователей, выступает идеальным средством демократизации. “…Понятно, что там есть крутые программисты, не отличающиеся от нас, при этом они понятия не имеют, насколько велико электронное сообщество”, – писал программист Том Нефф. “Если вы действительно хотите уничтожить советскую систему, предложите ей что-нибудь столь же неконтролируемое и анархичное, как Юзнет”, – продолжал его мысль программист из Бостона Кент Борг. Позже Джон Дрейпер подсчитал голоса: 89 % участников дискуссии высказались за контакты с СССР.

Поляризация точек зрения пользователей Юзнета была характерным признаком меняющейся исторической ситуации. Холодная война заканчивалась, и интернет оказался одновременно продуктом, средой и символом этого процесса. И это хорошо понимали сами участники: для них было важно, что прогрессивные ценности интернет-сообщества победили “родовую травму” интернета – его происхождение из секретных военных лабораторий; чтобы страх войны победил страх перед спецслужбами и в конечном счете демократия победила тоталитаризм. На самом деле перспективы подключения советских программистов к Юзнету мало зависели от мнений участников дискуссии. Всего через несколько месяцев они пришли в сеть, а еще через пару лет активных обсуждений отношение американских и советских пользователей друг к другу претерпело серьезные изменения.

Кремвакс существует! Первый советский человек в киберпространстве

В 1989 году, когда инициированная Дрейпером дискуссия об СССР утихла, первый советский человек подключился к одной из ньюсгрупп. Это был московский сотрудник компании Джоэла Шатца San Francisco – Moscow Teleport (см. главу 3), позже – инициатор создания зоны .ru и директор Координационного центра национального домена сети Интернет Андрей Колесников. 26 декабря 1989 года он отправил свое первое сообщение в модерируемую группу comp.dcom.telecom, посвященную вопросам телекоммуникации. Это была новость о том, что в Таллине открылась станция BBS и состоялся первый сеанс связи с Москвой. Основатель и модератор группы Пэт Таусон отметил, что это первое сообщение из СССР, поэтому он специально публикует его вместе с метаданными о маршруте электронной почты – для “любопытных читателей и студентов”, которые могут не поверить.

В 2012 году в интервью журналу “Итоги” Андрей Колесников рассказал, как он оказался в SFMT и как подключение к Юзнету выглядело с его стороны. Незадолго до этого он устроился помощником Джоэла Шатца, который искал специалиста по компьютерной технике. В 1988 году организация SFMT провела уже сотни сеансов видеосвязи между группами американских и советских граждан и к ее каналу были присоединены все основные советские медиа, а также некоторые министерства и научные институты. Пользователи сети запускали совместные проекты, обсуждали проблемы лечения рака и делились опытом избавления от алкогольной зависимости. “Для новых инициатив достаточно пространства, – говорил Шатц в интервью газете Los Angeles Times в 1987 году. – Правительства и бюрократии – это тупиковый путь. Создание нового – не их работа… Настоящая креативность приходит вместе со свободой”[260]. Чтобы поддерживать эту креативность технически, Шатц нанимал на работу людей и в Сан-Франциско, и в Москве. Одним из них оказался Андрей Колесников, задачей которого было разобраться с техникой, которую Шатц привозил из США. “Джоэл показал мне, как работает электронная почта, – говорит Колесников. – Тут мой мозг начал закипать: я никак не мог понять, как московскую квартиру в доме в Малом Афанасьевском переулке – офис американца – модем связывает с Америкой. Пищит, хрипит, потом на экране компьютера появляется галочка, ты пишешь письмо, даешь команду «Отправить», и – бац! – оно мгновенно уходит. В Америку! Раз – и там! Это был настоящий шок. У нас тогда еще и факсы-то не были сильно распространены”. Начав с электронной почты, Колесников стал исследовать возможности интернета и обнаружил Юзнет: “Вот тут у меня наступил просто паралич мозга. Потому что помимо приема/отправки почты и адресной книги там были конференции, так называемые новостные группы. Сейчас все носятся с соцсетями, но эта идея уже была реализована в конце 1980-х…”[261]

В Юзнете Колесников подписался на несколько ньюсгрупп, посвященных рок-музыке, и начал отправлять туда сообщения: “До перестройки у нас был андеграунд. Наши газеты, телевидение и журналы писали, что «рок – это капиталистическое дерьмо», но мы их игнорировали – новое поколение предпочитает «капиталистическое дерьмо» официальной балалайке”[262]. Разумеется, подписчики в этих группах были тоже потрясены. Прежде всего самим фактом, что Колесников пишет из Москвы, но также его музыкальными вкусами, которые мало чем отличались от предпочтений других пользователей: “Я клянусь, звучит так, как будто ты вырос в Южной Калифорнии”, – отвечали ему американские меломаны.

Мир “хакеров” оказался очень маленьким: вскоре выяснилось, что Дрейпер и Колесников знакомы. Когда спустя несколько дней после первого сообщения из СССР модератор группы Пэт Таусон устроил рождественский марафон историй, один из подписчиков прислал рассказ о хакере, который умел различать тоновые сигналы телефонных сетей. Андрей Колесников ответил: “Могу ошибаться, но я знаю одного из Штатов, который сидел в тюрьме, потому что открыл систему использования специального звукового генератора”[263]. Американские подписчики предположили, что речь идет о Джоне Дрейпере, и вскоре Дрейпер откликнулся – со времен дискуссии об СССР он был подписан на уведомления об упоминании его имени в Юзнете. Дрейпер передал привет Андрею, после чего переключился на более актуальную для него тему: “Я только что вернулся из Берлина… Я стоял на стене во время новогодней вечеринки вместе с 500 000 восточными и западными немцами. Берлин – то самое место, где нужно было находиться на Новый год!”

Следующим сообщение Колесникова увидел Фил Карн, один из разработчиков интернет-протокола TCP/IP, а также пакетного радио: “Я знаю, что мой протокол TCP/IP для PC попал в СССР, так что, возможно, нам недолго осталось ждать первого советского сайта в интернете. Может быть, я смогу уговорить их назвать одну из своих машин «kremvax»:-)”[264]. Однако Карну не пришлось ничего делать для того, чтобы в Юзнете появился настоящий kremvax.

В августе 1990 года программисты из кооператива “Демос” вошли в интернет через Финляндию, с которой у СССР была прямая телефонная линия, и подписались на новостные группы, посвященные операционной системе Unix, а также юмору и советской политике. Программист “Демоса” Вадим Антонов запостил классический позднесоветский анекдот о том, как социализм опоздал на встречу с капитализмом и коммунизмом, потому что стоял в очереди за мясом, и капитализм спросил, что такое “очередь”, а коммунизм – что такое “мясо”[265]. Именно в этот момент Антонова заметили другие пользователи. Реплики недоверия перемежались с восторгами от того факта, что американские пользователи наконец-то встретили настоящих людей из СССР: “Вы что, правда из Союза? Чем докажете?”, “У этих ребят из Москвы странный адрес”, “Жаль, что их первый пост посвящен юмору. Теперь неясно, шутка это или нет”, “Не могу поверить, что дожил до такого!” Автоматическая подпись Антонова гласила: “Vadim Antonov / DEMOS, Moscow, USSR / (It is NOT a joke!)”, а в 1991 году кооператив “Демос” переименовал свой сервер в kremvax, и легенда Юзнета стала реальностью.

Хотя интенсивная дискуссия Дрейпера подготовила информационное поле для приема советских пользователей, новость об их появлении в Юзнете распространялась постепенно. Анекдотический случай произошел в ноябре 1990 года в группе soc.women. В треде “Мастурбация как самопознание” (Masturbation as Self Experience) внезапно появился пользователь по имени Татьяна Заславская, чтобы поделиться своим опытом мастурбации: “Мой любимый трюк – аутокуннилингус. Может быть, я извращенка?” Первой отреагировала сотрудница одной из IT-корпораций Барбара Хлавин: “Может быть, ты акробатка?” Однако Хлавин быстро потеряла интерес к сексуальным практикам Заславской, потому что главная новость была гораздо более волнующей: “Боже, всю жизнь я ждала разрушения железного занавеса, чтобы США и СССР могли свободно общаться. Наконец, это случается! И какого рода сообщение я получаю?”[266] Другие пользователи тоже заинтересовались личностью Татьяны Заславской. Сначала они попытались проверить, действительно ли сервер находится в СССР, затем анализировали ее ошибки в английском, чтобы понять, насколько они типичны для носителей русского языка. Все говорило о том, что Заславская – не фейк, и подписчики новостной группы даже начали с ней переписываться по имейлу. Тогда они и выяснили, что под этим именем скрывался подросток мужского пола, выходивший в Юзнет из Ленинграда. После разоблачения “Татьяна Заславская” немедленно покинула группу и больше никогда не возвращалась в сеть, по крайней мере под этим именем.

И все же главными героями Юзнета в 1990 году стали сотрудники кооператива “Демос” и акционерного общества “Релком”. После того, как пользователи сети привыкли к мысли о присутствии советских коллег, они засыпали их сотнями вопросов. Западных людей интересовало, как связаться с разными городами СССР, они передавали приветы своим знакомым и интересовались политической обстановкой. “Демос” отвечал на вопросы, выкачивал софт, постил анекдоты и организовывал национальную доменную зону. su. Программисты “Демоса” не подозревали, что буквально через несколько месяцев, во время попытки государственного переворота в августе 1991 года, их небольшой офис в центре Москвы станет мировым информационным центром.

Августовский путч: мечта западных интернет-пользователей сбывается

В августе 1991 года, чтобы предотвратить утечки информации о событиях в Москве на Запад, члены ГКЧП выгнали из страны представителей иностранных СМИ и взяли под контроль телевидение и газеты. Из традиционных средств массовой информации, то есть прессы, теле- и радиокомпаний, путчистам не подчинились только региональные. Например, радиостанция “Эхо Москвы”, которая после отключения передатчиков продолжала вещание через телефонный аппарат[267].

Один из организаторов путча, председатель КГБ Владимир Крючков, теоретически мог знать о существовании интернета и о том, что в СССР уже есть доступ в Сеть. По свидетельствам сотрудников разных НИИ, уже к концу 1980-х годов спецслужбы начали интересоваться новыми технологиями, хотя еще и не понимали, как их контролировать[268]. Однако в дни путча никто из организаторов переворота не заинтересовался интернетом, и именно через него произошла глобальная, во всех смыслах, утечка о происходивших событиях.

Тогда существовало уже несколько каналов подключения к интернету из Москвы. Одним из них было информационное агентство Интерфакс, сотрудники которого передавали новости в США. Незадолго до путча агентство стало независимым, открыло представительство в США и подключилось к сети через американского провайдера SprintNet[269]. Сотрудники американского офиса агентства, получая сообщения из Москвы по электронной почте, тут же переправляли их по факсу в газеты. Если сообщения были очень срочные, то звонили напрямую в Белый дом[270]. Сообщество Юзнета было сильно обеспокоено московскими событиями, поэтому новости Интерфакса попадали и в разные новостные группы. По иронии судьбы одно из первых сообщений агентства о путче опубликовал Пит Биртема, автор шутки про “кремвакс”.

В отличие от сотрудников Интерфакса компьютерщики из “Демоса” не были журналистами, но уже полгода состояли в разных новостных группах Юзнета. По свидетельствам, собранным Андреем Солдатовым и Ириной Бороган в книге “Битва за Рунет”, руководитель “Демоса” Валерий Бардин, сотрудник “Демоса” Вадим Антонов и руководитель “Релкома”[271] Алексей Солдатов, обсудив риски, приняли решение информировать Сеть обо всем, что происходит в Москве[272]. Три дня они отправляли цитаты из теленовостей, собственные впечатления о том, что происходило на улицах Москвы, сообщения информационных агентств и “Эха Москвы”, а также наблюдения пользователей сети “Релком” из разных городов СССР[273].

Американские СМИ реагировали быстро, и сообщения из небольшой комнаты “Демоса” на Овчинниковской набережной попадали в срочные выпуски газет и теленовостей США. Вот что, в частности, писал один из сотрудников “Демоса” своему американскому корреспонденту, который переправил письмо в Юзнет: “Не волнуйтесь, мы в порядке, хотя напуганы и злы. Москва заполнена танками и военными машинами, ненавижу их. Они пытаются закрыть все масс-медиа, они закрыли CNN час назад, советское телевидение передает оперу и старое кино. Но, слава небесам, они не рассматривают «Релком» как масс-медиа или просто забыли о нем. Теперь мы передаем достаточно информации, чтобы оказаться в тюрьме до конца жизни. Надеюсь, когда-нибудь все закончится хорошо”[274].

За три августовских дня в две группы, посвященные СССР, были отправлены тысячи сообщений. Сообщество Юзнета довольно быстро мобилизовалось. Один пользователь, например, предложил всем подписчикам, живущим на Западе, присылать свои почтовые адреса – для того, чтобы у советской стороны была хоть какая-то связь с миром, если отрубится интернет. Другой постил десятки страниц адресов и телефонов американских сенаторов, чтобы пользователи писали им с требованиями отреагировать на события. Из-за неравнодушия юзнетовцев в электронной почте “Демоса” и “Релкома” образовывались заторы: интернет-соединение по-прежнему шло через телефонные линии с Финляндией, и они не справлялись с большой нагрузкой. В какой-то момент Вадим Антонов даже призвал коллег не перегружать канал своими вопросами, не мешать организовывать сопротивление и не помогать “этим фашистам”[275]. Через два года, когда СССР уже не стало, “Релком” оказался главным входом в Юзнет, и туда хлынули массы пользователей из новой России. Им предстояла сложная интеграция в международное интернет-сообщество, которая закончилась отделением русскоязычного сегмента Сети и образованием своего собственного, герметичного виртуального мира.

Для американских и европейских обитателей Юзнета его роль в истории московского путча стала поворотной точкой и главным признаком наступления новой эпохи. Теперь исторические события разворачивались в прямом эфире, и в них мог поучаствовать любой пользователь. Более того, интернет как средство низовой кооперации очевидно выиграл историческую битву у традиционных СМИ. Поэтому сразу после провала путча в США началось обсуждение гражданского поступка московских программистов. Один из пользователей Юзнета, специалист по информационным системам из Калифорнийского университета Ларри Пресс был знаком с сотрудниками “Демоса” еще с 1989 года, когда ездил в СССР на конференцию по компьютерным наукам. Во время путча Пресс, как и многие другие пользователи Юзнета, постил в группах сообщения, которые получал напрямую от коллег из Москвы, например такое: “Ох, не говори. Мы видели танки собственными глазами. Я надеюсь, мы сможем выходить на связь в ближайшие дни. Коммунисты не смогут снова изнасиловать Россию-Мать!” После того как все закончилось, Пресс приложил заметные усилия для сохранения памяти о том, как его советские корреспонденты стали героями новой эпохи: публиковал статьи о путче в Юзнете, собирал материалы и инициировал создание онлайн-архива, который существует до сих пор[276]. Спустя годы в западной прессе выходили и продолжают выходить статьи с рассказами о демократических победах раннего интернета. “До твиттер-революций была юзнет-революция”, “Первый международный случай дигитального активизма” – так характеризуют газеты события в Юзнете во время путча[277]. По сути, американская сторона воспринимала произошедшее как долгожданную медиареволюцию, когда важные политические новости распространялись от пользователя к пользователю, а не из телевизора зрителям. Мир давно должен был стать “глобальной деревней”, как это описывал теоретик медиа Маршалл Маклюэн[278]. В Юзнете 1980-х его постоянно цитировали как человека, предугадавшего интернет, а в 1991 году пользователи наконец смогли увидеть, что его пророчество сбывается в масштабах всей планеты. Теперь информацию с места событий от простых пользователей получали не только подписчики новостных групп, но и телевизионные компании, чей доступ к источникам был перекрыт путчистами.

В то же время для советских участников событий трансляция путча в Юзнете не стала чем-то глобальным. Она осталась в мемуарах как эпизод истории “Демоса” и “Релкома” и в целом русского интернета, но больших выводов о наступлении новой эпохи никто не сделал. Этот контраст с реакцией американских участников хорошо заметен по опубликованным воспоминаниям их советских коллег, гораздо более аполитичным и менее драматичным на фоне западной эйфории. Вадим Антонов назвал августовский активизм “рекламной кампанией «Релкома»”, а о своей роли отозвался очень скромно: “Я работал главным цензором – срезал заголовки с сообщений с мест и переправлял в news”[279]. Американские медиа продолжали интересоваться событиями в Юзнете во время путча еще несколько лет. “Директор Библиотеки Конгресса США, господин Биллингтон, специалист по русскому языку и славистике, лично у меня просил копии переписки по электронной почте в период августа-91. Я не дал”, – писал один из основателей “Демоса” Михаил Давидов в 1998 году[280]. “Зря не дал. Меня вот местное телевидение несколько раз доставало. Тоже память длинная”, – отвечал ему Вадим Антонов.

Дальнейшее развитие событий показало, что разница в оценке событий со стороны участников из США и СССР была закономерной. Да, они принадлежали к одному биологическому виду, как описывал это за три года до путча американский пользователь в дискуссии Джона Дрейпера. Они также были близкими и профессионально, и по интересам, но при этом оставались представителями двух разных обществ, с разными ожиданиями от конца холодной войны. Это выяснилось вскоре после путча, когда в Юзнете начались политические дебаты между западными и советскими пользователями.

Демократы, либералы, марксисты: дискуссии между западными и советскими пользователями

Виртуальные сообщества с их специфической этикой, волонтерским духом и ценностью кооперации стали питательной средой для разного рода утопий, в том числе политических. Одним из значимых текстов в этом смысле стала книга Роны и Майкла Хаубенов, в которой была подробно описана история Юзнета и его новой политической роли: “Сетяне: к вопросу об истории и влиянии Юзнета и Интернета” (Netizens: On the History and Impact of Usenet and the Internet). Это было исследованием нового типа: большую часть данных авторы собирали непосредственно в Юзнете, опрашивая пользователей, после чего там же публиковали черновые варианты глав, собирали отзывы и перерабатывали тексты. Иными словами, они проводили интерактивные полевые исследования онлайн-сообщества, где пользователи выступали не только в качестве информантов, но также и критиков, аналитиков, экспертов.

По мнению Майкла Хаубена, которое целиком разделяла его мать Рона, Юзнет представлял собой революционно новый тип сообщества, в котором возможна реализация старых идей прямой демократии, до того не воплотившихся ни в одном государстве. Хаубен посвятил этому вопросу несколько статей в журнале Amateur Computerist[281], а также ряд постов в Юзнете и значительную часть книги. Вот что он, в частности, писал об идеях британского политического философа XIX века Джеймса Милля и их реализации в онлайне: “Сегодня компьютерные сети, подобные интернету, служат установлению истинной демократии участия (participatory democracy). Демократия – желанная форма управления, но Милль считал, что ее невозможно поддерживать. В своем эссе Милль перечисляет практические препятствия. Во-первых, целый народ не может регулярно выполнять функции управления. Граждане не будут бросать свою обычную работу, чтобы помогать управлять обществом… Развитие интернета и Юзнета – серьезный вклад в то, чтобы сделать прямую демократию реальностью. Сеть позволяет организовывать встречи так, чтобы они проходили в удобное для каждого человека, а не единое для всех время. Дискуссия происходит в определенном месте в определенный момент, но ее участники могут быть при этом где угодно. Новостные группы Юзнета и почтовые рассылки доказывают, что люди способны одновременно делать свою ежедневную работу и участвовать в дискуссиях, которые им интересны”[282]. Наблюдения Хаубена были основаны на реальных обсуждениях в Юзнете, посвященных актуальным проблемам американской политики. В своем оптимизме он не был одинок: его взгляды на виртуальные сообщества как лучший из возможных форматов социальной коммуникации разделяло большинство пользователей раннего интернета, которые зачастую участвовали в его строительстве и улучшении.

Примерно в то же время, когда Хаубены писали книгу, в Юзнете разразилась большая дискуссия о социализме и капитализме с участием американских, канадских и бывших советских пользователей. Ее зачинщиком был Феликс Крейзель, системный инженер из Массачусетского технологического института, основатель и автор онлайн-издания Iskra Research, член Международного комитета Четвертого Интернационала, подписчик alt.politics.socialism.trotsky и других леворадикальных новостных групп. Крейзель был пользователем Юзнета с середины 1980-х, а после 1991 года неоднократно комментировал треды, в которых обсуждались перспективы социалистических идей. В марте 1992 года Крейзель отправил целый манифест в группу talk.politics.soviet по поводу реставрации капитализма в странах бывшего СССР[283]. “Распад Советского Союза ни в коем случае не означает провала марксизма, – писал он. – Реальный марксизм никогда не утверждал, что социализм и коммунизм могут быть построены в отдельно взятой стране. На самом деле строительство социализма возможно только как всемирное мероприятие…” Это вызвало удивленную реакцию у части пользователей, но дальше отдельных реплик дело не зашло. “Этот парень реальный? Капитализм, может, и не идеальная система, но марксизм/коммунизм в течение последнего столетия показали свое истинное лицо, и картина эта не слишком приятная”, – в частности, писал докторант Университета Торонто Джерри Кокодыняк.

Гораздо активнее и эмоциональнее Крейзелю отвечал выпускник Московского института электронной техники (МИЭТ), а в тот момент – инженер в Университете Пенсильвании Сергей Бородин. Как и большинство образованных людей его поколения, он воспринимал марксизм как идеологическое прикрытие для тоталитаризма, и появление настоящего социалиста в Сети в 1992 году произвело на него большое впечатление. “Сначала я подумал, что это шутка, – пишет Бородин, – я не мог представить, что сегодня кто-то может воспринимать марксизм всерьез”[284]. После чего перешел к аргументам: по его мнению, если бы марксизма не существовало, Россия была бы среди лидеров первого мира, и “мы в Восточной Европе не имели бы таких проблем с телекоммуникациями”. Следующий поворот дискуссии был связан с русской культурой. Историософская концепция Крейзеля гласила, что большевикам досталась отсталая Россия с низким культурным уровнем, так как царизм не справлялся с управлением страной. На это Бородин написал следующее: “Что касается «низкого культурного уровня», нужно ли мне назвать некоторые имена великих русских ученых и писателей? Или они были лишь редкими бриллиантами в навозной куче?”

Своеобразный итог политических дебатов пришелся на 1994 год, когда в ньюсгруппе comp.misc состоялся диалог Майкла Хаубена и одного из первых советских пользователей Юзнета Вадима Антонова. Все началось с вопроса, который Хаубен по обыкновению задал пользователям: что им дает компьютер как средство коммуникации?[285] Отдельно он подчеркнул, что его интересует коммуникация между людьми, а не между людьми и компьютерами, что традиционно обсуждалось в технической среде со времен тайм-шеринга в 1960-е. Это была та самая ньюсгруппа, в которой шестью годами раньше Джон Дрейпер спровоцировал большую дискуссию о советских пользователях. И снова речь зашла о пользователях из Восточной Европы и СССР, которые “вряд ли знали о существовании другой жизни”, как писал Хаубен, но стали более информированными благодаря Сети: “Растущие возможности коммуникации помогли некоторым людям улучшить связь с Западом… Я считаю, и другие со мной согласны, что возросшие объемы коммуникации, предоставленные Сетью, помогли людям в Восточной Европе принять решение об изменении своего окружения”.

К разговору о Восточной Европе подключился Вадим Антонов. Он сравнил, насколько хорошо советские люди представляли себе реалии западных стран и наоборот, и сравнение выходило не в пользу американцев (что характерно для поздне- и постсоветского периода, под “Западом”, как правило, понимались США): “Мой опыт подсказывает, что советские люди были лучше информированы о жизни в западных странах (по крайней мере все, у кого IQ выше, чем у капусты, точно знали, что социализм – не лучшая социальная система в мире). Что вообще-то объясняет, почему система рухнула. У большинства американцев, которых я знаю, наоборот, довольно фантастические идеи о том, на что была похожа жизнь в СССР. И они часто бывают по-настоящему удивлены, когда я указываю на вопиющее сходство между функционированием КПСС и советской государственной экономики – и корпоративной политикой и деятельностью американского правительства. Что объясняет, почему они позволяют системе продолжать существовать”.

К этому анализу двух практически идентичных, с его точки зрения, политических практик Антонов добавляет, что эффект от коммуникации между Востоком и Западом сильно преувеличен. Он делает исключение для интернациональной “хакерской субкультуры”, но в целом характеризует попытку взаимопонимания как провальную, особенно когда речь заходит о политике: “Возможно, я слишком обобщаю, но средний американец мало что может сказать среднему русскому, и наоборот. Американцы не знают, какие ценности, проблемы и ожидания есть у русских (ну, та самая «загадочная славянская душа»); русские в целом не в курсе, с какого рода проблемами сталкиваются американцы, и не понимают, в чем смысл американской культуры и политики. Политкорректность? А что это? Феминизм? Да вы смеетесь, наши женщины хотели бы иметь возможность не работать. Оружие? А что с ним не так? Война полов? Да ладно, у нас другие проблемы. Черные американцы? Да, я однажды видел черного по телевизору”.

Подобные дискуссии вспыхивали в разных новостных группах Юзнета в течение 1991–1994 годов, когда русские пользователи стали частью интернационального интернет-сообщества и писали по-английски. Как правило, это была одна и та же ситуация: западные университетские ученые поднимали вопрос об актуальности марксизма после распада Советского Союза, на что советские пользователи описывали свой травматичный опыт жизни при тоталитарном государстве. Первые были склонны к левым политическим взглядам и утверждали, что советский опыт в действительности не был реализацией марксизма. Вторых можно рассматривать как правых либертарианцев, которые считали, что любая попытка государственного управления экономикой и прессой может привести только к очередному тоталитарному режиму.

В позднесоветский период научные и технические специальности служили одним из самых эффективных после партийной карьеры социальным лифтом[286], и из этой среды вышли многие предприниматели. Русскоязычные пользователи Юзнета принадлежали именно к этой группе: они были первым постсоветским поколением технической интеллигенции – и “последним советским”, как его определяет антрополог Алексей Юрчак[287]. В отличие от старшего поколения ученых и инженеров, которые переживали кризис в связи с распадом советской системы финансирования науки, потери статуса и обесценивания прежних достижений, молодые специалисты могли реализовать себя, уехав из России работать в западный университет или же уйдя из науки в коммерцию. Для них слова “марксизм”, “антирасизм”, “общественная польза”, а также “ядерная угроза” и “борьба за мир” ассоциировались с советской идеологией, которая противоречила их ценностям – неприятию коллективной ответственности и культу индивидуализма[288]. В этом смысле между американскими и советскими пользователями, “сделанными из одного и того же”, лежала пропасть.

Капитализм или социализм: конец Сети для избранных

Первые пользователи американских сетей не были случайными людьми, они принадлежали к одной социальной группе. В этой однородной среде логичным образом появилась утопия об онлайн-сообществе как идеальной модели большого общества. Когда твой виртуальный собеседник говорит с тобой на одном языке и в целом разделяет твои ценности, когда не существует центральной власти и все процессы управляются снизу, кажется, что это и есть эталон любой социальной коммуникации. Ситуация начала меняться в первой половине 1990-х годов с приходом в Сеть массового пользователя.

Символическим выражением начала кризиса можно считать появление в 1993 году в Юзнете мема “вечный сентябрь”. До этого момента основными пользователями Сети были аспиранты и сотрудники университетов, хорошо знакомые с сетевыми технологиями и этикой. Новички появлялись раз в году в сентябре, когда в университетах появлялись новые студенты. В 1993 году провайдер America Online включил в свое предложение для коммерческих клиентов доступ к Юзнету[289], что привело к притоку новых пользователей, не только не знакомых с особенностями этой сети, но и в целом далеких от университетских сообществ. Через несколько месяцев один из пользователей, Дэйв Фишер, написал: “Теперь ничего непонятно. Сентябрь 1993 года останется в истории Сети как сентябрь, который так и не закончился”[290]. “Вечный сентябрь” стал на несколько лет популярным выражением. А через 20 лет в интервью проекту Vice Фишер описал ситуацию уже в совсем других терминах – как момент, когда закрытое и сложившееся сообщество со своими традициями, этикой и историей теряет свою герметичность и монополию на правила: “По моим воспоминаниям, Юзнет ранних 1990-х был живым, просвещенным миром… Когда ты глубоко погружаешься в компанию избранных, тебе часто кажется, что ты в открытом и приветливом сообществе. Из этой перспективы все выглядит просто прекрасно”[291]. Одним словом, в начале 1990-х выяснилось, что Сеть существует не только для своих. Или, как описывает этот процесс Кати Хафнер, интернет “вышел из академий в дома и офисы”[292].

В 1993 году произошло еще несколько ключевых событий, за которыми последовали расцвет сетевого сообщества и кризис прежних интернет-элит. В это время получил распространение WWW-протокол, который позволял создавать вебсайты с текстами и картинками, и появился первый графический браузер Mosaic. Благодаря тому, что возникали гораздо более широкие возможности создавать и индексировать сайты, к 1995 году в американском сегменте интернета начался так называемый “бум доткомов” – резкий рост онлайновых стартапов, которые легко получали большие инвестиции. Тогда же были основаны два сегодняшних гиганта, Echo Bay (будущий Ebay) и Amazon. Сеть коммерциализировалась[293] и стремительно превращалась из уютного места встречи избранных в большой рынок информационных предложений.

В том же 1993 году вышел первый номер журнала Wired – рупора диджерати[294] и адептов технооптимизма 1990-х. Важной миссией нового издания было формирование у читателя ощущения принадлежности к элитному клубу “уроженцев будущего” (natives of the future): Wired активно эксплуатировал романтический образ киберпространства и сравнивал изобретение интернета с открытием человеком огня[295].

Наиболее последовательно либертарианскую позицию сформулировал интернет-активист, поэт и автор текстов группы The Grateful Dead (а также активный участник создания сети The WELL) Джон Перри Барлоу. Это он назвал Сеть “киберпространством”, позаимствовав термин у Уильяма Гибсона и превратив его из антиутопического в его полную противоположность. Теперь это было пространство полной свободы, недоступное для старых институтов и механизмов контроля. Для защиты свобод Барлоу и другой сетевой активист Митч Капор основали в 1990 году Фонд электронных рубежей (Electronic Frontier Foundation, EFF), и в манифесте фонда Барлоу сравнивал киберпространство с Диким Западом XIX века: “…Не отмеченная на карте, двусмысленная в культурном и правовом отношении, немногословная (если только вы не являетесь судебной стенографисткой), с трудом поддающаяся обходу и захвату… идеальная питательная среда как для преступников, так и для новых идей о свободе”[296].

В 1996 году Билл Клинтон подписал новый Закон о телекоммуникациях (Telecommunications Act), который снимал ограничения на коммерцию в этой сфере и стимулировал рыночную конкуренцию между поставщиками коммуникационных услуг. Предыдущий закон был подписан в 1934 году и был в основном посвящен телефонной связи и радио. Теперь же в понятие “телекоммуникации” был включен интернет, и это повлекло за собой бурную реакцию сетевых энтузиастов. В качестве ответа американскому правительству с его интересом к экономическим ресурсам Сети Джон Перри Барлоу написал “Декларацию независимости киберпространства”[297], ставшую культовым текстом среди “диджерати” и “уроженцев будущего”. Барлоу называл киберпространство “новым домом сознания” и “от имени будущего” требовал, чтобы правительство оставило попытки контролировать Сеть.

И Барлоу, и авторы журнала Wired принадлежали к генерации калифорнийских хиппи, которые открыли для себя интернет как новое пространство для своей утопии, как идеальное воплощение идеи связанности людей и мира. Многие из деятелей психоделического протеста смогли еще и заработать на утопии. Жесткую критику этой трансформации высказал британский исследователь новых медиа и автор термина “калифорнийская идеология” Ричард Барбрук. В 1995 году вместе со своим коллегой Энди Камероном он написал статью с таким же названием, в которой анализировал феномен превращения калифорнийских хиппи из техноутопистов, мечтателей о всеобщем объединении через интернет в “электронную агору” – в столпов электронного неолиберализма, владельцев коммерческих интернет-компаний и защитников правых ценностей: “Эта новая вера возникла из причудливого сплава культурной богемности Сан-Франциско с высокотехнологичными индустриями Силиконовой долины. Пропагандируемая в журналах, книгах, телевизионных программах, на страницах Паутины, в группах новостей и в интернет-конференциях, калифорнийская идеология соблазнительно сочетает бесшабашный дух хиппи и предпринимательское рвение яппи. Это слияние противоположностей было достигнуто благодаря глубочайшей вере в освобождающий потенциал новых информационных технологий. В цифровой утопии все будут одновременно и хиппи, и богачами”[298].

Безусловно, тексты социал-демократа Барбрука и троцкиста Камерона – это еще и левая европейская критика деятелей американской коммерциализированной контркультуры. “Многие по-прежнему верят, что свободное будущее пометят биркой «Сделано в США»”, – писал Барбрук позже, в предисловии к русскому переводу их с Кэмероном статьи[299]. Однако концепция “калифорнийской идеологии” была больше, чем критикой конкретных людей и даже Америки в целом: она стала ключевой точкой, разделившей еще вчера единое сообщество интернет-деятелей на левых и правых[300], ученых и бизнесменов. В предисловии к русскому переводу “Калифорнийской идеологии” Барбрук писал, что неожиданно для себя сформулировал “канон дотком-скептицизма”.

Свидетелями этого поворота стали и немногочисленные русские пользователи, во всяком случае, те из них, кто получил доступ к Сети будучи в эмиграции, а также те, кто оставался в России, но был частью международного сетевого сообщества. Так, например, медиахудожница Оля Лялина вспоминала об интернете 1990-х как о любительской среде, полной надежд и свобод, которую смыло волной доткомов в 1998 году[301]. Что же касается пользователей собственно русского интернета, о котором речь пойдет в следующей главе, то для них либертарианство Барлоу было, безусловно, ближе, чем его левая критика.

Глава 6

Русская колонизация американского интернета

Вначале 1990-х Юзнет стал местом, где впервые в истории русскоязычные пользователи активно общались с западными вне каких-либо институций и установленных государствами правил. Еще до появления подписчиков из СССР были открыты новостные группы, посвященные советской политике, например talk.politics.soviet. Освоив правила сети и установленные иерархии, новые пользователи начали открывать собственные группы: так появилась soc.culture.soviet, ставшая своего рода лабораторией, где общение велось на английском языке, но при этом обсуждались СССР и постсоветские реалии. В первые годы существования группы помимо обычных постов с вопросами в ней развернулось множество дискуссий, в которых русскоязычные подписчики объясняли американским и европейским пользователям суть разных русских и советских феноменов от кухни до литературы и спорили об их смыслах и значении.

В качестве типичного примера таких обсуждений может послужить тред, запущенный в 1992 году пользователем из Финляндии Антти Карттуненом. Антти опубликовал сообщение о прочитанном им переводе книги Венедикта Ерофеева “Москва – Петушки” и задал русским пользователям множество вопросов[302]. В частности, спрашивал, насколько автобиографичен текст, что случилось с автором дальше и существует ли станция Петушки на самом деле. К этому он добавил собственное соображение, что лучше всего читать книгу, пребывая в состоянии сильного похмелья. Пост спровоцировал бурную двухнедельную дискуссию. Русские пользователи потешались над тем, что кто-то читает Ерофеева в переводе, который, по их мнению, в принципе не мог быть хорошим. Сообщали, что эта книга служит образцом настоящей литературы и ее непременно нужно прочитать, чтобы понять русских людей. А под конец начали спорить друг с другом, позабыв о первоначальном вопросе Карттунена.

По схожему сценарию развивалось большинство тредов в Юзнете независимо от темы и происхождения их участников. Но именно в тех группах, которые были связаны с СССР или Россией, такие дискуссии чаще всего начинались с вопросов или утверждений о русской литературе и культуре. Более того, вплоть до конца 1990-х годов эта тема оставалась главной уже для собственно русского интернета – то есть для сообщества русскоязычных пользователей, которые в какой-то момент осознали себя отдельной частью глобальной сети. И начало этого процесса было положено еще в Юзнете, в англоязычных группах, посвященных СССР и постсоветским странам.

Если собрать все сообщения русских пользователей за пару лет, их соображения о русских текстах, бытовых привычках, традициях и взглядах, то получится своего рода интерактивный гид по России – обширный комментарий для иностранцев, которым “трудно понять” русские реалии и русский характер. Этот процесс объяснения своей культуры был одновременно и перенастройкой собственных взглядов: по сути, русскоязычные пользователи занимались самоописанием, попутно нащупывая свою новую идентичность и анализируя изменения, связанные с распадом СССР. Отвечая самим себе и своим корреспондентам на вопрос, что такое “советский”, “несоветский”, “антисоветский”, “русский”, выявляли принципиальные черты культурного бэкграунда и т. п. Разумеется, такое самоопределение наиболее эффективно формируется при столкновении с другими и при попытках объяснить им, кто такие, собственно, “мы”.

Яркий пример в этом смысле представляют собой запросы на дискуссию об открытии новых групп в Юзнете[303]. “Русская культура – и классическая, и новая – необъятна, богата и многолика. На русском языке – языке Достоевского, Булгакова, Пастернака – говорят сотни миллионов людей по всему миру. Широта русских лесов, лугов, степей, пустынь и гор охватывает одиннадцать часовых поясов” – так аргументировал необходимость новой группы пользователь Vorobieff в 1995 году[304]. К этому моменту содержание переписок уже заметно изменилось: на смену подробным объяснениям для англоязычной публики, что такое Россия и русская культура, пришли ожесточенные дискуссии на политические темы. Самые популярные русскоязычные группы все еще содержали в своем названии слово “soviet”, и, соответственно, в них участвовали пользователи из бывших советских республик, которые часто затрагивали проблемы исторического и, по сути, колониального наследия СССР: судьбу советского флота в Севастополе, права русскоязычных жителей Эстонии, карабахский конфликт, политику антисемитизма в Московском государственном университете. Эти обсуждения категорически не устраивали пользователей из России – как эмигрантов, так и тех немногих, кто в начале 1990-х имел доступ к интернету изнутри страны. Другие русскоязычные группы принадлежали к иерархии relcom и, следовательно, модерировались московской компанией “Релком”, что тоже нравилось не всем подписчикам. Поэтому в середине 1990-х годов, пока Юзнет еще оставался основной площадкой для дискуссий, пользователи из России постоянно пытались открыть новые группы, которые были бы уже не “советскими”, а “русскими”. Для них это был важный символический момент отказа от советского наследия[305], а не просто очередной новый форум.

Аргументируя потребность в новых группах, авторы заявок пытались разобраться, что можно называть русским, а что советским, однако большинство определений “русского” были от противного: “несоветское”, “антисоветское” и т. п. Особенно популярным в подобных дискуссиях было понятие “совок”, и в целом линия напряжения проходила через тему ответственности жителей России за действия советской власти и за ее колониальную политику. Характерно, что пользователи из других бывших социалистических республик и автономий, а также представители национальных меньшинств воспринимали носителей русской идентичности как представителей правящего режима. Те же, наоборот, снимали с себя всякую ответственность за советскую власть, считая себя в первую очередь ее жертвами: “…Русское – не то же самое, что «советское», с первых дней коммунистического переворота в 1917 году они были антагонистическими. Стоит также напомнить, что русская история и культура не ограничивается последними 70 годами советского господства” – такое объяснение предложил Сергей Визнюк, автор другой заявки на русскую группу[306]. Визнюк определял разницу между “русским” и “советским” через провалы и достижения, которые были, соответственно, советскими или русскими: “Советским было вторжение в Венгрию в 1956 и Чехословакию в 1968. Советской была резня в Вильнюсе в 1990 году. Советским был ГУЛАГ. Советским является Брайтон Бич. Советская – soc.culture.soviet. Русские – Достоевский и Толстой. Русские – Сахаров и Солженицын. Русские – Большой театр и музыка Чайковского. Русским был август 1991 года, когда русские выстояли под давлением советского режима и освободились от советской империи”.

Примечательно помимо прочего, что если под “советским” понимались в основном исторические явления и события вроде ГУЛАГа или вторжения в Венгрию и Чехословакию, то к русскому, с точки зрения автора комментария, относилась в основном литература и культура – за исключением разве что августовского путча 1991 года. Пользователь Алекс Белиц подытожил мысль Визнюка так: “Точнее, я русский, а мое дерьмо – советское”.

Русский интернет: торжество самиздата

Постепенно новостные группы, посвященные России, стали русскоязычными и в дискуссиях стали участвовать уже только русские пользователи. Затем получил распространение веб-протокол, и русский интернет переместился на собственные форумы и веб-сайты. Что оставалось неизменным до 1996–1997 годов – это, во-первых, эмигрантский статус большинства авторов, а во-вторых, большой интерес к литературе, под которой понимался широкий круг текстов. Эти два важнейших признака раннего русского интернета были, безусловно, связаны друг с другом. Чтобы увидеть природу этой связи, нужно обратиться к феномену самиздата, который играл важную роль для советской культуры, а в момент ее кризиса обрел вторую жизнь в русском интернете.

“Мы привезли в Америку несколько дискет с текстами, в том числе полное собрание Пастернака, – так математик Михаил Вербицкий описывал свой опыт переезда в США[307]. – Мы его распечатали, а он вышел весь какими-то знаками: цветочки, знаки доллара, трефы, пики… И дальше мы имели много фана, потому что все это расшифровывали частотным методом. Скажем, пробел, буква и пробел – это или «в», или «и». И так весь текст. Самиздатовский Пастернак [на бумаге. – НК] тоже был, но везти его в Америку было глупо. Это был 1990 год”. Вербицкий – в будущем ученый с мировым именем и enfant terrible русского интернета, любивший шокировать своих читателей радикальными политическими высказываниями и экзотическими философскими концепциями, – в 1990 году закончил МГУ и уехал учиться в аспирантуру Гарвардского университета. Там в университетском кампусе он впервые подключился к Юзнету и стал активным пользователем[308] – как и многие другие аспиранты и сотрудники американских университетов, составившие первое сетевое русскоязычное сообщество.

Эмиграция молодых математиков, физиков, биологов, специалистов по компьютерным наукам и инженеров в начале 1990-х была прежде всего способом спасти свою профессию[309]. Переезд означал потерю связей с родной средой, но в этом случае было еще одно следствие, частично компенсирующее эту утрату: эмигранты получали доступ к дефицитным русским текстам. Через университетские компьютеры, подключенные к интернету, пользователи обменивались файлами и ссылками на дигитальные библиотеки. Эти библиотеки хранились на дискетах и лентах, а также выкладывались на ftp-сайты (file transfer protocol), с которых можно было скачивать файлы на свой компьютер.

В основном эти библиотеки состояли из компьютерных программ и художественных текстов на русском языке и были большой ценностью. Так, например, в 1991–1994 годы в группы soc.culture.soviet и talk.politics.soviet поступали просьбы от разных подписчиков прислать тексты песен русского рока и Владимира Высоцкого, романы братьев Стругацких, анекдоты о Штирлице и другие тексты. Наибольшим спросом пользовались анекдоты. В 1992 году в группе soc.culture.soviet задавали много вопросов по поводу коллекции текстов “1001 русский анекдот” – ее просили выслать, помочь разархивировать и конвертировать и даже перевести на английский. Кроме того, подписчики пытались выяснить, кто именно первоначальный коллекционер: к тому моменту в Израиле и США уже были опубликованы собрания советских политических анекдотов[310]. Однако определить источник файлов, которыми обменивались в Юзнете в 1992 году, было практически невозможно: анонимные коллекции рассылались по требованию или публиковались на ftp-сайтах.

В том же 1992 году бывший советский программист, научный сотрудник Мэрилендского университета Вадим Маслов выложил на ftp-сайт архив файлов, “связанных с Россией и с русским языком”[311]. В его библиотеке были в основном конверторы и инструкции по кириллизации Windows, кириллические шрифты, информация по оформлению американской визы, список телефонных кодов российских городов и другая полезная информация. Отдельную папку составляли тексты братьев Стругацких, “Сказка о Федоте-стрельце” Леонида Филатова (впервые опубликованная в 1987 году, была популярна в позднем, перестроечном самиздате), а также коллекция юмористических рассказов и анекдотов. В 1993 году Маслов переводит библиотеку на веб-сайт – так появляется один из первых русскоязычных веб-проектов “Совинформбюро” – и начинает регулярно публиковать каталог своих файлов в группе talk.politics.soviet. В 1993 году это еще совсем короткий список, а в 1995-м Маслов отдельно постит оглавление раздела “Юмор”[312]. В этом списке 75 файлов, из которых большую часть составляют советские анекдоты из нескольких популярных циклов: политические, о Штирлице, о поручике Ржевском, о военных, отдельным файлом – математические анекдоты. Кроме того, в коллекции Маслова есть “срамная” поэзия XIX века (стихи Ивана Баркова, поэма “Лука Мудищев”), книга Венедикта Ерофеева “Моя маленькая Лениниана” (в СССР была опубликована в самиздате), рассказы Даниила Хармса, а также тексты юмористического клуба Новосибирского университета “Контора братьев Дивановых” и Ленинградской художественной группы “Митьки”. В целом этот набор был характерным для электронных библиотек начала 1990-х, а деятельность Маслова по сбору и распространению текстов показывает типичный путь библиотек от текстовых файлов на дискетах до публикаций на веб-сайтах.

Подобные коллекции текстов были широко распространены в позднем СССР. Это легко представить, учитывая, с одной стороны, дефицит неподцензурной литературы, а с другой – огромное количество вычислительных центров, конструкторских бюро и научно-исследовательских институтов с компьютерами, принтерами, а иногда и переплетными мастерскими[313]. Вот как описывает процесс сбора и хранения электронных текстов в Московском экспериментальном вычислительном центре (МЭВЦ) при Госкомитете по вычислительной технике СССР его бывший сотрудник Александр Артамонов: “У нас на большой ЭВМ была катушечка ленты, на которой было написано: «архив Лены и Яны». На ней жил разный самиздат: Высоцкий, Галич, Булгаков, по-моему, Солженицын, «Камасутра», конечно же… Лена и Яна были сотрудницами МЭВЦа. Ленты были более долгоживущие, чем жесткие диски, у которых срок службы в лучшем случае несколько месяцев. Поэтому в ночную смену я, как оператор, занимался резервным копированием, переводя записи с диска на ленту, а в воскресенье мы копировали всё, что могли. У нас было два поколения архива, и если что-то случалось, мы могли восстановить любой файл на любой день. И это было как дышать – надо это делать или не надо, не обсуждалось. Как только появились эти большие ЭВМ, операторы по ночам, пока начальства нет, брали эти вот синьки и тук-тук-тук-тук-тук… набивали… Это был такой электронный самиздат… Катушка ленты – это примерно 20 мегабайт. Ну, для текста это прилично”[314].

В начале 1990-х такие коллекции стали первым контентом русского интернета. Примерно с этого началась и библиотека Максима Мошкова – один из самых популярных русскоязычных веб-сайтов в 1990-е, существующий по сей день. В 1993 году Мошков работал программистом и системным администратором в отделении математики Российской академии наук – одном из немногих мест в Москве, где в это время была не только электронная почта, но и собственный ftp-сайт. Вот как описал это Максим Мошков: “Вдруг нам рассказали, что существует WWW. Ребята из Черноголовки его нашли. Институт математики должен что-то поставить в витрину, чтобы и Запад мог смотреть. Мы нашли чуть ли не единственный существующий тогда сайт, это была личная страничка разработчика WWW (Бернерса-Ли. – НК). На ней была фотография, которую можно было скачать и открыть в отдельном окошке, и какая-то информация о нем. Мы взяли файлы с сервера ЦЕРНа и методом копипаста и переделывания сделали из них страничку института. После чего к нам пришел начальник и сказал: «Так, всем сотрудникам сделать личные странички». Наш начальник любил развивать интернет”[315].

На личной странице Бернерса-Ли помимо его биографии оказался раздел “хобби” – для первого постсоветского поколения это была довольно непривычная форма публичного рассказа о себе. “Все стали делать эти странички, – говорит Мошков. – Каждый изгалялся как мог. Я себе тоже сделал страничку, где было положено иметь информацию о себе и о своем хобби. В раздел «хобби» вписал, что у меня есть коллекция текстов про туризм, рок-музыку и литературу. И загрузил ее туда, чтобы это была не одна страничка из одного файла, а несколько. Я хранил эти файлы в институте, и когда сделал себе личную страничку, сам бог велел их туда сунуть”. Так началась библиотека Мошкова, и с тех пор ее дизайн и структура мало изменились[316]. По сути, сайт Lib.ru, который существует сегодня, фактически и есть тот самый раздел “хобби” в резюме сотрудника Российской академии наук, скопированный с личной странички Бернерса-Ли.

В западной традиции термин “самиздат” до последнего времени имел более узкое значение: под этим понималась в основном диссидентская литература, часто политического содержания, которая распространялась в машинописных копиях. В этом смысле электронный самиздат, имевший хождение среди сотрудников НИИ, а затем и первых русскоязычных пользователей интернета, в большей степени принадлежит советской популярной культуре, чем политическому сопротивлению советского периода. Тем не менее эти два самиздата тесно переплетены друг с другом.

Для читателей классического самиздата к последнему относится прежде всего бумажная книга, будь то машинопись или фотокопия. Так, например, Максим Мошков упоминает в интервью, что читал “«Мастера и Маргариту» на ксероксе” и “толстую пачку фоток с «Доктором Живаго»”[317]. А Михаил Вербицкий в своем рассказе о переезде в США различает два материальных носителя текстов Пастернака, которые были у них с женой, – “на дискетах” и “самиздатовские”. В середине 1970-х, когда в СССР в массовом порядке стали производить ЭВМ и АЦПУ[318] (то есть компьютеры и принтеры), многие тексты из классического самиздата переехали в электронный, стали распространяться на дисках, затем дискетах и наконец были опубликованы в интернете – сначала на ftp-сайтах, а затем в онлайновых библиотеках на веб-сайтах. Одновременно с медийным переходом из бумаги в электронный сигнал самиздат стал частично менять содержание. С одной стороны, он обрастал все большим количеством тем и жанров, интересных широкому кругу читателей. Так, помимо классического литературного самиздата (тексты Пастернака, Булгакова, поэтов Серебряного века, Бродского, Высоцкого) появилась научная фантастика, бардовская песня, обширные коллекции юмора и эротики, а также статьи и книги по альтернативной медицине, востоковедению и эзотерике[319]. С другой стороны, практически не осталось текстов на политические темы вроде “Хроники текущих событий” или книг Солженицына, свойственные собственно диссидентскому самиздату[320].

К сожалению, об этой части самиздата практически не пишут ни в России, ни в англоязычной литературе, несмотря на его массовость. Например, в “Антологии самиздата” вообще нет упоминаний об этой части подпольной литературы, а в подробном обзоре самиздата историка и журналиста Алексея Пятковского она называется “изданиями по интересам” или “материалами для отдыха”, куда, по мнению автора, входит “порнографическая и астрологическая литература, психологические тесты, каталоги для коллекционеров”[321]. В целом, согласно Пятковскому, поздний период истории самиздата (с середины 1970-х до 1986 года) характеризуется “размыванием идейной чистоты самиздата, начинавшего свое существование в качестве стихийного протеста против цензурных ограничений со стороны государства и средства борьбы за свободу распространения информации”. И это при том, что за распространение текстов о йоге или сексе самиздатчики тоже получали реальные тюремные сроки, как это было, например, с начальником лаборатории судебной медицины Анатолием Чернышевым в деле “томских книжников” в 1982 году[322] или с сотрудниками редакции “Черкаська правда”, у которых в 1974 году были изъяты переводы книг Роберта Стрита “Техника современного секса” и У. Харгинса “Энциклопедия половой жизни”[323].

Во вступлении к “Антологии самиздата” под редакцией Вячеслава Игрунова и Марка Барбакадзе участник диссидентского движения Александр Даниэль дает несколько определений самиздата, которые основаны не на содержании текстов, а на форме их производства и циркуляции. Прежде всего это “литература, размножающаяся в процессе своего распространения самими читателями”, а во-вторых, каждая новая копия – не новый экземпляр тиража, а новое издание. При этом Даниэль упоминает “распечатки с АЦПУ”, в которых он читал повесть “Гадкие лебеди” братьев Стругацких и которые ходили наряду с фотокопиями издательской верстки[324]. И называет их “колоритной формой самиздата”, в которой сама технология обеспечивала безопасное хранение текста: “…Никто же не видит простым глазом, что у тебя там на бобине хранится – данные для расчетов какой-нибудь АСУ или «Москва – Петушки» Венечки Ерофеева. Пришел, поставил ленту на лентопротяжку, улучил момент, когда в машинном зале все свои, запустил программу – и пошел печататься текст на АЦПУ. Вылезает широкая такая бесконечная бумажная лента, сантиметров 50 шириной, а на ней – «Истоки и смысл русского коммунизма» Бердяева”.

Казалось бы, вычислительные центры при НИИ – идеальная среда для распространения запрещенных текстов, содержания которых никто не узнает, пока они хранятся в электронном виде. И тем не менее собственно диссидентов среди сотрудников таких центров было довольно мало[325]. Во-первых, чтобы распечатать и прочитать текст, нужно было воспользоваться техникой на рабочем месте, а это было уже отчасти публичное действие. И если на чтение романов Стругацких вряд ли отреагирует кто-то из коллег, то к политическим текстам они могли быть уже не так лояльны. Во-вторых, молодые сотрудники НИИ принадлежали к другому миру, для которого доступ к литературе был непреходящей ценностью, но диссидентская субкультура, как и политика в целом, уже не была актуальной темой.

Как замечает Даниэль, электронный самиздат имел такой же узнаваемый внешний вид, как и классическая самиздатовская машинопись. Тексты распечатывались на специальной принтерной бумаге с перфорацией по краям. Шрифт был без засечек и состоял, как правило, только из заглавных букв. Последнее связано с особенностями барабанных принтеров, в которых было три варианта барабана: оба регистра кириллицы, оба регистра латиницы и только заглавные буквы обоих алфавитов. В текстах, которые обычно выводились на эти принтеры, могли попадаться английские слова, поэтому чаще всего для печати использовали только последний барабан – каждый раз менять его было неудобно. На обложках таких книг название обычно напечатано большими буквами, состоящими из звездочек (астерисков), так как увеличить шрифт было невозможно. Если машинопись, по словам исследователя самиздата Энн Комароми, воспринималась на Западе как стилистическая черта диссидентского сопротивления[326], то магнитные ленты и распечатки на АЦПУ вызывали совершенно другие ассоциации. В таком виде чаще можно было увидеть романы Стругацких, Булгакова и Пастернака, а также анекдоты, пособия по йоге и эротическую литературу. Эти тексты, а также технические тексты для программистов имели хождение на лентах и распечатках вплоть до первой трети 1990-х годов, когда все они стали текстовыми файлами в интернете и приобрели новые медийные свойства[327].

Владельцы электронных коллекций сами часто употребляли слово “самиздат” (“электронный самиздат”, “самиздат, распечатанный на АЦПУ” и т. п.). Потому что для них важнейшим его признаком было свободное, не контролируемое государством производство и распространение текстов. В постах и статьях середины 1990-х самиздат представал предшественником интернета – “магическим кристаллом, в котором отразились принципы бытования Сети”, а интернет, наоборот, виделся “вселенским самиздатом”. Выходили манифесты “нового русского самиздата” и провозглашалась окончательная победа литературоцентризма[328]. “Когда-нибудь историки самиздата подвергнут тщательному анализу ситуацию, возникшую в нашей стране в 90-х годах ХХ века. Отсутствие официальной цензуры и массовое распространение компьютерных технологий дали возможность любителям литературы увидеть свои произведения опубликованными”, – писал Олег Новиков[329]. “Что такое интернет? Тот же самиздат, только американский” – так говорит персонаж романа Сергея Кузнецова “Гроб хрустальный”[330]. На протяжении всего романа автор и его герои отвечают на вопрос, что такое интернет: это и “обещание будущего”, и “объект инвестиций”, а также “кухонный треп” и “собрание сплетен”, “сакральное пространство в противовес офлайновому”, “окно в мир” и “идея равенства в чистом виде”. Но прежде всего это улучшенная версия самиздата: американская сеть, которая предоставляет беспрецедентный для советской истории доступ к текстам и возможность публикации собственных материалов.

Суверенный интернет: строительство глобального русскоязычного сообщества

До 1997–1998 годов русский интернет создавали в основном русскоязычные эмигранты. Сначала это были новостные группы Юзнета, где подписчики обсуждали практические вопросы, дискутировали об истории, литературе и политике, обменивались программами и текстами, а также играли в литературные игры. Так, например, в 1994 году в группе soc.culture.soviet был объявлен турнир по “чепухе”[331]. Обсуждение правил проходило по-английски, а стихотворения писались по-русски и публиковались транслитом. В 1995 году математик Дмитрий Манин предложил подписчикам этой же группы поиграть в буриме, то есть создавать четверостишия по заранее заданным рифмам. Однако в отличие от предыдущей игры, когда подписчики просто отсылали свои части стихотворения в группу, Манин автоматизировал процесс. К этому моменту уже появились первые веб-сайты, поэтому он написал компьютерную программу, которая выдавала рифмы и позволяла публиковать получившееся четверостишие, а затем загрузил программу на вебсайт – так появился проект “Буриме”[332]. Чтобы участвовать в игре, нужно было загрузить на сайт свои собственные рифмы, после чего система выдавала задание, загруженное предыдущими пользователями. Объявление Манина в группе soc.culture.soviet об открытии сайта гласило: “New game on-line: BURIME”. В США многопользовательские компьютерные игры (Multi-User Dungeons, или MUDs) существовали с конца 1970-х годов, когда они были впервые загружены в Арпанет[333]. Это были ролевые текстовые игры и квесты, в которых для продвижения сюжета нужно было обмениваться репликами. В начале 1990-х, когда западные пользователи уже переходили на графические игры, их русскоязычные коллеги изобрели собственный жанр многопользовательских текстовых игр, которые строились вокруг литературы[334]. После успеха “Буриме” стали появляться и другие сайты, собирающие пользовательскую поэзию разных жанров: “Сонетник”, “Пекарня лимериков”, “Сад расходящихся хокку”, “Ренгуру” (“рэнга” – цепочка из перетекающих друг в друга пятистиший “танка”). На каждом из них публиковались десятки тысяч произведений, загруженных пользователями.

Наконец, в том же 1995 году аспирант-геолог Леонид Делицын опубликовал проект De.Lit.Zyne[335] – по созвучию с фамилией и по аналогии с феноменом самодельных электронных журналов, e-zines. Это было собрание литературных текстов, написанных подписчиками ньюсгрупп soc.culture.soviet и soc.culture.russian. Вскоре текстов было уже так много, что проект трансформировался в конкурс “Тенета” и стал одной из самых влиятельных институций русского литературного интернета 1990-х[336].

Среди русскоязычных подписчиков большой популярностью пользовалась группа relcom.humor, в которой подписчики постили анекдоты и шутки. В 1995 году астрофизик Дмитрий Вернер собрал и опубликовал эти анекдоты на веб-сайте Anekdot.ru. Сайт существует и поныне, а в тот период не только стал самым популярным из русскоязычных ресурсов, но и возглавил в 1998 году топ-1000 мировых сайтов[337]. Вернер следил за постоянным обновлением контента. И если первоначально это были только анекдоты, то есть анонимный городской фольклор, то вскоре на сайте стали появляться авторские истории, которые ему присылали по имейлу. Юмор оказался крайне востребованным контентом раннего русского интернета[338]. Сайт “Анекдоты из России” вспоминают практически все пользователи середины 1990-х, а выражение “Юмор – русский секс” бытует в интернет-фольклоре и сегодня[339].

Все вышеназванные проекты были запущены на сайтах американских университетов, где работали или учились их авторы. Разумеется, одной из главных проблем русской литературы в англоязычном интернете были кодировки[340], и в первые годы русским пользователям приходилось искать другие пути для родного языка. Самым простым способом победить кодировку был транслит: написание текстов на русском латинскими буквами. Особый поэтический эффект возникал, если этот текст отсылал к сугубо российским или советским реалиям, как, например, раздел библиотеки Мошкова Samizdat, где любой желающий мог публиковать свои тексты. Написанное латиницей слово samizdat одновременно отсылало к советской традиции подпольной литературы и закрепляло ее переход в большой и открытый мир интернета.

Технически более сложное решение предстало в виде кодировки “волапюк”[341]. Суть кодировки заключалась в использовании латинских букв и других знаков для обозначения русских букв по принципу графического сходства. Часть латинских букв – A, B, C, E, H, K, M, O, P, T, X, Y – просто заменяли собой похожие (или идентичные) русские. Для обозначения специфических кириллических букв использовались другие знаки: например, для Щ – LLI, для Ж – }|{ и т. п. Русскоязычные пользователи часто писали тексты на “волапюке” вручную, однако для больших материалов этот способ был слишком сложным, и в какой-то момент клиенты сети “Релком” получили возможность делать это автоматически с помощью написанной Вадимом Антоновым программы.

Когда русская литература попала в англоязычную среду и оказалась в тесном контакте с латиницей, это послужило стимулом к развитию новой, пограничной словесности на стыке двух алфавитов и двух языков. “Впервые после 1920-х годов, с тех пор, как в Советской России всерьез обсуждался вопрос о переводе русского языка на латинский алфавит, русская азбука в России сильно потеснена латиницей… – писал филолог Гасан Гусейнов в статье, посвященной русскому интернету. – Неожиданное графическое обогащение русского языка приводит юзеров в творческий экстаз, одновременно подспудно раздражая каждого необходимостью усвоения чужого”[342]. Так, в 1996 году стали популярными конкурсы поэзии, в которой можно было использовать только 12 букв, идентичных в латинском и кириллическом алфавитах[343].

При этом авторы осваивали не только новую письменность, но и новые реалии, поэтически осмысляя русские и советские культурные традиции или историю. Вот как, например, описывает Россию виртуальный персонаж Май Иваныч Мухин (под этим именем скрывался филолог из Тарту Роман Лейбов):

CAMOKPYTKA C YTPA,

KAMACYTPA Y KOCTPA,

AP3PYM C KAPCOM,

BEHEPA C MAPCOM,

TYT 3EBEC, TAM BEPXHEBAPTOBCK,

TYT AMYP, A TAM – OKA,

CPOKA Y 3EKA,

Y OXPAHЬI – AK,

Y BCEX BCE – OK[344].

Постепенно русскоязычный интернет наращивал и российскую аудиторию. Поворотной точкой стал 1996 год, когда начали активно открываться новые проекты. Появились первый конкурс сетевой литературы “Тенета”, первый чат знакомств “Кроватка”, первое интернет-кафе “Тетрис” в Санкт-Петербурге и первая поисковая машина в России “Рамблер”. Максим Мошков, по его собственному выражению, “ограбил интернет” и нарастил объем своей библиотеки с 15 до 100 мегабайт. Фонд “Открытое общество” Джорджа Сороса объявил большую программу интернетизации университетов, в результате которой к Сети были подключены 33 университета по всей России[345]; появился один из первых по-настоящему массовых коммерческих интернет-провайдеров “Ситилайн”, который не только подключал пользователей, но и занимался развитием контента на русском языке; наконец, интернет дошел до крупных российских городов, и там возникли собственные проекты: городские порталы, новостные сайты, сетевые службы и т. п.[346]

В том же 1996 году был основан “Журнал. ру. Вестник сетевой культуры” – после нескольких выпусков бумажной версии проект целиком перешел в онлайн. На сайте “Журнала. ру” публиковались обзоры и аналитика главных событий в русском интернете, который к тому моменту насчитывал сотни сайтов, а также обсуждались политические новости. Михаил Вербицкий писал о музыке, Сергей Кузнецов – о культуре. Кузнецов вспоминает, что форум “Журнала. ру”, как и другие площадки для сетевых дискуссий середины 1990-х годов, был единственным местом, где они могли встретиться и вести диалог. Он описывает это так: “Публичной полемики не было в советское время, не образовалось ее и в постсоветской России – кроме интернета. Интернет был единственным местом, где могла происходить полемика. Люди, которые читали газету «Сегодня» и газету «Завтра», в реальной жизни вообще не пересекались… Интернет оказался первой площадкой, где этот диалог – по крайней мере, для меня и многих людей моего поколения – стал возможным… Прихожу я себе в интернет – весь такой либеральный-либеральный, а там сидит, скажем, Антон Носик, который еще либеральнее меня, а к тому же проамериканский донельзя. А с другой стороны сидит, скажем, Миша Вербицкий – человек абсолютно нашего круга, 57-я школа, 250 общих знакомых, но мы с ним никогда не встречались до этого в жизни. Сидит Вербицкий и говорит то, что он тогда говорил. Яркий пример: «Окуджава умер – пустячок, а приятно». Это, конечно, был способ всех шокировать, но помимо этого было и некоторое количество здоровой полемики, когда Вербицкий аргументировал свою позицию, близкую ранней НБП с Летовым, Дугиным, Лимоновым и Курёхиным. В интернете я этих людей впервые встретил. Мы сидели на одном подписном листе и вместе делали первый контентный проект «Журнал. ру»”[347].

Одним словом, в это время русский интернет активно эмансипировался от американского и осознавал себя как самостоятельное и самодостаточное явление, а то и отдельную вселенную. В 1997 году автор интернет-обозрения “Мысли Великого Дяди” Раффи Асланбеков впервые использовал слово “Рунет”[348]. Эта находка быстро разлетелась по русскоязычным форумам, гестбукам и обзорам: наконец-то феномен русского интернета получил свое имя. В этот момент Сеть для русских пользователей перестала быть “американской”. Одновременно с наращиванием контента на русском языке все больше людей подключались к Сети из России. В какой-то момент они осознали, что их взгляды и интересы не совпадают с убеждениями большинства авторов-эмигрантов, и это породило новую волну дискуссий. В 1994 году в одной из групп Юзнета модератор компании “Релком” Евгений Пескин написал послание тем, кто эмигрировал из СССР (России) и участвовал в общих дискуссиях с русскоязычными пользователями внутри страны: “Не хотите возвращаться – не возвращайтесь. Хотите – возвращайтесь… Никто вас насильно сюда не тянет. Relax. Take it easy, not east. Make love, play ball, buy your own fully-digital record studio, ругайтесь матом на все более понимающих этот межнациональный язык общения американцев и европейцев, обижайтесь на то, что «мы» тут не сделали страну такой, чтобы «вам» хотелось в нее вернуться (конечно, мы виноваты, кто спорит). Только не кидайтесь в нас дерьмом, ладно? Ну, если это вам не очень трудно… Баррикады-то теперь проходят не по географическим границам, а по культурным”[349].

10 лет спустя, в 2004-м, в интервью исследовательскому проекту Russian Cyberspace Леонид Делицын описывал, как эти дискуссии выглядели с другой, эмигрантской стороны: “Некоторые пользователи в России выкатывали нам претензии, что мы, живя за границей, влияем на контент русского интернета. Мы должны были учиться уважать другие культуры. Мы жили далеко от России, у нас был доступ к интернету… В России была традиция считать всех, кто живет за границей, шпионами. Мы приносили иностранные ценности… В 1990-е годы 9 из 10 участников русского интернета жили за границей. Например, когда мы начинали литературный конкурс, Роман Лейбов жил в Эстонии, два человека были из Израиля, Носик и Кудрявцев. Сергей Кузнецов жил в Москве”[350].

Одним словом, эмигрантский интернет довольно быстро становился Рунетом, и роль американского сегмента становилась все менее заметной для русских пользователей. В книге “Ощупывая слона” Сергей Кузнецов объясняет это так: “В 1996 году, когда начались «Тенета», Zhurnal.ru и бесчисленное количество проектов поменьше, идея «посмотрим на Америку и сделаем то же по-русски» оказалась наконец востребована. Надо сказать, в ее реализации мы вполне преуспели – все, к чему были технические возможности, в России было скопировано и местами даже улучшено. Более того, сделали кое-что, чего в Америке не было и нет. Например, «Журнальный зал» – такого в Америке не было”[351].

«В начале было Слово»: космос Рунета

Осознание русского сегмента интернета как самостоятельного, особенного и изолированного от глобальной сети феномена сопровождалось бурным мифотворчеством. Как и первые участники американских сетей 1980-х годов, русские пользователи обнаружили новое, идеальное для коммуникации пространство, в котором не работали принципы пространства физического и где отсутствовало государство с его системой контроля и наказания. “В 1996–1997 годах Рунет был адамическим миром, где, ткнув в любой объект, можно было дать ему имя и быть почти уверенным, что оно за объектом закрепится”, – писал Сергей Кузнецов[352]. Это вполне космическое ощущение испытывали многие участники первых русских интернет-проектов: им, первопроходцам, открывалось пустое, не заселенное и даже еще не названное пространство, и любое их действие совершалось впервые – и навсегда; они писали Библию[353].

“В начале было Слово. И слово было из Сети. И слово было – Сеть… Так следовало бы начать Библию Internet” – этим глобальным сравнением писатель Александр Житинский начал раздел о литературе в справочнике “Желтые страницы Internet. Отдых и развлечения”[354]. Издание вышло в 1997 году – это была книга, оформленная по всем правилам жанра “Желтых страниц интернета”, выходивших в США с начала 1990-х годов[355]: контраст желтого, красного и синего фона, белых и черных букв, яркий промоценник в форме звезды, на нем год: ‘97. По своей структуре это действительно был справочник: в нем опубликованы адреса интернет-ресурсов, рассортированные по тематическим разделам. Так же, как и в американских аналогах, предполагалось, что читатель будет вручную набирать в браузере адрес заинтересовавшего его ресурса. Однако в отличие от них книга Житинского была важна не столько набором ссылок, сколько авторскими комментариями к русскому интернету, особенно его литературному сегменту.

Авторов сайтов на русском языке Житинский описывает так: “Это первое поколение колонистов русского Web’а, если рассматривать его как Дикий Запад в Америке. Туда в погоне за деньгами и свободой устремились наиболее предприимчивые, и их имена останутся в истории как имена первопроходцев”. Сложная метафора интернета как Дикого Запада отсылает прежде всего к романтическому образу колониста, который осваивает как будто бы никем не занятую территорию. В этой метафоре крылся и дополнительный смысл, наверняка заложенный автором: русские осваивали американскую технологию, словно заново колонизировали саму Америку, а инструментом колонизации служила литература. Интернет оказался идеальным вместилищем традиций советской и русской культуры, где самиздат был лишь одним из возможных проявлений более общего: “литературоцентризма”[356].

Интернет был “Словом” прежде всего в силу технических условий: российские сети 1990-х позволяли передавать текстовую информацию, картинки закачивались долго, о видео еще и речи не шло. Однако это сугубо техническое условие, определившее текстовую природу раннего интернета, интерпретировалось современниками как знак судьбы, очевидно благоволившей к русской литературоцентричной культуре. Вот как описывал специфику, если не сказать “особый путь” русского интернета филолог Михаил Эпштейн: “Думаю, когда Россия технически освоит эти пространства, она обнаружит в них много сродного традициям своей культуры – в частности, электронную соборность, пренебрежение к частной собственности и узкой специализации, метафизические пиянство и кочевье, дремучий лес, широкую степь, «раззудись, плечо, размахнись, рука» и т. д. и т.п… Среди российских традиций, которые обретут второе дыхание в электронных сетях, будет и «литературоцентризм» – вопреки всем недальновидным прогнозам о его кончине. Ведь виртуальное пространство – это пространство, сплошь запечатанное текстом, само состоящее из текста… Каждый учится быть писателем, претворять предметный мир в слово”[357].

Мистическими метафорами описывает свои первые впечатления от интернета и математик, один из основателей “Журнала. ру” Михаил Якубов: “Самая первая электронная почта у меня была в конце 1980-х. Я закончил мехмат МГУ в 1988 году, устроился на работу в Институт машиноведения АН СССР, в сектор системных исследований. Довольно затхлое место, хотя мы занимались интересными разработками и у нас был свободный график. Моим боссом был товарищ будущего олигарха Бориса Березовского. Поэтому я оказался среди первых 20 человек в компании «ЛогоВаз» – тогда у меня и появилась электронная почта. Вы запускаете PC, на нем модем, который подключен к «Демосу»/«Релкому», и начинает загружаться почта. Ощущение чуда было довольно отчетливое. Это было глубокое переживание. Расстояния постепенно сокращались – физические, социальные, национальные… В юности у меня была английская книжка о началах ведизма. Я запомнил из нее триаду: omnipresens, omniscience и omnipotence (вездесущий, всеведущий и всемогущий)… Интернет и был той самой всемогущей сущностью”[358].

В этих описаниях киберпространства как места обретения мистического опыта можно увидеть переживание нового медиума, который предоставляет совершенно невероятные, фантастические возможности для коммуникации. Этот феномен хорошо известен исследователям истории медиа: один из самых знаменитых эпизодов приходится на подъем спиритуализма в эпоху изобретения телеграфа[359], но в последние годы исследователи обращают внимание и на связь компьютерных сетей с мистическими верованиями[360]. В случае с русским интернетом вряд ли можно говорить о реальных мистических практиках – скорее о языке самоописания, о поэтическом выражении чувств, которые испытывали первые пользователи Сети. Интернет представал пространством полной свободы, что было невозможно вообразить еще 10 лет назад. А кроме того, возвращал тексту его силу, отменяя формулу Иосифа Гольдина “царство слов мертво”. Наконец-то слово нашло свое идеальное вместилище и интернет стал иным, лучшим миром русской литературы.

Политтехнологии: от русского интернета к Русскому миру

“Реванш в холодной войне: ответный удар в виртуальном пространстве” – так назывался стратегический доклад, написанный политтехнологом Ефимом Островским в 1996 году и представленный на ежегодной сессии “Группы Островского”[361]. Автор доклада предлагал “по-новому взглянуть на феномен холодной войны: войны идей, в которой в качестве переносимых поражающих элементов и боевых частей фигурируют не мелкие кусочки металла и килотонны тротила – а знаки и смыслы”. Холодная война закончилась за несколько лет до того, как Островский написал этот текст, однако значительная часть постсоветских интеллектуалов остро переживали 1990-е как поражение – политическое, экономические и культурное. Те, кто считал своим долгом вернуть национальную гордость и статус сверхдержавы, создали концепцию новой России и “русскости”. Так, с точки зрения Островского, задача новой России – “овладеть виртуальным пространством”, под которым понималась система ценностей и смыслов. В этом и более поздних текстах он и его соратники аргументируют необходимость создания империи нового типа – “не агрессивной, а прогрессивной”, “нового культурно-империалистического проекта России”, которую исследователь Марлен Ларуэль определила как вариант soft power[362]. Причем под “созданием” имеется в виду конструирование, сборка, формирование образа “рекламно-пропагандистскими средствами”, как это называет Островский, – то есть точно такими же, которые использует коммерческая реклама какого-либо продукта.

Через три года эта концепция обрела устойчивое название “Русский мир”. “В течение ХХ века под воздействием тектонических исторических сдвигов, мировых войн и революций на планете сложился Русский мир – сетевая структура больших и малых сообществ, думающих и говорящих на русском языке. Не секрет, что на территории, очерченной административными границами РФ, проживает едва ли половина населения Русского мира… Основы своей устойчивости и нужности формирующаяся русская государственность может и должна искать в пределах Русского мира, в политике конструктивного развития его мировых сетей” – так чуть позже идею Русского мира формулировал соавтор Островского Петр Щедровицкий[363].

Щедровицкий – сын советского философа Георгия Щедровицкого и активный участник основанного отцом движения “методологов”[364]. В середине 1990-х годов методологи стали костяком новой русской профессии политтехнолога – интеллектуала, который применяет “гуманитарные технологии” для влияния на общественное мнение, как правило, по заказу какого-либо политика, кандидата на выборах, действующего президента или органов государственной власти. Политтехнологи работали в разных городах и даже странах на протяжении 1990-х (особенно отличились в Украине, где их прозвали “зарубежными мастерами влияния на сознание народных масс”[365]). Однако политтехнологи, наиболее близкие кружку методологов, редко удовлетворялись локальной работой с общественным мнением по поводу того или иного кандидата – своей миссией они видели более глобальные изменения. Концепция Русского мира стала одним из примечательных продуктов этого движения. Представляя в концентрированной форме философию новой, виртуальной русской колонизации, она снискала огромный успех у русских национально-патриотических движений и вскоре после первых публикаций превратилась в политическую реальность[366].

Концепция Русского мира не только придала импульс неоколониальной политике России, но и стала непосредственным продолжением истории русского интернета. Фактически концепция работала с понятием “сетевая структура”, адаптировав его под новую философско-политическую миссию. Термин “сетевая структура” пришел в Россию вместе с переводами работ Мануэля Кастельса – автора концепции сетевого общества в постинформационную эпоху, а также непосредственного участника советской и российской интеллектуальной жизни с 1984 года[367].

“Сетевая структура” и “мировые сети”, с точки зрения Щедровицкого, Островского и соавторов, – это децентрализованное распределение русскоязычных людей, живущих по всему миру. Их культурная и языковая связь с родиной служит основой новой русской державности в изменившейся исторической ситуации. Политтехнологи, за некоторым исключением[368], не писали прямо, что появление сетевых структур связано с распространением интернета, поэтому Русский мир – это не в точности русский интернет, но его удачная метафора. Позже эта метафора получила свое развитие у последователей идеи Русского мира. Так, например, сотрудники фонда “Россияне” (позже переименованного в “Русский мир”) уже напрямую понимали сетевую структуру как “киберпространство”, в котором соединяются “геополитические потенциалы российской метрополии и русской диаспоры”[369].

Генеалогические связи Рунета и Русского мира кроются в постсоветском кризисе идентичности. Как и для участников дискуссий в Юзнете середины 1990-х, обсуждавших величие русской культуры и литературы, для политтехнологов важнейшим был вопрос о перспективах сохранения и экспансии литературы и культуры, утверждении могущества русского языка, а значит, по их логике, и России. В 1990-е, когда традиционные иерархии были разрушены, язык и культура стали точкой сборки идентичности русскоязычных пользователей. И в этом смысле наилучшим воплощением Русского мира стало интернет-сообщество – распределенные по миру пользователи, развивавшие сетевую словесность и уповавшие на русский литературоцентризм, участники “электронной соборности” и продолжатели традиций великой культуры, которая нашла свою вторую жизнь в Сети.

Политтехнологии целенаправленно пришли в русский интернет, когда развитием политического контента занялся Глеб Павловский, став посредником между Русским миром и Рунетом. В 1995 году Павловский вместе с философом Сергеем Чернышевым создали Русский институт. Цель этой организации – “содействовать становлению русского культурного самосознания и формированию институтов новой общественной идентичности”. Деятельность Русского института началась с переписки его сооснователей, в которой они обсуждали проблему “русскости”. “Есть трудность быть русским. Говорить по-русски, даже зваться русским – трудно… Крушение СССР, утянув в Лету «советское», не вернуло русскому его прежних прав… Мы ничтожны без Мира… Задача Русской программы – восстановить русское без кавычек и псевдонимов”, – писал Павловский Чернышеву в 1996 году[370]. Потеря “русского без кавычек”, по его мнению, напрямую связана с распадом СССР, в результате которого возникло новое слово “россиянин”. Подчеркивая искусственность этого определения, Павловский предлагает сравнить эту ситуацию с американской: “А представь Америку, житель которой больше не смеет зваться американцем, но только «американером» или «американменом». Из цивилизации вынули штифтик, и головоломка-рубик распалась. Русское не было опрокинуто силой, не было подавлено. Русское обезлюдело”. Для решения этой проблемы и создан Русский институт – “один из первых десантов всемирной корпорации Россия”. В этих текстах о смысле России и о русскости – не только характерная для многих интеллектуалов 1990-х фрустрация от потери старой и поиска новой идентичности, но и вполне осознанная отсылка к сборнику “Вехи”, в которой русская интеллигенция начала XX века пыталась найти ответы на подобные вопросы[371].

Глеб Павловский одним из первых увидел огромный потенциал интернета как средства массовой коммуникации. Возможно, к этому его подтолкнул опыт диссидента и самиздатчика, для которого возможность свободной публикации текста была абсолютной ценностью. Однако более значимой, по всей видимости, оказалась деятельность, которую Павловский вел в конце 1980-х – начале 1990-х, когда он в качестве директора программы “Гражданское общество” фонда “Культурная инициатива” Джорджа Сороса участвовал в развитии социальных сетей в России, как офлайновых, так и компьютерных (см. главу 4).

В 1995 году Павловский основал Фонд эффективной политики (ФЭП), в рамках которого со своими соавторами и коллегами-политтехнологами занимался информационной поддержкой предвыборных кампаний. В 1995 году ФЭП работал с Конгрессом русских общин[372], но две самые громкие кампании с участием фонда относятся к 1996 году, когда в ситуации острой потери доверия электората Борис Ельцин сумел остаться у власти, а также к 2000 году, когда президентом стал Владимир Путин. С 1998-го до 2011-го Павловский был советником руководителя Администрации президента РФ – на общественных началах, не получая зарплату, но регулярно участвуя в заседаниях администрации в Кремле. Благодаря успехам в 1990-е политтехнология стала популярным словом в новом русском языке, а Павловского стали называть ее отцом. Примечательно, что в становлении этого феномена большую роль сыграли американские консультанты Бориса Ельцина. В 1996 году их пригласили для помощи в предвыборной кампании, и вместе с ними в Россию пришли американские методы политического пиара. Творческая переработка этих методов Павловским и его коллегами и стала называться политтехнологиями[373].

В 1997 году при Русском институте открылся онлайновый проект “Русский журнал”, где публиковалась аналитика, сетевые обзоры, рецензии на книги, а также тексты философов, методологов и политтехнологов, которые обсуждали смысл новой России и проекты поддержки русского языка и культуры (там же в конце 1990-х вышла серия статей Островского, Щедровицкого и их соратников, посвященная Русскому миру). “Русский журнал” не был исключительно рупором политтехнологий – скорее это было хобби Павловского, который “всегда мечтал быть главным редактором журнала”, как сформулировал бывший руководитель отдела интернет-проектов ФЭП Иван Давыдов[374].

Основная деятельность ФЭП в интернете была связана с политическими заказами, по которым создавались персональные страницы политиков, сайты, посвященные выборам, и целые онлайн-СМИ. Среди них были, например, обзоры средств массовой информации Smi.ru, литературный проект Litera.ru, призванный стать “литературным входом” в интернет[375], новостные сайты Lenta.ru, Gazeta.ru, Vesti.ru, а также созданный специально для президентских выборов vvp.ru (от “Владимир Владимирович Путин”), “политическая экспертная сеть” Kreml.org и сайт Strana.ru, прославившийся официозной трактовкой политических событий. Некоторые из этих проектов были напрямую заказаны политиками и политическими движениями, другие создавались как независимые, а третьи имитировали независимость, выполняя при этом политический заказ. “Учитывая накал политической интриги в России в девяностые, неудивительно, что одними из первых новые возможности интернета открыли для себя политтехнологи, – писал Иван Засурский в книге «Реконструкция России. Масс-медиа и политика в России девяностых». – С одной стороны, для политических консультантов интернет оказался полезным оружием в информационных войнах – информацию в интернете можно было публиковать анонимно, а потом цитировать как источник. Таким образом происходил вброс спорных, недостоверных и полученных незаконным путем данных, которые становились общеизвестными благодаря публикациям в прессе”[376].

Политический заказ, принесенный Павловским в интернет, означал появление денег, а значит, и профессионализацию русского интернета – то есть постепенную трансформацию досуга, развлечений и волонтерства в регулярный заработок. Русский интернет в 1990-е был слишком маленьким, чтобы можно было предположить независимое друг от друга сосуществование сетевой литературы, новостных сайтов и политических проектов. В основном онлайн-проекты делались одними и теми же людьми – вчерашними участниками дискуссий в Юзнете и интернет-писателями, которые приходили работать в “Русский журнал” и другие проекты ФЭП. Они получили возможность писать тексты за деньги – так возникла профессиональная онлайн-журналистика, а интернет из маргинального медиума стал мейнстримом.

Вместо послесловия

Петр Воронов, герой романа Павла Дмитриева “Еще не поздно”[377], живет в 2010 году и владеет небольшой компанией по монтажу компьютерных сетей. Однажды, возвращаясь от клиента на машине, он попадает в аварию и вскоре обнаруживает, что оказался в 1965 году. То есть в том самом времени, когда кибернетика переживала расцвет, – в десятках советских НИИ и КБ проектировали ЭВМ, а Виктор Глушков продвигал идею всесоюзной компьютерной сети. Владея информацией из будущего, Воронов ставит амбициозную цель изменить историю страны: развить компьютерные технологии, построить интернет и таким образом не только предупредить отставание советской индустрии от американской, но и вообще “спасти СССР от развала”.

“Нам нужен «большой скачок» в области цифровых технологий, – размышляет герой. – Обоснование выглядит проще простого. Весь прогресс следующих пятидесяти лет развития человечества как цивилизации, по сути, имеет в своей основе цифровые технологии… Сколько я использую цифровых электронных устройств каждый день, не считая ноутбука и мобилы? Телевизор, видеомагнитофон, микроволновка, кондиционер, часы, холодильник, электроплита, охранная сигнализация, лифт. Даже дверной звонок на десяток мелодий не обошелся без процессора и памяти”. Чтобы избежать ошибок, очевидных в 2010 году, когда почти весь мир пользуется плодами американских разработок, Павел Воронов знакомится с Виктором Глушковым и пытается убедить его переделать проект ОГАС. И хотя его многолетние усилия не приводят к появлению советского интернета, герой выполняет гораздо более важную задачу: СССР удается избежать коллапса. В стране возникает социализм китайского типа, как его понимает автор: Советский Союз сохраняет свои территории и статус сверхдержавы, бизнес разрешен и процветает в обрамлении сохранившейся с прежних времен социалистической риторики.

Роман Дмитриева относится к популярному в России жанру исторической фантастики о “попаданцах”. Он зародился на литературных сайтах и платформах самопубликации в конце 1990-х и существовал исключительно в Сети, пока крупные российские издательства не заметили его феноменальную популярность[378]. В термине “попаданец” есть отсылка к роману братьев Стругацких “Попытка к бегству”, где главный герой тоже попадает в другое время, только, наоборот, из 1940-х годов в будущее, когда коммунизм уже построен. После распада СССР жанр зажил самостоятельной жизнью и, сохраняя формальные сходства с текстом Стругацких, развил собственную идеологию. Романы о “попаданцах” объединяет не только факт путешествия в прошлое, но и консервативная политическая программа, которая лежит в основе миссии главного героя. Эта посттравматическая фантастическая литература, как правило, описывает такое прошлое, в котором исправляются наиболее болезненные для автора и его аудитории исторические ошибки: СССР не распадается и становится мировым лидером.

Исследователь современной российской фантастики Михаил Суслов называет книги о “попаданцах” “имперской научной фантастикой” и замечает, что реваншистская повестка соседствует в них с “квазипостколониальной уязвимостью” и “чувством бесправия”. Это сочетание реваншизма и чувства уязвимости было логичным следствием распада СССР и конца холодной войны – по крайней мере для той части бывших советских граждан, кто остро переживал потерю высокого статуса своей профессии. Среди них много ученых и инженеров, переживших в 1990-е резкую смену системы координат. Тогда США остались единственным полюсом мира, и в бывшие советские республики хлынули потоки американских продуктов, музыки, кино и денег, инвестиционных и благотворительных. Обратный поток состоял из эмигрантов, часто высококвалифицированных специалистов, бывших сотрудников исследовательских институтов и конструкторских бюро. С точки зрения тех, кто остался, противостояние двух сверхдержав закончилось поражением и унизительным статусом России. Поэтому “попаданец” Дмитриева и пытается убедить руководство страны создать интернет, предотвратив победу Америки в холодной войне.

“Теория упущенного шанса” – так называет исследователь истории советских технологий Роман Абрамов популярное суждение о причинах крушения советской системы: “Согласно этой теории, во второй половине 1960-х годов было принято несколько стратегически неверных решений, ставших роковыми для компьютерной отрасли страны, что не позволило модернизировать систему управления и промышленное производство, а обществу – стать постиндустриальным и перейти к экономике знаний”[379]. Речь идет и о решении копировать IBM-360 вместо того, чтобы развивать собственные модели, и об отказе внедрять проект ОГАС.

Сегодня участники былых событий и исследователи рассматривают советские сетевые проекты как потенциально возможный интернет, который не состоялся в силу организационных, политических или экономических причин. С их точки зрения, этот не случившийся прорыв оказался, по сути, главным итогом истории советской кибернетики – особенно на фоне победы американских технологий на мировом рынке. По этой логике, если бы кибернетика обеспечила интернетом Советский Союз, он бы выиграл холодную войну и стал мировым монополистом. Так, например, член-корреспондент РАН и главный конструктор суперкомпьютера “Эльбрус” Борис Бабаян считает середину 1960-х “критическим этапом развития отечественной вычислительной техники”: “Были расформированы все творческие коллективы, закрыты конкурентные разработки и принято решение всех загнать в одно «стойло». Отныне все должны были копировать американскую технику, причем отнюдь не самую совершенную… После того, как все были согнаны в одно место, творчество кончилось”[380]. А разработчик из команды Глушкова Анатолий Морозов в интервью украинской газете “Факты” прямо говорит о проекте всесоюзной компьютерной сети как об упущенном шансе на геополитическое превосходство: “Если бы в то время руководство страны поддержало эту разработку, мы избежали бы тех проблем, которые привели к развалу экономики, а впоследствии и Советского Союза”[381]. “Отстает в СССР элементная база, особенно память, – говорит «попаданец» Петр Воронов своему подчиненному в секретном советском институте. – Но наша с тобой задача как раз и заключается в том, чтобы ликвидировать эту досадную недоработку. Мы должны сделать именно советские компьютеры самыми лучшими в мире”.

Как выглядит будущее сегодня? Сама по себе вера в передовую науку, которая рано или поздно решит большую часть проблем человечества, никуда не делась – она по-прежнему движет визионерами, их стартапами и миллионными бюджетами. Просто теперь, когда советский проект закончился, воображаемое будущее существует только на одном из двух бывших полюсов холодной войны: в Кремниевой долине. Причем по содержанию это будущее мало отличается от техноутопий советских кибернетиков. Речь идет о полном слиянии виртуальной и обычной реальностей, а также о синтезе человека и компьютера – вплоть до цифрового бессмертия, – только теперь это называется “технологической сингулярностью”. Главный футуролог современности Рой Курцвейл, отвечающий за машинное обучение и компьютерную лингвистику в компании Google, считает, что она наступит уже совсем скоро, в 2020-е годы[382].

Что же до советской научно-фантастической утопии, ее крайними точками можно считать два романа, написанные с разницей в сто лет: “Красная звезда” Богданова и “Еще не поздно” Дмитриева. В них описывается, по сути, одна и та же конструкция: социализм, вооруженный сетевыми технологиями, которые гарантируют устойчивость системы. Только в одном случае речь идет об альтернативном будущем – роман Богданова считается одной из последних классических утопий. А в другом – об альтернативном прошлом. Между воображаемыми событиями этих двух текстов лежит история реальных проектов, дискуссий и идей, которая закончилась травматичной интеграцией постсоветской России в глобальный мир.

Примечания

1

Одним из первых исследований на эту тему была книга о резком всплеске популярности спиритуализма в ранние годы распространения телеграфа (Sconce J. Haunted Media…: Electronic Presence from Telegraphy to Television. Durham: Duke University Press, 2000).

2

Milner G. Perfecting Sound Forever: An Aural History of Recorded Music. Faber and Faber, 2009.

3

Цилински З. Археология медиа. “О глубоком времени” аудиовизуальных технологий. Пер. с нем. Бориса Скуратова. М.: Ад Маргинем Пресс, Музей современного искусства “Гараж”, 2019.

4

Существует несколько определений модерности, куда входят, например, индивидуализм, стремление к либеральной демократии и другие признаки, по которым СССР вряд ли может рассматриваться как одна из моделей модерности. Кроме того, сама концепция и терминология первоначально разрабатывались для западных обществ, что также вызывает сомнения в ее применимости для анализа советской истории. Подробнее о дискуссии и о моделях модерности см. Дэвид-Фокс М. “Модерность в России и СССР: отсутствующая, общая, альтернативная или переплетенная?” // Новое литературное обозрение, № 4, 2016. https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/140_nlo_4_2016/article/12048/.

5

Подробное исследование восприятия США в России: Ball A. Imagining America: Influence and Images in Twentieth-Century Russia. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2003.

6

Ленин В. Полное собрание сочинений. Т. 34. С. 198.

7

Знаменитая фраза Хрущева 1959 года, сказанная после его поездки в США, просто перевела этот политический стереотип в разряд фольклора, но никак не изменила его сути.

8

Сергей Есенин привез оттуда “Железный Миргород”, Ильф и Петров – “Одноэтажную Америку”, Маяковский – “Мое открытие Америки”. Андрей Платонов никогда не был в Америке, но отправил своего персонажа на розовые плантации в Калифорнию.

9

Ball A. Imagining America… P. 12.

10

Кернбах С. Краткий обзор нетрадиционных исследований в СССР и России // Журнал формирующихся направлений науки, № 3 (1). С. 50–71. 15 декабря 2013. http://cybertronica.de.com/sites/default/files/publications/Kernbach-UnconvResUSRR-ru.pdf. Глава 1. Советская власть плюс дигитализация всей страны

11

Репортаж из XXI века. М.: Советская Россия, 1963. С. 335.

12

Подробнее о том, как устроены предвидения будущих изобретений в сфере медиатехнологий, см. Natale S., Balbi G. “Media and the Imaginary in History: The Role of the Fantastic in Different Stages of Media Change” // Media History. Issue 20, № 2, 2014. P. 203–218. Согласно концепции авторов, такие пророчества чаще всего основываются на опыте использования технологий в настоящем, а не в будущем, то есть являются экстраполяцией уже существующего порядка вещей. Так, например, еще до появления самих технологий были описаны фотография и искусственный интеллект.

13

Ходаков В. Е. Научные школы компьютеростроения: история отечественной вычислительной техники. Херсон: Олди-Плюс, 2010. С. 68.

14

Книга Бориса Малиновского – первое исследование истории советских компьютеров. Ее автор, конструктор ЭВМ в Киеве, собрал множество свидетельств участников разных советских проектов. Многие из этих свидетельств уже невозможно проверить, как, например, и историю о радио Би-би-си, которая была рассказана Малиновскому Баширом Рамеевым. (Малиновский Б. История вычислительной техники в лицах. Киев: Фирма КИТ, ПТОО “А.С.К.”, 1995. С. 239). Исследователь Слава Герович перечисляет и другие источники информации, например, специальный выпуск журнала “Успехи математических наук” за 1946 год, посвященный “математической машинерии”, а также данные, собранные разведкой, включая промышленный шпионаж. (Gerovitch S. “«Mathematical Machines» of the Cold War: Soviet Computing, American Cybernetics and Ideological Disputes in the Early 1950s” // Social Studies of Science, 31/2, April 2001. Р. 253–287).

15

Сын врага народа Башир Рамеев был отчислен из МЭИ после ареста отца и не смог получить высшее образование. Во время войны он отправился добровольцем на фронт, в батальон связи, где занимался самообразованием. В 1949 году, уже после публикации их совместного с Исааком Бруком проекта, Рамеев внезапно был призван в армию, поэтому не участвовал в создании первой ЭВМ “М-1”. По возвращении в Москву Рамеев работал над первой в СССР серийной ЭВМ “Стрела” под руководством главного конструктора Юрия Базилевского. И только спустя годы он смог стать одним из лидирующих разработчиков в СССР и создавать компьютеры уже в статусе главного конструктора (например, серию “Урал”) параллельно Лебедеву и Бруку.

16

Малиновский Б. История вычислительной техники в лицах… С. 182.

17

Так, например, в 1955 году на конференцию по электронным счетным машинам в Дармштадт приехала советская делегация, чтобы представить БЭСМ Сергея Лебедева и “Урал” Башира Рамеева. В русских источниках о конференции 1955 года в Дармштадте БЭСМ Лебедева стандартно описывается как “самая мощная в Европе” и упоминается фурор, который вызвал доклад Лебедева и Базилевского. (См., например, Самохин В. П., Мещеринова К. В. “Академик Сергей Сергеевич Лебедев” // Машиностроение и компьютерные технологии, № 06, 2018. С. 18–88.) Американский участник конференции тоже описывает чувство удивления – во-первых, от самого факта, что ему удалось увидеть разработчиков из СССР, во-вторых, от характеристик БЭСМ, которая была, по его мнению, “сравнима по скорости и мощности с любой американской или европейской машиной, кроме NORC компании IBM”, а в-третьих – от осведомленности советских разработчиков об успехах американских коллег (Householder A. S. “Digital Computers in Eastern Europe” // Computers and Automation, № 12, 1955. С. 10). Современные немецкие источники уточняют, что БЭСМ была признана “самой быстрой за пределами США на 1952 год” (Computerszene 1955. Heinz Nixdorf Museumsforum, 23.10.2020. https://blog.hnf.de/computerszene-1955/). А в статье Сеймура Гудмана, посвященной развитию советских компьютеров, говорится, что БЭСМ в Дармштадте “была признана (в том числе американскими спецслужбами) одной из наиболее мощных машин в континентальной Европе” (Goodman S. “The Origins of Digital Computing in Europe” // Communications of the ACM, September 2003, Vol. 46, № 9. P. 21–25). Скорее всего, под мнением американских спецслужб имеется в виду та самая публикация Хаусхолдера – единственного американца – свидетеля презентации Лебедева. На самом деле уточнение статуса БЭСМ среди других современных ей машин продолжается до сих пор, и выяснить, каким был вердикт других участников конференции в Дармштадте и был ли он вообще, уже практически невозможно.

18

Stern N. “Herman Goldstine Interview” // The Center for the History of Information Processing, 11 August 1980. Charles Babbage Institute, University of Minnesota. http://conservancy.umn.edu/bitstream/11299/107333/1/oh018hhg.pdf.

19

Иванова Е. “Сергей Лебедев: предметы и документы” // Политех, 13 мая 2014. https://polymus.ru/ru/news/blogs/channels/8116-rossiyskie-deyateli-nauki-i-tehniki/8360/.

20

Об этом, в частности, вспоминал Юрий Рогачев, сотрудник лаборатории Исаака Брука, член команды проектировщиков одной из первых советских ЭВМ “М-1”, а позже – главный конструктор М-13. Рогачев Ю. Вычислительная техника от М-1 до М-13 (1950–1990). М.: НИИВК, 1998.

21

Lavington S. Moving Targets: Elliott-Automation and the Dawn of the Computer Age in Britain, 1947–67. Springer Science & Business Media, 2011. P. 457.

22

ICL Computers for the USSR. Central Intelligence Agency. FOIA Collection. 0000969851. Washington: CIA, January 1, 1971. https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/DOC_0000969851.pdf.

23

Малиновский Б. История вычислительной техники в лицах… С. 78–80, 234–235.

24

Соболев С. Л., Китов А. И., Ляпунов А. А. “Основные черты кибернетики” // Вопросы философии, 1955, № 4. С. 136–148; Брук И. “Об управляющих машинах” // Природа, 1955, № 5. С. 18–26; Китов А. Электронные цифровые машины. М.: Советское радио, 1956.

25

Кутейников А., Шилов В. “АСУ для СССР: письмо А. И. Китова Н. С. Хрущеву 1959 года” // Вопросы истории естествознания и техники, том 32, № 3, 2011. С. 48–49.

26

Берг А. И. “Наука величайших возможностей” // Природа, № 7, 1962. С. 16–22.

27

Герович В. “Интер-Нет! Почему в Советском Союзе не была создана общенациональная компьютерная сеть” // Неприкосновенный запас, № 1, 2011. С. 27–39.

28

Историю ОГАСа подробно описывает Бенджамин Петерс (Peters B. How Not to Network a Nation. The Uneasy History of the Soviet Internet. Cambridge, Massachusetts: MIT Press, 2016).

29

Standage T. The Victorian Internet: The Remarkable Story of the Telegraph And the Nineteenth Century’s On-line Pioneers. New York: Walker, 2007. P. 119.

30

Кутейников А., Шилов В. “АСУ для СССР…”

31

Ellman M. Planning Problems in the USSR: The Contribution of Mathematical Economics to Their Solution 1960–1971. Cambridge University Press, 1973. P. 10.

32

Малиновский Б. История вычислительной техники в лицах… С. 160.

33

Gerovitch S. “«Mathematical Machines»…”; Gerovitch S. From Newspeak to Cyberspeak. A History of Soviet Cybernetics. Cambridge: The MIT Press, 2002; Peters B. How Not to Network a Nation…

34

Ibid. P. 201.

35

Кукулин И. “Альтернативное социальное проектирование в советском обществе 1960–70-х годов” // Новое литературное обозрение, № 6, 2007. С. 169–201.

36

Тектология, или “всеобщая организационная наука”, – научная дисциплина, придуманная Богдановым, в рамках которой он разрабатывает понятия системы и ее элементов, функции, процесса и взаимодействия. Тектология очень близка к тому, что позже стало называться теорией систем. (Богданов А. А. Тектология: Всеобщая организационная наука. В 2 книгах. М.: Экономика, 1989.)

37

Богданов А. А. Красная звезда. Роман-утопия. М.: Московский рабочий, 1922.

38

Богданов А. А. Красная звезда. Роман-утопия. М.: Московский рабочий, 1922. С. 68.

39

Игорь Полетаев был видным кибернетиком, автором одной из первых книг о кибернетике на русском языке (Полетаев И. Сигнал. (О некоторых понятиях кибернетики). М.: Радио, 1958). Кроме того, именно он спровоцировал большую дискуссию о “физиках” и “лириках” на страницах “Литературной газеты” в 1960 году (Богданов К. А. “Физики vs лирики: к истории одной «придурковатой» дискуссии” // Новое литературное обозрение. № 111, 2011. С. 48–66.). Сын Полетаева упоминает Малиновского-младшего как частого гостя своих родителей (Полетаев А. “«Военная кибернетика», или Фрагмент истории отечественной «лженауки»” // Очерки истории информатики в России. Под ред. Дмитрия Поспелова и Якова Фета. Новосибирск: ОИГГМ СО РАН, 1998. С. 515–530).

40

Малиновский А. А. – Ляпунову А. А. Письмо от 20 ноября 1961 года. Виртуальный музей А. А. Ляпунова. http://lyapunov.vixpo.nsu.ru/?int=VIEW&el=938&templ=VIEW_TYPE ; Малиновский А. А. – Ляпунову А. А. Письмо от 1 февраля 1965 года. Виртуальный музей А. А. Ляпунова. http://lyapunov.vixpo.nsu.ru/?int=VIEW&el=987&templ=VIEW_TYPE.

41

Ягодинский В. “Марсианин, заброшенный на Землю. О А. Богданове (1873–1928) и его утопиях” // В мире фантастики. М.: Молодая гвардия, 1989.

42

Чугунов О. “Предчувствие интернета” // Computerra, 31.10.2007. https://old.computerra.ru/2007/706/337861/.

43

Ревич В. “Предвидения сбываются” // Химия и жизнь, № 2, 1971. С. 41–42.

44

Сетров М. И. “Об общих элементах тектологии А. Богданова, кибернетики и теории систем” // Уч. зап. кафедр общественных наук вузов Ленинграда. Серия “Философия”. Вып. 8. Л., 1967. С. 59; Поваров Г. Н. “Норберт Винер и его «Кибернетика»” // Винер Н. Кибернетика или управление и связь в животном и машине. М.: Советское радио, 1968. С. 24; Тахтаджян А. “Тектология: история и проблемы” // Системные исследования. М.: Наука, 1971. С. 205; Gorelik G. “Re-Emergence of Bogdanov’s Tektology” // Soviet Studies of Organization, Academy of Management Journal. № 18, 1975. Р. 345–357.

45

Gorelik G. “Bogdanov’s Tektology: It’s Nature, Development and Influences” // Studies in Soviet Thought, Vol. 26, 1983. P. 52.

46

Ambrosia Plasma, https://www.ambrosiaplasma.com/.

47

Свою критику Александра Богданова и других сторонников философии физики Эрнста Маха Ленин сформулировал в 1908 году в статье “Материализм и эмпириокритицизм” (Ленин В. И. “Материализм и эмпириокритицизм” // Ленин В. И. Полное собрание сочинений в 55 томах. Том 18. М.: Издательство политической литературы, 1968).

48

Платонов А. П. “Культура пролетариата” // Платонов А. П. Сочинения. Том 1. М.: ИМЛИ РАН, 2004. С. 92–93; Каминский К. Электророман Андрея Платонова. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

49

Платонов А. П. “Технический роман” // Библиотека “Огонек”, № 28. М., 1991. С. 24.

50

Так, например, в статьях конца 1920-х годов Богданов описывает не только технологию и организацию переливания крови, но и ее идейно-символическое значение – “физиологический коллективизм жизни”, который ждет общество, если все его члены “преодолеют индивидуализм” и обменяются кровью (Богданов А. “О физиологическом коллективизме” // Вестник МИАБ, Вып. 2 (14), 2003. https://ruslit.traumlibrary.net/book/bogdanov-vestnik/bogdanov-vestnik.html; Krementsov N. A Martian Stranded on Earth: Alexander Bogdanov, Blood Transfusions, and Proletarian Science. Chicago: University of Chicago Press, 2011). Несмотря на фантастичность идей Богданова, в основанном им в 1926 году Институте переливания крови (сегодня – Национальный медицинский исследовательский центр гематологии в Москве) велись исследования, благодаря которым переливание крови стало медицинской рутиной. В 1932 году, уже после смерти Богданова от неудачного переливания крови, 11-го по счету, по инициативе Горького и Сталина был основан Всесоюзный институт экспериментальной медицины. По словам философа и писателя Михаила Агурского, Горький к концу жизни стал серьезно бояться смерти и надеялся, что создание института приблизит момент победы науки над природой, а значит, и бессмертие самого Горького (Агурский М. “Великий еретик (Горький как религиозный мыслитель)” // Вопросы философии, № 8, 1991. С. 54–74). Подробнее о теме бессмертия на рубеже XIX–XX веков и в сегодняшней России см. Bernstein A. The Future of Immortality. Remaking Life and Death in Contemporary Russia. Princeton University Press, 2020.

51

Gerovitch S. “Mathematical Machines…”

52

Максимович Г. “Кибернетика XXI века (на вопросы журналиста Г. Максимовича отвечает академик В. М. Глушков)” // Фантастика, 1972–1973. Под ред. Виталия Бугрова. М.: Молодая гвардия, 1975. С. 241–264. В этом интервью, а также в вышедшей на три года позже книге Максимовича “Беседы с академиком В. Глушковым” Глушков упоминает АСУ “Львов”, установленную в конце 1960-х годов на Львовском телевизионном заводе: “…Мне вспомнился случай, произошедший еще в 1967 году. Я докладывал в Госкомитете по науке и технике о результатах работы. В зале, где проходило заседание, был установлен телетайп, и я предложил присутствующим спросить через него у системы «Львов», что происходит на заводе. Помню, был задан вопрос: «Как дела в третьем сборочном цехе?» – «Сейчас 11 часов 27 минут львовского времени, – незамедлительно ответил компьютер. – Согласно плану, на это время нужно было выпустить с конвейера 117 телевизоров. Фактический выпуск – 112. Чтобы войти в график, нужно увеличить количество операторов на втором рабочем месте с двух до трех»”. (Максимович Г. Беседы с академиком В. Глушковым. М.: Молодая гвардия, 1978. С. 64). Единственная существенная разница между реально существующей АСУ “Львов” и выдуманной Богдановым на 60 лет раньше марсианской системой вычислительных центров заключается в наличии планирования. Система Богданова сама определяла потребности и не нуждалась в управленческом участии марсианина. Система Глушкова контролировала выполнение плана, заранее внесенного человеком в систему.

53

Максимович Г. Беседы с академиком В. Глушковым… С. 188–193. Идея расширения возможностей человеческого организма с помощью кибернетики не была специфичной для советских ученых. Норберт Винер, например, писал о возможности “путешествовать по телеграфу наряду с путешествиями поездом и самолетом” и считал проблему перемещения тела с помощью электронных средств временной и технически решаемой. (Wiener N. The Human Use of Human Beings: Cybernetics and Society. Garden City, N. Y.: Doubleday, 1954. Р. 103–104.)

54

Максимович Г. Беседы с академиком В. Глушковым… С. 14. Теория эфира существовала со времен Декарта (XVII век) и до 1900-х годов. Эфир считался некоей не видимой глазу средой, состоящей из сверхмалых частиц и способствующей распространению света и электричества. Благодаря работам Альберта Эйнштейна по теории относительности большинство физиков отказались от теории эфира, однако и позже, в начале 1920-х, этот термин все еще использоваться. Сторонником теории эфира был, например, Никола Тесла, на деятельность которого во многом ориентировался Андрей Платонов. В работе “Материализм и эмпириокритицизм” Ленин упоминает электромагнитную теорию, которая “доказала, что свет и электричество суть формы движения одного и того же вещества”, то есть эфира. (Ленин В. И. “Материализм и эмпириокритицизм…” С. 320.)

55

Soviet Computer Technology: Little Prospect For Catching UP. Central Intelligence Agency. FOIA Collection. Washington: CIA, March, 1985. https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP86R00995R000501130001–8.pdf.

56

Иванов Н. “Американцы на нашу активность с самого начала косо смотрели” // История интернета в России. Вып. 10. 3 марта 2004.

https://web.archive.org/web/20081120125411/

http://www.nethistory.ru/memories/1080505501.html.

57

Клесов А. А. Интернет: Заметки научного сотрудника. М.: Издательство Московского университета, 2010; Клесов А. А. “В моду входят телеконференции” // Наука в СССР, № 6, 1985. С. 84–89; Pototsky D. “Anatole Klyosov: The original Soviet internet geek” // Russia Beyond. 7 апреля 2014. https://www.rbth.com/science_and_tech/2014/04/07/anatole_klyosov_the_original_soviet_internet_geek_35713.html.

58

Balson D. International computer-based conference on biotechnology: a case study. Ottawa: IDRC, 1985. P. 26.

59

Клесов А. А. Интернет: Заметки научного сотрудника…

60

RindzeviČiŪtĖ E. The Power of Systems. How Policy Sciences Opened Up the Cold War World. Cornell University Press, 2016. С. 39. В правительстве 1991–1992 годов было два вице-премьера и четыре министра из Института системного анализа АН СССР. С 1980 года в институте работал Егор Гайдар, а в 1991 году в головном институте в Австрии вместе стажировались Анатолий Чубайс, Петр Авен и другие реформаторы. Глава 2. Технология будущего – телепатия

61

Савин А., Ратников Б., Рубель В. Пси-войны: Запад и Восток. История в свидетельствах очевидцев. М.: Постум, 2016. С. 95; Полетаев А. “Военная кибернетика…”

62

Васильев Л. Л., Гуляев П. И., Полетаев И. А. “Телепатическая связь” // Парапсихология и психофизика, № 2, 1995. С. 3–8. За пять лет до этой статьи, в 1955-м, Павел Гуляев написал письмо Александру Ляпунову, математику и одному из ключевых деятелей советской кибернетики. В письме Гуляев сообщал о цикле лекций, прошедших в Ленинграде, в том числе о собственном докладе “Физиология и кибернетика” и лекции Анатолия Китова: “Лекция о кибернетике вызвала огромный интерес в городе. Зал был переполнен, стояли в коридоре и проходах. Были математики, физики, физиологи, инженеры, биологи, врачи, психологи и другие специалисты… Я с удовольствием слушал Анатолия Ивановича. Своим выступлением он, безусловно, сделал очень большое дело. Атмосфера настороженности, недоверия и страха перед кибернетикой рассеялась. В Ленинграде резко увеличился интерес к кибернетике, в учреждениях читаются лекции о ней, появляются статьи в местных газетах”. (Гуляев П. И. – Ляпунову А. А. Письмо от 30 декабря 1955. Музей А. А. Ляпунова. http://lyapunov.vixpo.nsu.ru/?int=VIEW&el=868&templ=VIEW_TYPE.)

63

Бехтерев В. “Гипноз. Внушение. Телепатия” // Альманах МОИ. Т. 9. М.: Мысль, 2014. В 1910–1920-е годы Бехтерев часто посещал телепатические сеансы и был очень заинтересован в исследовании деятельности экстрасенсов и телепатов. Примерно в то же время к проблеме телепатии обратился Зигмунд Фрейд: он называл ее “чем-то вроде психического аналога беспроводной телеграфии” и предполагал, что во время телепатического процесса два человека находятся в похожем психическом состоянии. Согласно Фрейду, сигнал может передаваться неизвестным науке физическим способом (Freud S. “Dreams and Telepathy” // The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Vol. 23 (1920–1922). London: Hogarth Press, 1964. P. 36; Halliday S. Science and Technology in the Age of Hawthorne, Melville, Twain, and James: Thinking and Writing Electricity. New York: Palgrave Macmillan, 2007.

64

Стоюхина Н. Ю., Мазилов В. А. “Неизвестные съезды: Второй психоневрологический” // Ярославский педагогический вестник. № 1. Т II. 2014. С. 27.

65

Один из советских парапсихологов и автор исторического обзора мировой парапсихологии Игорь Мирзалис считает, что моментом рождения электромагнитной гипотезы телепатии можно считать 1892 год, когда она была высказана сразу тремя учеными независимо друг от друга: Э. Хоустоном, Э. Томсоном и У. Круксом (Плеханов Г. Тайны телепатии. Феномен умного Ганса. М: Вече, 2004).

66

Рафаэль Херумян (1903–1983) – художник, родившийся в Баку и эмигрировавший в Париж в 1931 году. Увлекался парапсихологией и был сотрудником Международного метапсихического института (Institut Métapsychique International, IMI). Деятельность Института по изучению телепатии стала образцовой для американской программы по изучению удаленного видения (remote viewing) в 1960-е годы (Varvoglis M, Evrard R. “Institut Métapsychique International” // Mindfield: The Bulletin of the Parapsychological Association. 2010, Vol. 2, Issue 3. Р. 10–11.

67

Ebon M. Psychic Warfare: Threat or Illusion. New York: McGraw-Hill, 1983. P. 29. В интервью Мартину Эбону Мессади предположил, что информация о “Наутилусе” пришла в редакцию от спецслужб. Эту новость принес постоянный автор журнала Жак Бержье, уроженец Одессы, активный участник французского Сопротивления, пострадавший от пыток гестапо и побывавший в концлагере, а к моменту публикации – консультант французских спецслужб. Когда Эбон проводил свое расследование, Бержье уже умер. Рассекреченные документы ЦРУ описывают историю о “Наутилусе” как некий розыгрыш, не идентифицируя источник информации (Parapsychology in the USSR. Central Intelligence Agency. FOIA Collection. CIA-RDP96-00792R000500210002–8. Washington: CIA. https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP96-00792R000500210001–9.pdf).

68

Игорь Мирзалис утверждает, что глава о “мозговом радио” была написана не Васильевым, а Александром Чижевским, ученым из круга Леонида Васильева, Бернарда Кажинского и Владимира Дурова (Винокуров И. В., Гуртовой Г. К. Психотронная война. От мифов к реалиям. М.: Мистерия, 1993. С. 131).

69

Павлов П. П. “Обзор работы биофизической секции Московского общества испытателей природы” // Биофизика. Сборник статей по истории биофизики в СССР. М., 1940. С. 72.

70

Винокуров И. В., Гуртовой Г. К. Психотронная война… С. 99–101.

71

В 1928 году в журнале “Плановое хозяйство” вышла статья Кажинского, в которой он предложил решать проблему засухи с помощью электроскопов, изобретенных калифорнийским инженером Вильямом Хейтом (Кажинский Б. “Искусственное регулирование погоды при помощи электричества” // Плановое хозяйство, № 3, 1928. С. 231–241). Эти устройства, установленные на сорокаметровых вышках, конденсировали влагу в атмосфере и искусственно вызывали осадки. Согласно идее Кажинского, распространение электроскопов позволило бы не только избежать голода в наиболее засушливые годы, но и “с успехом разрешить и вопрос об управлении погодой в самом широком государственном понимании смысла этого слова”.

72

В 1924 году Андрей Платонов и Бернард Кажинский обменялись письмами. Платонов на посту заведующего работами по электрификации сельского хозяйства при Воронежском губземотделе писал в Наркомзем о том, как проходит электрификация и какие нужны ресурсы для ее продолжения. В частности, упоминался трактор, который Воронежский губземотдел не мог себе позволить купить. Бернард Кажинский на посту специалиста по электрификации и механизации сельского хозяйства Наркомзема занимался делопроизводством, поэтому он, во-первых, переправил запрос Платонова на трактор другим службам, а во-вторых, ответил ему лично. “Возможно, Платонов имел какое-то представление об идеях Кажинского, когда пытался разрабатывать свой «электромагнитный трансформатор-резонатор», запечатленный позднее в повести «Эфирный тракт»”, – пишут авторы комментариев под редакцией Натальи Корниенко (Платонов А. Я прожил жизнь. Письма 1920–1950 годов. М.: Издательство Елены Шубиной, 2016. С. 96).

73

Всероссийская ассоциация натуралистов-самоучек (АССНАТ) была основана в 1921 году при Главнауке Наркомпроса по инициативе популяризатора науки Александра Модестова (Власов В. Ветродвигатели. Теория и практика. М.: Техносфера, 2020. С. 118).

74

Кажинский Б. Передача мыслей. М.: Всероссийская ассоциация натуралистов, 1923.

75

Кажинский Б. Биологическая радиосвязь. Киев: Издательство АН УССР, 1962. С. 38.

76

Беляев А. Властелин мира. Мюнхен: Родина, 1947. С. 156.

77

Письма инженера, кандидата технических наук Кажинского Бернарда Бернардовича к К. Э. Циолковскому. Архив К. Э. Циолковского, оп. 5, д. 265. http://www.ras.ru/ktsiolkovskyarchive/5_actview.aspx?id=1285.

78

Кажинский Б. Биологическая радиосвязь… С. 42.

79

Кернбах С. “Краткий обзор нетрадиционных исследований в СССР и России” // Журнал формирующихся направлений науки, № 3 (1). С. 50–71. 15 декабря 2013. http://cybertronica.de.com/sites/default/files/publications/Kernbach-UnconvResUSRR-ru.pdf.

80

По данным американских спецслужб, которые внимательно следили за успехами советской парапсихологии, в 1960-е годы для исследований телепатии были основаны Отделение технической парапсихологии при Всесоюзном заочном машиностроительном институте, Секция технической парапсихологии и биоинтроскопии при Центральном правлении научно-технического общества приборостроительной промышленности, лаборатории и отделы в Институте радиотехники и электроники АН СССР, в Институте автоматики и электрометрии Сибирского отделения АН СССР, а также другие ведомственные и академические подразделения. Так, например, важным местом на карте советской парапсихологии был Казахстанский государственный университет в Алма-Ате, где работал биофизик Виктор Инюшин, ставивший эксперименты с телепатией, а позже ставший автором концепции “памяти воды” (Van Dyke P. T., Juncosa M. L. Paranormal Phenomena – Briefing On a Net Assessment Study. A Working Note Prepared for Advanced Research Project Agency. January 1973). Как свидетельствуют авторы книги “Пси-войны. Запад и Восток”, в Институте проблем передачи информации при Академии наук СССР “наряду с кибернетикой, вычислительной техникой и разработками электронных коммуникационных технологий в институте… почти с самого начала было открыто направление по изучению информационных процессов в живых системах и биоинформатике” (Савин А., Ратников Б., Рубель В. Пси-войны… С. 98).

81

Ostrander S., Schroeder L. Psychic Discoveries Behind the Iron Curtain. New York: Bantam Books, 1971. P. 141.

82

Васильев Л. Л. Внушение на расстоянии. Заметки физиолога. М.: Госполитиздат, 1962. С. 62.

83

Васильев Л. Л. Экспериментальные исследования мысленного внушения. Ленинград: Издательство Ленинградского университета, 1962. С. 152.

84

Кажинский Б. Биологическая радиосвязь… С. 136.

85

Согласно исследованию Эндрю Пикеринга, многие британские кибернетики пришли в новую дисциплину из нейробиологии и психиатрии. Возможно, поэтому для них вопросы применения кибернетических методов к физиологии были особенно важными (Pickering A. The Cybernetic Brain. Sketches of Another Future. University of Chicago Press, 2010. P. 5). Так, например, на повестку заседания клуба Ratio в 1951 году один из основателей клуба Джон Бейтс вынес тему телепатии (Husbands P., Holland O. “The Ratio Club: A Hub of British Cybernetics” // Husbands P., Holland O., Wheeler M. (eds.) The Mechanical Mind in History. Cambridge, MA: MIT Press. P. 116; Dewhurst J. British cybernetics. The Routledge Handbook of the Computational Mind. London: Routledge, 2018).

86

Колмогоров А. Н. “Автоматы и жизнь” // Кибернетика ожидаемая и кибернетика неожиданная. Под ред. А. И. Берга и Э. Кольмана. М.: Наука, 1968. С. 12–30.

87

Соболев С. Л., Китов А. И., Ляпунов А. А. “Основные черты кибернетики…” С. 20.

88

Первая в СССР статья о кибернетике Соболева, Китова и Ляпунова вышла на полгода позже статьи Павла Гуляева “Что такое биофизика” в журнале “Знание – сила” и содержала ссылку на нее: “Установлено (см. П. Гуляев «Что такое биофизика». Журнал «Наука и жизнь» № 1 за 1955 год), что процессы, происходящие в замкнутых цепях обратной связи живых организмов, поддаются математическому описанию и по своим характеристикам приближаются к процессам, происходящим в сложных нелинейных системах автоматического регулирования механических устройств” (Соболев С. Л. и др. “Основные черты кибернетики…” С. 4; Гуляев П. “Что такое биофизика” // Наука и жизнь, № 1, 1955. С. 7–13). Примечательно, что в конце этого же номера журнала “Наука и жизнь” со статьей Гуляева был опубликован фельетон “Крах буржуазной психологии” за подписью философа Н. С. Мансурова. В нем критиковался идеализм американской парапсихологии, представляющей мысли человека в виде “особого рода невесомой и неощущаемой субстанции”, которая может “излучаться” человеком, “передаваться” на расстояние и “поглощаться” другими людьми во время сна (“вещие сны”) или “в форме интуиции” (Мансуров Н. “Крах буржуазной психологии” // Наука и жизнь, № 1, 1955. С. 43–45). Буквально через несколько лет Гуляев, автор соседней с Мансуровым статьи, будет заниматься поисками этого самого излучения, невзирая на недовольство традиционных марксистов.

89

Гуляев П. И. Электрические процессы коры мозга человека. Л., 1960. С. 103–105.

90

Заботин В., Шлиппенбах Н. “«Биологическая связь» действует (беседа со специальным корреспондентом, рисунки В. Заботина)” // Техника – молодежи, № 12, 1968. С. 14–15.

91

Velminski W. Homo Sovieticus. Brain Waves, Mind Control, and Telepathic Destiny. Trans. Erik Butler. MIT Press, 2017. P. 2.

92

Виленская Л. “Чудеса и трагедии черного ящика. Что происходит с парапсихологией в СССР” // Грани, № 138, Франкфурт-на-Майне, 1985. С. 262.

93

Заботин В., Шлиппенбах Н. “«Биологическая связь» действует…”

94

Там же. С. 14.

95

Информацию о работе Кажинского у Глушкова можно найти в отчете ЦРУ 1973 года (Cryptologic aspects of ESP. Central Intelligence Agency. FOIA Collection. NSA-RDP96X00790R000100030008–7. Washington: CIA. 1973. https://www.cia.gov/readingroom/docs/NSA-RDP96X00790R000100030008–7.pdf) и в статье журналиста Сергея Кривенкова (Кривенков С. “Дезинформация” // Секретные материалы 20 века, № 6 (444), 2016. https://xfile.ru/x-files/secrets_of_special_services/dezinformatsiya/?sphrase_id=1264797). Кажинский умер в 1962 году и, согласно другим воспоминаниям, в конце 1950-х – начале 1960-х он жил в Москве (Плющ Л. На карнавале истории. London: Overseas Publications Interchange, 1979. https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=book&num=2056).

96

Из-за споров внутри сообщества кибернетиков ведомственная принадлежность группы биокибернетики менялась: в 1959 году это была группа в Институте математики АН УССР, в 1961 году она уже в виде отдела была переведена в Вычислительный центр АН УССР, который в том же году усилиями Глушкова стал Институтом кибернетики.

97

Захарченко В. Разговор с электрическим мозгом. М.: Детская литература, 1975. http://read.newlibrary.ru/read/zaharchenko_vasilii/razgovor_s_yelektricheskim_mozgom.html.

98

Глушков В. “Кибернетика и ее применение в народном хозяйстве” // Глушков В. Кибернетика, вычислительная техника, информатика. Избранные труды. Том 3. Киев: Наук. думка, 1990. C. 196.

99

Плющ Л. На карнавале истории…

100

Например, математик и специалист по управлению ракетами Евгений Золотов (Тверь) разрабатывал теоретические основы телепатии с точки зрения кибернетики; физиолог, руководитель Секции технической парапсихологии и биоинтроскопии при Центральном правлении научно-технического общества приборостроительной промышленности Геннадий Сергеев (Ленинград) реконструировал эксперимент “Наутилуса” и строил приборы, способные улавливать телепатический сигнал под толщей воды; астрофизик Николай Козырев (Пулково) строил модели телепатии как материи времени; руководитель отдела бионики Института автоматики и телеметрии СО АН СССР В. П. Перов (Новосибирск) экспериментировал со “связью между «сенсорно разобщенными биообъектами» на примере кроликов”; физики Юрий Гуляев (однофамилец Павла Гуляева), Эдуард Годик и Юрий Кобзарев (Москва) занимались изучением кожного зрения и телекинеза; руководитель лаборатории по бионике в Сибирском физико-техническом институте при Томском государственном университете Геннадий Плеханов изучал «прямую передачу информации у муравьев» и т. д. (Перов В. П. “Постановка исследований наличия связи между сенсорно-разобщенными биообъектами” // Электромагнитные поля в биосфере. Под ред. Н. В. Красногорской. Т. 1, 1984. С. 362; Плеханов Г. Тайны телепатии…; Кернбах С. “Краткий обзор нетрадиционных исследований в СССР и России…”).

101

Плеханов Г. Тайны телепатии…

102

Коган И. М. “Информационный анализ экспериментов телепатической связи” // Радиотехника. 1967. Т. 22. № 1.

103

Kogan I. The Information Theory Aspect of Telepathy. Trans. by Firmin Joseph Krieger. RAND Corporation, 1969. https://www.rand.org/pubs/papers/P4145.html. Первая статья Ипполита Когана о телепатии на русском языке была опубликована в журнале “Радиотехника” (см. Коган И. М. “Возможна ли телепатия?” // Радиотехника, 1966. Т. 21, № 1. С. 8–14). В 1975-м “биоинформатика” была переименована в “биоэнергетику” и секцией Общества Попова пришел руководить Александр Спиркин – автор книг о марксистской философии, член Совета по кибернетике АН СССР и большой энтузиаст изучений экстрасенсорных феноменов. Тогда же, в 1970-е, в секции работал экстрасенс Карл Николаев – будущий участник трансатлантического сеанса телепатии между Москвой и Сан-Франциско (см. главу 3). В 1986 году секцией стал руководить Влаиль Казначеев – медик, директор Института клинической и экспериментальной медицины (Новосибирск), с 1960-х годов и до своей смерти в 2014 году проводивший множество экспериментов с телепатией и “сверхчувственным восприятием”, в том числе с помощью так называемых “зеркал Козырева” – металлических конструкций, построенных согласно теории времени астрофизика Козырева.

104

“Оккультизм и йога”, № 57, 1974. С. 25–26.

105

Ebon M. Psychic Warfare: Threat or Illusion…

106

Виленская Л. “Чудеса и трагедии черного ящика…” С. 264.

107

Paraphysics R&D – Warsaw Pact (U). Defense Intelligence Agency, DST-1810s-202–78, 30.03.1978. С. 118. https://www.dia.mil/FOIA/FOIA-Electronic-Reading-Room/FOIA-Reading-Room-Other-Available-Records/FileId/39972/. В этом же отчете приводится общее число советских ученых, работающих в различных областях парапсихологии: 657 человек.

108

“Оккультизм и йога”, № 59. C. 15.

109

Виленская Л. “Чудеса и трагедии черного ящика…” С. 264.

110

Ostrander S., Schroeder L. Psychic Discoveries Behind the Iron Curtain… P. 27.

111

Там же. C. 143. Глава 3. Телепатия – телемост – интернет

112

Мерфи проводил эксперименты по трансатлантической телепатии вместе с французским парапсихологом Рене Варкольером, директором Международного метафизического института в Париже и ближайшим коллегой Рафаэля Херумьяна, источника новостей об эксперименте на подлодке “Наутилус”, которые в 1958 году получил Леонид Васильев.

113

Van Dyke P. T., Juncosa M. L. Paranormal phenomena…

114

Controlled Offensive Behavior – USSR (U). Central Intelligence Agency. FOIA Collection. Washington. July, 1972. С. 24. https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP96-00792R000600360001–2.pdf. Для сравнения: совсем другую интонацию обнаруживает доклад разведывательного управления Минобороны США “Исследования по парафизике в странах Варшавского пакта” (Paraphysics R&D – Warsaw Pact), который вышел в конце 1970-х. Его авторы очевидно сомневаются в доказуемости советских научных результатов и все время подчеркивают, что для серьезных выводов информации недостаточно.

115

Vaughan A. “Interview: Montague Ullman, MD” // Psychic, Vol. II, № 6, June 1971.

116

Ibid. P. 29.

117

Ibid. P. 30. К этой цитате Пуллмана нет ссылки на источник – по всей видимости, две страницы библиографии доклада (151–152) до сих пор не рассекречены.

118

Cryptologic aspects of ESP…

119

Puthoff H. “CIA-Initiated Remote Viewing at Stanford Research Institute” // Journal of Scientific Exploration, 1996, Vol. 10, № 1. P. 63–76. https://pdfs.semanticscholar.org/5326/d58231f3d0080249d82d830061c116bf7931.pdf. Информация о том, что КГБ финансирует советскую парапсихологию, относилась далеко не ко всем парапсихологическим проектам в СССР и скорее отражает степень обеспокоенности успехами противника, чем реальную ситуацию. При этом сотрудничество ученых-парапсихологов со спецслужбами и военными не было исключительным феноменом. Благодаря заказам военных и спецслужб во время Второй мировой войны и в первые послевоенные годы развивались не только компьютерные науки и другие стратегические области, но и психология, антропология и лингвистика. В самом начале холодной войны, с 1948 по 1950 год, Маргарет Мид изучала русскую культуру и отношение русских к власти по заказу корпорации RAND, частной исследовательской организации, основанной ВВС США. Супруг Маргарет Мид Грегори Бейтсон – антрополог, энтузиаст кибернетики и парапсихологии – работал над “черной пропагандой” во время Второй мировой войны, когда социальные и гуманитарные науки в Америке получали большие заказы со стороны военных и спецслужб (Cooper J. “Anthropology in the United States during 1939–1945” // Journal de la société des américanistes, 1947, Issue 36. Р. 1–14; Price D. “Gregory Bateson and the OSS: World War II and Bateson’s Assessment of Applied Anthropology” // Human Organization, № 4, Winter 1998. Р. 379–384). В этом смысле сотрудничество ЦРУ с Гарольдом Путхоффом в 1970-е было естественным продолжением взаимодействия науки и спецслужб, а не каким-либо качественно новым этапом.

120

Stuckey W. K. “Official Circles: Psi on Capitol Hill” // Omni, Vol. 1, № 10, July 1979. Р. 24–25. Конгрессмен Роуз был председателем подкомитета Палаты представителей по оценке и надзору за разведкой.

121

Pantell R., Puthoff H. Fundamentals of Quantum Electronics. New York: Wiley, 1969.

122

IEEE (Institute of Electrical and Electronics Engineers) – Институт инженеров электротехники и электроники, одна из самых авторитетных профессиональных ассоциаций. Ее миссия – поддержка перспективных исследований, в том числе в области кибернетики и компьютерных наук. Под шапкой IEEE проходили также конференции по парапсихологии.

123

Targ R., Cole P., Puthoff H. Development of Techniques to Enhance Man/Machine Communication. Final Report. Stanford Research Institute, 1974. https://ntrs.nasa.gov/api/citations/19790003559/downloads/19790003559.pdf. Одновременно с научными исследованиями электроники и экспериментами с телепатией Путхофф был последователем сайентологии и, естественно, частым гостем института Эсален (подробнее о деятельности института – в следующих параграфах этой главы). Одним словом, его интересы представляли собой более или менее типичный набор интересов калифорнийского ученого-физика, для которого телепатия, сайентология и электроника являлись разными способами достичь целостной картины мира. В 1985 году Путхофф ушел из Стэнфордского исследовательского института и основал Институт перспективных исследований в Остине для изучения космологии и электродинамики, а также поисков внеземного разума.

124

Puthoff H., Targ R. “Psychic Research and Modern Physics” // Psychic Exploration: A Challenge for Science. Mitchell E. (ed.) New York: Putnam’s, 1974. Р. 524–529; Pinch T., Collins H. “Private Science and Public Knowledge: The Committee for the Scientific Investigation of the Claims of the Paranormal and Its Use of the Literature” // Social Studies of Science. Vol. 14, № 4, November 1984. Р. 521–546.

125

Puthoff H. CIA-Initiated Remote Viewing…

126

“The KGB Performs That Old Red Magic” // Washington Post, 10.08.1977. https://www.washingtonpost.com/archive/politics/1977/08/10/the-kgb-performs-that-old-red-magic/9d7d24d6-0a69-43d6-af19-ac08a491499e/.

127

Выводы газеты опережали свое время: в конце 1970-х ЦРУ еще вовсю надеялось на успех. Кроме того, Washington Post немного упростила ситуацию: значительную часть проектов и в СССР, и в современной России финансировали военные, а не спецслужбы. И тем не менее газета уловила главное: в то время как ЦРУ остановило все парапсихологические проекты (это произошло в 1990-е), исследования в России проводятся до сих пор. Например, в феврале 2019 года в журнале Минобороны РФ “Армейский сборник” была опубликована статья о программе подготовки “боевых телепатов”, которые умеют не только читать мысли на расстоянии, но и распознавать содержимое компьютеров, а также документов, хранящихся в сейфах (Поросков Н. “Суперсолдат для войн будущего” // Армейский вестник, февраль 2019. С. 86–91. http://sc.mil.ru/files/morf/military/archive/AS_02_2019.pdf).

128

Lemon A. Technologies of intuition. Cold War Circles and Telepathic Rays. Berkeley: University of California Press, 2017. P. XVII.

129

Несмотря на то, что Хаксли не говорил публично об экстрасенсах или телепатии, его интерес к парапсихологии и его влияние на развитие дисциплины было огромным. В начале 1950-х они с женой организовывали у себя дома вторничные встречи, на которых проводили эксперименты по гипнозу и обсуждали паранормальные феномены. Хаксли много общался с парапсихологами, которые исследовали способности экстрасенсов и телепатов, и следил за новостями в этой области. Как пишет исследователь Джейк Поллер, в середине 1950-х Хаксли ездил к известному парапсихологу Андрийю Пухаричу, проводившему эксперименты с телепатами и ясновидящими. Позже один из испытуемых утверждал, что и Хаксли обладает телепатическими способностями (сам Хаксли о телепатии ничего не писал и признавался только в практиковании гипноза) (Poller, J. Aldous Huxley and Alternative Spirituality. Aries Book Series “Texts And Studies In Western Esoterism”, Т. 27. Leiden; Boston: Brill, 2019. С. 37, 83–85).

130

Andersen K. Fantasyland: How America Went Haywire: A 500-Year History. New York: Random House, 2017. P. 178.

131

Langevin M. P., Daab R. “Michael Murphy. A Natural History of the Future” // Magical Blend Monthly, January 1990, Issue 25. Р. 62–65, 110.

132

О том, как Эсален объединял разных людей, пишет Кейтлин Шур, автор подробного исследования истории изучения мозговых волн. По ее мнению, движение за человеческий потенциал не только “открыло научные дискуссии для неэкспертной аудитории”, но и поменяло определение самой науки, границы которой стали чуть более подвижными и стали включать в себя эзотерические теории (Shure C. Brain Waves, A Cultural History: Oscillations of Neuroscience, Technology, Telepathy, and Transcendence. Columbia University, 2018. P. 169. https://academiccommons.columbia.edu/doi/10.7916/D8FB6K18).

133

Wood J. “Michael Murphy” // Marin Magazine, July 28, 2014. https://marinmagazine.com/conversation/michael-murphy/.

134

“Michael Murphy” // New Yorker, 05.01.1976, P. 48.

135

Kripal J. J. Esalen: America and the Religion of No Religion. Chicago; London: University of Chicago Press, 2007. P. 322.

136

Виленская Л. Чудеса и трагедии черного ящика… С. 253.

137

Draper T. The Roots of American Communism. Chicago: I. R. Dee, 1989. P. 280.

138

По словам бывшего сотрудника Института химической физики АН СССР Любови Плехановой, Карл Николаев был приемным отцом ее коллеги Бориса Свиридова. В 1970-е годы Николаев часто приходил в институт, в том числе с неофициальными демонстрациями и лекциями о телепатии, и рассказывал о своей биографии. Интервью с автором, WhatsApp, 25 мая 2021.

139

Организаторами Международного конгресса по проблеме бессознательного стали профессор, руководитель методологического семинара Института неврологии АМН Филипп Бассин, философ и психолог Аполлон Шерозия (Институт психологии имени Узнадзе АН Грузии) и коллега Бассина, психолог Вадим Ротенберг. В названии этого симпозиума слово “бессознательное” из-за неодобрения партийных властей пришлось заменить на “неосознаваемую психическую деятельность”, хотя в четырехтомнике трудов симпозиума это слово осталось (Бессознательное: природа, функции, методы исследования. В 4 томах. Тбилиси: Мецниереба, 1978–1989).

140

Ротенберг В. Триумф бессознательного. Сайт психофизиолога Вадима Ротенберга. http://www.vsrotenberg.rjews.com/1m.html#.YO3uxmT7SL0.

141

Krippner S. “Psychophysiology, Converging Operations, and Alterations in Consciousness” // Бессознательное… Том I. Тбилиси: Мецниереба, 1978. С. 658–667.

142

Евгения (Джуна) Давиташвили жила в это время в Тбилиси. Однако вскоре после симпозиума и по инициативе Эдуарда Наумова она переехала в Москву, чтобы участвовать в исследованиях своих экстрасенсорных способностей, а также лечить членов Политбюро. Лекарем высоких чиновников она стала благодаря председателю Госплана Николаю Байбакову, который попросил ее вылечить его жену. По словам Джуны, Байбаков выделил Джуне 2 миллиона долларов на исследования, которые проводил Институт радиотехники и электроники (Джуна Давиташвили в гостях у Дмитрия Гордона. Видеозапись 4.01.2015. https://www.youtube.com/watch?v=tRoJxCn4YuI). Позже, уже в 2000-е годы, Джуна переключилась с научного дискурса на оккультный – например, стала активно упоминать ассирийское происхождение своего отца и даже провозгласила себя ассирийской царицей (Савицкая С. Джуна. Одиночество солнца. М.: Эксмо, 2015). Однако в 1970-е и 1980-е ее деятельность оставалась в рамках медицины, хотя и альтернативной. Таким образом, в профессиональной биографии Джуны сплелись и экспериментальная наука, и нью-эйдж, и дипломатия. Особое место в этих пересекающихся системах занимали мистические ожидания Николая Байбакова, близкого соратника Алексея Косыгина, а с 1965 года председателя Госплана. То есть учреждения, деятельность которого именно в это время предлагали отчасти заменить автоматизированной системой управления академика Глушкова (см. главу 2).

В воспоминаниях Рассела Тарга есть описание сеанса телепатии с участием Джуны, по его словам, успешного. Дело происходило уже в 1984 году в Москве в присутствии Иосифа Гольдина и переводчицы Анны Кучерев, сотрудницы супругов Мерфи (Targ R., Harary K. The Mind Race: Understanding and Using Psychic Abilities. New York: Villard Books, 1984. Р. 30–35).

143

“К тайнам подсознания” // Техника – молодежи. № 3, 1980. С. 47–54.

144

Targ R., Harary K. The Mind Race… С. 30–35; Джуна Давиташвили в гостях у Дмитрия Гордона…

145

Van Dyke P. T., Juncosa M. L. Paranormal phenomena…

146

Георгий Лозанов – болгарский педагог и психолог, разработавший в 1960-е метод суггестии для ускоренного обучения языкам. В 1966 году под покровительством Людмилы Живковой (дочери генерального секретаря ЦК Компартии Болгарии) Лозанов основал Институт суггестологии, который прославился исследованиями феномена Ванги.

147

Сазиков А. В. “«Глобальный театр» Иосифа Гольдина” // Театр. Живопись. Кино. Музыка. Ежеквартальный альманах ГИТИС, № 2, 2014. С. 183–193; Хилтунен В. Комиссия Акселя Берга. Hvar.ru. http://www.hvar.ru/services_99.php; Познер В. Прощание с иллюзиями. М.: Астрель, 2012; Федотов Д. Бесовская сила, чекистский водевиль и бесславный конец СССР. Livejournal, 1.07.2012. https://double-bind.livejournal.com/59386.html; Раушенбах Б. В. Праздные мысли: очерки, статьи, воспоминания. Серия: Символы времени. М.: Гареева. Аграф. 2003. С конца 1970-х в доме Иосифа Гольдина часто бывали супруги Мерфи и другие американские парапсихологи, которые в том числе снабжали его литературой. С другой стороны, он дружил с академиками Евгением Велиховым и Борисом Раушенбахом (подробнее об этом – ниже в этой же главе). Поэтому многие задавались вопросом, не был ли Гольдин секретным осведомителем, а возможно, и агентом КГБ. Вот как описывает свое знакомство с Гольдиным Леонид Китаев-Смык, специалист по психологии стресса и сотрудник Института психологии: “В конце 1970-х ко мне зашла сотрудница института и сказала, что меня вызывают в такую-то комнату. Я постучался и вошел. Комната изнутри выглядела как чулан, и в ней сидел человек – куратор института от КГБ. Он достает газету, в которой было опубликовано интервью с Иосифом Гольдиным, и спрашивает: «Вы его знаете? Очень интересный человек, тоже занимается проблемами стресса, но он не ученый, а публицист. Если вам будет интересно, познакомьтесь с ним». Тогда я понял, что КГБ теперь интересуется и им, и мной… Гольдин был очень публичным человеком, поэтому он был полностью под контролем и никогда не старался уйти из-под него. Он был таким диссидентом, который не делал ничего тайного. Он, как растение, прорастал сквозь малейшие трещины в бетоне советской власти, разрушая этот бетон” (интервью с автором, 2 июня 2018, Москва). Гольдин и Китаев-Смык подружились, они вместе организовывали первый советско-американский телемост, Китаев-Смык был знаком с супругами Мерфи, однако о парапсихологических интересах Мерфи и Гольдина он узнал от меня во время интервью – Мерфи представились ему как люди, интересующиеся психологией стресса. В середине 1980-х пути Гольдина и Мерфи разошлись.

148

В 1970-е и 1980-е многие американцы (Джим Хикман считает, что это были тысячи людей) приезжали в СССР как частные лица с целью наладить контакты с советскими гражданами. Многие представители первой волны “гражданских дипломатов” были связаны с институтом Эсален или с кругом интересов супругов Мерфи. Например, один из активистов, Роберт Фуллер, бывший ректор колледжа Оберлин и один из основателей компании Internews. А также Вернер Эрхардт, соавтор Фуллера по благотворительному проекту “Голод” (The Hunger Project) и автор популярных семинаров по личностному росту. (Malcomson S. War Games…; Wagner G., Shuman M., Forest L. “Citizen Diplomacy. What It Is, How It Began, and Where It’s Going” // In Context, Winter 1987. https://www.context.org/iclib/ic15/shuman/).

149

Jim Hickman’s Reflections of Stanley Krippner. New Thinking Allowed with Jeffrey Mishlove. 06.09.2019. https://www.youtube.com/watch?v=lzpFGDqGY3E

150

Хилтунен В. “Комиссия Акселя Берга…”

151

Кутиков Александр Викторович. Машина времени. http://www.mashina-vremeni.com/solnaya/ak/akbio.html.

152

Тема резервных (или “предельных”) возможностей спортсмена объединяла физиологов, психологов и парапсихологов, предоставляя естественнонаучное убежище для тех, кто интересовался проблемой потенциала человека с позиций нью-эйджа. В этой точке “потенциал” и “резервные возможности” сблизились не только семантически, но и дисциплинарно. (Проблемы резервных возможностей человека. Сборник научных трудов под редакцией В. В. Кузнецова. М.: ВНИИФК, 1982; Полоцк И. “Отодвинуть барьер: Беседа с членом Комиссии по комплексному изучению человека Научного совета по кибернетике АН СССР И. Б. Чарковским” // Советская молодежь (Рига), 27 апреля 1980; Кузнецов В. “Антропомаксимология – наука о возможностях человека” // Наука и жизнь, 1979, № 12. С. 112–116.)

153

С начала 1990-х годов организация Internews переключилась на программу поддержки независимого телевидения в России и за 20 лет обучила и подготовила кадры для многих городских и региональных телекомпаний. Практически все они были закрыты или реорганизованы в 2010-е годы.

154

Академики Велихов и Раушенбах были в хороших отношениях с Иосифом Гольдиным – вероятно, их знакомство относится к концу 1970-х, когда при Академии наук была создана Комиссия по резервным возможностям человека. С помощью именитых ученых Гольдину неоднократно удавалось выйти из психиатрической больницы, куда он попадал из-за отсутствия постоянной работы или, как это называлось в советском Уголовном кодексе, “тунеядством”. По воспоминаниям Сола Шульмана, последний диагноз Гольдина звучал так: “Обладает навязчивой идеей о соединении Америки и России с помощью телемостов” (Шульман С. Полет бумеранга. 20.09.2017. https://solshulman.wordpress.com/2017/09/20/polet-bumeranga/).

155

Интервью с автором, 2 июня 2018, Москва.

156

Kripal J. Esalen: America and the Religion of No Religion. University of Chicago Press, 2008. P. 334.

157

Шульман С. “Полет бумеранга…”

158

“Телемост над бездной” // Огонек. № 35 (5242), 03.09.2012. С. 36.

159

Сазиков А. В. “Глобальный театр…” За год до этого правительства США и СССР договорились об обмене экспозициями, посвященными науке, технологии и культуре. Советская выставка прошла в Нью-Йорке и в основном была посвящена спутнику, запущенному в 1957 году. “Геодом”, показанный в Москве, представлял собой архитектурно-художественный проект – на экранах демонстрировались документальные видео разных сторон американской жизни (Colomina B. “Enclosed by Images: The Eameses’ Multimedia Architecture” // Grey Room, Winter 2001, № 2. Р. 5–29. http://csis.pace.edu/~marchese/TextImage/colomina_eames.pdf).

160

Бондаренко В. Субъективная история АСУП “Львов” и СКБ системотехники ПО “Электрон” глазами системного аналитика. О семье Дедусенко и семьях, связанных с нею. Блог администратора сайта. 04.11.2017. http://dedusenko.at.ua/blog/subektivnaja_istorija_asup_lvov_i_skb_sistemotekhniki_po_ehlektron_glazami_sistemnogo_analitika/2017-11-04-143.

161

Сазиков А. В. “Глобальный театр…” С. 187.

162

Hochschild A. “Slow-Scan to Moscow” // Mother Jones. June 1986, Vol. 11. № 4. https://www.motherjones.com/politics/1986/06/slow-scan-moscow/.

163

Gilman R. “Spacebridges. Linking the People of the World Together with Communications Technology. An Interview with Joseph Goldin” // Context, № 15, Winter 1987. P. 58. https://www.context.org/iclib/ic15/goldin/.

164

Деятельность Эсалена, в том числе Программу советско-американского обмена и проекты Джоэла Шатца, наряду с Рокфеллерами и Соросом поддерживал Генри Дейкин – инженер по образованию, наследственный владелец фабрики игрушек и филантроп. Он интересовался парапсихологией и проводил эксперименты сам, а также финансировал деятельность парапсихологов и гражданских дипломатов, которые ездили из США в СССР.

165

Сазиков А. В. Экран “ЭЛИН”. Livejournal, 02.02.2016. https://sazikov.livejournal.com/1957.html.

166

Сазиков А. В. “Глобальный театр…” С. 190.

167

Carlson D., Comstock C. Citizen Summitry: Keeping the Peace When it Matters Too Much to Be Left to Politicians. Ark Communications Institute. Los Angeles: J. P. Tarcher, 1986.

168

“Зеркало для человечества” // Знание – сила, № 1 (175), январь 1987. С. 20–28.

169

Hochschild A. “Slow-Scan…”

170

Потерпев неудачу c президентами, Гольдин связался с японской строительной компанией Takanaku, которая к тому моменту разработала проект “Скай сити 1000” – одного из самых высоких небоскребов в мире, – и договорился о слиянии проектов “Скай сити 1000” и “Зеркала для человечества”. Однако небоскреб так и не был построен.

171

Быков Р. А. Я побит – начну сначала! Дневники. М.: ACT: Астрель, 2011. С. 318.

172

Lemon A. Technologies of intuition… P. 101.

173

Hochschild A. “Slow-Scan…”

174

Первый успешный сеанс связи состоялся в 1987 году. (Malcomson S. “War Games” // Carnegy Reporter, 8.12.2017. https://medium.com/carnegie-reporter/war-games-29fe413f1818).

175

Malcomson S. “War Games…”

176

Интервью, 01.11.2016, Москва.

177

У коммерческой компании SovAm Teleport сложная история. Она была основана в 1990 году как совместное предприятие San Francisco Moscow Teleport (SFMT) и ВНИИПАС. Предоставляла доступ к финансово-информационным системам (S.W.I.F.T, ММВБ, Reuters, Western Union), базам данных, ресурсам корпоративных сетей, системам резервирования и т. п. В 1992 году британская компания Cable & Wireless стала третьим собственником SovAm Teleport. В 1993-м SFMT поменяла название на GTS (Global TeleSystems). В 1996-м GTS стала единственным собственником SovAm Teleport и основала новую компанию “Голден Телеком”. После кризиса 1998 года GTS сконцентрировалась на европейских проектах и слила все свои дочерние компании в бывшем СССР в одну “Голден Телеком”. В 1999 году компания “Голден Телеком” купила интернет-провайдер “Гласнет”, который к этому моменту стал коммерческой компанией. В 2001-м “Голден Телеком” объявил о своем банкротстве, но существовал до конца 2000-х годов, когда был поглощен компанией “Вымпел-Коммуникации”.

178

Организация была совместным проектом с Советским фондом культуры и Советским фондом мира, но ее деятельность финансировал Джордж Сорос.

179

Сорос о Соросе. Опережая перемены. М.: Инфра-М, 1996.

180

Среди этих групп были, например, кооператоры, которые занимались компьютерами и масс-медиа, такие как Артем Тарасов – первый легальный советский миллионер (Додолев Е. “Замкнутый круг Манежки” // Московская правда, 3.10.2011. http://old.mospravda.ru/issue/2011/03/10/article26559/). В 1990 году при его кооперативе “Техника” открылись агентство “Постфактум” и газета “Коммерсант”, главными редакторами которых были Глеб Павловский и Владимир Яковлев. Отдельным узлом той же сети было общество “Знание” и открытый при нем в 1988 году Международный компьютерный клуб, важный хаб советско-американского венчурного бизнеса конца 1980-х (подробнее о нем см. в главе 5). В то же время новосибирский кооператор Геннадий Алференко опубликовал в газете “Комсомольская правда” статью с предложением к читателям поделиться идеями возможных “социальных изобретений”, которые помогут осуществить перестройку. Газета получила такое количество писем, что журналист Валерий Хилтунен позвал на помощь “социологов-неформалов” Глеба Павловского, Григория Пельмана и Бориса Кагарлицкого. Для анализа писем подключился вышеупомянутый Детский компьютерный клуб под руководством Степана Пачикова (он предложил компьютерную обработку текстов), а компьютеры клубу купил Гарри Каспаров, потратив на них свои гонорары от побед в шахматных турнирах. Это неоднородное движение включало либералов, неомарксистов, анархо-синдикалистов, троцкистов, а также представителей движений неонацистского толка вроде общества “Память” (Шубин А. В. Преданная демократия. СССР и неформалы (1986–1989 гг.). М.: Европа, 2006). В 1987 году Алференко создал и американского брата-близнеца своего Фонда социальных изобретений с офисами в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Джуно (Аляска).

181

Шубин А. В. Преданная демократия…

182

Покатаева Е. “Интернет как предчувствие” // Итоги, № 1 (812), 01.01.2012. http://www.itogi.ru/exclus/2012/1/173518.html.

183

Солдатов А., Бороган И. Битва за Рунет. Как власть манипулирует информацией и следит за каждым из наС. М., Альпина Паблишер, 2017.

184

Кооператив был формой частного бизнеса в условиях социалистической системы, то есть продуктом двойственности позднего социализма. Кооперация допускалась марксистской идеологией, так как хозяином и работником в таких организациях были одни и те же люди, что исключало “эксплуатацию человека человеком”. Чуть позже вышел второй закон, который разрешил нанимать работников, что уже не вписывалось в официальную идеологию. Некоторые кооператоры стали исключительно богатыми. Замечательный пример представлял упомянутый выше “первый советский миллионер” Артем Тарасов, организовавший кооператив “Техника” в 1989 году и заработавший 3 миллиона рублей. Его заместитель с такими же доходами был членом КПСС, и его партийные взносы составили 90 тысяч рублей – невероятную для советского человека сумму (Додолев Е. Замкнутый круг Манежки…).

185

Став членами кооператива, программисты не оставили свои посты в институтах, что было обычным делом для конца 1980-х. В этом смысле статус кооператива не был до конца ясным – предприятие было очевидно коммерческим, но среди его акционеров был государственный Институт имени Курчатова. Одни и те же люди в институте строили ведомственную компьютерную сеть, объединяющую его филиалы в разных городах, а в кооперативе продавали доступ к этой сети.

186

Мемуары сотрудников “Демоса” опубликованы на сайте Demos.su (Давидов М. Вся правда о Демосе. Из “первых рук” с комментариями участников событий. News.demos.su, декабрь, 1998. http://news.demos.su/private/demos.html). Глава 4. Революция пользователей

187

Репортаж из XXI века. М.: Советская Россия, 1963. С. 335.

188

Hafner K., Markoff J. Cyberpunk: Outlaws And Hackers On The Computer Frontier. New York: Simon and Schuster, 1985.

189

Подробная история телефонных фриков изложена в книге калифорнийского компьютерного инженера, сооснователя двух IT-компаний и писателя Фила Лапсли: Lapsley P. Exploding the Phone. The Untold History of the Teenagers and Outlaws Who Hacked Ma Bell. New York: Grove Press, 2013.

190

Эта цифра стала символической, и через 15–20 лет, когда новое поколение хакеров подключилось к сети Юзнет, в нем появились новостные группы с названием “2.600”.

191

Lapsley P. Exploding the Phone… P. 157.

192

Rosenbaum R. “Secrets of the Little Blue Box” // Esquire, October, 1971. Р. 117–125, 222–226.

193

После ареста Дрейпер не прекратил делать “голубые коробочки” и даже рассчитывал заработать на них, поэтому через пять лет его снова арестовали. Согласившись сотрудничать с ФБР, хакер провел четыре месяца в тюрьме, а выйдя из нее, бросил фрикинг и стал компьютерным инженером в компании Apple. Основатели компании Стив Возняк и Стив Джобс восхищались историей Дрейпера еще со времен публикации в Esquire. Они познакомились с ним, заказали партию “голубых коробочек” и некоторое время торговали ими в кампусе колледжа в Беркли. Поэтому после того, как Дрейпер вышел из тюрьмы, Стив Возняк пригласил его в Apple разрабатывать Charley Board – предтечу современного модема.

194

Закон о мошенничестве с использованием почтовой службы существовал в США с конца XIX века. В XX веке на смену почте пришли телефонные компании, и в 1952 году к закону добавилась поправка о проводных средствах связи (статья 1343 Уголовного кодекса “Мошенничество с использованием электронных средств коммуникации, радио или телевидения”), под которые позже стали подпадать и компьютерные преступления. В 1984 году приняли специальный закон против хакеров (CFAA).

195

Williams H. “The Hacker Who Inspired Apple: John ‘Captain Crunch’ Draper” // Lifehacker. 17.11.2015. https://www.lifehacker.com.au/2015/11/the-hacker-who-inspired-apple-john-captain-crunch-draper/.

196

Mitnick K. Ghost in the Wires: My Adventures as the World’s Most Wanted Hacker. New York: Back Bay Books, 2012. P. 42.

197

Draper J. “I’m The Person Who Showed Steve Jobs The Blue Box” // Reddit, 28.09.2014. https://www.reddit.com/r/IAmA/comments/2hpje1/im_the_person_who_showed_steve_jobs_the_blue_box/.

198

Фотографии и мемуары участников движения “неформалов” в Москве и Ленинграде собраны на сайте “Компост” (http://kompost.ru). В 1990 году был также опубликован справочник по “неформалам”: Громов А., Кузин О. Неформалы: кто есть кто? М.: Мысль, 1990.

199

Интервью состоялось в 1992 году, но вышло только в 2013-м. Бройдо А. “«Святой» апостол Олег” // Аргументы и факты. Долгожитель. № 8, 17.04.2003. http://www.aif.ru/archive/1678871.

200

О том, как была устроена теневая экономика, можно прочитать в статьях Клиффорда Гадди (Gaddy C. “The Labour Market and the Second Economy in The Soviet Union” // Berkeley-Duke Occasional Papers On the Second Economy In the USSR, Issue 24, January 1991) и Алексея Юрчака (Yurchak A. “Entrepreneurial Governmentality in Postsocialist Russia: A Cultural Investigation of Business Practices” // The New Entrepreneurs of Europe and Asia/ Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 2002), а также в книге Михаила Козырева (Козырев М. Подпольные миллионеры: вся правда о частном бизнесе в СССР. М.: Эксмо, 2012).

201

Воспоминания участника эфира на форуме (Шура_Балаганов. “Да хватит пургу гнать”. Форум Ленинградского эфира 05.05.2008, 07:08. https://air-spb.ucoz.ru/forum/5-14-352-16-1209956885). В конце 1980-х годов ВЛКСМ стремительно коммерциализировался и часто служил официальным прикрытием для разного рода инициатив, связанных с бизнесом. После выхода Постановления Совмина СССР 1988 года “О содействии хозяйственной деятельности ВЛКСМ” комсомольский бизнес превратился едва ли не в главное занятие молодых функционеров. То, что в начале десятилетия было маргинальным и опасным и преследовалось вплоть до тюремного заключения, в конце 1980-х стало обычным делом.

202

Воспоминания участника эфира в LiveJournal (Synerj. “О спирали времени, телефонном эфире, неформальной газете, бесплатном сыре и московском СУПе”. Livejournal.com, 24.03.2008, http://synerj.livejournal.com/53071.html).

203

Например, передача Льва Лурье 2009 года (Лурье Л. “Ленинградский телефонный эфир”. 5-tv.ru, 25.04.2009. http://www.5-tv.ru/video/502204/).

204

Интервью автору, Москва, 30.03.2016.

205

Точно так же одним из важнейших правил сетевого этикета (“нетикета”) в ранних сетях и чатах (Юзнет, Фидо, IRC) был запрет на бессмысленно длинные сообщения, которые забивали почтовые ящики пользователей и создавали лишний дорогостоящий трафик. В наиболее полном виде они представлены в Request for Comments (RFC) 1995 года (Hambridge S. “Netiquette Guidelines” // FYI 28, RFC 1855. October 1995. https://www.rfc-editor.org/info/rfc1855), а одно из самых ранних исследований нарушения сетевого поведения можно найти в статье Джанет Стенберг (Sternberg J. Virtual Misbehavior: Breaking Rules of Conduct in Online Environments. Proc. of the Media Ecology Association, Fordham University, New York, June 16–17, 2000).

206

Эту специфическую юридическую ситуацию описал в 1977 году диссидент и эмигрант Валерий Чалидзе (Чалидзе В. Уголовная Россия. Нью-Йорк: Random House, 1977. С. 153).

207

Статьи об отдельных случаях радиохулиганства регулярно публиковались в журнале “Радио” в 1970-е – начале 1980-х годов. См, например, Казанский И. “Радиохулиганство перед судом” // Радио, № 6, 1971. С. 25–26; Афонькин А. “Мат «черному королю»” // Радио. № 10, 1973. С. 24–25; Тагунов О. “Расплата за радиохулиганство” // Радио № 7, 1976. C. 63. Архив всех выпусков журнала с 1924 по 2000 год опубликован на сайте: http://archive.radio.ru/web/.

208

Интервью автору в чате Facebook, 25.01.2017.

209

Lisann M. Broadcasting to the Soviet Union: International Politics and Radio. Westport: Praeger, 1975. С. 127; Trinkner B. “Bolshevik Voices: Radio Broadcasting in the Soviet Union, 1917–1991” // Theses and Dissertations, 545. Rowan Digital Works, 2014. P. 64. https://rdw.rowan.edu/etd/545.

210

Пресса в обществе (1959–2000). Оценки журналистов и социологов. Документы. Библиотека Московской школы политических исследований. Вып. 23. М., 2000. http://www.evartist.narod.ru/text25/001.htm.

211

Яковлев А. Сумерки. М.: Материк, 2005. С. 292. Радиостанция “Маяк” была лишь частью большого проекта проводного радио, предполагающего установку радиоточек в каждой советской квартире, а также на производстве и в учреждениях. Проект был завершен к концу 1980-х годов.

212

Hafner K., Markoff J. Cyberpunk…

213

Организационно Арпанет был проектом Минобороны США, однако при его создании использовались другие разработки, в частности, французская сеть CYCLADES, созданная под руководством Луи Пузена, а также идеи британского инженера Дональда Дейвиса и др.

214

In Memoriam: J. C. R. Licklider 1915–1990. Palo Alto: Systems Research Center, 1990. https://web.stanford.edu/dept/SUL/library/extra4/sloan/mousesite/Secondary/Licklider.pdf.

215

Ibid. Р. 37–38.

216

Техническим предшественником компьютерных сетей можно считать технологию тайм-шеринга (time-sharing), которая была впервые представлена в 1961 году в Массачусетском технологическом институте. Чтобы сотрудники одной организации могли разделить между собой машинное время и мощности, к одному компьютеру, который занимал комнату и стоил целое состояние, присоединялись разные пользовательские терминалы. Пользователи могли не только вести расчеты, но и общаться друг с другом – тогда же появились и первые чаты, и прототип электронной почты. Однако в рамках тайм-шеринга электронные сообщения создавались на разных аккаунтах одного и того же компьютера, и о коммуникации с помощью разных устройств речь не шла вплоть до запуска Арпанета в 1969 году, изобретения электронной почты в 1972-м и рабочего чата в 1973-м. Чат для Арпанета назывался PLANET (Planning Network) и был разработан сотрудниками Института будущего (Institute for the Future) для чиновников, у которых не было опыта работы с компьютерами. Система была очень простой в использовании, и чуть позже это позволило разработать на ее базе популярное приложение для конференций Notepad, которым пользовались уже не только чиновники, но и корпоративные клиенты. Аналогичные системы появлялись и в других организациях и институтах, где также обслуживали узкий круг сотрудников.

217

Hafner K., Markoff J. Cyberpunk… P. 122.

218

В 1974 году компания Bolt Beranek and Newman (BBN), один из ключевых привлеченных разработчиков Арпанета, создала его эквивалент – первую общественную сеть Telenet. Однако доступ к ней был ограничен в связи с дефицитом компьютеров.

219

Condon C. “Why I’m Called Fuzzyman” // Nethistory. An Informal History of BITNET And The Internet. 2001. http://web.archive.org/web/20090726104009/http://nethistory.dumbentia.com/fuzzy.html.

220

Humphrys M. “The Internet in the 1980s” // School of Computing. Dublin City University. http://computing.dcu.ie/~humphrys/net.80s.html.

221

Grier D. A., Campbell M. “A Social History of Bitnet and Listserv, 1985–1991” // IEEE Annals of the History of Computing. April-June 2000, Vol. 22, Issue 2. Р. 32–41.

222

Hauben M., Hauben R. Netizens: On the History and Impact of Usenet and the Internet. IEEE Computer Society Press, 1997.

223

Spafford G. Some interesting news stats. Message posted to news.misc, and news.admin newsgroups. 24 October 1988. https://tech-insider.org/internet/research/1988/1024.htm.

224

На первых порах Арпанет оставался для разработчиков Юзнета недостижимым идеалом – это был засекреченный государственный проект, в него были вложены огромные средства, и в его разработке участвовали лучшие умы. Поскольку Арпанет был закрытой сетью, принадлежащей военным, остальные программисты имели слабые представления о том, как он устроен. В частности, они были уверены, что это политический проект, а за подключение к нему нужно заплатить 100 тысяч долларов. Поэтому на первой же презентации Юзнета, которая прошла в 1980 году, авторы представили свою сеть как “Арпанет для бедных” (Hauben M., Hauben R. Netizens…).

225

Rheingold H. The Virtual Community. Boston: Addison-Wesley Longman Publishing Co., 1993. http://rheingold.com/vc/book/intro.html.

226

In Memoriam…

227

Naughton J. “The evolution of the Internet: from military experiment to General Purpose Technology” // Journal of Cyber Policy, Vol. 1, 2016. P. 8.

228

Lukasik S. “Why the Arpanet Was Built” // IEEE Annals of the History of Computing, Vol. 33, Issue 3, March 2011. Р. 4–21. https://ieeexplore.ieee.org/document/5432117/?reload=true.

229

Bellis M. “Charles Herzfeld on ARPAnet and Computers” // About.com, 01.07.2016. http://archive.is/D63Wa#selection-397.0–401.656.

230

Hafner K., Lyon M. Where Wizards Stay Up Late…

231

О проекте Наполеона, в частности, пишет один из пионеров медиаархеологии Зигфрид Цилински (Цилински З. Археология медиа…)

232

Winston B. Media, Technology and Society. A History: From the Telegraph to the Internet. London: Routledge, 1998. “Те, кто всерьез верят, что они находятся в дивном новом мире свободы и демократических коммуникаций, просто игнорируют реальность своей ситуации”, – пишет Брайан Винстон по поводу интернета в исследовании истории изобретений связи.

233

В социальных науках есть много терминов для обозначения процессов, которые происходили в 1980-е: “вторая модерность”, “постмодерность”, “сетевое общество”, “глобализация” и т. п. (Beck U. Risk Society: Towards a New Modernity. Trans. by Mark Ritter. London: Sage Publications, 1992; Beck U. The Cosmopolitan Vision. Trans. by Ciaran Cronin. Cambridge, UK; Malden, MA: Polity Press, 2006; Кастельс М., Киселева Э. “Россия и сетевое общество. Аналитическое исследование” // Мир России, 2000, № 1. С. 23–51; Giddens A. Consequences of Modernity. Cambridge, England: Polity Press, 1990). В контексте истории интернета важен, во-первых, вектор этих изменений – растущая потребность общества в интерактивности, в том числе в отношениях с властью, и меняющаяся роль медиа. Во-вторых, тот факт, что похожие, хотя и не идентичные процессы происходили не только на Западе, в “первом мире”, но и во “втором” – в странах Варшавского блока (Baysha O. The Mythologies of Capitalism and the End of the Soviet Project. Lanham; Boulder; New York; Toronto; Plymouth: Lexington Books, 2014).

234

Driscoll K. “Social Media’s Dial-Up Ancestor: The Bulletin Board System” // IEEE Spectrum, 2016, Vol. 53, Issue 11. Р. 54–60. Сеть Фидо также основана на локальных BBS, но при этом ей удалось стать интернациональной. Для минимизации телефонных счетов были разработаны специальные протоколы передачи данных. См. Bush R. “Fidonet: technology, Tools, and History” // Communications of the ACM, 1993, Vol. 36 (8). Р. 31–35. В России, где первый узел Фидо появился в 1990 году, владельцы узлов чаще всего пользовались своим рабочим доступом к телефонным линиям.

235

Edwards B. “The Lost Civilization of Dial-Up Bulletin Board Systems” // The Atlantic, 4 November 2016. https://www.theatlantic.com/technology/archive/2016/11/the-lost-civilization-of-dial-up-bulletin-board-systems/506465/

236

Лошак А. Холивар. История рунета. Эпизод 1. https://www.currenttime.tv/a/runet/30107847.html.

237

Rheingold H. The Virtual Community…

238

Gere C. Digital Culture. London: Reaktion Books, 2002.

239

Turner F. From Counterculture to Cyberculture. Stewart Brand, the Whole Earth Network, and the Rise of Digital Utopianism. Chicago; London: The University of Chicago Press, 2000.

240

Freiberger P., Swaine M. Fire in the Valley. Pragmatic Bookshelf, 2014. Р. 54–55.

241

Cyrus C. M. “Conversions: Sound and Sight, Military and Civilian” // The Oxford Handbook of Sound Studies. Ed. by Trevor Pinch, Karin Bijsterveld. Oxford University Press, 2013. P. 239.

242

“МК-Ультра” (МК-ULTRA) – секретная программа ЦРУ, появившаяся в конце 1950-х, ставила целью изучение средств манипулирования сознанием, в том числе с помощью психотропных веществ. Большинство документов программы было уничтожено, поэтому точных сведений о ней не существует. Известно, что в рамках программы Тимоти Лири проводил опыты с ЛСД в Университете Беркли c 1953-го по 1958 год. Подробнее об этом см. Bowart W. Operation Mind Control: The CIA’s Plot Against America. CreateSpace Independent Publishing Platform, 1978.

243

Leary T. “How to Boot Up Your Bio-Computer” // Chaos and Cyber Culture. Berkeley: Ronin Publishing, 2014. P. 42.

244

Тимоти Лири. Искушение будущим / Под ред Р. Форте, пер. с англ. Ш. Валиева. М.: Ультра Культура, 2004. http://leary.ru/books/iskushenie/iskushenie.pdf.

245

Alan. “Policy Themes of Brave New World: Religion, public relations, drugs, transhumanism, evolution doctrine implies inevitability of developments instead of their being the result of planning” // Power and Reality. Canadian Liberty, 27 November 2016. http://powerandreality.com/policy-themes-of-brave-new-world-religion-public-relations-drugs-transhumanism-evolution-doctrine-implies-inevitability-of-developments-instead-of-their-being-the-result-of-planning/#4.

246

Автор концепции крионики Роберт Эттингер, ветеран Второй мировой войны, раненный в Германии и ставший после войны профессором физики, написал книгу “Перспектива бессмертия” (The Prospect of Immortality) в 1962 году. 10 лет спустя Эттингер выпустил еще один трактат “Из человека в супермена” (Man into Superman), в котором предположил, что грядущие технологии могут и вовсе отменить смерть, после чего в крионике уже не будет никакой необходимости.

247

More M. “Transhumanism: Toward a Futurist Philosophy” // Extropy, 1990, № 6. P. 6. https://web.archive.org/web/20051029125153/http://www.maxmore.com/transhum.htm.

248

“Max More and Ray Kurzweil on the Singularity” // Kurzweil Accelerating Intelligence, 26 February 2002. https://www.kurzweilai.net/max-more-and-ray-kurzweil-on-the-singularity-2.

249

Kelly K. Out of Control. The New Biology of Machines, Social Systems and the Economic World. Reading: Addison-Wesley. 1994, P. 6. Эту мысль Келли продолжает и в других текстах, опубликованных уже во времена калифорнийских стартапов цифрового бессмертия (Kelly K. “God Is the Machine” // Wired, 12 January 2002. https://www.wired.com/2002/12/holytech/?pg=1&topic=&topic_set=; Kelly K. What Technology Wants. New York: Penguin Group US. Kindle Edition, 2010).

250

Wiener N. The Human Use of Human Beings… Р. 103–104. Подробнее об утопии Винера и о дигитальном бессмертии см. Hayles N. K. How We Became Posthuman. Virtual Bodies in Cybernetics, Literature, and Informatics. The University of Chicago Press, 1999.

251

В мире “Убика” после смерти тело человека попадает в специальное учреждение под названием “мораториум”, где устанавливается связь с его мозгом. Эта связь основана на некоей физической природе телепатии, которую ученые научились широко использовать. Описывая действия Герберта Шонхайта фон Фогельзанга, владельца и директора Мораториума Возлюбленных Собратьев, Дик упоминает “мобильный усилитель протофазонов”, который его герой настраивает “на необходимую для приема мозговых колебаний частоту”. С помощью этих усилителей, подключенных к саркофагам, родственники могут подсоединяться к мозгу умершего, продолжающего свою “полужизнь” человека. Разным людям в “Убике” отмерены разные сроки полужизни, а по ее окончании наступает “окончательное перерождение” – смерть. Роман вышел в 1969 году, когда была запущена первая версия сети Арпанет, соединившей два калифорнийских университета, Стэнфордский исследовательский институт и Университет Юты. Дик, также живший в Калифорнии, был не в курсе военных разработок, однако ему удалось предвосхитить, если не заложить, идеи, которыми увлекалось следующее за ним поколение “электронных хиппи” и киберпанков (см. Дик К. Ф. Убик. М.: Эксмо, 2017).

252

Главный герой “Нейроманта” хакер Кейс, зарабатывающий путешествиями в виртуальную реальность под названием “матрица”, вступает в борьбу с искусственным интеллектом, в чем ему помогает “конструкт” – цифровая эмуляция личности другого, уже умершего хакера Дикси Флэтлайна. В отличие от Филипа Дика, Гибсон уже знал о существовании компьютерных сетей, хотя, по его словам, ими еще не пользовался. Тем не менее он описал будущую виртуальную реальность и компьютерную реконструкцию сознания человека, а также пустил в оборот термины “киберпространство”, “матрица” и “конструкт”. См. Гибсон У. Нейромант/ Пер. с англ. Е. Летова, М. Пчелинцева. М.: Аст; СПб.: Terra Fantastica, 2000. Глава 5. “Русские идут!” СССР подключается к Юзнету

253

Beertema P. “USSR on Usenet”. Message posted to eunet.politics. 1.04.1984. https://groups.google.com/forum/?hl=en#!msg/eunet.politics/_WKpffStBPc/JaaDBecKCM8J.

254

Сообщение Джона Дрейпера в группе comp.misc, посвященной компьютерам, и всю последующую дискуссию “Советский доступ к Юзнету” (Soviet Access to Usenet) можно прочитать на сайте архива, купленного и опубликованного компанией Google в 2001 году: https://groups.google.com/g/comp.misc/c/xT5PUC64bfU/m/9CFMZWGCHsgJ. Юзнет (Usenet) представлял собой новостные группы, или ньюсгруппы, на которые можно было подписываться, чтобы получать сообщения (“новости”) от других подписчиков и отправлять свои. Названия ньюсгрупп состояли из нескольких частей. Первая обозначала общую тему или отрасль (например, “большая семерка иерархий” состояла из групп, посвященных компьютерам (comp.), самому Юзнету (news.), науке (sci.), развлечениям (rec.), общественным проблемам (soc.), религии и политике (talk.), а также всему остальному, что не попадало в основные разделы (misc.). Вторая часть названия ньюсгруппы конкретизировала направление дискуссии. Таким образом, название группы comp.misc состояло из слов “компьютер” и “разное”.

255

“Русские идут!” (The Russians Are Coming!) – комедия 1966 года о том, как советская подводная лодка случайно всплывает у берегов Новой Англии.

256

Эта история была описана в 1989 году Клиффордом Столлом, специалистом по компьютерам, который увидел утечку информации и смог отследить хакеров. Пока их судили, пала Берлинская стена, и они избежали больших сроков (Столл К. Кукушкино яйцо, или Преследуя шпиона в компьютерном лабиринте. М.: ИЦ-Гарант, 1996).

257

Подробнее об этом: Солдатов А., Бороган И. Битва за Рунет. Как власть манипулирует информацией и следит за каждым из наС. М.: Альпина Паблишер, 2017.

258

Формально клуб был некоммерческой организацией. Есть очевидцы, которые считают, что это было только “надводной частью”, в то время как основная деятельность клуба сводилась к бизнесу, в том числе по поставкам компьютеров (Титов С. “Сисадмин всея Руси: как студенческое увлечение помогло Мишустину пройти путь от коммерсанта 90-х до премьера” // Forbes, 30.01.2020. https://www.forbes.ru/biznes/392165-sisadmin-vseya-rusi-kak-studencheskoe-uvlechenie-pomoglo-mishustinu-proyti-put-ot). Впрочем, в конце 1980-х границы между некоммерческими организациями и бизнесом или между государственными учреждениями и кооперативами были зыбкими, поэтому такое смешение форматов было обычным делом.

259

Draper J. “ICC Information (It’s long)”. Message posted to comp.misc. 26.12.1988. https://groups.google.com/g/comp.misc/c/ZbXrBx-P210/m/6pACt4vhrV8J.

260

Zweig C. “S. F.-Moscow Teleport-Electronic Detente” // Los Angeles Times. 9.12.1987. https://www.latimes.com/archives/la-xpm-1987-12-09-vw-18480-story.html.

261

Покатаева Е. Интернет как предчувствие…

262

York J. “Former Progressive Rock Fans”. Message posted to rec.music.misc. 12/26/89. https://groups.google.com/forum/#!msg/rec.music.misc/hAkl_LNy1LI/qB9mpz10t-EJ.

263

Kolesnikov A. “Hi-Rise Joe”. Message posted to comp: dcom.telecom, 29.12.1989. https://groups.google.com/d/msg/comp.dcom.telecom/I-YFpnaI6e4/dEjUQMtGfGUJ.

264

Технология пакетного радио, в частности, работала на некоторых BBS, соединяя компьютеры друг с другом: радиосвязь в них заменяла телефонную линию. (Karn P. R. “’First’ BBS in USSR”. Message posted to comp: dcom.telecom, 01.01.1990. https://groups.google.com/d/msg/comp.dcom.telecom/Fj5jlUctiio/DaJjWgmk2jYJ.)

265

Antonov V. “Computer Joke”. Message posted to eunet: jokes. 10.09.1990. https://groups.google.com/d/msg/eunet.jokes/WRbjGhjcYp4/9HizLe8PHbkJ.

266

Hlavin B. “Masturbation as Self Experience”. Message posted to soc: women. 15.11.1990. https://groups.google.com/d/msg/soc.women/MArDJqXDr3c/TEZvKsiZUDsJ.

267

Ганапольский М., Бунтман С. “Как глушили «Эхо» в августе 1991-го” // Эхо Москвы, 12 июня 2015, 09:47. https://echo.msk.ru/programs/otgoloski/1565288-echo/.

268

Виноградов М. “От рождества Рунета” // The New Times, № 6, 16.02.2009. https://newtimes.ru/articles/detail/2972/.

269

SprintNet, или “Спринт сеть”, была образована в 1990 году как совместное предприятие Центрального телеграфа и Sprint International Communications.

270

Комиссаров М. “Как мы открывались, а нас закрывали. Драматические эпизоды из истории Интерфакса” // Ваш ИнтерфакС. Информационный бюллетень. Вып. 10, 2009. С. 2–17. https://www.interfax.ru/ftproot/files/Vash_INT_10.pdf.

271

К этому моменту для обслуживания сети “Релком” было образовано акционерное общество, некоторые из сотрудников “Демоса” организовали акционерное общество “Релком”, президентом которого стал директор Вычислительного центра Института Курчатова Алексей Солдатов.

272

Солдатов А., Бороган И. Битва за Рунет… С. 34.

273

В какой-то момент о существовании интернета узнал и штаб Ельцина – его сотрудники зашли в “Демос” в поисках ксерокса, а в результате отправили обращение президента России своим сторонникам на Запад. Поскольку кириллические кодировки вошли в обиход только в середине 1990-х, пользователи Юзнета получили сообщение в кодировке “волапюк” (подробнее о ней см. главу 6): “PREDPRINQTA POPYTKA GOSUDARSTWENNOGO PEREWOROTA, OTSRANEN OT DOLVNOSTI pREZIDENT sssr”.

274

Davis R. “Some Mail”. Message posted to talk.politics.soviet, 20.08.1991. https://groups.google.com/g/talk.politics.soviet/c/n__6MIFurKs/m/CyPFdKeDXT0J.

275

Antonov V. “Please Read Before You’ll Try To E-Mail To Soviet Union”. Message posted to talk.politics.soviet. 20.08.1991. https://groups.google.com/d/msg/talk.politics.soviet/p88NuqqaqX8/ncpH1wouzsAJ.

276

Soviet Coup Archive 1991. http://collapse.su/; “Wide-Area Collaboration” // Communications of the ACM. December 1991, Issue 34, No.12. http://som.csudh.edu/fac/lpress/articles/relcom.pdf.

277

Press L. “Before the Twitter Revolutions, There Was the Usenet Revolution” // CIS 471: Internet Applications And Technology And Their Implications For Individuals, Organizations And Society. 29.01.2011. http://cis471.blogspot.de/2011/01/before-twitter-revolutions-there-was.html; Joyce M. “From the Tank Turret to Usenet: First International Case of Digital Activism?” // Meta-activism.org. 10.10.2012. http://www.meta-activism.org/2012/10/usenet-vs-the-tanks-first-international-case-of-digital-activism/.

278

Маклюэн М. Галактика Гутенберга: Сотворение человека печатной культуры. Киев: Ника Центр, 2003.

279

Гагин А. “The Lord of Bugs” // Gagin.ru, 1999. http://www.gagin.ru/internet/14/5.html.

280

Давидов М. Вся правда о Демосе…

281

Hauben M. “Common Sense. The Net and Netizens: The Impact the Net has on People’s Lives” // The Amateur Сomputerist, Vol. 5, No ¾, Fall 1993. Р. 11–13. http://www.ais.org/~jrh/acn/ACN5-3-4.pdf.

282

Hauben M., Hauben R. Netizens… P. 315.

283

Kreisel F. “Capitalist restoration in the ex-USSR”. Message posted to talk.politics.soviet, 17.03.1992. https://groups.google.com/g/talk.politics.soviet/c/XYssa85TtQE/m/iQNNaq6mmAoJ.

284

Borodin S. “Capitalist restoration in the ex-USSR”. Message posted to talk.politics.soviet. 9.12.1992. https://groups.google.com/g/talk.politics.soviet/c/aGIzIbuFxwA/m/gZQ-4O-L8qgJ.

285

Весь тред можно прочитать здесь: Hauben M. “Interested in thoughts on the Computer as a Communications Device”. Message posted to comp.misc. 29.03.1994. https://groups.google.com/g/comp.misc/c/zG3vuUYt5Do/m/jSy8f4ODojgJ.

286

Yurchak A. “Entrepreneurial Governmentality in Post-Socialist Russia. A cultural investigation of business practices” // V. Bonell, T. Gold, eds. The New Entrepreneurs of Europe and Asia. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 2002. Р. 278–323.

287

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: НЛО, 2014.

288

Klumbyte N., Sharafutdinova G. (eds). Soviet Society in the Era of Late Socialism, 1964–1985. Lanham; Boulder; New York; Toronto; Plymouth: Lexington Books, 2012; Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось…; Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia. A Study of Practices. Berkeley: University of California Press, 1999.

289

Популярные провайдеры CompuServe и Prodigy раздавали своим новым подписчикам бесплатные CD и дискеты. Директор по маркетингу America Online Ян Брандт принял альтернативное решение – автоматически подключать подписчиков AOL к Юзнету.

290

Fischer D. “Longest USENET thread ever”. Message posted to alt.folklore.computers. 16.01.1994. https://groups.google.com/g/alt.folklore.computers/c/wF4CpYbWuuA/m/jS6ZOyJd10sJ.

291

Koebler J. “It’s September, Forever” // Vice. 30.09.2015. https://motherboard.vice.com/en_us/article/nze8nb/its-september-forever.

292

Hafner K. “A Paternity Dispute Divides Net Pioneers” // New York Times, 08.11.2001. https://www.nytimes.com/2001/11/08/technology/a-paternity-dispute-divides-net-pioneers.html.

293

Коммерциализацией Сеть обязана не только появлению WWW и браузеров, но и техническим и законодательным факторам. Еще в 1983 году было решено разделить Арпанет на две связанных, но отдельных сети: военную и научную. Научной, то есть гражданской, веткой бывшего Арпанета управлял Национальный научный фонд (NSF), который в 1992 году получил право давать доступ к сети коммерческим организациям (Streeter T. The Net Effect… P. 105; Greenstein S. “Commercialization of the Internet: The Interaction of Public Policy and Private Choices or Why Introducing the Market Worked so Well” // Innovation Policy and the Economy, Issue. 1, 2000. Р. 151–186. https://www.jstor.org/stable/25056144).

294

Cлово “диджерати” (digerati, от digital и literati) обозначало интернет-элиту и “киберинтеллектуалов” – людей, стоявших у истоков или внесших заметный вклад в историю интернета и интернет-культуры. По поводу его изобретения идут споры. По одной из версий, впервые это слово появилось в статье Джона Маркоффа в газете The New York Times, посвященной будущему суперкомпьютеров, – словом “диджерати” он назвал профессиональных пользователей компьютеров и сетей (Markoff J. “Business Technology; Pools of Memory, Waves of Dispute” // New York Times, 29.01.1992. https://www.nytimes.com/1992/01/29/business/business-technology-pools-of-memory-waves-of-dispute.html).

295

Streeter T. The Net Effect. NYU Press, 2011. Р. 117, 121, 131.

296

Barlow J. P. Crime and Puzzlement. 8.06.1990. https://www.eff.org/ru/pages/crime-and-puzzlement.

297

Барлоу Дж. П. “Декларация независимости киберпространства”. Пер. с англ. Евгения Горного // Zhurnal.ru. № 1, 2.10.1996. https://web.archive.org/web/20120206202852/http://www.zhurnal.ru/staff/gorny/translat/deklare.html.

298

Барбрук Р., Камерон Э. “Калифорнийская идеология” / Перевод на русский Максима Немцова // Zhurnal.ru. № 4, 1997.

299

Барбрук Р. Интернет-революция. Москва: Ad Marginem, 2015. С. 15.

300

Барбрук и Камерон были не единственными левыми критиками либертарианской техноутопии Барлоу и журнала Wired. С середины 1990-х и до начала 2000-х, когда лопнул “пузырь доткомов”, появление цифрового капитализма отмечали Фредрик Джеймисон, Хардт и Негри, Славой Жижек и другие классики левой мысли. См. Jameson F. Archeologies of the Future. The Desire Called Utopia and Other Science Fictions. Verso, 2005; Hardt M., Negri A. Empire. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000; Zizek S. The Plague of Fantasies. London: Verso, 1997.

301

Lialina O. A Vernacular Web. The Indigenous and The Barbarians. Январь 2005. http://art.teleportacia.org/observation/vernacular/. Глава 6. Русская колонизация американского интернета

302

Karttunen A. “Venedikt Erofejev: Moskva – Petushki”. Message posted to soc.culture.soviet. 3.11.1992. https://groups.google.com/g/soc.culture.soviet/c/OkslMjCX46g/m/rz8eYCN4J2kJ.

303

Запрос на дискуссию (Request for Discussion, или RFD) – принятая в Юзнете форма, с которой начинался запуск любой новой ньюсгруппы. После дискуссии, где любой мог высказать свои аргументы за или против, проходило голосование. Оно созывалось отдельным письмом “Объявление о голосовании” (Call for Votes, или CFV). Решение принималось по результатам голосования.

304

Vorobieff. “RFD: soc.culture.russian”. Message posted to news.groups. 9.01.1995. https://groups.google.com/g/news.groups/c/wUUqed_KrBE/m/mgF4Y9TRIqkJ.

305

При обсуждении новых групп из той же иерархии *culture их инициаторы тоже приводили разные аргументы – этого требовал формат заявки на дискуссию. В дискуссиях о группах, посвященных украинской или белорусской культуре, встречаются упоминания размера страны или количества ее граждан: “soc.culture.ukrainian будет удобным форумом для дискуссий о второй по величине стране Европы” (Rekshynskyj B. “RFD: soc.culture.ukrainian”. Message posted to news.groups от 26.03.1993. https://groups.google.com/g/news.groups/c/wGuudOocK-g/m/XzblYcKGUMYJ); “Более 10 млн белорусов живут в Республике Беларусь, плюс еще 3,5 млн являются членами белорусской диаспоры” (Kasaty P. “RFD: soc.culture.belarus moderated”. Message posted to soc.culture.baltics от 8.04.1996. https://groups.google.com/g/soc.culture.baltics/c/u-nhXTFbXTE/m/FWzzxeM1umEJ). Тот же аргумент приводился, например, в запросе на дискуссию о группе, посвященной культуре Бирмы: “Бирма – крупнейшее государство Юго-Восточной Азии” (Beker B. “RFD: soc.culture.burma”. Message posted to news.groups от 16.11.1993. https://groups.google.com/g/news.groups/c/KaS0AhUn7xM/m/foccMnf5Ge0J). Однако в них нет упоминаний о величии национальной культуры, о ее ценности или влиятельности на культуру мировую, а размер страны не выступает самодостаточным аргументом. Так, в дискуссиях об украинской и белорусской группах говорится о необходимости контактов между страной и диаспорой, а также о возможности для иностранцев узнать о стране больше; в случае с Бирмой один из важнейших аргументов – запрет на политические дискуссии внутри страны и, соответственно, возможность вести их онлайн.

306

Viznyuk S. “RFD: soc.culture.russia”. Message posted to soc.culture.soviet. 10.07.1994. https://groups.google.com/g/soc.culture.soviet/c/Yvoq5Z1AKYA/m/O2g_4AVNrc0J.

307

Интервью автору, Москва, 23.03.2016.

308

Свои впечатления от Юзнета Вербицкий описывал в 1997 году так: “Мое первое соприкосновение с Usenet произошло где-то в 1990 году, когда мне показали группу soc.culture.soviet, в то время занятую бесконечной дискуссией о значении слова «шикса». Я был абсолютно ошеломлен длиннейшей статьей по-русски, написанной одними большими буквами, с объяснением, в подробностях, что один из участников soc.culture.soviet произошел от анального сношения в зад, а его мама проститутка и отдается за фудстемпы. Я до того видел такие вещи только на стенах туалета, притом на стенах оно и короче, и не так злобно. Ничего подобного в конвенциональных средствах массовой информации не бывает, да и не может быть: не дают слова сумасшедшим” (Вербицкий М. “Гигантомахия: информационная война” // Zhurnal.ru, № 4, 1997. https://web.archive.org/web/19970525083322/http://www.zhurnal.ru/4/verbit.htm).

309

From Russia with Code: Programming Migrations in Post-Soviet Times / Biagioli, Mario, Lépinay, Vincent Antonin (Eds.) Durham, North Carolina: Duke University Press, 2019.

310

Тиктин С., Штурман Д. Советский Союз в зеркале политического анекдота. Лондон, 1985; Телесин Ю. Тысяча и один избранный политический анекдот. Tenafly, N. J.: Эрмитаж, 1986.

311

Маслов В. СовИнформБюро. 22.07.1999. http://www.kovrik.com/sib/.

312

Maslov V. “Guide to Russian Internet Sources”. Message posted to soc.culture.soviet. 5.02.1995. https://groups.google.com/g/soc.culture.soviet/c/oQaTtyXvmwg/m/LeLYgVf-6WYJ.

313

Согласно отчету “Советское компьютерное оборудование и его применение в 1980-е годы”, написанному по заказу Национального совета по советским и восточноевропейским исследованиям, в СССР к концу 1980-х годов было около 200 тысяч ЭВМ. (Judy R. W., Clough, R. W. Soviet Computer Software And Applications In the 1980s. June 1989. Hudson Institute. https://www.ucis.pitt.edu/nceeer/1989-801-5-2-Judy.pdf).

314

Интервью автору, Москва, 10.09.2015.

315

Интервью автору, Москва, 25.03.2016.

316

В 1998 году библиотека переместилась из раздела “хобби” персональной страницы Максима Мошкова на отдельный сервер Lib.ru: “С тех пор она два раза переехала с одного сервера на другой, но ни структура, ни математическое обеспечение, ни принцип формирования ни разу не менялись. Ко мне до сих пор приходят дизайнеры: «Давайте-ка мы вам сделаем дизайн». Лень возиться – это первый принцип. И я уж оставлю за кадром, что у меня дизайн, которого больше ни у кого нет”.

317

Роман Булгакова “Мастер и Маргарита” впервые был издан с купюрами в 1967 году в журнале “Москва”, а целиком – в Париже в издательстве YMCA-Press. В 1973 году роман снова издали в СССР – на этот раз в полном виде, тиражом в 30 тысяч экземпляров. Однако этого было недостаточно для удовлетворения читательского спроса, поэтому роман встречается во многих библиотеках самиздата в разном виде – от ксерокопии советского издания 1967 года до принтерных распечаток, переплетенных в каком-нибудь НИИ. Что касается текстов Бориса Пастернака, то они были базовыми для самиздата. По воспоминаниям Синявского, Алексеевой и других участников политического самиздата, этот феномен начался с подпольного копирования романа “Доктор Живаго” и стихов Ахматовой, что было связано со скандалом и травлей авторов в советской прессе (Komaromi A. “About Samizdat” // Soviet Samizdat Periodicals. Uncensored Texts of the Late Soviet Era. https://samizdat.library.utoronto.ca/content/about-samizdat; Oushakine S. “The Terrifying Mimicry of Samizdat” // Public Culture, Vol. 13, № 2, Spring 2001. Р. 191–214).

318

АЦПУ – автоматическое цифровое печатное устройство, то есть принтер.

319

Чтобы понять, какой круг текстов самиздата читали люди моего поколения и старше, я провела опрос в Facebook. Из 58 ответивших несколько человек упоминали диссидентский политический самиздат, но большинство помимо классики запрещенной литературы назвали научную фантастику, эротические шутки и порнографические рассказы, альтернативную медицину и востоковедение (например, трактаты по йоге и гомеопатии, индуистский мистицизм, астрологию, тексты Блаватской).

320

Участники диссидентского движения часто пишут о том, что самиздат начался в 1950-е годы с копирования запрещенной или дефицитной художественной литературы, в то время как собственно политические тексты (статьи, документы, тексты судебных речей и т. п.) появились позже, в 1960-е. Подпольная художественная литература – книги, отдельные рассказы и повести, а также литературные журналы – всегда была неотъемлемой частью диссидентского самиздата. По мере его развития расширялся и спектр текстов, которые копировались и распространялись.

321

Пятковский А. Очерк истории самиздата // Gefter.ru. 08.08.2012. http://gefter.ru/archive/5757.

322

“Чернышев Анатолий Алексеевич” // Томский мемориальный музей “Следственная тюрьма НКВД”. 5.05.2014 (видеозапись). https://nkvd.tomsk.ru/projects/posledniysvidetel/videovosp/chernyshevaa/.

323

“Размножение и распространение сексуально-порнографических материалов. Отчет КГБ 1974 года”. Телеграм-канал @kgbfiles_rus. 9.07.2020. https://t.me/kgbfiles_rus/1765.

324

Игрунов В., Барбакадзе М. Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР 1950–1980-е гг. В 3 тт. Москва: Международный институт гуманитарно-политических исследований, 2005. С. 30–32. Повесть “Гадкие лебеди” была запущена в производство в издательстве “Молодая гвардия” в 1968 году, но затем ее сняли с печати и запретили к изданию. Поэтому текст ходил в самиздате в таком экзотическом виде – распечатанных фотографиях издательской верстки.

325

Исключением может служить история распространения самиздата Владимиром Прибыловским, опубликованная в обзоре Алексея Пятковского. По его словам, в 1983 году Прибыловский впервые столкнулся с компьютером и “сразу же поставил его на службу самиздату” (Пятковский А. Очерк истории…).

326

Komaromi A. About Samizdat…

327

Переход на новые медиа иногда давался новым пользователям тяжело, и бумага некоторое время оставалась посредником между ними и электронными документами. “Тех, кто был приучен к пневмопочте, было очень просто переучить на электронку. А тех, кто привык обсуждать все в курилках или в бане, – гораздо сложнее” – так рассказывает о своем опыте обучения новых пользователей Алексей Бабий, член правления общества “Мемориал” и один из тех, кто развивал интернет в Красноярске в 1990-е годы. Пневмопочта – система скоростной доставки корреспонденции в пределах одного здания, как правило, большого завода или НИИ.

328

Schmidt H. Russische Literatur im Internet. Zwischen digitaler Folklore und politischer Propaganda. Bielefeld: Transcript, 2011. Р. 192–204.

329

Там же. С. 192.

330

Кузнецов С. Гроб хрустальный. Москва: Амфора, 2003.

331

Landsberg G. “Another iambic nonsense thread”. Message posted to soc.culture.soviet. 16.03.1994. https://groups.google.com/g/soc.culture.soviet/c/bVnvB7bClbU/m/Ty9E_z-Vk6MJ. По правилам “чепухи”, первый автор должен был написать две первые строчки, то есть половину четверостишия; второй автор – четыре, и таким образом он заканчивал первое четверостишие и начинал второе; стихотворение переходило к следующему автору и так до тех пор, пока не складывалось целое произведение.

332

Лейбов Р. “Беседы с Дмитрием Маниным о поэзии, теории информации и любви” // Русский журнал, 20.05.2003. http://old.russ.ru/netcult/20030520.html.

333

Одной из первых многопользовательских текстовых игр считается популярная в Арпанете “Zork I” (Blank M., Lebling D. “Zork I: The Great Underground Empire” // Infocom. Z-Machine/ZIL. 1980).

334

Gorny E. A Creative History of the Russian Internet. Saarbrücken: VDM Verlag Müller, 2009.

335

https://web.archive.org/web/19990417135436/http://www.geology.wisc.edu/~delitsin/delitzyne.html.

336

“Poetry & Prose archives of SCS/SCR” // De. Lit. Zyne. 4.06.1996. https://web.archive.org/web/20060715205558/http://teneta.rinet.ru/DeLitZyne/LITERATURE; Тенета. Конкурс русской сетевой литературы. https://web.archive.org/web/20000815072631/http://www.teneta.ru/; Schmidt H. Russische Literatur im Internet…

337

Gorny E. A Creative History of the Russian Internet. Saarbrücken: VDM Verlag Müller, 2009. P. 87.

338

Евгений Горный в статье 2009 года “Больше, чем юмор. Анекдоты из России как зеркало русской жизни” объясняет этот факт культурной функцией, которую выполнял юмор: виртуальное воссоединение русских в России и за границей на основе общего языка, ценностей и чувства юмора (Gorny E. “More Than Humor. Jokes From Russia as a Mirror of Russian Life” // Internationalizing Internet Studies: Beyond Anglophone Paradigms, ed. Gerard Goggin, Mark McLelland. Routledge, 2009. P. 79–95).

339

Сооснователь компании-провайдера “СитиЛайн” (1996) Демьян Кудрявцев в интервью автору (личная встреча, Берлин, 6.06.2016) сказал, что значимым условием истории интернета в России в 1990-е было отсутствие порноиндустрии, которая вкладывалась в развитие инфраструктуры в США и других странах. На вопрос, какие могли бы быть причины у этого явления, Кудрявцев ответил фразой “Юмор – русский секс”, имея в виду популярную статью Дмитрия Манина “Задушит ли коммерция утопию” в одном из первых номеров “Журнала. ру”.

340

Проблемы кодировки были связаны в том числе с бóльшим количеством букв в кириллице по сравнению с латиницей. Большинство компьютеров, произведенных на Западе, использовали семибитные кодировки. Семи битов было достаточно для латиницы, но при кириллизации кодировка теряла часть букв. Затем была изобретена восьмибитная кодировка КОИ-8 (и ее вариант КОИ-8 R – программистом “Релкома” Андреем Черновым), в которую помещались и латинские, и кириллические символы. Однако полностью проблема кириллизации была решена только в 1995 году, когда кириллица вошла в пакет кодировок операционной системы Windows 95. Вот что говорил по этому поводу один из основателей российской онлайн-журналистики Антон Носик в интервью 2002 года: “Пять лет назад русского интернета практически не было. Не было единственного и общепринятого стандарта для представления русских символов на WWW, поэтому русскоязычные пользователи в основном создавали веб-сайты на английском языке (или переводили русские символы в латинские, что было довольно неудобно). Ситуация изменилась, когда официальный релиз Windows 95 продвигал стандарт Microsoft для русской кодировки” (Ulmanu A. 2001. “Russia’s Internet Guru: Anton Nosik” // Online Journalism Review, 04.01.2001. http://ojr.org/ojr/workplace/1017962263.ph).

341

Волапюк (vola + pük = язык мира, мировой язык) – название искусственного языка, изобретенного в 1879 году немецким священником Мартином Шлейером. К концу 1880-х годов, на пике популярности, на этом языке могли говорить больше 100 тысяч человек. Однако конфликты внутри сообщества и скорое появление эсперанто резко снизили его популярность.

342

Гусейнов Г. “Заметки к антропологии русского интернета: особенности языка и литературы сетевых людей” // Новое литературное обозрение, № 43. http://magazines.russ.ru/nlo/2000/43/main8.html.

343

Лебедев А. “Латынь, мать ее так” // Tema.ru, 1996. http://www.tema.ru/rrr/ruslat/; Konradova N., Schmidt H. “Digitale Husaren. Das Spiel mit virtueller Identität im Spannungsfeld indvidueller und kollektiver Biographie” // Ich-Splitter. (Cross-) Mediale Selbstentwürfe in den Slawischen Kulturen. Wiener Slawistischer Almanach, № 96 / Ingeborg Jandl, Gernot Howanitz (eds.). Frankfurt am Main: Lang. Р. 373–408.

344

“Май Иваныч Мухин” // N. M. Zh.D. 1996, 2.04.1996. https://www.tema.ru/rrr/ruslat/may.html.

345

Федотова Е. “Что фонд Сороса сделал для России” // Коммерсантъ, 30.09.2015. https://www.kommersant.ru/doc/2866188.

346

В рамках этого исследования мне удалось взять интервью лишь у нескольких человек, имевших отношение к развитию российского интернета вне Москвы – в Новосибирске, Иркутске и Красноярске. По этим интервью можно сделать вывод, что доступ к Сети в крупных городах с академическими ресурсами появился уже в 1993–1994 годы, однако развитие локального контента и формирование сообществ относится к концу десятилетия. В последние годы активным изучением местной истории интернета в России занимаются исследователи Клуба любителей интернета в Москве (см., например: Kolozaridi P., Muravyov D. “The Narratives We Inherit: the Local and Global in Tomsk’s Internet History” // Internet Histories. Digital Technology, Culture and Society. Vol. 4, 2020 Р. 49–65; Юлдашев Л. “Тонéт – реконструкция одной истории” // Неприкосновенный запас, № 2 (130), 2020. С. 72–94).

347

Интервью автору по скайпу, 26.01.2016.

348

Асланбеков Р. “Что Великий Дядя думал” // Cityline.ru. 30.08.1997. https://web.archive.org/web/19970730114907/http://www.cityline.ru/uncle/thinks/110697.html.

349

Peskin E. “IRC: #scs channel”. Message posted to relcom.talk. 31.03.1994. https://groups.google.com/g/relcom.talk/c/GFFnLGJIIFg/m/VrSGU5O0il8J.

350

Веб-сайт Russian-cyberspace.org и книга (Schmidt H., Teubener K., Konradova N. Control+Shift. Public and Private Usages of the Russian Internet. Norderstedt: Books on Demand, 2006) стали результатом исследовательского проекта Virtuelle (Wieder) Vereinigung? Mechanismen kultureller Identitätsbildung im russischsprachigen Internet (2003–2006). На вебсайте были опубликованы интервью с деятелями раннего русского интернета, однако он больше не доступен.

351

Кузнецов С. Ощупывая слона. М.: Новое литературное обозрение, 2004. “Журнальный зал” – сайт, на котором публиковались электронные тексты из “толстых” литературных журналов. Проект стал возможным в том числе благодаря отсутствию в России 1990-х политики в отношении авторских прав.

352

Кузнецов С. Ощупывая слона. М.: Новое литературное обозрение, 2004. “Журнальный зал” – сайт, на котором публиковались электронные тексты из “толстых” литературных журналов. Проект стал возможным в том числе благодаря отсутствию в России 1990-х политики в отношении авторских прав.

353

В 1994 году для калибровки русскоязычного поиска сотрудники, родственники и друзья основателей компании “Яндекс” организовали компьютерный набор Библии. “В начале 1990-х восприятие религии было не таким, как сейчас, она воспринималась как несчастная и обиженная ветвь культуры. Верующие были людьми, которым надо было сочувствовать, – говорил во время встречи со студентами в 2013 году один из основателей компании Илья Сегалович. – Мы сделали библейский справочник. Я познакомился с Российским библейским обществом, я знаю историю создания Библии, кто какую главу переводил. Продавали (оцифрованную Библию с возможностью текстового поиска) по 40 долларов, и это был единственный источник доходов. Мы продали 1000 экземпляров и получили безумную сумму в 40 тысяч долларов. У нас было много волонтеров, которые помогали в проекте. Делали «симфонию» – чтобы к каждому слову можно было сделать комментарий” (Сегалович И. Как создать компанию – мирового лидера? Видео. YouTube. 25.07.2013. https://www.youtube.com/watch?v=sby-SvPBuXM). По словам Сегаловича, в офисе “Яндекса” долгое время лежала коробка из 1990-х с надписью “Библия. Версия 1.0”. Для них, представителей позднесоветской интеллигенции, выбор текста определялся помимо симпатии к христианству его очевидной несоветскостью. Но кроме того, заново набранная, фактически переписанная, и проиндексированная “Яндексом” Библия символически начинала историю нового мира – русского интернета.

354

Житинский А. Желтые страницы Internet 1997. Отдых и развлечения. Санкт-Петербург: Пирет, 1997. https://web.archive.org/web/20190415090721/http://www.macca.ru/item.php?id=943.

355

В 1994 году в США вышел первый справочник “Желтые страницы интернета Харли Хана” (Harley Hahn’s Internet Yellow Pages). В 1996 году очередное издание Хана было переведено на русский тем же издательством “Питер”, которое опубликовало книгу Житинского. Кроме того, издательство “Питер” выпустило и русскую версию “Желтых страниц интернета”, написанную Алексеем Сигаловым.

356

“Литературоцентризм” – понятие, существовавшее в советском литературоведении как минимум с конца 1960-х годов (Дмитриева Н. А. “Литература и другие виды искусства” // Краткая литературная энциклопедия / Гл. ред. А. А. Сурков. М.: Сов. энцикл., 1962–1978. Т. 4: “Лакшин – Мураново”. 1967. С. 229–244. http://feb-web.ru/feb/kle/kle-abc/ke4/ke4–2292.htm; Воробьева А. А. “Литература власти и власть литературы: к вопросу о функциях литературоцентризма в советской культуре” // Молодежь и наука: сборник материалов IХ Всероссийской научно-технической конференции студентов, аспирантов и молодых ученых. Красноярск: Сибирский федеральный ун-т, 2013. https://core.ac.uk/download/pdf/38641661.pdf). После перестройки появилось в публичных дискуссиях, посвященных “кризису” русской культуры. По мнению сторонников этой концепции, кризис выражался в потере русской культурой ее традиционной литературоцентричности, в падении популярности чтения и массовом переходе от вербальных жанров к “более простым” визуальным (Вежлян Е. “«Определение ситуации»: факты к размышлению. Интервью с Марком Липовецким” // Gefter.ru. 17.10.2016. http://gefter.ru/archive/19743).

357

Эпштейн М. “О виртуальной словесности” // Русский журнал. 26.05.1998. https://web.archive.org/web/20000919215450/http://www.russ.ru:8080/journal/netcult/98-06-10/epstyn.htm.

358

Интервью автору, Москва, 31.03.2016.

359

Sconce J. Haunted Media…; Peters J. D. Speaking into the Air: A History of the Idea of Communication. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

360

Natale S., Pasulka D. (eds.). Believing in Bits: Digital Media and the Supernatural. Oxford: Oxford University Press, 2019.

361

“Группа Островского”, или ГОСТ (GOST Strategy Group), – созданное Ефимом Островским в 1994 году неформальное сообщество, в основном состоящее из методологов и политтехнологов. Согласно описанию на сайте, это “объединение специалистов, работающих в гуманитарно-технологической парадигме”.

362

Laruelle M. “The ‘Russian World’. Russia’s Soft Power and Geopolitical Imagination” // Center on Global Interests, 2015. https://globalinterests.org/2015/05/26/the-russian-world-russias-soft-power-and-geopolitical-imagination/.

363

Щедровицкий П. “Русский мир и Транснациональное русское” // Русский журнал, 2.03.2000. http://old.russ.ru/politics/meta/20000302_schedr.html.

364

Московский методологический кружок был основан в 1958 году философом Георгием Щедровицким. Первоначально это были только семинары, на которых разрабатывались основы новой философии. Затем методологи стали экспортировать так называемые “игры” – брейнсторминги, на которых вырабатывалось решение какой-либо проблемы. Еще в советский период игры проходили в городских и заводских администрациях. После 1991 года младшее поколение методологов ушло в политтехнологию, культурный менеджмент и государственное управление. Так, например, одним из соавторов Островского и Щедровицкого был Сергей Кириенко – вице-президент РФ, а затем руководитель Росатома (Перцев А. Кремлевский мечтатель: кто формировал мировоззрение Кириенко // Carnegie Moscow Center, 16.10.2016. https://carnegie.ru/commentary/64928).

365

“Чисто украинский проект” // Украинская правда. 29.10.2001. https://www.pravda.com.ua/rus/news/2001/10/29/4363697/.

366

Из статей Островского, Щедровицкого и их коллег понятие “Русский мир” попало в тексты российского президента (впервые было использовано в речи Путина на Конгрессе соотечественников в 2001 году (Путин В. Выступление на открытии Конгресса соотечественников. 11.10.2001. http://kremlin.ru/events/president/transcripts/21359), а спустя 13 лет оказалось идеологическим оформлением войны на востоке Украины – в частности, в риторике бывшего министра обороны ДНР Стрелкова-Гиркина. “Та триада государств, где живет русский народ, где господствует русский язык и русская культура, – это и есть Русский мир”, – сказал он в интервью газете “Бизнес Online” в 2017 году (“Игорь Стрелков: «Новый 1991 год для России в той или иной форме уже неизбежен»” // Business Online, 17.01.2017. https://www.business-gazeta.ru/article/334586). Авторы Русского мира неоднократно комментировали в интервью, что не имели никакого отношения к последующей политической жизни этой концепции – даже наоборот, они были неправильно поняты (“Русский мир: восстановление контекста” // Русский архипелаг. Сентябрь 2001. http://www.archipelag.ru/ru_mir/history/history01/shedrovitsky-russmir/).

367

Castells, Manuel. The Information Age: Economy, Society and Culture. Maiden; Oxford: Blackwell Publishers. 3 vol., 1996–1998. На сайте “Русский архипелаг. Сетевой проект русского мира” опубликована статья Кастельса “Становление общества сетевых структур” 1996 года (Мануэль Кастельс // Русский архипелаг. http://www.archipelag.ru/authors/castells/). Критическая рецензия на его работу одного из сторонников концепции Русского мира была опубликована в журнале “Социологические исследования” в 1998 году (Иноземцев В. Л. “Возвращение к истокам или прорыв в будущее?” // Социологические исследования. № 8. 1998. С. 140–147). Мануэль Кастельс впервые приехал в СССР в 1984 году, неоднократно посещал Россию в 1990-е вместе со своим соавтором и женой Эммой Киселевой, социологом из Новосибирска (и коллегой Татьяны Заславской, см. главу 4), и написал несколько работ о том, как Россия преодолевает переход от индустриального к информационному обществу (Кастельс М., Киселева Э. Россия и сетевое общество…; Castells M., Kiselyova E. The Collapse of Soviet Communism: A View from the Information Society. Los Angeles: Figueroa Press, 1995), а также был руководителем группы ученых, приглашенных российским правительством в 1992 году для консультаций о ходе реформ (Castells M. The Information Age… Vol. 1. Р. 144).

368

Среди политтехнологов 1990-х были сетевые энтузиасты, как, например, украинский философ-методолог Сергей Дацюк. Он много писал об интернете как новом семиотическом пространстве и его потенциале для развития Русского мира, и его интернет-активность даже стала поводом для сетевого проекта “Робот Сергей Дацюк (ТМ)”. Написанный программистом Андреем Черновым бот обрабатывал авторские тексты Сергея Дацюка и выдавал свои AI-варианты, трудноотличимые от оригинала. Тексты представляли собой микс политологической, философской и эзотерической лексики. Любой посетитель сайта мог самостоятельно создать текст, задав его размер в специальном окне. Проект занял третье место в номинации “Виртуальная личность” конкурса сетевой литературы “Тенета” 1998 года (Евразийский Орден Робот Сергей Дацюк (ТМ). https://web.archive.org/web/20120417191750/http://rosd.org.ru/).

369

Полоскова Т., Скринник В. Русский мир: мифы и реалии. М.: Московский фонд “Россияне”, 2003.

370

“Из деловой переписки Глеба Павловского и Сергея Чернышева” // Русский журнал, 14.07.1997. http://old.russ.ru/journal/dsp/97-07-14/pav-che.htm.

371

Бердяев Н. А., Булгаков С. Н., Гершензон М. О. и др. Вехи. Москва: Новости, 1990. “Вехи” – сборник статей русских философов об интеллигенции и ее роли в русской истории. Книга вышла в 1909 году, бурно обсуждалась и несколько раз переиздавалась, но, получив резкую критику со стороны Ленина, после революции была запрещена к распространению. В позднесоветские годы печаталась в самиздате, а официально была переиздана только в 1990 году. В том же году в журнале “Знамя” вышла статья Сергея Чернышева под названием “Новые вехи” (Чернышев С. “Новые вехи” // Знамя, 1990, № 1. С. 151–166).

372

Конгресс русских общин, или КРО (1993–2003), – общественно-политическое объединение русских землячеств и общин в бывших советских республиках. Программа КРО имела четко выраженный национально-патриотический характер.

373

Wilson A. “Virtual Politics: ‘Political Technology’ and the Corruption of Post-Soviet Democracy” // Johnson’s Russia List. E-mail Newsletter, 21 December 2005. http://www.russialist.org/archives/9324–5.php; Krastev I. “Democracy’s ‘Doubles’” // Journal of Democracy, Vol. 17, № 2, April 2006. Р. 52–62. По словам политолога Ивана Крастева, между западными политическими консультантами и русскими политтехнологами, несмотря на внешнее сходство, есть радикальное расхождение: “Политические консультанты на Западе (как плохо бы мы о них ни думали) работают с независимыми СМИ, и их деятельность влияет на эти СМИ, – пишет он. – В то время как политтехнологи являются экспертами по манипулированию зависимыми медиа. Политические консультанты на Западе – эксперты в том, как выигрывать голоса для своих кандидатов; политтехнологи – тоже специалисты по голосам, но они думают на шаг вперед: они также специалисты по «творческому подсчету» голосов”.

374

Интервью автору, Москва, 27.10.2016.

375

Litera.ru. 1998. https://web.archive.org/web/19980530054954/http://www.litera.ru/literamain.htm.

376

Засурский И. “Реконструкция России. Масс-медиа и политика в России девяностых. Глава 9. Интернет в России” // Русский журнал, 14.12.2000. http://old.russ.ru/politics/20001114_IY.html.

377

Дмитриев П. Еще не поздно. В 4 тт. М.: Альфа-книга, 2012–2015.

378

В течение 2000-х и 2010-х годов были изданы несколько десятков таких романов с тиражом от 3500 до 6000 экземпляров. Подробнее см. Suslov M., Bodin P-A. The Post-Soviet Politics of Utopia: Language, Fiction and Fantasy in Modern Russia. London; New York; Oxford; New Delhi; Sydney: I. B. Tauris, 2019.

379

Абрамов Р. “Советские технократические мифологии как форма «теории упущенного шанса»: на примере истории кибернетики в СССР” // Социология науки и технологии. Т. 8, № 2, 2017. С. 64.

380

Сосновский В., Орлов А. Советская вычислительная техника. История взлета и забвения // Русский проект. 04. 04.2011. http://www.rusproject.org/analysis/analysis_2/sovetskie_komputery.

381

Лисниченко И. Академик Глушков первым предсказал введение электронных денег // Факты. Украина. 31.01.2012. http://fakty.ua/145868-chlen-korrespondent-nan-ukrainy-anatolij-morozov-akademik-glushkov-pervym-predskazal-vvedenie-elektronnyh-deneg.

382

Kurzweil R. The Singularity is Near. New York: Viking Books, 2005.

Content

Наталья Конрадова
Археология русского интернета. Телепатия, телемосты и другие техноутопии холодной войны

Благодарности

Введение

Глава 1 Советская власть плюс дигитализация всей страны

Советские ЭВМ: хайтек из подручных средств

Болезнь роста: переход в режим копирования

Цифровая империя: проекты всесоюзной компьютерной сети

От электричества к электронике: апгрейд революционной утопии

Кибернетическая дипломатия: Москва подключается к интернету

Глава 2 Технология будущего – телепатия

Полезная дезинформация: кто первым вооружится биосвязью

Электрические поля и теория информации: модернизация исследований телепатии

Парапсихологи ищут контакта: международная кооперация энтузиастов

Глава 3 Телепатия – телемост – интернет

ЦРУ: догнать и перегнать Советский Союз

Телепатия сквозь железный занавес: трансатлантический сеанс

“Царство слов мертво”: телеутопия Иосифа Гольдина

Прагматизм побеждает: Джоэл Шатц выбирает интернет

Глава 4 Революция пользователей

Хакеры и фрики: виртуальные сообщества до интернета

Советские хакеры: телефонный эфир и подпольные радиосети

Арпанет: сеть для нужд обороны

Пользователи осваивают сетевые технологии: Битнет и Юзнет

Сеть по-калифорнийски: интернет лучше психоделиков

Глава 5 “Русские идут!” СССР подключается к Юзнету

Кремвакс существует! Первый советский человек в киберпространстве

Августовский путч: мечта западных интернет-пользователей сбывается

Демократы, либералы, марксисты: дискуссии между западными и советскими пользователями

Капитализм или социализм: конец Сети для избранных

Глава 6 Русская колонизация американского интернета

Русский интернет: торжество самиздата

Суверенный интернет: строительство глобального русскоязычного сообщества

«В начале было Слово»: космос Рунета

Политтехнологии: от русского интернета к Русскому миру

Вместо послесловия

Примечания