Ф. С. Леонтьев

ПОД СОЛНЦЕМ СЕВЕРА

*

Художник А. В. Шикин

М., Государственное издательство

географической литературы, 1962

ПЕРЕД КОНЦОМ ПОЛЯРНОЙ НОЧИ

Летом 1937 года из Владивостока в бухту Амбарчик пришел пароход, на котором прибыла паша арктическая экспедиция. Геоботанический отряд экспедиции сразу же двинулся на юг, в тундро-лесные дали «Колымской землицы», где занялся изучением растительного покрова долины реки Омолона и прилегающих к ней водораздельных пространств.

К концу осени растительность этой обширной долины, ранее ботанически не обследованная, была нами описана и закартирована. Заканчивая во мраке полярной ночи смоленский поход, мы накануне нового года добрались до Островного, на берегу Малого Анюя.

Если нам и удалось стереть «белое пятно» на карте растительности Советского Союза и обследовать земли, пригодные для оленеводства и сельскохозяйственного освоения в бассейне Омолона, то в таком же изучении нуждалась теперь и северная окраина района, непосредственно прилегающая к морю. И там нужно было выявить естественные оленьи пастбища, определить их кормовое достоинство и составить геоботаническую карту района.

Весенний поход к морю нам предстояло начать из Пантелеихи. Туда и нужно было отправиться в ближайшие дни.

В первых числах января мы выехали на собаках из Островного. Каюром был мой спутник по смоленскому походу Тихон Щербаков — работник разъездной фактории.

Позади остались ворота Анюйской крепости. Словно возникшая со старинной гравюры, виднелась квадратная, с узкими бойницами башня, напоминавшая усеченную пирамиду.

Когда-то крепость была облесена оградой из лиственничных бревен. Ныне случайно уцелела лишь малая часть ограды — в том месте, где к ней были пристроены две островновские избы. Не сохранились и распашные деревянные створы крепостных ворот на железных кованых петлях с тяжелыми крюками: от них остались лишь следы поржавелых железных скоб.

Сначала крепость была расположена на одном из островов Малого Анюя, и называлась она Островною крепостицею или просто — Островное. Остров находился на несколько километров выше нынешнего селения, но так как это место стало размываться рекой, крепость пришлось построить на возвышенном левобережье; старое название крепости перешло и на возникший здесь населенный пункт.

Островное (по-чукотски — Пальхен) когда-то славилось ярмаркой. Ее подробно описал Ф. Ф. Матюшкин, учившийся в Царскосельском лицее вместе с А. С. Пушкиным, назвавшим своего товарища «человеком с блуждающей судьбой». Матюшкин участвовал в путешествии Ф. Врангеля по северным берегам Сибири и посетил крепость. В ней в то время находилось около тридцати домов и яранг, раскинутых в беспорядке. Посередине размещались казармы и дом для начальства с канцелярией.

После чукотского праздника «оленьих рогов» на островновскую ярмарку съезжалось много пароду, и тогда все дома с их тускло освещенными ледяными окнами, а также яранги превращались в гостиницы. Места не хватало, и большинство прибывших, несмотря на мартовские морозы, размещалось на открытом воздухе у костров под колыхавшимся в темном небе полярным сиянием.

Чукчи, ламуты, юкагиры, чуванцы и иные местные народности приезжали на ярмарку с мехами песцов, черно-бурых лисиц, выдр и других промысловых зверей. Они привозили также выделанные оленьи шкуры, моржовые ремни, тяжелые мамонтовые бивни и много другого добра.

Приезжали на собаках и русские купцы со своими товарами: котлами, топорами, медной, жестяной и деревянной посудой, иглами, огнивом. Выкладывали порох и свинец для дроби, вино казенное, алое сукно и ситец, папушки (пачки) табака, кирпичный чай, бисер…

Простые сердца кочевников легко поддавались на приманку: народ пил «сердитую воду», беспечно веселился и уступал за бесценок привезенное на ярмарку добро. К концу десятидневного торга и угарного веселья многие кочевники уезжали с ярмарки закабаленными должниками.

После людского шума и истошного воя нескольких сотен ездовых собак Островное снова погружалось в дремотное спокойствие и тихую жизнь захолустья.

Мы миновали это достопримечательное место и, несмотря на полярную ночь (почти круглые сутки темно, лишь в полдень часа два длятся сумерки), двинулись к устью Погындена. Впрочем, полярная ночь была уже на исходе.

*

По мере удаления от Островного горы расступались. Из-за горизонта выглянул край луны. Казалось, дальние деревья охвачены пламенем пожара. Вот, словно огромная раскаленная сковорода, поднялась полная луна, и на ее фоне четко обозначились темные очертания лиственниц с ветвями, отходящими под прямым углом. Теперь движение «сковороды» стало заметным; опа медленно плыла вдоль горизонта, постепенно отрываясь от древесных вершин.

Впереди над укрытыми снегом травами и мелкими кустарниками возвышались прямые стволы «кореянки» (корейской ивы — чозении). Она является первым вестником растительной жизни на галечниках, отмелях и речных островах.

Северную границу распространения чозении к западу от Анадырского хребта обычно проводили через верховья Большого Анюя, Омолона и Колымы. Теперь мы могли внести изменения и границу эту провести от реки Анадыря по-новому, значительно севернее, то есть по низовьям Омолона и правых притоков Малого Ашоя.

Корейская ива в пашей стране нигде, кроме Дальнего Востока и Восточной Сибири, не растет и относится к так называемым эндемикам[1]. Вместе с тем она реликт[2] далекого прошлого, когда на месте Берингова моря и пролива была суша.

По льду Малого Анюя мы продвинулись вдоль опушки леса. Кое-где над снегом под напором ветра шелестело сухое былье вейников и среди них вейник Лангсдорфа; он теряет свою зелень осенью, сразу же после снегопада, и олени им не интересуются.

За рощей ивы-кореянки показались невысокие, прижатые друг к другу стволы русской ивы с ее прутьевидными ветвями.

Над снежными сугробами в подлеске алели замерзшие сережки красной смородины. Никто ее не собирает, и почти весь урожай остается на кустах. Смородина сама себя засевает, дружно прорастает весной, ее кусты разрастаются в чащобы.

На малом привале мы подкормили собак, те свернулись клубочками на снегу и притихли. Вскоре на пылающем костре забулькала в котелке снеговая вода. Нас согрел подкисленный смородиной горячий чаи.

Вокруг костра оттаяла земля, и на ней обнажились остатки трав и опавшая осенью листва тальника. Перед нами оказалась луговина: топорщились соломины злаков и веточки хвоща. Отогрелись заснеженные космы застрявших на стволах и ветвях деревьев топких трав, оставшихся после прошлогоднего весеннего половодья, когда поверх места, где мы сидели, мчались бурные воды реки. На нижней части ближайшего ствола молодой ивы выделялись свежие погрызы коры — следы заячьей кормежки. Рядом росла дикуша — черная смородина, известная под названием алданского винограда.

Затерянный среди снегов, наш костер был маленьким огоньком по сравнению с полыхавшим над нами полярным сиянием. Но огонек был нашим другом. Подвинувшись к нему поближе, хотелось долго глядеть, как в нем, потрескивая, весело пылает сушняк. Однако надо ехать дальше.

Подкрепившись, мы увязали посуду и снедь в сани и снова двинулись по долине. В пойме стали попадаться крупные деревья с зеленовато-серой корой — тополи. Вне пределов поймы они не встречаются. Помимо Малого Анюя, растут они в долинах Омолона, Олоя, Большого Анюя и других рек нашего района.

Душистый тополь — верный попутчик чозении вплоть до ее северного предела распространения. Произрастая цепочкой и рощами вдоль речных проток, он даже издали привлекает внимание своим могучим ростом (до двух десятков метров). Стоит отойти отепляющей речной струе в сторону, как на нем появляется сначала сухая вершина, а вскоре гибнет и все дерево.

Мы убедились, что тут, как и в долине Омолона, выросли высокие (не ниже тополя), стройные лиственницы; они узкой полосой вытянулись вдоль русла реки, кое где соприкасаясь с березой. Береза Каяндера наиболее пригодна для поделки нарт и иных хозяйственных нужд, и за ней охотятся так же, как и за ценным пушным зверем. В этом основная причина постепенного обеднения долины Малого Анюя березой на северной границе ее распространения. В отличие от чозении и тополя одиночные березки иногда взбираются на южные сухие крутогоры коренных берегов.

Близ устья Погындена нам довелось выручить из беды местного колымчанина. Он двигался на санях по льду Малого Анюя, и вдруг его лошадь провалилась.

Мы оставили на привязи собак и побежали к лошади. Животное почти целиком скрылось подо льдом, над поверхностью виднелась только холка и торчали уши. Сани стояли на краю провала. Воды в нем не оказалось, и лошадь осталась не только живой, но даже сухой.

Вырубая лед, мы обнаружили, что он имеет двухъярусное строение, при котором образуется так называемый «сушник». Объясняется это явление тем, что вскоре после того, как река замерзнет, уровень воды в ней сильно понижается, и между льдом и водой оказывается свободное пространство. В сильную стужу, когда морозы нередко превышают пятьдесят градусов, поверхность воды подо льдом также замерзает, образуя нижний этаж льда. На нем-то теперь и стояла лошадь. Дружными усилиями мы освободили ее и разъехались в противоположные стороны.

Такой же случай был на одном из анюйских притоков с Тихоном Щербаковым. О нахождении подледной пустоты можно было заранее догадаться по гулко разносившимся в морозном воздухе ударам копыт. Но берега реки там крутые, и обход был невозможен. Да и лед, выдерживая тяжесть, не всегда проваливается. Понадеявшись на это, Тихон рискнул двигаться по льду и едва не попал в беду. Лошадь провалилась с головой, по удачно упала на сухое дно. Лед выжорило (выпятило) в виде моста, и он продолжал висеть, когда вода в реке иссякла.

Расставаясь с Малым Ашоем, я еще раз взглянул на его берега. Стройные чозении и душистый тополь, березы, строевые лиственничные леса, кое-где примыкавшие к зарослям ивы русской, — вся эта растительность явно не гармонировала с заполярной суровостью климата. Но таково здесь благотворное влияние реки, несущей свои воды с юга.

Миновали устье Погындена, правого анюйского притока. Он не отличается глубиной, но быстр и порожист.

Замерзшая река представляла удобную ледяную дорогу к верховьям Большой Баранихн, куда местные жители нередко ездят на промысел диких баранов.

От устья наш путь отклонился на север. Ночью, проверяя показания компаса, по привычке поднимаешь голову и, найдя падежный ориентир — Полярную звезду, спокойно двигаешься вперед. Кажется, что лишь эта звезда освещает твой путь.

Мы преодолевали заснеженную надпойменную террасу Малого Анюя. Кое-где над снегом торчали одинокие, обтрепанные ветром метелки сухих высоких злаков и полыни. Местами на деревьях висели длинные заиндевелые бороды лишайников.

Дальше от русла рост лиственницы снижался почти вдвое, а древостой становился более разреженным. Отстоявшие одно от другого на несколько десятков шагов деревья не затрудняли нашего движения. Даурская лиственница, покрывающая почти все просторы Восточной Сибири и Дальнего Востока, и здесь безраздельно господствовала во всех хвойных лесах.

Погода начала заметно меняться, ветер усилился. По холмам закурилась поземка. Над ближайшим сугробом заструились длинные снежные потоки. Они поднимались все выше и выше, и, наконец, все исчезло в крутящемся вихре.

Стремясь уйти от метели, Тихон крикнул на собак, и они, подбадриваемые каюром, понеслись во всю мочь. Но уйти от пурги не удалось, мохнатые «рысаки» быстро выдохлись. Зарываясь лапами в снег и опустив головы, они еле-еле тянули. Резкий ветер больно хлестал колючим снегом в лицо и затруднял дыхание людей и животных.

Мы пытались помочь собакам продвигать нарту вперед, но безуспешно.

Ветер выл и ревел. Ни стоять возле парты, пи сидеть на ней стало невозможно. Псы улеглись клубочками, их заносило снегом. Заметало и нарту. Нам не оставалось иного выхода, как, отвязав от нарты кукули (спальные мешки), прямо в одежде залезть-в них и плотно прижаться друг к другу. Нас быстро занесло снегом.

Под снегом стало теплее. Пурга будто прекратилась: снаружи доносились лишь смягченные отголоски метели, напоминавшие шмелиное жужжание. Хотелось закрыть глаза и слушать эти убаюкивающие мелодии, но воздух скудно проходил сквозь растущую толщу снежных навалов, и нам было душновато.

Часа через три, когда мы попробовали пробить кверху отверстие, оказалось, что над нами лежит сугроб и по-прежнему свирепствует пурга. Пришлось терпеливо ждать погоды. Позднее, поворачиваясь на другой бок, мы обнаружили, что снег от дыхания и теплоты подтаял и над нами образовался куполообразный низкий свод.

Наконец Тихон, пробивая кверху очередное отверстие для притока свежего воздуха, ощутил, что снег сверху не сыплется. Пурга угомонилась. Полыхало полярное сияние и сверкали звезды. Мы с трудом проломили потолок нашей берлоги и приподняли снежный нанос.

Собаки все еще лежали под снегом. Тихон выстрелил из карабина, сугробы вокруг нас зашевелились, собаки, высунув морды, словно хотели спросить: «Что случилось?»

Мы привели в порядок спутанную упряжку и откопали нарту. Соседство с речной протокой, где скопился плавник, позволило нам соорудить костер в виде шалаша, согреться у жаркого пламени и просушить одежду.

Тихон рассказал, что в тайге, в верховьях Омолона, костер сооружают не только шалашом, по и в виде колодца или сруба. Пламя такого костра тоже превосходно обогревает и позволяет сварить пищу. Приходилось Тихону греться и у «звездного» костра: дрова кладут на землю звездой и разжигают в центре, а затем постепенно, по мере сгорания подвигают их внутрь. Такой костер горит очень долго, и вокруг него можно ложиться на ночлег.

Мне вспомнился таежный костер в верховьях Сыпи, на Полярном Урале, где пришлось ночевать в сильный мороз. То был также костер «замедленного действия», дающий жаркое пламя и много углей. Сооружали его просто: на толстый ствол кедра положили с подветренной стороны бревна потолще, и только одними концами.

После десятичасового пребывания в подснежной берлоге чай, приготовленный из растопленного снега, и незатейливая походная еда показались нам необыкновенно вкусными. Тихон при этом обжигает рот и кипятком, и мороженым сливочным маслом, холодным и твердым, как мрамор.

Оглянувшись в последний раз на разрытый снег и следы костра, мы двинулись дальше.

В прошлом природа Крайнего Севера хотя и манила своими богатствами, по страшила исследователей суровостью климата, полярной ночью с ее свирепой стужей и необыкновенным безмолвием. Красота полярного сияния подавляла величием и таинственностью.

Вот такое, как теперь, причудливое, многокрасочное обилие лучей, сходящихся в зените наподобие короны, цветные занавесы, ниспадающие с высоты гигантскими складками, световые дуги и столбы — все это способно было породить тревогу у непривычного человека и «всполошить» его. Неспроста сияния и назывались сполохами. Приводили в смятение и пурга с ее диким завыванием, и зимний снеговой саван.

В охотничьей хижине-поварне, где мы остановились на ночлег, на загнетке нашлись сухие спички и наколотая лучина, оставленные нашими предшественниками. Они ночевали тут и подумали о нас. Завтра и мы не останемся в долгу.

Благодаря готовой подтопке мы при свете огарка свечи быстро растопили камелек и приготовили превосходный ужин из мороженой нельмы. Рыбой нас угостил колымчанин, лошадь которого провалилась у устья Погындена. Несмотря на наш отказ, он настоял на своем, заявляя, что от угощенья, предлагаемого от чистого сердца, нельзя отказываться. Он сам леденил рыбу над прорубью, то опуская ее в воду, то вынимая на мороз, пока она не покрылась ледяным футляром, предохраняющим нельму от порчи. Уплетая розоватую нальмичью стружку с солью, мы убедились, что не зря эта колымская строганина пользуется известностью.

Под утро нас разбудил треск в углу поварни: за хижиной свирепствовал мороз в пятьдесят два градуса. Пар от дыхания мгновенно замерзал, превращаясь в мельчайшие кристаллики льда. Сталкиваясь друг с другом, они производили легкий шорох. Местные жители называют это явление «шепотом звезд».

Тихон рассказал нам, что однажды в конце января, когда стояла тихая, но очень морозная, как нынче, погода, он был свидетелем другого любопытного явления природы. Внезапно начали падать снежинки. Опускались они очень медленно, словно им не хотелось падать на землю. На небе не было ни единой тучки: это вымерзала из воздуха влага.

Мы решили облегчить ход нарты: полозья во время езды сильно поскрипывали и замедляли движение. Перевернули нарту и на трущуюся поверхность полоза начали наращивать слой льда — войду, как говорят колымчане. «Войдали» куском оленьей шкурки, которую поливали горячей водой и наглаживали ею полоз. На морозе вода стекленела, образуя на полозе тонкую пленку.

Расшатавшуюся дугу саней мы также привели в порядок. Все необходимое для починки было у Тихона под руками, и мы провозились недолго. Видимо, нарту окончательно раскачало на кочках надпойменной террасы Малого Атпоя, чему не приходилось удивляться — ведь нарта безотказно служила нам во время омолонского похода! Но теперь все в порядке. Предварительно снятый с саней груз был снова увязан.

Собаки навострили уши, готовые приняться за свой тяжелый труд.

Прежнюю упряжку усталых собак, на которых мы двигались в декабре с Большого Ашоя, Тихон оставил в островновской фактории. Но и эти двенадцать собак были отличными, типично северными лайками: с густой шерстью, острыми ушами и мордой и крепкой грудью. Несмотря на различие мастей и цвета глаз, все они близко походили друг на друга.

Тихон принадлежал к любителям езды на собаках и умел подобрать быстрых и равных по силе животных. На колымском наречии это были мятые собаки, то есть легкие и неутомимые, благодаря своевременным проездам (тренировке). Такую подобранную упряжку, готовую к дальнему переезду, называют по-местному подбором.

Тихон вспомнил своего друга, такого же любителя подбора. На лихих собаках тому пришлось везти местного руководителя партизан от Нижне-Колымска до Средне-Колымска: они пробежали за два с половиной дня около пятисот пятидесяти километров. Конечно, это был редкий случай: нужно было непременно доставить седока как можно скорее по назначению.

Езда в лунную светлую ночь по ровной дороге, на легко скользящей (плавкой) нарте со свежими ледяными подполозками не лишена привлекательности. Ход собак почти не слышен, и кажется, будто тебя слегка покачивает на качелях.

По дороге, невдалеке от стоявшего на высоких столбах охотничьего ларя, мы увидели замерзшего сибирского канюка. Птица, поникнув крылом, висела на ветви дерева, крепко зажав ее скрюченной лапой. Видимо, она была голодна и не выдержала свирепой стужи.

Канюка мы скормили собакам: им в мороз необходим дополнительный корм, да и тропа теперь вела в гору, на перевал, и нашим мохнатым друзьям предстояла тяжелая нагрузка.

На перевале, поверх снежного покрова, кое-где виднелись петли стволов кедрового стланика, моего старого знакомого по тункинским гольцам Прибайкалья. Его ветви, пригнутые и даже прижатые к поверхности почвы, были запорошены снегом. А ведь летом они возвышались над землей на два человеческих роста, иногда и больше. Такая способность кедровника к полеганию предохраняла его в зимнее время от потери влаги и иссушения, а также от резких колебаний температуры. Прижатый к земле и накрытый снегом, кустарник благополучно переносил зимовку.

О выгоде такой подснежной жизни (правда, недолгой) мы, отлежавшись под снегом во время недавней пурги, могли судить по себе. Сколько метелей переживет растение в дремотном состоянии! Только весной его разбудит солнце, растопит снежное покрывало, и стланик снова поднимет свои ветви.

Замечательно, что у него имеются подражатели: растущая поблизости березка Мнддендорфа (ей также не чужда способность к полеганию) и сибирский можжевельник с подобными же. правда очень слабыми, особенностями.

На малом привале у лесной опушки мы услышали гулкий треск. На стволе стоявшей в сторонке лиственницы появилась свежая рана — глубокая продольная трещина. Широкая снаружи, она суживалась к сердцевине дерева. Такая рана образуется в стужу из-за неравномерного охлаждения ствола. Сильно охлажденные внешние слои коры и древесины начинают сокращаться, а менее озябшая внутренняя часть ствола сопротивляется такому сокращению. Возникшее между ними напряжение вызывает разрушение коры и древесины.

Кончится зима — и по краям трещины на поверхности раны появится новообразование — мозоль, или нарост, и рана начнет затягиваться, пока не закроется целиком. Если в последующие годы лютые морозы не повторятся, то молодая раневая ткань окрепнет и надежно защитит дерево от дальнейших морозов.

Нынче сильно светятся верхние слои атмосферы. Это не безлучевые, спокойные дуги, слабо освещенные у горизонта, какие мне приходилось видеть у берегов Новой Земли, а полыхающий в зените пламень, переливающийся всеми цветами радуги. Глядишь на него как зачарованный и не можешь наглядеться.

Как говорят местные жители, долго смотреть на полярное сияние нельзя: человек чувствует себя беспокойно и даже может сойти с ума. Это — одна из заполярных «сказок», но на Колыме изредка можно встретить нервного (сполошного) человека, страдающего мерячкой — особым видом полярной истерии.

Девятого января вечером мы подкатили к Пантелеихе. Заимка расположена на продолговатом холме (едоме) у подножия Пантелеевской сопки. Едома служит как бы ступенью при подъеме на гору. По льду обширного озера добрались мы к стоянке нашей экспедиции.

ПОЯВЛЕНИЕ СОЛНЦА

Наш приезд в Пантелеиху совпал с одним из самых величественных событий в жизни заполярной природы: на другой день впервые в новом году появилось солнце.

Около десяти часов утра далекая полоска горизонта зарумянилась и начала расцветать. Яркость зари постепенно усиливалась.

Ровно в полдень вспыхнул край солнечного диска, осветив радостные лица людей. Одни сняли шапки, другие захлопали в ладоши. Полярная ночь миновала.

Горбушка солнца медленно опускалась за линию горизонта и, наконец, скрылась. На небосводе остался лишь огненный столб, но скоро и он потускнел. Мы знали теперь, что солнце будет навещать нас ежедневно.

С появлением светила веселей продолжалась обработка добытых во время омолонского похода коллекций! и разнообразных сведении об оленьих пастбищах и природе края.

Время летело незаметно.

К началу апреля в Пантелеихе, как обычно, намечалась ярмарка. Накануне ее открытия стали собираться чукчи и ламуты, одулы (юкагиры) и другие местные жители. Подъездные пути к нашей заимке гораздо удобнее, чем к Островному.

Нас ожидали приятные новости. Утром четвертого апреля по пути к экспедиционному домику, где помещалась столовая, я увидел пуночку. Она сидела на ветке высокорослого тальника, растущего у берега реки, и весело щебетала. Ее прилет знаменует начало заметного пробуждения природы после зимнего покоя. Это — самый убедительный вестник весны.

Однако самая большая радость была впереди: к нам приехали гости. Обычно мы усаживаем их за стол, и начинается угощение. Так было и нынче.

В столовой я увидел Коравги, моего проводника во время омолонского похода, оказавшего мне тогда большую помощь. Мы крепко обнялись. Он привез на ярмарку пушнину: шкурки белок, лисиц и других обитателей лесов — все, что промышляли зимой он и его давнишний товарищ, с которым они вместе откочевали тогда на оленьи пастбища по склонам Южно-Аиюйского хребта.

Теперь Коравги собирался получить за пушнину огнестрельные припасы и кое-что из снаряжения. После ярмарки он должен был вернуться в окрестности заимки Пятистенное, на левом берегу Большого Ашоя, где его ожидал приятель. Примерно через месяц тот откочует на весенние пастбища (весновки) в истоках Березовой реки (по-чукотски — Вильхвильвеем). В гости ко мне охотник обещал зайти вечером.

Мы помогли Коравги сдать пушнину на факторию и быстро получить все, в чем он нуждался. Прибыл он с двумя оленями, выпасавшимися теперь по склонам Пантелебвской сопки вместе с оленями других участников ярмарки.

За ужином мы, вспоминая наш омолонский поход, долго беседовали. К этому человеку я всегда относился с искренним расположением и глубоко его уважал. Коравги также с удовольствием вспоминал паши зимние скитания по лесным дебрям.

— Если хочешь, дружище, давай-ка и в этом году повторим наш иоход! Теперь я собираюсь в тундру на побережье моря, близ устья Большой Баранихи. Знаешь ли ты туда дорогу?

— Знать-то я знаю, — отвечал охотник, — но мне непременно надо возвращаться обратно, там меня ожидают.

— Вот и возвращайся, если надо. Только потом, когда расстанешься с товарищем, снова приходи сюда налегке. До отправления на север остается еще месяц, и можно подождать. Осенью после похода мы опять поможем тебе приобрести все, что нужно.

Ответ Коравги был предельно кратким: сказывалась привычка охотника не увлекаться многословием.

— Надо думать, — сказал он.

На другой день в Пантелеихе проходили традиционные игры и различные состязания. В соревнованиях по стрельбе Коравги оказался первым, и ему торжественно вручили новенький карабин с патронами.

В местной школе состоялся вечер самодеятельности. Несколько прочитанных мной стихотворений, кажется, понравились присутствующим, а Коравги был явно доволен.

— «Деревню» Пушкина ты нам с Ильей читал в Ушуракчанских горах, — вспомнил он.

Мы окончательно договорились, что он возвратится с оленями и покупками обратно к своему товарищу и условится встретиться с ним в начале зимы в тех же местах.

Сюда Коравги обещал прийти по весеннему насту на лыжах к десятому мая. Ему самому хотелось побывать на морском берегу: в тех краях он давно не был и любил о них вспоминать.

Умея свободно объясняться по-эвенски, он помог мне сговориться с приехавшими ламутами о предоставлении нашему геоботаническому отряду восьми вьючных оленей под присмотром одного из опытных оленеводов Егора Мохнаткина.

В обещании Коравги прибыть к сроку в Пантелейку можно было не сомневаться. Мне удалось уговорить Коравги погостить у нас еще денек, а потом я проводил его в дорогу. До скорого свидания!

Наутро подул теплый ветер. На ветвях ольховника расположилась прилетевшая стайка снегирей. Приятно смотреть, как снегирь, будто на качелях, качается на ветке, по еще любопытнее наблюдать, как он ест. Схватит своим коротким, словно набухшим, клювом ягоду, хозяйственно разомнет ее и медленно начинает извлекать начинку — семена. Принимаясь за другую, он предварительно ее оглядывает, наклоняя голову то направо, то налево. Наевшись, начинает чистить клюв. Вот он уже напевает свою незатейливую песенку, словно радуясь весенней, капели и голубому небу.

В ночные часы теперь наступали на короткое время бледные сумерки — предвестники рождения дня. Одна заря торопилась навстречу другой, и в белую ночь розовая полоска на горизонте не погасала.

На другой день, несмотря на мороз свыше тридцати градусов (такой стуже в начале апреля тут не удивляются), мы наблюдали воронью свадьбу.

Брачные игры этих птиц весьма своеобразны. Птицы летали попеременно одна над другой. Нижний ворон с разлету поднимался над верхним, а верхний, оказавшись внизу, в свою очередь резко взвивался кверху, стремясь занять прежнее положение. Повторяя наскоки друг на друга, они поднимались все выше и выше над лесом.

Через три дня на южном скате горы, под ледяной коркой, обнаружилась своеобразная природная тепличка. В небольшом свободном подледном пространстве зеленели альпийские травы и, что особенно изумительно, виднелся раскрывшийся бутон растения.

Цветок подо льдом!

Прозрачная ледяная корка, как стекло в оранжерейке, собирала и пропускала в тепличку живительные лучи весеннего солнца, согревая землю и защищая растения от морозов.

Но и сами растения (их зеленые части и цветок), способные к самоизлучению даже в холодной среде, своим теплом согревают окружающий воздух. Вспомним подснежники, которые ранней весной расплавляют над собой снег и пробиваются сквозь него навстречу солнцу.

Вот и теперь растения под ледяной коркой, очевидно, устроили себе тепличку благодаря собственному излучению. Выделялось тепло и при разложении естественного удобрения — остатков отмерших стебельков и листьев, на которых росли и зацветали в тепличке растения.

В то время, когда вокруг лежали «снега белые, пушистые», тут, в уютном затишке, расцветала ранняя жизнь, а снег, постепенно подогреваемый снизу и особенно щедро сверху, превратился в ледяную корку, которая с каждым днем становилась тоньше. Происходила ранняя выгонка тех растений, у которых почки возобновления сформировались еще прошлой осенью.

Вечером появилось полярное сияние. Слабо светясь в зените, оно было одним из последних приветов уходящей зимы. На льду реки образовалась трещина.

На опушке пойменных ивняков, будто снопы рыжей соломы, стояли зажатые снизу в тисках еще мерзлой почвы вейники. Но сильные морозы кончились, и даже ночью температура воздуха ниже десяти-пятнадцати градусов холода не опускалась.

Прошла еще неделя. В природе совершались заметные движения: местами толщи снега расчленялись на причудливо изрезанные глыбки и тут же оседали с еле уловимым шорохом. Словно поступь пробуждающейся природы, этот шорох различался все отчетливее по мере того, как сильнее пригревало солнце.

В лесу над зимующими под снегом зарослями кустарниковой березки заметно расширились темно-коричневые пятна. В развилине отдельно стоявшего дерева оказалось гнездо ворона с пятью яйцами. Раннее устройство гнезд, когда еще не стаял снег, связано с возможностью добычи корма: из-под снега обнажаются кое-какие остатки пиршества крупных хищников.

Впрочем, вороны, живущие обычно парами, выследив во время воздушных разведок затаившегося зайца, не прочь и сами смело напасть на него и задолбить своими крепкими клювами, а потом часть несведенной добычи спрятать впрок. Такие тайники ворон делает скрытно и очень ловко.

Встретив жертву не по силам, он умеет своевременно позвать на помощь своих собратьев, и те охотно слетаются. Совершая зимой в поисках пищи только недалекие кочевки, ворон добывает грызунов, ест ягоды водяники (если они не занесены снегом), не пренебрегает и отбросами, и потому за ним осталась слава главного лесного санитара. Нередко он решается осторожно приблизиться к жилью человека в надежде поживиться пищей.

Вдруг невдалеке от гнезда послышались взмахи сильных крыльев, а вскоре и странные звуки, напоминающие певучее карканье. Вслед за первым, видимо обеспокоенным вороном, появился и второй.

Вечером снова на реке трещал лед. Несмотря на светлую ночь, полярное сияние заметно опоясывало небосклон гигантскими дугами.

*

Десятого мая спозаранку прибыл в Пантелеиху Коравги. В последнее время солнце уже пригревало сильнее. Осевший снег пропитывался талой водой, а его поверхность затвердела от ночных холодов, превратившись в мерзлую корку. Корка наста при таком ночном морозе, как нынче — около десяти градусов, — превосходно выдержала тяжесть человека на лыжах с походной котомкой за плечами. Правда, охотник был одет налегке: в брюках из оленьей замши (ровдуги), заправленных в мягкие торбаза, а на плечах — потертая кухлянка с накинутой на ней бязевой камлейкой (от чукотского слова кэмлилюн — одежда вроде короткого плаща).

После завтрака Коравги прилег отдохнуть, а мне захотелось сделать вылазку к Пантелеевской сопке. Теперь по насту можно проникнуть далеко в лес, но оставаться там долго нельзя даже на собачьей упряжке. К полудню, когда пригреет солнце, снег превратится в рассыпчатый фирн — множество крупных ледяных кристаллов с острыми, как стекло, краями. При езде по такой «терке» собаки за три-четыре часа останутся без ног — изрежут себе лапы.

Вечером Коравги рассказал об удачной охоте на сохатого. Нас заинтересовала расшифровка следов, сделанная охотником.

… Дело было в январе, когда солнце уже стало показываться над горизонтом. На снегу лесного болота, близ Чаячьей протоки (низкий водораздел между низовьями Ашоев) охотник обнаружил следы лосей. Видимо, они утром паслись, объедая кору и концы ветвей тальников. Некоторые древовидные ивняки были сломаны на высоте роста человека. Вероятно, лоси наклоняли их, объедая верхушки 18 и стволы, менее гибкие на морозе. Широко расставленные следы задних ног свидетельствовали, что среди животных были и лосихи.

После восхода солнца сохатые пошли на лежку. Они высоко поднимали ноги, шагая след в след в глубоком снегу и почти не делая борозд. Проваливаясь иногда до замерзшей поверхности болота, они брели так около километра. По тропе встречались обкусанные тонкие ветви тальников.

Лосиная тропа привела охотника к небольшой поляне, от нее веером расходились следы к трем лежкам. После ночной кормежки сохатые брели на дневной отдых при южном ветре: лоси обычно идут на лежку с подветренной стороны, да и лежали они спинами против ветра.

Проследив повадки сохатых, Коравги с товарищем спозаранку засел в укромном месте на пути от лесного болота к лежкам и уложил из карабина крупного старого лося. Судя по уцелевшим рогам, как короной покрывавшим его могучую голову, ему было свыше тридцати лет (ежегодно на рогах лося прибавляется новый отросток).

*

Морозный день одиннадцатого мая был настолько ярким, что снежинки переливались искрами словно трепетавшего света.

Только теперь весна начинала взбираться по склонам гор. Это было заметно на южных склонах Пантелеевской сопки по черневшим перегибам уступов, по обнаженным полоскам отдельных скал, по одиночным темным пятнам на местах каменных россыпей.

Полные грез короткие белые ночи подходили к концу. Близился длинный полярный день.

Выход в маршрут мы наметили ранней весной. Но как установить ее сроки в Заполярье? Каждый день мы присматривались и прислушивались к жизни природы. Наконец дождались появления на водоразделах первых проталин, хотя на северных склонах Пантелеевской сопки еще лежали снежные забои.

Вечером двенадцатого мая прибыл с оленями Егор Мохнаткин. Умудренный сорокалетним жизненным опытом, он превосходно знает местность и оленьи кормовища вплоть до морского побережья.

Казалось, что наполнить вьючные сумы нетрудно. Но далекий, нелегкий путь к морю по тайге и лесотундре, через горные хребты и тундру требовал соблюдения предельной равномерности загрузки. При недосмотре олень мог получить в походе потертости кожи и выйти преждевременно из строя. Самый тяжелый и ответственный груз навьючили на смирных животных. Два оленя при навьючке проявили беспокойство. Егор успокоил их какими-то странными шипящими звуками, переходящими как бы в хрипловатое покашливание.

Наконец вьючка оленей закончена. Животных выстроили цугом: к седельной луке переднего привязали ремень следующего за ним оленя, который в свою очередь был соединен с третьим оленем — и так далее, до восьмого оленя включительно. Егор поставил своего (девятого) оленя в голову каравана, привязав к седлу повод цепочки соединенных оленей.

В ПОХОД!

Картосхема геоботанических походов

Мы двинулись в путь ровно в десять часов вечера, распрощавшись с оставшимися товарищами. Нас манила малодоступная северная окраина района, хотя, помимо весенней распутицы, предстояли переправы через горные реки. Это — самое сложное и опасное на пути через горы в ту пору, когда происходит бурное таяние снегов и реки вздуваются и превращаются иногда в непреодолимые преграды.

Для геоботанических исследований весна, когда растения показываются из-под снега, самое драгоценное время.

В полночь солнце опустилось за линию горизонта. Наступила короткая белая ночь.

Мы проходили мимо озера. Со всех сторон слышались неясные волнующие шумы. Они доносились с прибрежных полосок воды — заберегов, с крутых обтаявших берегов, с белесоватой задумчивой вышины, где перекликались прилетающие на родину птицы. Стаи уток и иных птиц то и дело проносились над нами, наполняя воздух свистом крыльев и криками.

Белая ночь миновала, и над лесом поднялось солнце. На отливающих синевой снежных склонах играли красные блики. Полоса мягкого света как бы пронизала нас и наполнила молчаливой радостью. Казалось, радостное настроение исходило и от птиц.

Мы держали путь к истокам реки Виринейвеем.

На щебнистом мелкоземе горного отрога, покорные слабому дуновению ветра, приветливо наклонили свои головки прелестные ветреницы, напоминающие нарциссы. Поверхность почвы на проталинах по склонам холмов нагревалась и набухала влагой, питая пробуждающиеся растения. У корневой шейки еще не одетого в зеленый наряд тальника приподнялся полусгнивший прошлогодний лист. Под ним оказались ростки молодого злака — мятлика: они старались освободиться от старого листа, закрывавшего от них свет.

Появились стайки маленьких пичужек-чечеток. Одни из них выделялись нежным красноватым оперением груди, окраска других была более скромная, светлая, чуть тронутая легкими темными пестринами. На Европейском Севере мне довелось встретить их в березовом лесотундровом криволесье.

Живо перескакивая с ветки на ветку, непрерывно щебечут они, издавая при этом звуки нечто вроде «юр-р». Русские люди дали им удачное название — чечетки. Не стесняясь присутствия человека, они распевают свои песенки даже во время поисков корма.

Наш передний олень сощипнул несколько свежих, не успевших огрубеть былинок вейника. Но чаще оленей привлекала вкусная и мягкая зелень зацветающей пушицы.

Еще во время омолопского похода нам нередко приходилось, разрывая снег, наблюдать развитие пушицы. Обладая зимостойкостью, она превосходно переносит под снегом морозы. На зимних пастбищах олени тщательно выискивали, как лакомство, зеленые травинки пушицы. Ранней весной пушица без всяких проволочек идет в новый рост, быстро развивается и вскоре зацветает. Вот и теперь кое-где в мочажинах пушицевые листья еще оставались вмерзшими в лед, отчасти сохраняя зеленую окраску.

Позади нас, в отдалении, словно окутанная нежнорозовым туманом, маячила двугорбая вершина Пантелеевской сопки.

Около девяти часов утра, закончив наш первый переход, мы остановились на ночевку. Место для палатки выбрали у подножия взгорка. Олени, отвыкшие за зиму от вьючных седел и заметно усталые, занялись кормежкой.

Вскоре в чистом воздухе запахло дымком. Едва успели на костре приготовить чай, как повалил снег, поднялся ветер и разбушевалась метель. Весь день выла пурга, словно злилась и не хотела уступать весне. Пришлось отсиживаться в палатке. Вот так весна!

Ночью враждебные происки старухи зимы прекратились, и установилась такая изумительно тихая погода, что мы сразу забыли о минувшей неприятности. На небосклоне еще оставались редкие клочья белых облаков, но потом они куда-то пропали, и солнце щедро осветило заискрившуюся в белой одежде местность. Началось быстрое таяние рыхлого снега, заструились ручейки.

В пути нам пришлось преодолевать возникшие озерки воды и попадать иногда в месиво пропитанного водой снега. Мы шли в весеннюю распутицу, шагая по целине и не встречая ни дорог, ни даже протоптанных троп.

Над рыжеватыми пятнами проталин взлетали куропатки. Ожившая природа наполнялась их весенними призывными голосами. Токующий на бугорке петушок поднял распущенный веером хвост, закинул голову назад и, волоча по земле белые крылья, самозабвенно пел: «тыр-тыры-ры-ры… тыр-тыры, ры-ры, рарау… Кабьяву, кабьяву, кабьяву…»

Утром мы поставили палатку на солнцепеке, среди лесной прогалины, для чего пришлось немного вскарабкаться по южному склону в верхний этаж лесного пояса. На почти обнаженном от спета скате бугра, среди мха, проглянули крошечные побеги полярной ивы. Кора у них приобрела зеленый оттенок. Там, где снег еще не растаял, он едва прикрывал почву топким слоем и теперь быстро исчезал.

Просыпалась земля. Шевельнулся вытянутый в стрелку лист вейника — при таком безветрии он мог шевельнуться только под напором восходящих весен них соков. Показались из-под снега старые, перезимовавшие листья кашкар-иика (рододендрона золотистого). Даже находясь под снегом в течение долгой зимы, они сохранили зеленое вещество — хлорофилл. С помощью его кашкарник с первого же дня своего освобождения из заточения обеспечивался питанием.

По берегам озера и по окнам воды (чистяям) среди тающих льдин слышались мелодичные, призывные песни куликов. С шумом рушились в воду подтаявшие закраины льда. Слегка звенели, словно хрустальные, тонкие обломки льдинок, гонимые ветром.

В восьми километрах к востоку от нашей палатки простирались отельные оленьи пастбища. Они располагались у подножия холмистого увала. Рельеф местности обеспечивал защиту стада от холодных ветров с севера. Под неглубоким рыхлым покровом снега щедро устилали почву ягели и иные кормовые лишайники. Животные сощипывали молодые побеги, листья и цветки пушицы, проглядывающие кое-где на сырых луговинах проталин. Люди старались не беспокоить оленей — пусть до появления комаров поправляются после зимнего недоедания.

На белесовато-зеленой моховой подстилке, среди приземистых кустов тальника, лежал малыш олененок. По словам пастуха, он появился на свет четверть часа назад. Оленуха-мать, успевшая обласкать детеныша шершавым языком, беспокойно глядела на нас темными влажными глазами. Олененок поднял голову и, упираясь копытцами в мягкую моховую дерновину, пытался встать на длинные, дрожащие ножки. Пастух быстро разжег костер и поместил малыша так, что тот хорошо согревался.

Обычно за ходом отела ведется неослабное наблюдение. Беременные самки-важенки были отделены от общего стада, которое выпасалось по другую сторону стойбища на расстоянии не ближе одного километра. Ни шум в стойбище, пи изредка прорывавшиеся беспокойные самцы и резвые годовалые телята не мешали важенкам спокойно разрешаться от бремени. В этот день появилась на свет дюжина оленят.

Отел оленей заканчивался. Оленеводы уже знали, насколько прибавилось стадо. Некоторые новорожденные оленята были застигнуты неожиданными заморозками, но не погибли благодаря тому, что удалось своевременно отогреть их в ярангах.

Я подошел к стойбищу. По случаю удачного отела чукчи устроили праздник радости (кильвэергин). К празднику готовили свежее оленье мясо: женщины разделали тушу убитого животного.

Возвращаясь с работы, я увидел пастуха, переходящего вброд речку. Оберегая олененка от простуды, он бережно нес его на руках, пока не оказался на другом берегу.

Вскоре потянуло с юга легким ветерком и стало заметно теплее. На небе появились тучи. Даль словно окуталась легкой дымкой. И вдруг по туго натянутым полотнищам палатки, как бы нехотя, застучали мелкие капли дождя. Водяные капли нежно касались «рубашек», одевающих почки растений, обмывали их сверху, и дождевая влага проникала в слегка раскрытые уста почек. Почки набухали, из них вот-вот готовы были показаться клейкие листочки.

Теперь, после первого весеннего дождя, снегу долго не улежать. Так мы думали вечером, а ночью неожиданно повалил снег. Подул сильный ветер, закрутила пурга. С продолжением похода пришлось повременить, да и оленей решили подкормить.

Повсюду образовалась свежая пороша. Отойдя около километра к западу от палатки, я набрел на следы лисицы. Словно отпечатанные на снегу мягкой кистью, они цепочкой уходили на север, навстречу ветру. Такую цепочку могли оставить лишь лапы, которые не только бегают и ловят, но и превосходно осязают. Видимо, лиса передвигалась, как обычно, мелкой рысью — трусцой. Делая небольшие шажки, она как бы семенила ногами.

Сначала след шел по прямой линии, словно по линейке, потом обошел вокруг заросли карликовой березки и потянулся к кочкам. Петли обходов сменялись поворотами под острым и прямым углами. В одном месте след образовал на снегу восьмерку. Удлиненное туловище и мускулистые лапы лисицы позволяли ей выделывать по ходу самые неожиданные «вензеля».

Эта «вышивка» на снегу тянулась уже метров триста, когда впереди обозначилась и сама лиса в своей лохматой, слегка полинявшей шубе. Огневку, по-видимому, увлекла какая-то добыча: она старательно рыла в снегу ямку, ее лапы быстро мелькали.

Вдруг лисица, склонив на бок голову и пристально глядя в землю, замерла, будто к чему-то прислушиваясь. Ее острое рыльце как бы улыбалось. Внезапно лиса быстро подняла передние лапы и прыгнула вперед. Теперь нос ее был опущен в снег, и, потряхивая головой, она что-то искала, по затем остановилась. Видимо, добыча ускользнула. Вот лапы плутовки снова замелькали, поуже немного впереди прежней ямки.

Здесь лиса как бы застыла на мгновение, потом приподнялась на задние лапы и выпрямила поднятый пушистый хвост. В таком положении она сильно подпрыгнула вверх и, выруливая хвостом, упала сразу четырьмя лапами, пробивая слой снега, у приземистого куста тальника. Возможно, она уловила шорох пробирающейся под снегом полевки, которую выгнала снизу рытьем. Уткнувшись мордой в снег, к основанию куста, лисица наконец схватила добычу и проглотила ее.

Тут она, видимо, услышала позади себя подозрительный шорох и, увидев человека, стремительно прыгнула в сторону и пустилась наутек. Теперь ей помогал прекрасно развитый слух. Благодаря тонкому чутью и своеобразной смекалке лисице нередко удавалось ускользнуть из опасной для нее обстановки, но ее подводило иногда слабое зрение.

Коравги с интересом выслушал мой рассказ о встрече с лисой и при этом заметил, что, помимо красной лисицы (огневки), здесь встречаются: белодушка, сиводушка и, как большая редкость, чернобурка. Лисицы светлой окраски попадаются чаще, если идешь на север, по направлению к тундре.

Охотнику приходилось добывать лисицу на манок, то есть подражая ее отрывистому лаю. Заметив лисицу, он находит какое-нибудь подходящее укрытие и, притаившись, начинает подавать голос. Иногда лиса, увлеченная охотой, не сразу его слышит, но потом проявляет интерес к появлению соперницы и, желая отогнать ее подальше, приближается к месту засады. Тут она и становится жертвой своего любопытства. Коравги неоднократно замечал, что лисица превосходно знает местность и умеет к ней примениться, спасаясь от преследования.

…Вдруг вдали послышался выстрел. Вскоре появился худощавый, высокого роста человек с продолговатым (востроватым, как здесь говорят) лицом. В руках у него винчестер, у пояса, на ремне, кружка, сбоку охотничий нож, на шее. кисет с табаком и спичками. С таким негромоздким снаряжением, да еще с осколком кирпичного чая в кармане местный охотник отправляется в дальнюю дорогу. Не удивительно, что ему удается преодолевать большие переходы.

Мы пригласили его к костру. За чаем разговорились. По национальности он одул (юкагир). Живя в Заполярье, где не собирают жатву на полях, одулы издавна искали пищу в реках и лесах, расселялись по Колыме, Индигирке, Яне и другим рекам северо-востока Азии.

С наступлением весны, когда вскрывались реки, одулы собирались в путь, строили большие плоты — мино и легкие лодочки — ветки. Древнеюкагирский плот — мино (из бревен, связанных прутьями тальника) по форме напоминал треугольник: вершина треугольника соответствовала носу, основание — корме. Плот управлялся двумя или четырьмя веслами. Возвышение посредине плота занимала семья охотника со своим хозяйственным скарбом. На таких плотах они спускались со всех притоков в Колыму. Вода как бы связывала воедино отдельные роды этого речного заполярного народа.

Впереди плотов на мелких челноках-долбленках из тополя, управляя единственным двухлопастным веслом, плыли мужчины-добытчики. Они промышляли птицу, дикого оленя, лося, назначали место сбора, куда плоты причаливали. Берег, где останавливался в конце июня примитивный юкагирский флот из плотов и челноков, покрывался урасами[3].

В пору удачной охоты в урасах не угасали огни, с очагов не снимались котлы: варили мясо. Начиналось народное веселье, парни и девушки исполняли круговой танец. Пляски сопровождались играми и пением. Часто исполнялась протяжная песня — так называемая андыщина на юкагирский лад. Андыщина не требовала ни рифмы, ни размера, и песня часто превращалась в своеобразную импровизацию.

… В прошлом году Фома (так звали нашего гостя) охотился на белого медведя на Медвежьих островах. Там пять маленьких островов, самый большой — Четырехстолбовой. На нем среди нагромождений обломков гранита возвышаются четыре высоких каменных столба.

На Четырехстолбовом острове в марте — апреле охотничий промысел на белых медведей в полном разгаре. Как правило, медведицы, ожидающие потомства, устраивают свои берлоги не на морских льдах, а непременно на суше. В начале октября они выходят на морской берег и начинают подыскивать удобное для зимовки место. Обычно по нраву им приходится крутой, заносимый сугробами склон. На нем они вырывают в снегу яму и залегают на долгую зиму (в отличие от самцов, которые на зиму в берлогу почти не ложатся).

Достраивают жилище полярные метели. Место лежки с каждым днем все больше и больше заносится снегом. Постепенно над зверем снег, согретый дыханием и теплотой, обтаивает и обмерзает, образуется сводообразная пещера.

Снаружи над пещерой завывает пурга, позднее нависает непроглядная ночь и полыхает полярное сияние. А под снегом теплится жизнь, и в феврале самка обзаводится потомством, обычно двумя (редко одним или тремя) чисто белыми, вначале слепыми медвежатами, почти одинакового размера и веса.

Только в марте мать проделывает в потолке берлоги круглую отдушину. Тогда на белом фоне охотнику нетрудно различить черное отверстие. Нередко оно оказывается на высоте свыше тридцати метров от подошвы склона.

Переметаемый метелями снег зачастую образует у подножия склона высокий забой настолько крепкий, что лопата его не берет. Чтобы подняться к берлоге, приходится действовать топором, вырубая ступеньки. Добравшись до отдушины, охотник вырубает себе небольшую площадку: стоять на крутом снежном склоне неудобно, того и гляди сорвешься вниз. Остается раздразнить медведицу настолько, чтобы она высунулась из берлоги. Тогда товарищ охотника имеет полную возможность сразить зверя пулей из винтовки.

Если охотник не потревожит медведицу, то она, не выходя из берлоги, кормит медвежат до середины марта. С середины марта солнце поднимается высоко и начинает пригревать сильнее: приближается весна. Медвежата уже подросли и могут самостоятельно передвигаться.

Медведица проламывает потолок берлоги и вылезает наружу. Однако на первых порах она еще оставляет малышей в берлоге и выходит на поиски пищи одна. Вскоре мать начинает брать с собой и медвежат и бродит с ними вблизи берлоги. Ее не страшат ни морозы, ни пурга. Не только взрослые белые медведи, но и медвежата превосходно приспособлены к арктическим невзгодам среди ледяной пустыни. Густая белая шерсть надежно защищает их от холода.

Когда медвежата окрепнут на Свободе, семья окончательно покидает берлогу и бродит по острову, отыскивая еду: перезимовавшие ягоды толокнянки и брусники, корни и сухие стебли растений, выкопанные из-под снега, и даже мох. Обремененная семьей, медведица двигается медленно, часто отдыхая и выкапывая малышам и себе неглубокие ямки. Покормив медвежат, она продолжает двигаться далее.

Фома неоднократно видел такие прогулки семейства. Шествие возглавляет медведица. Переваливаясь на ходу, она неторопливо бредет впереди, часто оглядываясь на медвежат. Если те отстают, она урчанием подзывает их к себе, а в случае неповиновения возвращается, носом и лапами подталкивает их вперед, прибегая иногда к шлепкам.

Медвежата бегут по снегу, перекатываясь из стороны в сторону, как пушистые снежные шары, ложатся и валяются на спине, кувыркаются, затевают потасовки, норовя толкнуть друг друга или угостить увесистой затрещиной. Иногда они обгоняют мать, путаются у нее под ногами. Медведица терпеливо возится с малышами. Растут они очень быстро: полугодовалый медвежонок достигает в длину свыше метра с четвертью. Помимо материнского молока, он питается уже и другим кормом.

Когда малыши окрепнут и могут преодолевать дальние расстояния, медведица покидает остров, перебирается на дрейфующий морской лед и начинает здесь свой промысел (в эту пору появляются первые нерпы).

Хотя белый медведь и живет на суше, но плавучие льды и береговой припай — его родная стихия. Зимовщики первой дрейфующей полярной станции «Северный полюс» видели медведицу с медвежатами на льдах под 88 градусом северной широты.

В поисках пищи самцы заходят иногда на сушу, углубляясь в тундру. Не пренебрегают они тогда и птицами, разоряя гнезда и лакомясь яйцами.

Как-то охотник лицом к лицу встретил белого медведя, забредшего на материк. Охотился тогда Фома на Колымском побережье, близ утеса Конзобоя. Там река, огибая скалистый мыс, поворачивает на восток и встречается с Омолоном. С вершины утеса открывается вид на громадную, пестрящую озерами низину левобережья и отходящую от русла Стадухинскую протоку (она сливается с главным руслом только за Нижне-Колымском).

Не подозревая опасности, охотник вышел из поварни и вдруг увидел приближающегося зверя. ‘Тот заметил человека, но не остановился, а продолжал двигаться. Шел он не напрямик, а делая зигзагообразные повороты, словно не хотел показать своих истинных намерений и спугнуть жертву. Бежать было поздно, да и опасно: зверь непременно бросился бы догонять. Если же стоять неподвижно, медведь мог подойти так близко, что его будет нетрудно сразить пулей.

Вдруг мишка остановился и, встав на задние лапы, понюхал воздух. Видимо, он, не вполне доверяя зрению, надеялся с помощью обоняния лучше разобраться в обстановке. Охотник спокойно подпустил зверя на несколько метров и, вскинув заряженный винчестер к плечу, выстрелил. Зверь сначала кинулся бежать, но вскоре упал и лапой стал прикладывать к ране снег. Потом начал рыть передними лапами яму, стараясь спрятать в ней голову. Так, уткнувшись носом в снежную ямку, он и замер.

Зимний мех оказался у него пожелтелым: из него выпадала ость (линька у белых медведей начинается в апреле и заканчивается в первой половине июля).

Один из товарищей охотника тогда чуть не отравился ядовитой печенью мишки: попробовал небольшой кусочек — и часа через два появились признаки сильного отравления, а спустя неделю с ладоней начала слезать кожа.

Фоме хорошо знаком правый берег Колымы, в низовьях Омолона. Против заимки Дуванное река подмывает высокие (до двадцати-сорока метров) обрывы — талы. Мокрые массы ила с вкраплениями ископаемого льда постоянно сползают летом в реку.

Подкрепив свои силы у костра, охотник распрощался и пошел далее.

*

Полуночное солнце, опустившись до линии горизонта, остановилось и теперь как бы скользило над ней. Вот оно медленно взбирается по небосводу ввысь. Оно крупнее, чем днем, и едва зарумянилось.

Наступил полярный день — мы видели его рождение. Незаходящее- солнце словно расширило окружающие просторы, придав им радостный весенний колорит. О весне напоминала и наполовину обнаженная от снега поверхность земли. Теперь заметно было, как подтаивал тонкий снежный слой на темных предметах, обращенных к солнцу, как он превращался в ледяные кристаллы.

Около часа ночи мы двинулись в поход. Кочуем «ночью», а отдыхаем «днем». Успех похода во многом зависел от оленей, несущих на своих спинах наше снаряжение. Но животные не любят жары, они тогда мало едят, быстро худеют и теряют силы. В часы ночи солнце хотя не заходит, но своими косыми лучами греет слабее, чем днем. Наступившей «ночной» прохладой мы и пользуемся для очередного перехода.

На снегу появилось еще больше проталин. На одной из них бродили два ворона. Они обменивались между собой короткими отрывистыми возгласами. Через минуту эти сообразительные и любопытные птицы взлетели, послышались шипящие взмахи мощных крыльев.

Совершая обычную воздушную разведку, они летят вдвоем, но в отдалении друг от друга. Так им удобнее обследовать обширные угодья своих владений и хорошо разглядеть зоркими глазами, какие произошли изменения со времени их предыдущего полета и нельзя ли чем-нибудь поживиться. Облюбовав для жилья ту или иную местность, они обычно не подпускают сюда своих соперников. Такая пара сохраняет верность друг другу на всю свою долгую жизнь.

Коравги первым заметил лебедей. Они стремились на север, в просторы тундры, и летели спокойно и величаво, напоминая своей белизной чистоту снега на альпийских вершинах гор. В блеске солнечных лучей и синеве небес слабо различались крылья птиц, плывущих, как белые облачка, в воздушном океане. В весеннем воздухе отчетливо слышалось их перекликанье гортанным, но звучным и волнующим «кли-кли-кли».

Следя за их полетом, мы не сразу заметили, как с юга к нам приблизилась длинная вереница гусей. Вот вожак сменил высоту полета, все птицы последовали его примеру, и в небе виден уже не клин, а словно колеблемая ветром легкая полоска. Теперь полоска превратилась в вытянутую цепочку гусей, неуклонно следующих за вожаком. Слышалось громкое кагаканье. Гусиные крики постепенно слабели и пропадали, да и сами птицы тоже исчезли, словно растаяли в небосводе.

Но на юге снова появились стаи гусей. Глядишь, они уже над головой взмахивают длинными крыльями, со свистом разрезая воздух. Так дружно проходил весенний прилет птиц.

Сквозь прелые листья и соломины злаков пробивалась новая — зелень. Появились первые пурпурно-белые бабочки, они садились на цветки пушицы и, казалось, замирали в восторге. На тощей березке отчетливо обозначились набухшие зеленовато-бурые сочные почки.

Даже северные склоны холмов постепенно освобождались от обширных пятен раскисшего снега. Нога проваливалась, попадая в воду. Неумолчно журчали ручьи, торопясь унести вешние воды в долину Малого Анюя.

Лес молча слушал их весенние мелодии, а миловидная серенькая весничка отвечала ручьям приятными посвистами, наподобие «ти-ти-ти-тюррр…» Трель то плавно, с удивительной легкостью усиливалась, то постепенно ослабевала, словно растворяясь в воздухе. В следующее мгновение весничка, продолжая щебетание, уже перепрыгивала с ветки на ветку. Вот она, трепеща крыльями в воздухе, поймала насекомое и умолкла, но на смену ей послышалось грубоватое кудахтанье куропатки: каждое живое существо на свой лад радовалось весеннему возрождению природы. Азартные крики самцов начинаются ранней весной, обычно с появлением первых проталин. По мере схода снега стайки куропаток разделяются на пары.

В лесу полным ходом идет весенняя жизнь: пригретые солнцем, зеленеют травы, набухают и разворачиваются клейкие почки у кустарниковых берез. По-весеннему чуть краснеют, словно начиная загорать, стволы ивняков, на их ветках пестреют сережки, и достаточно легкого дуновения ветра, чтобы вокруг тесно прижатых друг к другу цветков возникло крошечное пыльцевое облачко. Завязи других цветков ожидают разносимой ветром пыльцы. Ивы заметно выделяются среди незеленого леса, хотя и сами они еще прячут зачатки листьев в напряженных почках, готовых раскрыть свои чешуйки. Словно невесты ранневесеннего Заполярья, красуются ивы в своем цветочном уборе.

Откуда-то прилетел шмель. Он важно уселся на ветку ивы, деловито пополз кверху, посетил несколько сережек и с жужжанием перелетел на другую ветвь. Не такой капризной оказалась бабочка. Она села на одно соцветие и долго как бы наслаждалась запахом раскрывшихся цветков.

Вот проснувшаяся земля словно одарила нас первым очаровательным взглядом: это на южном косогоре зацвела сон-трава. Лазоревый глаз цветка будто оглядывал окружающий мир, широко раскрыв свои венчики. Начинали пробуждаться венцики и других, цветов.

Внезапно откуда-то вылетел, быстро взмахивая крыльями, глухарь и, с полета затормозив маховыми перьями, уселся на ветку лиственницы, растущей ниже по склону. Скрытые густым, почти вдвое выше роста человека лапником кедрового стланика, мы имели полную возможность познакомиться с этим любителем уединенных мест. Это был местный, так называемый каменный глухарь. Внешне он похож на обыкновенного глухаря, но меньше его ростом, темнее окрашен и с более длинным хвостом. Расправив веером хвост и чуть поднимая его кверху и слегка вытягивая крылья, глухарь запел.

Помню, как мне однажды довелось впервые услышать глухариный ток в псковских лесах, в окрестностях озера Кучане, Тогда в лесную тишину как бы включилось вдруг легкое раздельное щелканье кастаньет: «тэ-кэ, тэ-кэ, тэ-кэ…» Прозвучало и сразу оборвалось. Боясь испугать певца, я остановился, дожидаясь новой арии. Видимо, глухарь не обнаружил подозрительного шума и снова запел. На этот раз учащенное щелканье было уже продолжительнее, перерыв, сократился. После очередной короткой остановки послышалась вторая часть песни, похожая на стрекотание или скир-канье — вроде «скжи-чивря-скжичивря — скжи-чивря».

Любитель уединенных мест — глухарь каменный

Совсем иным было токование каменного глухаря, которого мы слушали теперь. Вытянув вверх шею с оттопыренными перьями и приподнимая распущенный веером хвост, глухарь только щелкал: «тэ-кэ, тэ-кэ, тэ-кэ». Сначала редкое, а потом учащенное щелканье перешло в своеобразную трель, которой закончилась одна песня. После короткой передышки началось в той же последовательности щелканье новой песни. Никакого стрекотания, как у псковского глухаря, не было. Но и без него зов самца был услышан; откуда-то снизу отозвалась глухарка, и певец сразу слетел с дерева на голос подружки. Песня глухаря вскоре смолкла.

Глухари не разбиваются на пары, как лебеди с их «вечной» дружбой. Позднее глухарка начинает кладку яиц. Заботливая мать сама найдет на земле углубление, устроит гнездо и положит в него свои желтовато-белесые, с бурыми пестринками яйца. Она сама их высиживает три-четыре недели, сама защищает птенцов. Свой выводок она сопровождает на кормовище, а во время отдыха накрывает его крыльями. Все делает внимательная мать помимо глухаря. Тот спаривается с другими самками и участия в заботе о глухарятах не принимает, даже после спаривания он живет отдельно.

Впрочем, глухарята и не нуждаются в его заботе. Они очень быстро развиваются и уже через несколько дней после вывода из яиц начинают взлетать на нижние ветви деревьев, умеют незаметно спрятаться и затаиться от обидчика.

В конце лета глухарята-петушки отбиваются от выводка и начинают самостоятельную жизнь. Около матери остаются ненадолго только Молодые глухарки.

На этой отдаленной окраине Заполярья каменный глухарь весьма редкая птица. Он любит такие уединенные лиственничные редколесья на границе с зарослями кедровника. Тут еще уцелели перезимовавшие голубика и брусника. Ягодами и всякой живностью, вроде жучков, паучков, гусениц и личинок, питается эта самая крупная лесная птица. Но осенью глухарь не прочь поживиться хвоей даурской лиственницы, а для перетирания в мускулистом желудке грубой пищи Вылетает на галечниковые россыпи и заглатывает там мелкие, окатанные камешки.

Издали послышался шум нашего проходящего каравана. Встревоженная глухариная пара расправила крылья и, взлетая, задела ветку лиственницы концами маховых перьев. На землю упало несколько кусочков отмершей прошлогодней коры. Птицы полетели к пади по ту сторону сопки.

Коравги заметил, что глухариный ток начинается здесь с конца апреля и длится до июня. В июле — августе охотнику доводилось встречать выводки из четырех-шести птенцов.

Пахло талым снегом и весенним ветром. На вытаявших из-под снега кочках дружно тянулись к солнцу первые травинки зелени, а под ними желтели пожухлые прошлогодние листья.

Особенно заметно зеленели берега ручьев и южные скаты холмов. На краю каменистого обрыва поселилась одинокая лиственница. Ее корни проникли в трещины камня и, подобно клиньям, раскалывали горную породу, проникая в глубь щели по линии наименьшего сопротивления.

На дереве, на высоте чуть выше роста человека, мы обнаружили плотное гнездо. Свитое из тонких сухих веточек и утепленное перьями, лишайниками и оленьим волосом, оно было зажато между стволом и отходящей от него веткой. В гнезде лежали четыре похожие друг на друга птенца. Минут через десять к гнезду легко и бесшумно подлетела рыжехвостая птица величиной с галку. Накормив детей, она села невдалеке на ветку и начала чистить клюв. Голова у нее словно покрыта темновато-бурой шапочкой, легко отличимой от светло-серой спины. Вот птица проворно перелетела на другую ветку, потом живо взобралась на третью. По раскрытому веером хвосту во время полета и по другим признакам мы узнали якутскую кукшу[4]. Она или не видела нас (что трудно предположить), или просто не испугалась.

Кукша продолжала перелетать и перепрыгивать с ветки на ветку, издавая звуки, напоминавшие бормотание скворца. Присматриваясь к чему-либо, она слегка наклоняла головку. Наконец, чем-то заинтересовавшись в глубине леса, вспорхнула с ветки и с довольно громким криком «кэй!.. кэй!» скрылась. Кукша пользуется среди местного населения дурной славой за свое неравнодушие к сушеной рыбьей икре, которую нередко таскает, если вешала, где сушится рыба> плохо охраняются. В тундру эта лесная птица не залетает.

Просторные редколесья наполнялись пересвистыванием пернатых обитателей. Каждый из них громко заявлял о своем существовании и принимал участие в едином весеннем хоре.

Дробный стук невдалеке привлек наше внимание, но едва мы обернулись, как он прекратился; будто кто-то прислушивался, понравилась ли его песня другим обитателям леса. Внезапно опять возобновились частые удары. А вот и сам исполнитель — трехпалый дятел. Он с удивительной быстротой выбивал длинным клювом по сухому сучку своеобразную трель, но, увидев нас, взобрался по стволу, роняя посорку на еще темную, мало покрытую зеленью землю.

Низко над нами пролетели, шелестя тугими крыльями, девять гусей. Одного Коравги сбил влет. Мы сварили птицу и подкрепились горячей пищей. Обычно питаемся три раза в сутки: перед выходом в поход, на малом привале в пути и, наконец, утром в конце перехода.

G каждым днем сильнее пригревало солнце, и в природе замечались те или иные изменения. У тощей березки лопнули буроватые почки и из них вылезла и тянулась к свету клейкая ярко-зеленая бахромка листьев.

Ночью, спустя часа четыре после выхода в поход, мы пересекли свежий медвежий след с острыми отпечатками когтей. Встает из берлоги бурый медведь в конце апреля — начале мая. В поисках корма он иногда заходит, промышляя евражек[5], к северному пределу лесов и даже в тундру. Когда-то, в конце мая, его видели даже у Большого Баранова Камня, а медведица с двумя медвежатами разгуливала в июле в колымской уреме, близ Походска. Во время майских прогулок мишка не пренебрегает ни прошлогодними ягодами, ни корнями трав, выкопанными на обнаженных южных склонах горной тундры, ни мелкими зверьками и даже насекомыми.

Наше продвижение остановила горная речка. По ней еще плыли небольшие льдины. На одной из них сидела трясогузка и щебетала своим тонким голоском, — словно радовалась весне. Река оказалась хотя и не широкой, но глубокой, и с очень сильным течением. Куст прибрежной ивы наклонялся ветвями к бурлящей воде. На него надвинулась льдина. Кустарник исчез в воде, но льдина промчалась, и придавленная ею ивка показалась на свет невредимой. Не беда, что она кланяется каждой поджимающей ее под себя льдине, она снова выпрямится и сохранит свою неизменную гибкость.

Мы занялись рубкой деревьев и сооружением переправы. Две лиственницы с наскоро обрубленными ветвями, перекинутые через реку, заменили нам мост. По зыбкому переходу надо идти, не глядя на быстрое течение, иначе закружится голова. Согнувшись под тяжестью груза, каждый из нас медленно перебирался на другой берег. Наш «мост» прогибался на середине реки, вода перехлестывала через кладки, бурлила и сбивала с ног, а мы поочередно колыхались над потоком, стараясь сохранить равновесие и не поскользнуться. Пока мы переносили вьюки, олени были увлечены молодыми побегами пушицы, зацветающей нардосмией и другими ранними кормовыми травами.

Вскоре переправу груза и оленей мы закончили и двинулись дальше.

В глубине лиственничника зафырчала белка. Ее ^парообразное гнездо, построенное из тонких кустарниковых веточек, зеленого мха и бородатого лишайника, оказалось утепленным внутри пухом, перьями с примесью шерсти хозяйки. В случае опасности она могла ускользнуть из гнезда через любое из двух отверстий: верхнее или боковое.

Коравги убежден, что белка погибла бы к концу зимы, если бы не обладала сделанными ею запасами корма. Найти Их в лесу, под сугробами снега, не так-то легко, но благодаря своему изумительному чутью она улавливает, где лежит разнообразный корм, заготовленный впрок. Начиная зимовку, белка в первую очередь съедает запасы в отдаленных кладовушках, а позднее, в середине зимы, добирается идо ближайших к гнезду тайников. Теперь она питается семенами хвойных пород. Ее привлекает и шишка-падалица кедровника, и даурской лиственницы. Такие шишки могут лежать на земле не один год и все-таки остаются основной пищей зверька.

Охотятся на белку тут «на подслух». В этой зоне восточносибирского антициклона, с его «отрогами» в низовьях Омолона, зимой стоит безветренная погода. Тихим днем осторожно идет охотник, стараясь услышать характерное беличье «фррр», когда зверек стремительно взбирается по стволу на вершину дерева. Возможен промысел и «на узерку»: на голых ветвях лиственницы добыча хорошо заметна.

Вдруг невдалеке затосковала кукушка, и вскоре мне удалось нацелить на нее бинокль. Она сидела на вершине дерева так, что превосходно различался ее белесый низ с черноватыми поперечными волнистыми полосками. Вы-тянув шею и пригнув голову, она полураскрыла крылья и, то поднимая, то опуская темно-серый хвост с широко распущенными веером перьями, пела свое «ку-ку». Призыв самца был вскоре услышан. С южной стороны раздался глухой крик, похожий на приглушенный хохот, — это отвечала прилетевшая кукушка-самка.

Если мы слышим кукование сегодня, — это значит, самец прилетел сюда три-четыре дня назад: куковать он начинает не сразу. Возможно, что, прилетая в родной край, он осматривается, молча выбирая именно те лесные места, где он вывелся и вырос, а затем расстался с ними прошлой осенью и в полном одиночестве улетел на зимовку за многие тысячи километров. Залет кукушки в этот отдаленный край еще раз подтверждал, что на северо-востоке Азии она расселяется почти до крайнего предела лесов.

Теплый весенний дождик окропил землю и утих. После него на ветках березки повисли большие водяные капли, похожие на вербные сережки, — вербешки.

Воздух был насыщен тонким ароматом лиственницы. Вызывает удивление ее жизнь. Почва еще остается промерзлой, корни скованы» льдом и не могут впитать минеральных соков. Дерево живет, расходуя соки, накопленные с прошлой осени в клетках ствола. Они возродили лиственницу, нарушив ее зимнее оцепенение, и дадут ей возможность продержаться до поры, когда в талой почве начнет свою работу корневая система.

Повсюду раздавались азартные голоса птиц, сопровождаемые токовыми взлетами. Белые куропатки-петушки дрались со своими соперниками за жизнь, за право размножения. Самки, до сих пор почти не замечавшие их и перелетавшие с места на место, теперь изменили свое поведение.

*

Наконец перед нами возникли верховья реки Филипповой[6]. В тихой заводи беспечно плавала пара куликов-галстучников. Эти буровато окрашенные птицы хотя и малорослы (величиной с жаворонка), но у них можно легко различить белое оперение горла с черной полоской поперек зоба и даже увидеть оранжево-желтое основание короткого клюва.

Теплый ветер поднимал цветочную пыльцу и оплодотворял ею другие растения. Пыльца настолько закрывала поверхность воды в заводи, что прибрежные кусты и — травы в ней не отражались.

Впереди различались Филипповы горы. Водоразделы еще не освободились от снега. На потемневшем южном косогоре зацвел альпийский арктоус (толокнянка) — мелкий кустарничек с распростертыми по земле веточками. Одновременно с раскрытием беловато-зеленоватых цветков у него из почек показывались молодые листочки. Буроватые скопления тощей березки с ее первыми ярко-зелеными крошечными листочками перемежались осоками, злаками и иными травами.

Быстрый ручеек, впадавший в. Филипповку, проточил ход среди замшелых каменных россыпей и с шумом стекал в реку искрящимся на солнце водопадом. Словно на часах, у подножия водопада стояла малорослая лиственница, обросшая черным бородатым лишайником. От избыточного увлажнения тут образовалось болото.

В долине реки нас окутала густая туча комаров. Они мельтешились в воздухе, лезли в глаза, нос, уши людям и оленям. Коравги и Егор защищались от неприятного гнуса, надев на головы платки: шея была закрыта, а по лицу они изредка спокойно проводили ладонью. Комаров настолько много, что переворачиваемая страница записной книжки прикрывала и одного-двух комаров. Засушенные, они надолго остались на память, как своеобразный чукотский «автограф».

Комарами питается здесь серенькая пеночка-весничка и выкармливает ими своих птенцов. Впрочем, она не пренебрегает и иными насекомыми.

Малый привал мы устроили на опушке долинного лиственничника. Здесь олени занялись выискиванием камышкового хвоща. В любое время года им очень нравятся его приземистые тонкие былинки. Питаясь хвощом, истощенные животные восстанавливают свои силы. На гербарную бумагу с добытым хвощом невесть откуда заполз местный обитатель — черный муравей, но тут же. возвратился на свою моховую кочку.

Хвощ камышковый

В пять часов ночи мы начали переправу через Филиппову реку. Она быстро стремилась между гор. Сперва мы хотели переправиться близ мыса на противоположном правом берегу. Там на краю берега росло одинокое дерево. Подмытая весенним разливом лиственница наклонилась над рекой и, казалось, скоро должна была упасть в воду. В таком положении она и продолжала расти.

Разведав брод, Коравги направил нас в другое место, и мы с хода вступили в воду обутыми и одетыми. Река, берущая начало у Белых Камней (гора Белая), оказалась многоводной и разлилась по долине тремя протоками. Обилие бурунов на середине основного русла показывало, что там залегает перекат, и отряд направился в ту сторону, Найти брод через горную реку — дело нелегкое. Даже если вода не превышает пояса, переходить такую реку или стоять в ней небезопасно. Напористое течение несется каскадом и поднимает высокие водяные бугры и гребни. Шум воды настолько сильный, что, войдя в нее, ты уже не слышишь окликов людей, стоящих на берегу всего лишь в пяти шагах. Дно у правого, более глубокого берега, загромождалось крупными и скользкими камнями; некоторые из них, увлекаемые течением, передвигались. Бешеный напор воды натолкнул меня на острый камень и сбил с ног, но мне удалось выбраться на берег самостоятельно.

В речном заливе из воды стремительно выскочил хариус в погоне за низко летающими насекомыми. У него маленький рот, но он без промаха хватает такую живность. Эту быстро плавающую промысловую рыбку юкагиры называют харитоном. Водится он в горных реках, и его легко узнать по яркоцветному плавнику на серо-зеленой спине и буровато-желтой пятнистой голове. Стремительная напористость иногда сменяется у харитона непонятной задумчивостью, когда он стоит на одном месте головой пробив течения».

Привлечённые меланхолическим, не лишенным приятности голосом, мы увидели крупных куликов-тулесов. Они облюбовали для плавания куток залива[7] с замедленным течением. Грудь и низ птиц словно прикрыты темным фартуком.

Закончив переправу, начали подъем на Филиппов Камень. У подножия горы цвели прелестные купальницы с бледно-желтыми, почти белыми цветами (эндемики этого края). Пришлось сделать остановку. Пока я выкапывал эти очень редкие растения и отбирал, лучшие из них для гербария, наш караван успел далеко продвинуться вперед. И люди и олени едва различались на перевале и вскоре скрылись по ту сторону гребня горы.

Обычно геоботанику приходится нередко отходить в сторону от основного направления, а потом снова догонять караван. Так было и теперь, однако быстрому подъему мешала сильно разбухшая гербарная папка, да и брезентовая спецовка после купания покоробилась и затвердела.

Взобравшись, наконец, на гребень перевала, я остановился. Вдали возвышались горы, увенчанные темными угрюмыми скалами. Левее гребень хребта продолжался на запад. Вокруг на мохово-лишайниковой тундре местами выделялись каменистые россыпи. Глубоко внизу, у подошвы северного склона горы Вириней, начинались истоки реки Виринейвеем (Урней). Невдалеке река поворачивала на северо-восток и скрывалась из поля зрения.

Никаких признаков людей и оленей нигде не замечалось…

Спустившись в долину, я прошел вдоль левого берега реки, за ее излучину, несколько километров. Солнце пригревало сильнее. Мокрая одежда высохла. Томила жажда. По пути часто попадались лужи талой прозрачной воды, и мне стоило немалых усилий удержаться от желания напиться: в моем положении питье обещало дополнительные неприятности.

Окончательно убедившись, что отряд не мог проходить ни тут, ни по правому берегу, я решил возвратиться к истокам реки. Добрался туда к вечеру и уже помышлял об отдыхе. Вдруг откуда-то сверху раздался выстрел.

Я быстро вскарабкался к бровке долины и вскоре услышал голоса Коравги и Егора.

ПОБЕГ ОЛЕНЕЙ

Коравги с Егором собрались искать убежавших оленей. Оказывается, утром мои спутники свернули с перевала в сторону и, привлеченные превосходными оленьими кормовищами, остановились на отдых у опушки леса, за горой, на северо-западном склоне, — поэтому-то я и не мог увидеть каравана.

Люди настолько устали, что, привязав оленей на длинных ремнях к деревьям и наскоро подкрепившись, легли спать. В моей отлучке не усмотрели ничего необычного: ведь и до этого мне зачастую приходилось задерживаться на работе в пути. Проснулись они от топота сорвавшихся с привязи оленей, испуганных рявканьем медведя.

Теперь мне вспомнилось, что во время блужданий я как будто слышал звериный рев, но подумал тогда, что ошибся. Олени убежали в другом направлении; в таких случаях животные нередко прибегают к своему стаду. В погоню за ними и поспешили мои друзья, оставив меня у костра.

Утолив голод и жажду, я поставил палатку и сложил в нее лежавшие на земле вьючные седла и сумы. Закрыв от комаров палатку, зарядил карабин на случай повторного посещения медведя, лег и мгновенно заснул.

Разбудило меня звонкое протяжное пение птиц. Над палаткой веселился жаворонок-рюм. Слушаешь его — и кажется, что он проворно поднимается кверху и, набрав высоту, быстро низвергается вниз, разрезая воздух. Каждый его стремительный спуск сопровождается словно протяжным и сильным выдохом, похожим на резковатый, колеблющийся в воздухе свист. Такова призывная весенняя песня жаворонка. По сравнению с ней его обычное протяжное пение-свист — более спокойно, тише и мелодичней. Поет он всегда на земле.

В отличие от других видов жаворонков рюм — очень доверчивая, смирная птица; мне случайно удалось рассмотреть ее сегодня. Увлеченный своими трелями, жаворонок то опускал, то поднимал свои «рожки», поворачивая с обаятельной грацией красивой головкой.

Заполярное «утро года» было прекрасным. Раскинулись, наконец, набухшие почки даурских лиственниц и появились крошечные ярко-зеленые недотроги-хвоинки, одевая ветви деревьев еле заметной прозрачной зеленью. Тайга, еще вчера казавшаяся сероватой, приобрела сегодня новый, пока едва приметный зеленоватый оттенок. Под лучами незакатного солнца лиственницы как бы нарядились к празднику и вокруг них распространялся волнующий запах. Они составляли здесь нагорные редкостойные леса: деревья отстояли одно от другого не менее чем на двадцать — двадцать пять шагов, не образуя сомкнутого полога.

Нагорные леса, окаймленные сверху по склону зарослями кедровника, кое-где выслали вперед своих разведчиков. Отдельные молодые деревца лиственниц проникли сквозь заросли кедрового стланика в горную тундру, где оказались, по-видимому, в благоприятных условиях существования. В подлеске нагорных лесов, среди тощей березки и иных кустарников, выделялся сибирский можжевельник. Он напомнил мне Черноморское побережье Кавказа, где растут его ближайшие родственники — высокие кипарисы.

На почве зеленели мхи. Среди лишайников выделялась цетрария Ричардсона: она ветвилась, простираясь во все стороны широкими лопастями с загнутыми вниз краями. Распростертое по земле сероватое слоевище пестрело темно-коричневыми пятнами, почти черными после дождя. Казалось, что под личиной лишайника притаилось какое-то загадочное пресмыкающееся.

У основания северного склона горы еще лежал рыхлый, доживающий последние дни снег. Прозрачная талая вода с еле уловимым журчанием вытекала из-под него ручейками.

Из-за пригорка показалась куропатка: дичь сама пришла на завтрак. В желудке у нее оказались три прошлогодние ягоды брусники. Я изжарил добытую птицу на костре и поел.

Не знаю, сколько времени жить мне тут отшельником, но без оленей поднять экспедиционный груз нельзя. Оставалось ожидать, пока беглецы-олени будут пойманы.

Однако в вынужденной остановке была и положительная сторона. Представлялась полная возможность закартировать растительность горы и ее окрестностей. Много таких ключей к познанию растительного покрова района было сделано мной во время омолонского похода. Немало предстояло разработать их и в дальнейшем в северной тайге, лесотундре и тундре. Помимо других способов изучения растительности, они были необходимы для составления геоботанической карты. Отличается она от обычной топографической тем, что на ней подробно наносится растительность района (лесная, тундровая и иная)..

На равнине, где растительный покров распределяется более однообразно и нередко на целые десятки километров тянется низинная тундра, составление такой карты не вызывает особых затруднений- Другое дело — в горах. Здесь даже на небольших пространствах растительность переплетается, представляя как бы пеструю мозаику.

Горные условия жизни очень разнообразны и во многом зависят от высоты над уровнем моря. Ведь с подъемом на. каждую сотню метров происходит похолоданйе примерно на полградуса. Значит, чем выше поднимаешься, тем климат становится более суровым. Естественно, что в зависимости от изменения климата меняется и растительность, располагаясь отдельными поясами.

Нижние отрезки склонов занимали теперь лиственничные леса, выше различался пояс кедрового стланика, а еще выше — горная тундра вплоть до гольцовых вершин. Распределение растительности в таких горных местностях — зависит также от разного нагрева солнцем южных и северных склонов, от почвы и состава горных пород, слагающих подпочву.

Геоботаник наносит на карту растительные сообщества (лес, луг и т. д.). Эти «единицы» растительности нужно выделять в природе и описывать с учетом их хозяйственного значения — обилия и кормового достоинства растений, поедаемых оленями во время выпаса и полезности дикорастущих лекарственных, пищевых и иных видов. Картированию помогает закладка хода маршрута от подножия склона, включая и долину, до вершины горы. Тогда. неминуемо пересекаешь все поясы растительности, и отмечаешь, где и на какой высоте они начинаются и кончаются. Этим делом мне и пришлось заниматься на следующий день с раннего утра.

Завершив обработку того или иного растительного сообщества, я брал в гербарий еще неизвестные мне растения, выкапывая их с корнем. Засушенные, они потом будут. точно определены, то есть выяснятся их видовые названия, которые будут вставлены затем в бланки описаний. Определение и дальнейшая обработка растений будут сделаны по возвращении из похода, во время камеральных работ. Тогда же, после обработки взятых на месте пробных укосов-снопиков, будут окончательно выявлены и кормовые запасы каждого описанного и нанесенного на карту растительного сообщества.

Теперь я брал и эти укосы, выстригивая их большими ножницами с площадок размером в один квадратный метр или меньше, предварительно намеченных среди растительного покрова. По высушенным и взвешенным снопикам-можно узнать об. урожае кормовых растений с гектара. оленьего пастбища (весеннего, летнего или осеннего). Для вычисления среднего веса урожая в каждом растительном сообществе мной было взято несколько пробных укосов.

Эта трудоемкая работа отнимает немало времени, и, закончив ее в лесу, я двинулся вверх по склону. На высоте шестисот метров над уровнем моря (как показал высотомер) лес сменился зарослями кедрового стланика. Отметив на карте границы нового сообщества, я и здесь провел почти такую же работу, как в лесу.

Так, шаг за шагом, ежедневно продвигается геоботаник, нанося на карту и описывая различные растительные сообщества — горно-тундровые, кустарниковые и другие. Он оценивает их прежде всего как пастбища (главная задача нашей экспедиции), способные прокормить то или иное количество оленей, выпасаемых по сезонам года на подножных кормах.

Последующие дни заполнялись «прочесыванием» растительности горы Вириней и ее окрестностей в радиусе двадцати — двадцати пяти километров. Теперь у меня была рабочая карта растительного покрова оленьих пастбищ этой местности, и я с удовлетворением присоединил ее к составленным ранее картам. Экспедиционные материалы накапливались.

Точная геоботаническая карта района, составленная на основе таких рабочих карт, позволит правильно запланировать развитие местного оленеводческого хозяйства.

Растительный покров изучался нами в связи с возможностями сельскохозяйственного освоения сплошной целины района.

Двенадцатого июня, занятый обследованием гольцовой вершины горы, я не сразу заметил огромную тучу с мрачным, темно-свинцового цвета основанием и белесоватым сверху нагромождением куполообразных облаков. Туча плыла широкой полосой и, сгущаясь, вскоре обложила более половины небосвода, закрыв солнце.

Ослепительно, сверкнула молния, и в природе все словно притаилось в тревожном ожидании: не слышно было ни звука, ни шороха, ни шелеста. В следующее мгновение оглушительно грянул гром, который, казалось, потряс землю. Сверху оторвалась большая глыба скалы; увлекая за собой мелкие камни, она скатилась вниз и тяжело рухнула в реку, подняв фонтан водяных брызг. Вспышки молнии казались необыкновенно яркими в наступивших сумерках, необычных для полярного светлого дня.

Первые, очень крупные капли дождя сочно упали, на камни, а через минуту хлынул ливень. Вокруг еще больше сгустились сумерки.

Непогода заставила меня укрыться под выступом скалы. Я стоял здесь, как под естественным навесом, а вокруг бушевали ветер и ливень. В мое убежище брызги воды проникали только изредка. Я сел и прислонился к стенке утеса. Теплое чувство уюта наполнило меня. Под завывание ветра и убаюкивающий шум ливня я незаметно задремал — сказалось недосыпание последних дней.

Когда я открыл глаза, дождь ослабевал и вскоре затих. Я вышел из убежища. Сквозь облака прорвался луч солнца. Небосклон опоясала мощная радуга. Скоро облака рассеялись, и все вокруг словно преобразилось. На растениях засверкали капельки воды. Умытые угрюмые скалы стали приветливыми. Весело стекали с гор мутные потоки. Невесть откуда появились две бабочки.

Весенняя природа словно ликовала, и ее жизнерадостность передавалась всему живому. Сквозь тлен прошлогодних листьев и иных остатков растений заметней пробивалась новая зелень. Подрастающие травы и мхи различных оттенков начинали создавать зеленые, дорожки, устилая ими и взгорья, и склоны, и днища долин.

Запела какая-то птица: она старательно и ровно посвистывала через короткие промежутки. Казалось, она совсем недавно научилась этой наивной мелодии и теперь неуверенно и однообразно повторяла ее, чтобы не забыть. Ее робкий неокрепший голос невольно вызывал улыбку.

Первые проявления заполярной природы отличаются скромностью. Слишком поздно природа пробуждается от зимнего сна, и теперь мне представлялась возможность наблюдать становление весны. Умытые нагорные леса привлекали своими светлыми полянами. У лиственниц одновременно с распусканием хвои появились цветки, собранные в шишки. Подняли свои головки цветущие травы.

Над цветком вилась темно-синяя стрекоза. Она словно высматривала его строение, то опускаясь на венчики, то снова взлетая. Сделав два-три круговых полета, она опять возвратилась к цветку и как бы остановилась в воздухе, едва пошевеливая прозрачными крылышками, которые переливались под солнцем цветами радуги. Несколько секунд она продолжала рассматривать цветок и, только удовлетворив свое любопытство, окончательно улетела.

По отлогому склону горы, обращенному на полдень, ярко зеленел мох, росли кусты золотистого рододендрона в сообществе с эндемиком-змееголовником (пальмата). На северном склоне горы еще лежал снег. У подножия склона, на поверхности сфагнового болотца, алела темно-красная клюква. Ягоды пролежали под снегом долгую зиму и теперь, когда снег наполовину растаял, показались на свет, словно рассыпанная горсть рубинчиков-самоцветов.

Никогда не утерпишь, чтобы не попробовать, какова на вкус лежалая клюква, хотя здесь она и не такая крупная, как на болотах под Костромой. Отсюда и ее видовое название — мелкоплодная. Всегда удивляешься, как растет эта русская ягода: идешь, идешь по болоту и не замечаешь, что шагаешь по клюкве; она словно прячется во мху и почти незаметна сверху. Наклонившись, я взял одну самую. крупную, но за ней потянулась будто тонкая ниточка с нанизанными многими клюквинками. Можно пройти по такому наполовину скрытому во мху «ожерелью» ягод, нисколько не повредив его.

А как разросся мох! Он растет крупноватыми подушковидными дерновинами (беловато-зелеными или красноватыми). Мне захотелось вытащить его с корнем. И тут сразу же обнаружились интересные свойства мха: на небольшой глубине бледно-зеленый стебелек становится белым; копнешь глубже — он уже коричневый, а потом постепенно пропадает, не образуя корней и превращаясь в торф.

Невдалеке росла знакомая мне по побережью Карского моря поникшая тофильдия — травка с заостренными прикорневыми листьями. Относится она к редкому для этого края семейству лилейных.

Вокруг пахло размокшей землей и тонким, едва уловимым запахом весенних цветущих растений.

Поздно вечером я подошел к палатке. Все оставалось нетронутым. Рядом с ней, в углублении почвы, образовалась лужа чистой воды. Она словно приглашала: «наливай котелок, пора ужинать».

Крепкий сон после трудового дня был нарушен каким-то живым существом. Я вскочил и, схватив ружье, выглянул из палатки. У чайника, стоявшего близ потухшего костра, проворно бегал игривый, пестренький зверек величиной с белку. Вот он сел на задние лапки, обернувшись ко мне желтой спиной. На ней отчетливо выделялось несколько продольных темных и рыжевато-светлых полос. Больше других выделялась средняя черная полоса, проходящая по хребту от головы и почти до основания пушистого хвоста. Услышав, видимо, шорох в палатке, зверек грациозно обернулся и поглядел в мою сторону, не выражая беспокойства. Он словно прислушивался и присматривался блестящими бусинками глаз, слегка наклонив голову с коротенькими стоящими ушами.

Вдруг он пронзительно запищал и, словно почуяв опасность, стремглав бросился наутек. Посланная вдогонку пулька настигла его. Зверек оказался бурундуком. Теперь он лежал на спине, обнажив беловатое брюшко. Вокруг закрытых глаз, будто очки, выделялись белые широкие кольца, резко оттеняющие буровато-коричневый лоб. Как и белка, он хорошо лазит по деревьям, но живет в норах. Иногда его называют «земляной белкой».

Продолжать прерванный отдых не было смысла, и, наскоро управившись с чаем, я двинулся на север от истоков реки к маячившей вдали вершине какой-то горы.

Долина Виринейвеем напоминает своими разлатыми бортами огромное корыто. Видимо, тут поработал древний ледник, когда-то сползавший с гор. Днище и склоны долины выстланы камнями и песком. Река врезалась в моренные отложения на несколько метров: об этом свидетельствовали обнаженные кое-где обрывы берегов с включениями валунов, гравия и т. п.

На горах заметно продолжалось таяние снега. Очертания снеговых покровов менялись. В ущелье снег оказался изъеденным солнцем. В широких промоинах мелодично журчала талая вода. Спускаясь с горных вершин в пади, я продолжал путь по целине.

Оленьи пастбища отличались обилием и разнообразием кормов. На опушке кедровника розовел мохнатоцветковый мытник. Наклонившись над ним, я вдруг услышал крик кедровки.

Вскоре на поляне показалась лисица. Мелкой трусцой она пробежала по опушке в каких-нибудь десяти метрах от меня (ветер дул от нее) и скрылась в зарослях. Обычно, увидев лисицу или более опасного зверя, кедровка поднимает пронзительно резкий тревожный крик, предупреждая местных обитателей. Так она поступила и теперь. Однако я недооценил сигнал кедровки: он был гораздо серьезнее, чем я предполагал.

Продолжая заниматься делом, я внимательно разглядывал растительный покров. Затем, развязав ботаническую папку, вынул из нее гербарные листы с намерением вложить в них выкопанные с корнями растения.

Вдруг впереди послышалось своеобразное сопение. Бросив быстрый взгляд в ту сторону, я вскочил от неожиданности: на поляне стоял медведь. Он что-то нюхал в траве, а потом зашагал своей развалистой походкой. Вот его бурая шуба показалась невдалеке от меня. Пойдет ли он в мою сторону?

Оружия у меня, как обычно, не было (не хотелось таскать с собой лишнюю тяжесть). Я стоял как вкопанный несколько минут: они показались мне вечностью.

Внезапно сильным порывом ветра подхватило приготовленные на земле гербарные листы бумаги и высоко их взвихрило. Словно белые птицы, они полетели в сторону мишки и стали падать вокруг него. Медведь рявкнул и кинулся в кусты. В зарослях кедровника, разросшихся выше роста человека, послышался треск сучьев. По сильному шуму нетрудно было догадаться, что мишка убегал. Невольный вздох облегчения выдал мое настроение. «Нет, на следующий раз не стоит расставаться с карабином», — подумал я.

Пройдя несколько шагов, я опять увидел рябую сибирскую кедровку, предупредившую меня о появлении медведя. Она проворно перепрыгивала с ветки на ветку кедрового стланика. С ним связана ее жизнь. Обычная обитательница таких зарослей, она принимает самое живейшее участие в уничтожении урожая орехоплодного кустарника.

Осенью запасливая птица склевывает шишку: крепкий клюв у нее заметно длиннее и тоньше, чем у европейской кедровки. Устроившись поудобнее на бугорке или на камне, она долбит шишку, вытаскивая орешки. Они попадают затем в особый подъязычный мешочек: в нем умещается не один десяток орешков, которые почти вдвое мельче орешков сибирского кедра. С таким запасом корма во рту птица ищет укромное местечко для очередной кладовой и, опоражнивая мешочек, прячет добычу под моховой или лишайниковый ковер подгольцовой горной тундры.

Собранные запасы намного превышают потребности хозяйки и часто полностью ею не используются. Весной из такого тайника появляется десятка полтора всходов.

Появившись на земле в виде пучка, они нередко срастаются, и стволы кедровника выходят как бы из одного корня, вначале прижимаясь к почве, а потом приподнимаясь над ней. Такой способ роста способствует устойчивости кедрового стланика против сильных холодных ветров (сиверов) и помогает легче переносить невзгоды сурового климата.

Однако кедровник на этой северной окраине его распространения оказался весьма любопытным и по другой причине. Он стремится осваивать южные солнцепеки, вторгаясь на них с северных склонов, где он поселился не без содействия кедровки. Мне удалось проследить обильные придаточные корни кустарника — они простирались от куста в южном направлении. Благодаря им кедровый стланик перекочевывал с северного склона на южный, преодолев небольшой перевал.

Ветви кедрового стланика кое-где были так густо переплетены, что по ним пришлось карабкаться, почти не касаясь земли. Это своеобразные ползучие стланиковые джунгли. Они местами густо оплетали каменные глыбы и закрывали провалы между ними. На обратном пути я неожиданно очутился на дне такого естественного колодца. Выбрался из него с трудом, отделавшись двумя-тремя ссадинами.

Палатку я увидел в бинокль, находясь на крутом гористом склоне. Она хотя и невелика (2 x 2,5 метра), но издали похожа на присевшую белую птицу и хорошо заметна, так что я могу наблюдать, все ли там в порядке.

Сегодня удивительно тихо. Гулявший с утра ветер после полудня успокоился. Тишине внимали озаренные солнцем хвойные леса и северные цветы. Заметно больше появилось комаров.

Присмотревшись к болотцу, я увидел уйму маленьких серо-желтых червячков, державшихся под поверхностью воды; червячки эти — не что иное, как личинки комаров.

Брошенный в воду прутик вызвал оживление: личинки задвигались, спустились вниз и спрятались на дне. Через несколько минут они, змееобразно двигаясь, снова всплыли на поверхность воды: для дыхания им нужен свежий воздух, и они, переворачиваясь вниз головой, набирали теперь кислород через выставленную на поверхность воды дыхательную трубку. Трубка эта находится на конце брюшка, и потому личинки дышали, держась наклонно, под углом к поверхности воды. Что удерживало их в таком положении?

Крошечные личинки прокололи своим тонким дыхательным отростком упругую пленку поверхностного натяжения воды и благодаря этому оставались теперь как бы в висячем положении, пока не освежится запас воздуха. Стоит личинке оторваться от пленки — и она, будучи тяжелее воды, сразу же погружается на дно болотца.

В воде различались и куколки, образовавшиеся из личинок. Они похожи на запятую: голова и грудь под общей шапочкой-оболочкой крупнее, чем узкое брюшко-хвостик. В подогнутой к хвостику головогруди много воздуха, и куколки очень легки. Спина у них с двумя дыхательными трубочками, будто рожками, как обычно, выступала над поверхностью воды, а из трещины на спине у некоторых уже выползал комар. Новорожденный сидел на пустой куколке, словно на плоту, ожидая, пока обсохнут и расправятся крылья и он сможет взлететь.

С северо-запада потянуло сыростью. Под ногами у меня зыбилась влажная, насыщенная талой водой почва, на ней зеленели мхи.

Я занялся лесом в неглубокой пади между отрогами Вириней-горы. Заметно позеленевший редкостойный лес просвечивался насквозь, хотя кое-где на ветках лиственниц висели гирлянды бородатых лишайников-бриопогонов.

Растительность располагалась ярусами: в первом — деревья, во втором — кустарники, третий ярус составляли травы, а четвертый (напочвенный) — мхи с лишайниками. Среди редких кустарников уже почти отцвела сильно ветвистая тощая березка. В отличие от карликовой березки Европейского Севера (тундра побережья Карского моря, где мы с ней познакомились) ее молодые приподнятые ветви покрыты густосмолистыми железками.

Соседями березки оказались такие же приземистые тальники, и среди них так называемая ива красивая — полу-распростертый по земле кустарник с прутьевидными коричнево-бурыми ветвями. На ней еще сохранились два прошлогодних сухих листочка. Они уже покоробились, но все еще не хотели покидать родную ветку, на которой выросли, засохли и зимовали под снегом. По сравнению с равномерно раскинутыми кустарниками реже встречались мелкие кустарнички: голубика, дриада и цветущая альпийская толокнянка.

Из трав нечасто попадались осока возрастающая, злак костер Ричардсона с как бы ползучим корневищем и красные грушанки (они выделялись розетками округлых листьев). Приятно алела зацветавшая мамура (княженика). Еще по Карской тундре мне запомнились ее вкуснейшие темновато-пурпуровые плоды с сильным приятным запахом. В отличие от сумрачной западносибирской тайги с елью, пихтой и другими темнохвойными породами здесь повсюду преобладала светлая тайга из одной породы — даурской лиственницы — самого светолюбивого хвойного дерева.

Закончив работу, я вернулся к наглухо застегнутой палатке, развел костер. Ярко-рыжеватое пламя весело охватило котелок. В ожидании, пока закипит вода, сел на бугорок и начал разборку собранного для гербария «сырья». Большинство растений было уже переложено в гербарные сетки для сушки, как вдруг до меня донеслись знакомые голоса; это приближались друзья. Все обошлось благополучно: беглецы пойманы, и можно продолжать поход.

Приведенные олени прежде всего устремились к цветущим мытникам и сжевали их темно-розовые соцветия. Животным нравятся эти питательные кормовые травы. Один из оленей полакомился перезимовавшими ягодами вороники и сорвал верхушку незабудочника.

Люди расположились у костра и поужинали. Егор утверждал, что олени часто будут убегать с появлением маленького «злого» комара, а теперь нас тревожил якобы «добрый» большой комар (куличан). Мне хотелось возразить ему, что хрен редьки не слаще, но тут Коравги заинтересовался шкуркой добытого мной бурундука и сообщил, что зверек забегает сюда из южнотаежной Восточной Сибири, но в тундре не встречается.

Однажды охотник, промышляя в тайге, увидел, как-бурундук возился в траве, а потом перебегал к лежавшему невдалеке поваленному бурей дереву. В зубах он что-то держал, а защечные мешки были вздуты. Охотник незаметно подошел к бурелому и на поваленном стволе лиственницы увидел сушильню. Там лежали сухие грибы, корешки трав и орешки кедрового стланика. Грибов в лесу в то время еще не-было. Видимо, зверек вытащил все это добро из норы.

На обратном пути Коравги увидел того же бурундука. Тот, как и утром, носил во рту грибы и иную снедь, но уже от сушильни на прежнее место, откуда, возвращался с пустым ртом. Охотника осенила догадка. Бурундук обычно делает большие продовольственные запасы, которых ему хватает иногда на два года. Но они в кладовой могут испортиться. И вот зверек занимался просушкой, вынося продовольствие из кладовой на солнце. К вечеру он основа уносил его в норку.

Хватило же терпения у Коравги проследить повадки маленького зверька! У этого человека поистине неистощимый запас наблюдений над природой и всякой местной живностью.

Ради оленей мы решили отложить наш отдых и воспользоваться предстоящей прохладой «ночи», чтобы двинуться дальше. Навьюченные олени в первом часу были направлены на север.

Мы шли по горной тундре и вскоре достигли гольцовой вершины. Видимость улучшилась, и вдали легко различалась гора Ленлэ. Она служила превосходной очередной вехой на нашем пути. За ними вдали, в истоках реки Медвежьей, маячила вершина, более высокой горы. Отсюда она казалась пикообразной. Впрочем, разобраться в этих горах не так просто. Они меняют свои очертания в зависимости от угла зрения — острым пиком может показаться и вытянутая куполообразная вершина, если смотреть на нее по направлению простирания хребта, над которым она поднимается. Я обернулся. Прощай, гора Вириней, и мое вынужденное отшельничество на ее склоне!

В этих широтах и горы, и долины, и облака — все вырисовывалось мягко, без южной резкости красок. В природе ощущалась своеобразная недосказанность, и оттого хотелось пристальнее вглядеться в отдельные черты окружающего. Тут не подавляла, как на юге, внешняя пышность красок, а содержательность природы заставляла больше размышлять.

По соседству с березкой Миддендорфа и кустарниковой ольхой зацвели травы; снежная лапчатка с желтыми цветками на стройных цветоносах и чернеющий остролодочник — почти бесстебельное бобовое растение с похожим на мотылек цветком (в нем выделялись пурпуровый венчик и бледно-синяя на верхушке «лодочка»). Розовые соцветия мохнатоцветкового мытника придавали пестроту белесым полянам, покрытым лишайниками.

Рядом с отцветшей сон-травой (аянским прострелом) стоял душистый папоротник — каменный зверобой. В отличие от семенных растений он относится к споровым видам. Развиваясь из споры, не имеющей зародыша, папоротник живет свой век дважды: и как крошечный листок — заросток, и в виде этого симпатичного растения.

Вдруг вдали раздался выстрел, спустя минуту — другой. Это напоминали о себе, как мы условились, Коравги и Егор. Пришлось увеличить шаг, и через полчаса мы соединились и пошли дальше, пересекая водораздел между реками Виринейвеем и Ленлувеем. Олени свободно ступали по мягким дерновинам зеленых мхов и белесым лишайникам, по приземистым кустарничкам Кассиопеи и водяники, лишь изредка обходя тощую березку и багульник. Еще не зацвела морошка, а рядом с ней тянулся к солнцу трехкрылоплодный горец.

Кроны деревьев оказывали очень слабое влияние на мохово-лишайниковый ковер под ними. Прозрачная, словно ажурная, хвоя даурской лиственницы даже в пору ее полного развития свободно пропускает солнечные лучи, почти не давая тени. Но под деревьями светолюбивые лишайники уступали место зеленым мхам. Водораздельные лиственничники, располагаясь по склонам гор, часто смыкались в «массивы» вдоль речных долин, сохраняя свою естественную разреженность.

Весна теперь уже не манила к себе издали. Она властно вошла со своим непрерывным полярным днем в эти горные северотаежные редины. Деревья оделись в мягкоигольчатый наряд. Воздух, словно пропитанный лиственничным настоем, был полон тончайшего аромата хвои. Однако через несколько километров пути лес спустился с водоразделов в долины рек и выдвигался по ним в пределы тундры своеобразными языками.

Наши олени сначала шли спокойно, но позднее, преодолевая подъем, замедлили ход и двигались тяжело и порывисто. Иногда у того или иного оленя подкашивались ноги, и он падал. Мы поднимали его и, облегчая подъем, шли зигзагами, часто останавливаясь.

Наконец добрались до перевала и невольно залюбовались полярными просторами. Вдали одиноко возвышалась вершина, которую здесь называют Большой Камень, а на западе различались Сухарновские сопки. Правее нас виднелась гора Ленлэ. К ней мы шли всю ночь, а она как будто удалялась от нас. В прозрачном воздухе расстояния здесь обманчивы. Нам очень хотелось дойти до нее сегодня, но, когда мы изрядно устали, стало очевидным, что этого сделать нам не удастся.

Пройдя еще несколько километров, расположились на берегу реки Ленлувеем. Окрестные превосходные кормовища вполне обеспечивали оленей, да и нам пора было подумать об отдыхе.

Днем я переправился через реку и поднялся на гору Ленлэ. Гора эта как бы опоясана неширокими, ровными, иногда наклоненными площадками, похожими на хорошо протоптанные тропы. Подобно своеобразным террасам, они расположены одна над другой. Растительный покров горной тундры пестрел зацветающими травами. Выделялись ярко-желтыми цветками мохнатая лапчатка и снежная крупка с белыми цветками и седоватыми листьями. В густых метелках приземистой коротколистной овсяницы также появились цветки-невидимки, а от рыхлых дерновинок этого злака поднимались коленчатовосходящие побеги.

Тут же ютился светло-зеленый многолетник — ледниковая осока. Никем не сеянная, она широко расселилась на арктических пространствах и теперь в этой тундре как бы вплеталась в огромный вокругполюсный венок. Полную противоположность ей составляла серовато-зеленая черноплодная осока— эндемик, ограниченный в своем расселении почти одними пределами Чукотки. На маленьком клочке земли уживались рядом две травинки с такими изумительно противоречивыми свойствами!

Зацвел мохнатый незабудочник с еле уловимым прелестным запахом. Голубизна его цветков казалась отражением ясной лазури весеннего неба. В тон им выделялись и, голубоватые венчики альпийского астрагала, приподнимающего кверху свои стебли. На выступе скалы скромно приютился сибирский плаунок (селагинелла); Его тонкие изящные былинки-веточки оказались плотно одетыми, прикрывающими друг друга крохотными листьями.

Камни на расположенных выше гольцах местами закрывались мхами и лишайниками. Здесь меня заинтересовали кукушечьи цетрарии, приютившиеся на мелкоземе в узкой расщелине скалы. Изъятые оттуда, они походили на рыхлые тонкие дощечки, которые удобно уложились между листами в гербарной папке. Иные цетрарии располагались в нишах между камнями, сохраняя форму этих углублений. Живется им неплохо: тут чистый воздух и много света, но влага только атмосферная, и потому они нередко становятся «черствыми».

Кустистый лишайник — оленья клядония — местами покрывал поляны сплошной, слегка подсохшей и шуршащей под ногами подушкой. Его кустики выделялись поникшими в одну сторону конечными веточками, окрашенными на верхушке в темно-коричневый цвет.

Среди хаоса нагроможденных камней кое-где пряталась в расщелинах красноватая шерлериевидная камнеломка, зацветающая желтовато-розоватыми цветками, собранными в щитковидном соцветии. Хотя ростом она не выше карандаша, но обладает плотными и густыми дерновинками. Глубоко в щелях между камнями проникли корни изящной лапчатки и мохнатого вздутоплодника с зонтиком бледнофиолетовых цветков. По соседству с каменистыми россыпями приютилась скальная ива (эндемик) — распростертый кустарничек с красноватыми ветвями.

Этот верхний, самый холодный пояс гор служил пристанищем холодовыносливых растений — карличков. Защищаясь от ветра, они не только заняли щели среди глыб горных пород, но погружались даже в малейшие борозды между камешками и щебнем. На ровных местах они жались к поверхности земли, распластав на почве свои веточки. Цветки карличков хотя и располагались на коротких цветоносах, но выглядывали очень яркими — приманка для насекомых-опылителей. Еще выше оказалась каменная осыпь с выступами обнажений горной породы.

С наступлением ночи наш караван двинулся к востоку. Теперь мы находились в истоках реки Тумкилин. Дул северо-восточный ветер. Над долиной ползли низкие облака, обволакивая знакомую вершину. На склоне холма мы увидели двух маленьких лисят, вылезших из норы погреться. Они спрятались за бугорок и выглядывали оттуда. Значит, у лисицы уже появились молодые. Семь-восемь лисят рождается у нее обычно в середине мая. Примерно через два с половиной месяца они становятся почти взрослыми, но продолжают держаться всей семьей вместе.

Коравги заметил, что, подобно песцу, лисица устраивает норы всегда на сухих берегах рек и озер: ведь пища ее (полевки, зайцы, птицы и пр.). чаще встречается именно по долинам рек и озер. Лисьи выводки появляются ко времени вскрытия рек, и чем скорее кончаются весенние разливы, тем на большую добычу лиса может рассчитывать.

На прирусловом галечнике зацвело маленькое- растение с седыми листьями и желтыми цветками — бурачок двусемянный.

Галька на берегу лежала узкими краями в сторону верховьев реки, то есть навстречу водяным потокам, еще недавно стремительно несущимся по долине.

По водоразделам между верховьями Ленлувеем и Тумкилин раскинулась осоково-лишайниковая горная тундра. Над напочвенным ковром из цетрарий и зеленых мхов приподнимались приземистые серовато-зеленые стебли гиперборейской осоки.

Цветущие травы — розовый мохнатоцветковый мытник и голостебельная паррия — чередовались с сибирской ветреницей и шерлериевидными камнеломками, голубая незабудка как бы напоминала головчатой валериане о том, что пришла пора и ей раскрыть цветочные бутоны..

Еще не успела зацвесть сибирская вороника, но голубика уже цвела своими чуть розоватыми цветками, расположенными на концах прошлогодних веточек.

Равномерно раскинутые тощие березки и приземистые тальники дополняли флористическое убранство тундры последней недели июня.

Обнажений коренных пород и грунтов почти нигде не встречалось, и задернованные супеси покоились в своих почвенных недрах, подстилаемые вечной мерзлотой на глубине одной четверти метра.

Мы спустились в долину, и осоковые кормовища междуречий сменились кустарниковой тундрой, щедро покрытой клядонией изящной и другими лишайниками. Кустарники занимали верх и середину склона горной долины… Невысокие, словно примятые, кочки придавали поверхности задернованных суглинков спокойную волнистость. Выделялись только одиночные, почти до колена высотой, бугры. Защищенность долины от холодных ветров представляла несомненные выгоды для выпаса оленей весной: тут раньше, чем на водоразделах, начинала развиваться зелень.

Соседство с еще более богатой лишайниками осоковой тундрой на междуречьях повышало ценность этих превосходных отельных пастбищ.

Среди окружающего нас безлесья дров не оказалось, и для костра мы собрали кустарники: они легко вырываются с корнями из земли. От костра много дыма и мало тепла, но с лесами мы простились. О лесе напоминают нам только свежие тонкие жерди, заготовленные ранее для сооружения палатки.

ЕСТЬ ЛИ НА МЕДВЕЖЬЕЙ РЕКЕ ЛЕС!

После отдыха мы договорились о походе в сторону от нашего главного направления. Мне необходимо посетить истоки тундровой реки Медвежьей (Кэйнгувеем). Коравги знает эту реку, и мы решили идти туда вдвоем. Егора оставили с оленями. В наши планы не входило долго там задерживаться, нужно было лишь выяснить: имеется ли в верховьях реки лес?

Дело в том, что в свое время эти места посетил Г. Л. Майдель[8]. К опубликованной книге о его путешествии была приложена карта с нанесенной на ней северной границей распространения лиственницы. От междуречья Виринейвеем и Ленлувеем (реки, протекающей севернее первой) крайний предел лесов заходил в тундру почти до среднего течения реки Медвежьей, или Медвежки, откуда он опускался на юго-восток по водоразделу вдоль правого берега реки. На карту была нанесена эта арктическая «выпуклина».

Теперь мы находились значительно южнее истоков Медвежьей, которая начиналась за дальней горой, к северу от нашей стоянки.

Впрочем, Майдель обозначил на карте этот предел лесов не на основании своих непосредственных наблюдений, а по рассказам других. В своей «Объяснительной записке к карте Якутской области» (1890) он писал, что истоки реки Медвежьей находятся еще в лесной области и что об этом крайне замечательном факте он слыхал от людей.

После Майделя на этой северной границе леса первыми оказались мы, и нам предстояло непосредственно на местности убедиться в существовании на Медвежке леса. Для этого требовалось затратить три-четыре дня. Мы посоветовались и нашли возможным дойти туда кратчайшим путем.

И вот мы шли по тундре в тщетной надежде найти единичный островок леса или хотя бы отдельные деревья. Но этого и нельзя было ожидать: мы уже целый месяц двигались на север, и лес поднимался на горы до тех пор, пока не встретил суровой высотной преграды, положившей предел его распространению. Тут уже действовала не только обычная широтная зональность (с юга на север), но вступила в свои права и вертикальная поясность (снизу вверх), препятствующая продвижению деревьев выше определенной высотной границы.

Местность заметно повышалась: перед нами вздыбился центральный гребень Северо-Анюйского хребта. Впереди и левее нас возвышалась одна из Сухарновских сопок. Мы обошли ее с востока и, преодолев перевал, очутились на северном склоне хребта.

Снова внимательно осмотрелись вокруг: нигде ни единого деревца не росло. Северная граница леса осталась далеко позади, на южных склонах хребта.

Вокруг расстилалась горная тундра. Напочвенный покров местами состоял из перепутанных между собой мхов и лишайников. В этой тундровой мозаике почти невозможно выделить цельную дернинку какого-либо одного вида. Кое-где, словно опаленная космическими лучами, тундра затягивалась прозрачным. реденьким покрывалом почти черных кустиков — алекторий. Вблизи, среди мрачной ткани-лишайников, различались белесые, заостренные на концах закорючки тамнолии.

Над мохово-лишайниковым ковром приподнимались одиночки — былинки трав или тощие дернинки кустарничков, не образующие сомкнутого яруса. Выделялась своими рыхлыми дерновинками низенькая (не выше карандаша) овсяница — характерное растение подобных местообитаний. Ее прикорневые листья обычно достигают половины стебля. Рядом с ней приютилась очень приземистая светло-зеленая ледниковая осока.

Местами красовались темно-розовые соцветия опушенного мытника, как бы одетого в шубу. По соседству с ним тянулись к солнцу молодые побеги и листья высокогорного мятлика. Его зелень зачастую сохраняется почти неизменной под снегом и служит отличный подспорьем для оленей.

Как бы вдавленный в трещину скалы, на высоком взлобке тундры приютился мохнатый незабудочник. Его цветки еще не показались из бутонов. Словно зажатая в расщелине каменными клещами, прозябала северная полынь, слабо зеленея листьями.

Под воздействием сильных ветров снег местами превратился в плотную корку. Ранней весной, когда начинает пригревать солнце, она покрывается голубоватой глазурью, и тогда обледенелые горные скаты небезопасны на спусках. На лыжах, не подбитых оленьим камусом или нерпичьей шкуркой, того и гляди свергнешься с высоты в ближайшее ущелье.

Спускаясь по склону, мы попали в истоки тундровой речки. Коравги заявил, что это Умкаканьевка — один из притоков Медвежки.

На проталине паслись тундровые куропатки. Они подпустили нас к себе довольно близко и только тогда взлетели. На месте выпаса оказались остатки кормежки — листья и почки куропаточьей травы, обрывки тальниковых веточек и иных растений. Большинство растений, составлявших корм птиц, были характерными для сухих малоснежных местообитаний.

Прилетая сюда ранней весной,>когда тундра еще не сбросила снежного одеяния, куропатки выбирают места по вершинам и склонам гор, откуда снег почти целиком сдувается ветрами. На таких местах сквозь снег проклевываются верхушки тонких веточек приземистых ив — полярной, арктической и иных. Здесь также нетрудно добыть листья и почки дриады. Даже теперь, с усилением таяния снега и увеличением проталин, куропатки предпочитали этот корм в первую очередь, не пренебрегая, однако, и дополнительным пищевым подспорьем: скудной зеленью камнеломок, звездчатки и других растений.

Вдоль речки мы спустились до ее устья. Северный склон хребта переходил у подошвы в равнинную тундру. Здесь, на речке, образовался завал: рухнула часть кручи правого берега. Вода, устремляясь в образовавшуюся теснину, казалось, роптала, встретив препятствие, и усиленно размывала себе дорогу. Новорожденные, едва показавшиеся желтые цветки калужницы колыхались водной струей и к§к бы приветливо кланялись: «добро пожаловать!»

Вокруг мы не заметили ни единого деревца. И в долине Медвежки, и на водоразделе расстилалась безлесная тундра. На буроватом фоне прошлогодней травы, совсем недавно увидевшей солнце, отчетливо выступал зеленоватый оттенок: появлялась юная трава, торчали свернутые в шило листья злаков. Казалось, что каждое такое узкое шило уже прокололо поверхностную дерновину и теперь тянулось кверху, нанизывая на иглу прошлогодние полуистлевшие тальниковые листья.

После окончания суровой зимы растения, оказавшись под весенним солнцем, залечивали свои зимние раны. У лугового сердечника сохранилась только одна доля листовой пластинки, распластанной по поверхности почвы. У многих осок на концах молоденьких листочков виднелись следы морозных «ожогов», а старые прошлогодние листья потемнели и отмерли. Перезимовавшие листья камнеломки, похожие на листву ястребинки, густо покраснели.

Лучше других трав пережила зиму пушица. Половина перезимовавшей листвы осталась у нее зеленой, но и тронутые морозом травы и кустарнички оправлялись, крепли под весенним солнцем. Новая здоровая поросль победно преодолевала печальные последствия перезимовки.

На проталинах растения расправляли свои юные побеги, поднимали к солнцу еще не раскрытые бутоны цветков, появлялись сочные зеленые листочки.

Тундра оживала.

Словно соревнуясь с травами, на ветках арктической ивы пылили сережки: ива цвела, почти целиком погруженная в снег. Она, как и другие растения, спешила жить, чтобы успеть в сжатые сроки короткой весенне-летней поры закончить свое развитие и встретить зиму уже спелыми семенами, готовыми упасть на землю и будней весной прорасти в новую ивку.

Прошлогодние семена растений, сохранившиеся на освобожденных от снега лужайках, привлекали птиц, — иного корма было еще мало. Подходя к одной из проталин, мы услышали щебетание лапландского подорожника. Эта. веселая птичка развлекала свою подружку звонкой песней, напоминающей трели подмосковного жаворонка. Она ухитряется свить гнездо в таком укромном, скрытом уголке тундры, что остается недоступной даже для неутомимого песца, шныряющего по тундре в поисках легкой добычи.

Подорожник лапландский

Все же птиц было не так много. Но с каждым днем их становилось больше. Каждую первую увиденную в этом году птаху мы отмечали и говорили друг другу: «А вот и она прилетела». Нам были приятны такие тундровые новости.

Видимо, многие птицы прилетают сюда, уже разделившись на пары. Иначе нельзя объяснить ту быстроту, с какой они начинают поиски укромных обиталищ, где устраивают свои гнезда. И когда они разлетятся по гнездам, занятые заботами о будущих птенцах, тогда в тундре как-то мало заметными становятся огромные стаи пернатых, которые непрерывно тянулись весной на север, наполняя воздух своими криками.

Иногда мы, идя по тундре, не встречали ни одной птицы, хотя, казалось, налицо были вполне подходящие условия для их гнездования. Только после размышлений над таким странным явлением становится понятной неравномерность распределения птичьих гнездовий. Ведь птицы прилетают сюда ранней весной, когда повсюду в тундре лежит снег и проталин еще очень мало. Но сроки откладки яиц приближаются, и птица вынуждена выбирать, может быть, даже неподходящее для гнезда место, привлекательное лишь тем, что на нем нет снега.

Позднее и на остальных просторах тундры сойдет снег, но они нередко остаются незаселенными. Впрочем, видимая безжизненность отдельных участков тундры теперь уравновешивалась гомоном птиц на проталинах, где слышался щебет, посвистывание, стрекотание. Одни птахи прилетали, другие занимали соседние места, освободившиеся от снега..

Тундровая весна чувствовалась во всем, даже в журчании ручья, вдоль которого мы теперь шли. На пути ручья встретилась широкая низина. Ручей щедро наполнил ее водой и устремился далее. А низина превратилась в заводь, которая теперь жила своей жизнью. По мере уменьшения половодья она сократила свои размеры. Ранее затопляемые травы уже показались из воды и теперь, колеблемые струей, приветливо кивали верхушками стеблей, иногда низко наклоняясь над водой, словно к ней прислушиваясь.

На склоне тундрового увала, близ бугра, выглянула из норы первая, исхудалая за зиму евражка.

В поисках леса мы прошли по тундре еще дальше на север и обследовали лесную арктическую выпуклину Майделя.

«Морская» река Медвежья пересекает тундру побережья Восточно-Сибирского моря, лишенную древесной растительности как на водоразделах, так и в долинах. Истоки реки остались далеко позади, но ни леса, ни отдельных деревьев мы не видели. Не оказалось здесь и пней — свидетелей былого существования леса.

Теперь мы с полным основанием могли уточнить северную границу леса на карте Майделя: крайний предел распространения лиственницы в этой местности нанесен был ошибочно.

Перед нами была тундра с присущим ей характером: полным безлесьем, щедрым обилием споровых растений — зеленых мхов и их редких спутников — лишайников. На зеленом моховом ковре приютились семенные виды — травы, мелкие кустарнички и невысокие кустарники.

Между этими тундровыми старожилами издавна установились отношения, совсем непохожие на лесные. Если в лесу мхи напочвенного покрова существуют под защитой лесного полога, то есть в полной зависимости от семенных растений, то здесь они сами выступали как покровители и защитники семенных видов. Приземистые травы со своими побегами и корневищами, стволики и основания ветвей кустарничков были погружены в мягкий покров мхов, прятались в его живой шубе. В плотных моховых дерновинках скрывались и почки возобновления растений.

Чем дальше на север, тем шире распространялись зеленые мхи, хотя количество их видов и уменьшалось. К югу эти мхи разрастались не так обильно, как к северу, но их видовое разнообразие возрастало.

Выяснив полное безлесье долины Медвежки и прилегающих к ней междуречий, мы повернули на юг: пора возвращаться «домой».

Веселое щебетание пуночки остановило и развлекло нас. Трудно представить себе, где эти миловидные птахи, величиной чуть крупнее воробья, прилетая сюда в середине апреля, находят корм и пристанище в еще заснеженных просторах тундры. До появления первых проталин еще. остается не менее месяца. В поисках корма пуночка тщательно обыскивает каждую выступающую из-под снега кочку и посещает обнажения почвы-на вершинах тундровых увалов, находя там семена растений.

Если летом тут преобладают ветры северных направлений (с океана), то зимой наиболее часты южные (с материка). Такой «южак» местами обнажает от снега горную тундру Северо-Анюйского хребта и выдувает семена растущей там куропаточьей травы и иных растений.

Перенос семян успешно происходит ранней весной, когда на вершинах тундровых холмов, увалов и гольцовых выпуклинах хребта появляются первые проталины. Тогда на свет показывается много перезимовавших под снегом растений.

Передвижка семян во многом облегчается ранневесенним настом. По ледяной корочке наста семена, плоды, обломки листьев и других частей растений подхватываются южными потоками воздуха и, как при позёмке, скользят и легко увлекаются на север. Там они оседают на склонах, противоположных преобладающим ветрам. Видимо, благодаря таким надснежным дарам арктической природы и живут пуночки (и другие ранние птицы) до исчезновения снега в тундре. Много ли им нужно для поддержания своей крошечной жизни?

При весенних заморозках пуночки иногда доверчиво приближаются к редкому в этих широтах человеческому жилью, случается даже гнездятся прямо на постройках. Правда, с началом гнездования большинство этих «арктических воробьев» расселяется по ближайшим окрестностям, и во время насиживания они появляются у жилья очень редко. Однако едва молодые научатся летать, пуночки опять наведываются к человеку и посещают его вплоть до отлета.

Иначе ведет себя лапландский подорожник. Тот сохранил свои дикие повадки и хотя гнездится в окружающей местности в таком же множестве, как пуночки, но к постройкам человека не прилетает.

В долине Медвежки виднелись следы опавшей после половодья воды, а кое-где остались озерки. На ближайшем озере мы увидели стайку небольших шумливых чаек с клиновидными хвостами. Они плавали в отдалении, изредка поворачивая голову в нашу сторону, словно внимательно рассматривая людей. Вот они дружно взлетели с возгласом вроде «кляу-кляу-кляу» и с изумительной легкостью и быстротой побывали в разных уголках озера. Стремительно проносясь над озером, они иногда касались воды, и, схватив что-то с ее поверхности, снова поднимались кверху.

Теперь они оказались у нас над головой. На фоне Ясного неба словно расцвело их розовое снизу оперение. Это были розовые чайки — краса и гордость приколымской тундры. Едва они снова уселись на воду, как вдали показался поморник, чайки забеспокоились, и мы услышали их протяжные возгласы: «киау, киаву, вяу». Поморник появился над озером и стал кружиться над розовыми красавицами. Те подняли шум; к моему удивлению, теперь они тревожно кричали: «э-дак! э-дак! э-дак!» Сколько разнообразных звуков способна издавать розовая чайка!

Тем временем поморник улетел, да и нам не хотелось далее испытывать доверчивость птиц.

Обходя озеро, Коравги показал мне найденную им кладку: на кочке лежали три темно-зеленоватых с коричневыми пятнами яйца. Маленькие (примерно вдвое меньше куриных), они почти сливались с окружающей тундрой. Хотя гнездо было устроено из сухой травы, мха, листьев ивы и тощей березки, в нем было очень сыро.

Несмотря на сырость, уже в самом начале июля появляются птенцы. На обильном корме (насекомые) они быстро подрастают. Гнездовья розовой чайки Коравги видел много раз и утверждает, что птицы нередко живут небольшими колониями, но встретить такие чаячьи сообщества удается не часто.

Охотнику довелось не раз слышать трель самца, его лирическое «тррр». Прилетают сюда розовые чайки обычно в конце мая, а первого-второго июня на травянистой мокрой тундровой равнине можно встретить уже стаи этих птиц. Через неделю прилет заканчивается, и вскоре оттаивают озера, где птицы находят корм.

На небольшой проталине, близ долины, нашлось несколько семян камнеломок. Они пережили в подснежных потемках всю зиму и теперь под арктическим солнцем просыпались к жизни. Другие прошлогодние семена, снабженные летучками, видимо, были занесены сюда ветром еще до выпадения снега. Прибитые к поверхности почвы осенними дождями, они тоже начинают прорастать, обогащая тундру новыми поселенцами.

Тут же ярко розовела своими крупными цветками над распластанным по земле пучком прикорневых толстоватых листьев кляйтония остролистная. Коравги заметил, что ее коренья съедобны и обычно выкапываются весной или в начале лета. Все зеленое растение с корнями охотно едят олени.

Преодолевая осоково-пушицевые кочкарники, мы однажды увидели серовато-коричневую куропатку, Она сидела на гнезде, скрытом в траве между кочками. По-видимому, приближались последние дни вывода птенцов, и птица упорно не сходила с гнезда, вероятно, довольствуясь скромным кормом из листьев и цветков растущих поблизости трав. Куропатка подпустила нас близко. Ни малейшим движением она не выдала себя, и только когда Коравги медленно протянул руку, она неторопливо взлетела, обнажив десяток бледно-буроватых яиц с небольшими коричневыми пятнами. Лежали они в небольшой ямке, скупо выстланной сухой травой: пушицей, стебельками осоки, сухими листьями и тонкими прутиками тальника. Недалеко от нас взлетел и куропач, охранявший гнездо.

Обычно для гнездования куропатка выбирает мало увлажненную кочковатую тундру, поросшую тощей березкой и приземистыми ивняками, голубикой и другими растениями. Однако густых обширных зарослей ивняков в эту пору куропатка избегает и держится на опушках кустарников или в близлежащих местах тундры.

Во второй половине дня мы подошли к тундровому озеру. При нашем приближении из-за укрытия взлетела гусыня, сидевшая до нас на гнезде, устроенном между кочками.

По словам Коравги, гуси прилетают в тундру в два срока. Ранней весной появляются стаи взрослых птиц для размножения. С появлением больших тундровых проталин птицы уже успевают разделиться по парам. Позднее, к концу Ледохода на тундровых реках, прилетают многочисленные стаи молодняка.

Эта гусиная кладка принадлежала птицам первого прилета. Крупные белые яйца хорошо различимы с воздуха, и птицы долго не покидают гнезда.

На луговине близ тающего снежника нас привлекла раскидистая метелка точечной камнеломки с ее розоватыми цветками. Зацвела морошка. Рядом с ней приютилась поздняя ллойдия. Ее одиночные белые с желтым пятном у основания цветки совсем недавно раскрылись. Узкая и длинная луковица растения оказалась как бы в одежде из остатков прошлогодних листьев.

Поднявшись по склону, мы достигли перевала. По сравнению с равнинной, тундрой рельеф здесь был более изрезанным и расчлененным. На крутых, прогреваемых солнцем и продуваемых ветрами склонах условия для поселения растений несравненно благоприятнее, чем на заболоченной равнине. Пользуясь этим, сюда проникли и теперь скромно росли здесь злаки: коротколистная овсяница, образующая рыхлые дерновины и чуть изогнуто восходящие побеги, и эндемик — мятлик Комарова, приземистая травка с раскидистой метелкой (любительница каменистой тундры).

Еще выше олений мох, альпийская клядония и другие ягели начинали сменяться алекториями (охряной и иными). Да и не удивительно: снеговой покров зимой сдувается с верхов склонов.

Коравги поднес мне два кустика оленчины (оленьей клядонии) и сообщил, что из лишайника делают припарки при ушибах. Поистине неистощима у охотника доброжелательность и готовность в любое время, при любой обстановке поделиться с человеком житейским опытом и рассказать о пользе, извлекаемой местными жителями из каждой целебной травинки.

Близ вершины тундра уступала место глыбам горных пород и россыпям камней. Каменные глыбы обросли, будто узорами, накипными и слоевищными лишайниками (ризокарпон, гирофора и иные роды). Превосходно росли кустистые лишайники в расщелинах среди камней, где их никто не топтал. Правда, условия существования тут незавидны: вершины находятся на пути сильных холодных ветров, а зимой обычна свирепая стужа. Но лишайники изумительно выносливы. Они способны противостоять и ветрам, и морозам. Сильно высыхая, они могут претерпевать любые невзгоды арктической жизни, оставаясь живыми.

По выносливости лишайники превосходят многие виды разных мхов. Мы не раз видели в северной нагорной тайге, как пышно разрастаются лишайники на холодных склонах. На деревьях они предпочитают северные стороны стволов и служат как бы живым компасом.

Мне пришлось задержаться, а Коравги ушел вперед. Закончив работу, я двинулся дальше и начал карабкаться по склону вверх, куда ранее прошел охотник.

Путь преградила поперечная щель. Она оказалась не настолько узкой, чтобы ее можно было перепрыгнуть. Я остановился и начал осматриваться. В ущелье почти отвесно обрывались скалы. Глубоко внизу шумела горная река.

На противоположной стороне показался Коравги и подсказал, как к нему добраться.

— Только не гляди вниз, — добавил он.

Подойдя к краю обрыва, мне пришлось стать на колени и, ухватившись правой рукой за выступ скалы, поискать ногой естественный каменный карниз. Карниз был найден и оказался удобной опорой. Труднее отыскалась опора для другой ноги, пониже карниза. Пришлось перехватиться левой рукой. Наконец и второй» упор был нащупан. Ниже края обрыва находилась перемычка между скалами, она позволила проползти под нависшими скалистыми козырьками. Позднее нашелся выход из дикого туннеля и стало возможным подняться на скалу, где стоял охотник.

С каждым днем я убеждался, что со встречей с Коравги в прошлом году на Омолоне мне повезло. Теперь охотник превосходно ориентировался и в этих местах.

Покидая равнинную тундру и взбираясь по склону, мы простились, наконец, с горными ручьями и маленькими речками, стекавшими в тундру и несущими свои воды в Восточно-Сибирское море. Оказавшись на южном склоне хребта, мы теперь нередко шли вдоль ручьев, впадающих в далекий отсюда Малый Анюй. Но и северные (морские) и южные струи воды, как родные сестры, рано или поздно должны были попасть в океан. Но первые пробегут свой путь скорее, чем вторые, которым предстояло вернуться на север только после слияния с большой водной дорогой края :— Колымой.

Собираясь сделать передышку, мы расположились на склоне. Выкапывая для гербария растения, я невольно прислушался к земле. Ухо уловило неясное журчание. Где-то в недрах сочилась вода, пробиваясь на волю. Спустившись в падь, мы обнаружили бочажок, наполненный ключевой прозрачной водой.

Здесь развели костер, зажарили на углях двух добытых Коравги куропаток и теперь ели, сидя на обсохшем бугре. Перед нами росли кусты тальника. Мягкий ветерок тихонько покачивал ветви, перенося пыльцу на неоплодотворенные цветки.

Подкрепившись, пошли дальше и наконец достигли долины Тумкилин. Вместе с реками Ленлувеем и Виринейвеем она. составляла оригинальный веер притоков реки Лельвергыргын, впадавшей в Погынден. Все эти речки ламуты называют дочками Погындена, а его самого — сыном Малого Анюя.

На четвертый день путешествия около девяти часов утра мы подошли к палатке. Олени под присмотром Егора мирно паслись на превосходных кормовищах. Нас одолевала усталость, да и оленям следовало подождать прохладной ночи.

В одиннадцать часов вечера наш отряд покинул долину. Медленно падали снежинки. Северный ветер иногда подхватывал их и кружил в воздухе.

Понемногу все вокруг забелело. Смутно различалась седая вершина горы Медвежьей, где мы бродили, тщательно высматривая следы леса. Над рекой вдоль русла летели гуси и их громкое «кага-кага» разносилось далеко. Направление взяли на гору Лельвергыргын.

Пение какой-то птицы остановило меня. Отрывистая звонкая трель напоминала нечто вроде «ти-си-ти-ти-си-ти».

Вначале высокий и резковатый звук понемногу ослабевал и, наконец, песня вовсе оборвалась на одном из колен.

Мы находились по соседству с нагромождением камней. По пению можно было предположить, что птица находится где-то совсем близко, но ничего похожего вокруг не замечалось. Тут я обратил внимание, что у входа в одну из расщелин набросано много злаков и других растений. Разглядывая кучку недавно сорванных и отчасти высохших трав, я вдруг обнаружил буровато-серого зверька. По-видимому, он вылез из расщелины, но, увидев человека, сразу же юркнул в нее обратно.

Так вот кто пел, спрятавшись в норе: не птица, а грызун-пищуха! Далекая родственница зайца, она уступает ему по своей величине и по длине ушей.

Пищух справедливо называют сеноставцами. Разбросанные на сушку травы были началом будущего стожка душистого сена. Такими заготовленными впрок запасами и поддерживает зверек свое существование в течение долгой зимы.

Невдалеке оказалась другая кучка травы. И вдруг оттуда снова послышалась та же «мелодия». Теперь не было сомнения и в том, что тут живет не одна пищуха. Эти общительные зверьки, обитающие обычно колониями, соединяют норы подземными ходами, да и снаружи между входными отверстиями были заметны протоптанные тропинки. Начали попадаться и разбросанные горошины помета, похожие на заячьи орешки, — верный признак обитания здесь многих пищух.

В таких же каменистых местах мне приходилось встречать пищух в окрестностях бухты Провидения, Чаунской губы и на отрогах хребта Гыдан (Колымского).

Над нами показался ястреб. Сделав несколько кругов, он полетел к ближайшей гольцовой вершине. Для ястреба сеноставцы — лакомая добыча. Однако пищухи очень осторожны и от нор далеко не отходят: при малейшем признаке опасности они проворно скрываются в камнях.

Сокращая путь, мы с Коравги поднялись над горной тундрой альпийского пояса и теперь пробирались по обширному каменному хаосу гольцов. Горный массив на плоской «крыше» раздроблен на большие и малые глыбы. Они уже покрылись трещинами, то вертикальными, то горизонтальными или наклонными, нередко зияющими щелями, куда свободно проходил палец или даже ладонь руки. Иногда приходилось передвигаться, прыгая с одной каменной глыбы на другую — они качались от прыжка и глухо стучали по своему скалистому основанию.

Позади нас, между глыбами камней росли подушки незабудочника, лапчатки и иных похожих на них по внешнему облику видов. Эти растения с множеством плотно сжатых и переплетенных между собой побегов отчасти напоминали моховую кочку. Другие казались полушаровидными лепешками (диапенсия). Приземистые, обтекаемые подушки легче переносили холодное дыхание ветра и частые смены тепла заморозками, они лучше сохраняли тепло и впитывали дождевую воду всей своей поверхностью. Некоторые из них, обитающие на открытых, незащищенных местах, имели вмятины; преобладающие ветры придавали растениям форму, наиболее удобную для существования их на путях воздушных потоков.

Подушкоббразность растений особенно резко выражена на высоких горах Советского Союза, например на Восточном Памире. Там в укрытых местах вырастают такие плотные подушки, что на них может стоять человек, не причиняя растению ни малейшего ущерба. Их никак не разрежешь ножом, а нужно рубить топором — так тесно переплетаются между собой горизонтально отходящие в стороны побеги.

Встречаются внушительные «глыбы» дриадоцвета, иногда достигающие по высоте колена человека, а в поперечнике — двух и даже почти пяти метров. Такая подушка, достигнув определенного потолка роста, начинает отмирать. Отмирание начинается в центре. С течением времени образуется своеобразное живое кольцо. В пустой середине растущего во все стороны кольца может появиться другое растение-подушка, а в ней, по отмирании середины, — третья и т. д. Изумительные концентрические окружности по мере дальнейшего роста раздвигаются все шире и шире, подобно кругам от брошенного в воду камня (только круги на воде расходятся быстро, а в подушке они нарастают в течение столетий).

Другое дело подушки, растущие не в укрытиях, а под непрерывным воздействием жестоких ветров. Развиваются они иначе. У них отмирание происходит не с середины, а с крутой и высокой наветренной стороны, расположенной поперек движения преобладающих ветров. Ветер постепенно выдувает у растения-подушки своеобразную подкову;.у которой нарастание идет с противоположной, подветренной стороны — живой и пологой.

Здесь, на вершине Северо-Анюйского хребта с его высотами, не превышающими двух километров над уровнем моря, подушки по внешнему виду не напоминали ни колец, ни подков, когда-то поразивших нас, и не изумляли своей величиной. Это были скромные приземистые растения. Но приспособления к резким условиям жизни на путях воздушных арктических потоков шли у них по тому же типу образования, подушкообразных форм (незабудочник подушковый и др.).

Ниже гольцовой вершины, на просторах горной тундры, встречались виды иного строения: они обладали более или менее плотными дерновинами. Таким выразительным примером оказалась тут аренария, или чукотская песчанка, — голубовато-зеленый полукустарничек с белыми цветками. Расселилась она почти только в пределах Чукотки, а в других местностях не встречается. Она находилась у себя дома и, как чукотский эндемик, выделялась оригинальным внешним обликом: многочисленными восходящими, но как бы сжатыми в пучок стеблями и жесткими, растопыренными листьями.

Так же одиноко цвела светло-зеленая, редкая для нашей страны завитая осока. Ее соседями оказались прелестная сибирская ветреница с белыми цветками и невысокими, дугообразно приподнятыми над землей стеблями, а также гребенчато-ресничатая камнеломка: светло-желтые лепестки растения были словно обрызганы пурпуровыми крапинками.

Ютился здесь и мохнатый вздутоплодник — низенький (не выше карандаша) многолетник с сизовато-зелеными листьями. Извлекая его для гербария, пришлось немало потрудиться, чтобы не оборвать длинный, толщиной в палец корень; корневая шейка закрывалась волокнистыми темнобурыми остатками отмерших листьев. На скалистых обнажениях, в углублении, нашел пристанище единственный кустик жилколистной ивы. Ее распростертые желтые веточки едва приподнимались над землей.

Словно вечные хранители природы, стояли кое-где каменные останцы-кекуры, будто окаменевшие фигуры людей с суровыми лицами, высеченными резцом природы из гранита. Казалось, улыбка, когда-то игравшая на этих лицах, стерлась ветрами и пропала в веках.

Мы поднялись на высоту около одного километра, последовательно пересекая поясы растительного покрова. Высотное поясное распределение растительности можно сравнить с ее сменой в направлении с юга на север, вплоть до арктической пустыни, позднее посещенной нами на острове Врангеля.

Почти такую же пустыню мы видели теперь. С гольцов открывалась изумительная панорама. На юго-востоке подымались мощные горы. В том же направлении, но еще дальше виднелись высокие вершины Пырканая с их зазубренными «пиками».

Особенности резко очерченного рельефа альпийского типа говорили о геологической молодости района. На это указывал и горный характер рек с их быстрым течением, галечниковыми руслами, отсутствием разработанных речных извивов (меандр). Углубление речного дна и выравнивание русла находились тут еще на зачаточной ступени развития.

Долины имели- корытообразную форму, свойственную лишь тем из них, которые когда-то были выпаханы сползавшими по ним ледниками с вмерзшими в их донную часть обломками скал и камней. Превосходно различались гладкие, обточенные ледниками закругленные скалы — бараньи лбы и иные обработанные льдом выступы коренных пород. Речные долины с высоты легко обозревались нами; в южном отдалении они щетинились крайними редколесьями северной лесотундры.

Удивительно, каким чудом сюда закинуло лесное растение — папоротник каменный зверобой. Его молодые листья, в начале весны завернутые завитками, теперь начинали раскручиваться и медленно расправлялись от основания к вершине. Каменный зверобой часто встречается именно в таких гольцовых обиталищах. Европейские, например подмосковные, лесные папоротники живут только под защитой благотворной для них тени. Стоит им оказаться под лучами солнца после вырубки лесов, как листья-вайи желтеют и выгорают.

Душистый каменный зверобой (он пахнет свежим сеном) благоденствует здесь под непрерывным летним освещением. Возможно, что и он был обитателем лесов, когда-то населявших тундру с ее более мягким, чем в настоящее время, климатом. Оставшись после исчезновения деревьев на месте, папоротник приспосабливался на протяжении многих веков к избыточному свету полярного дня и теперь, как потомок своих древних сородичей, радовал нас изумительной стойкостью в борьбе за право существования под арктическим солнцем.

Вправо и влево от нас внизу зияла широкая пропасть.

Окружающая тишина настраивала человека на сосредоточенные размышления о важных событиях далекого прошлого; этого края: былого движения ледников и похолодания климата, отодвигания к югу лесов и многих Других.

Над гольцами порхала бабочка, чуть поднимаясь над поверхностью камней. Иногда она пряталась между каменными глыбами, избегая попадать под струи сильного ветра, способного подхватить и унести ее, а может быть, и разбить о скалы.

Мы уже собирались начать спуск, как вдруг нас привлекла любопытная картина.

Еще ранее, наблюдая в отдалении покатый северный склон с его нагромождениями обломков- горных пород, нас удивила оригинальная пятнистость его поверхности. Пятна заметно выделялись на темной мелкоглыбистой поверхности склона. Теперь, внимательно присмотревшись к ним, мы увидели там бурого медведя. Он усердно выворачивал глыбы камней. Вот он вывернул и отбросил в сторону очередной большой камень и сейчас же прыгнул на дно воронки.

Медведь охотился за пищухами. Спасаясь от комаров, он перекочевал из леса на гольцовые, обдуваемые ветром просторы торной тундры и, не теряя времени, охотился за зверьками. Оставив мишку насыщаться плодами своей охоты и довольные тем, что у нас с ним разные дороги, мы двинулись далее на восток.

Спускаться по гольцам нелегко. Особенно затруднителен спуск по крутым склонам: после прыжка на покатую поверхность глыбы (или на ее ребро) трудно удержать равновесие — по инерции хотелось бы бежать вниз, прыгая с глыбы на глыбу.

Теперь мы находились в пределах горной тундры. Растительность существует здесь в неблагоприятных условиях, особенно зимой, когда снеговой покров часто сдувается в горные пади и не дает надежной защиты от стужи. Тонкий слой снега не в состоянии предохранить бт глубокого промерзания и каменисто-щебенчатую почву, весьма бедную питательным мелкоземом. На таких холодных грунтах уживаются почти одни мхи да лишайники.

Мы шагали сейчас по ним, и их корочки и кустики шуршали под ногами, наши ичиги покрылись бледно-оливковой пылью.

Обычно лишайники не способны долго удерживать влагу. Отдача воды (испарение) происходит у них быстро. Но даже при полном высыхании, когда они становятся очень хрупкими и легко разламываются от малейшего прикосновения, в них еще теплится жизнь, и достаточно небольшого дождя, чтобы они опять напитались влагой и разбухли.

Удивляло обилие кукушечьей цетрарии. Ее приземистые светло-желтоватые кустики нередко окрашены у основания в красноватый цвет. Коравги на своем опыте знает, что, измолотая в порошок, она помогает при заболевании цингой.

Цетрария кукушечья

Лишайники служат поразительным примером переселения растений нередко на десятки и сотни километров. Дольки ягеля, выкопанные оленями во время выпаса в лесотундре, могут по весеннему насту переноситься ветром в тундру, к побережью моря и там приживаться.

Нам попались также другие виды цетрарии — снежная, золотистая и исландская, гладкий пепельник и червеобразная тамнолия. Местные цветковые растения с корнями, неглубоко проникающими в землю, отличаются неприхотливостью.

Мелкие кустарнички (кассиопея и иные) плотно прижались к поверхности земли, ютились в ложбинках, под защитой камней и в других укрытых местах.

Тут особенно заметна подстриженность кустарничков. Чуть только веточки растения приподнимутся над поверхностью снега, они быстро подрезаются. Ветры, способные свалить с ног человека, подхватывают и гонят тучи мелких кристалликов плотного снега, которые обрушиваются во время пурги на обнаженные ветви и словно шлифуют их, соскабливая и истирая кору и ломая почки. Испарение влаги, оставшейся в растениях, усиливается вплоть до иссушения. Ветви, испытав морозы, ветры и шлифовку (корразию), оказываются как бы обожженными и быстро отмирают, не выдержав зимовки над поверхностью снега. Чем тоньше слой снега, тем приземистее растут кустарнички. Они по-своему приспособились к перенесению жестокой зимней стужи и малоснежья.

Сильно расчлененный рельеф с его отдельными выпуклостями и понижениями между ними, а значит, и разнообразные условия микроклимата способствуют образованию пестрого растительного покрова, который часто меняется даже на небольшом протяжении. Пестрота эта усиливается также под влиянием разных горных пород, неодинаково благоприятствующих поселению на них тех или иных растений.

Фиолетово-розовыми цветками

выделялся рододендрон мелколистный

Такая горная тундра и расстилалась теперь перед нами. По белесоватому ковру лишайников выделялись затейливые узоры седого мха ракомитрия, а также птилидия, дикрана и кукушкина льна-альпийца.

Белыми цветками выделялся стелющийся по земле багульник, беловато-зелеными— альпийская толокнянка, желтоватыми — Кассиопея, фиолетово-розовыми — мелколистный рододендрон — ветвистый кустарник с неопадающими зимой листьями, покрытый железками.

От кустарничков не отставали арктические и аркто-альпийские травы, одиночно раскинутые по тундре.

Здесь пестрели золотисто-желтые цветки новосиверсии ледяной вместе со снежной лапчаткой, лиловые — остролодочника, голубоватые — незабудочника мохнатого, розовые — мытника мохнатоцветкового, розовато-пурпурные — голостебельной паррии, белые — снежной крупки, камнеломки и маргариткового сердечника.

Кое-где в низинах стояли лужи воды, а вокруг луж зеленели оксирия и альпийский лисохвост: его далекие потомки найдены в ископаемом состоянии, в пище мамонта.

На южном щебенчатом склоне горы пышно разросся красавец рододендрон с бледно-желтыми цветками. Крупные плотные листья его живут до четырех лет. Местные люди знают целебность рододендрона при сердечных заболеваниях и ревматизме. Об этом с увлечением поведал мне Коравги и добавил, что его пьют и от «простуды ног».

Вместе с золотистым рододендроном пестрела плотно прижатая к земле луазелеурия: отсюда и ее видовое название — «лежачая». Ее розовые колокольчатые цветки были собраны в похожую на крошечный зонтик кисть и изящно приподняты на концах ветвей на нарядных красноватых цветоножках.

Превосходные кормовища горной тундры, часто продуваемые ветрами, вполне удобны для летнего выпаса оленей. Прохладу воздуха усиливали тающие снежники. Обрамленные изумрудно-зелеными влаголюбивыми травами, они словно приглашали оленей подкормиться, а потом напиться прозрачной свежей воды из горных ручьев и речек.

Запестрел бледно-желтыми цветками

рододендрон золотистый

Теперь наш караван оленей находился далеко внизу, в долине горной реки. От него нас отделяла каменная осыпь. Спускаться по ней нетрудно, даже приятно. Вступаешь в движущийся сверху щебнисто-каменистый поток — и, балансируя и быстро перебирая ногами, плывешь вниз вместе с текучими обломками горных пород.

Но тут нам предстояло очень быстро, пересечь осыпь, поперек, чтобы выскочить из «потока» на противоположный берег не ниже чем на четыре-пять метров. Иначе нас могло «течением» камней увлечь к краю обрыва.

Мы своевременно преодолели осыпь, а вскоре и склон, ставший более отлогим, позволил нам спуститься в долину и присоединиться к нашему каравану.

СЕВЕРНЫЙ ПРЕДЕЛ ЛЕСОВ

Всю ночь мы шли по горам в восточном направлении. К утру солнце сильно пригрело. Усталые олени, пройдя свыше двадцати километров, учащенно дышали, открыв рты и высунув свои розовые языки.

Ранее седые вершины гор теперь потемнели. Только в падях еще местами уцелели залежи тающего снега. Насыщенные водой, они превратились в месиво. Из него мы, опустившись с перевала, еле выбрались, сильно намокнув. Но нас не покидало бодрое настроение; выйдя в долину, мы очутились в верховьях реки Лельвергыргын.

Палатку поставили на опушке редколесья в верхней части правого коренного берега.

Летом здесь почва лучше прогревается. Зимой она защищена снегом, сметаемым ветрами с водораздела. На дне долины нередко застаивается холодный воздух, а на склонах бывает теплее. Поэтому лиственница продвигается вверх по склонам долины, образуя суживающиеся к северу полосы. У самой бровки долины такая полоска подобна своеобразному карнизу.

На даурской лиственнице из почек заметно развивались побеги. Мягкая зеленая хвоя на удлиненных (ростовых) побегах располагалась поодиночке, а на укороченных она росла пучками. При взгляде вверх по склону на вершины «карнизных» деревьев казалось, что светлая зелень крайних, самых верхних, лиственниц как бы сливалась с голубизной неба и словно таяла в прозрачном воздухе.

К северу от нашего стана долинный лес пропадал и дальше простиралась тундра.

После короткого отдыха мне захотелось поближе познакомиться с этим предтундровым редколесьем.

Там, где просторно раскинулись лиственницы, почва почти целиком закрывалась мхами. Тут разрослись коричнево-золотистый камптотеций, зеленый ауля-комний и дикран. На моховом покрове отчетливо выделялись белесоватые вкрапления лишайников (цетрарии, клядония изящная, пельтигера) и кустарники: в большом количестве тощая березка, а чуть поменьше — тальники.

Приземистые кустарники занимали в редколесье освещенные прогалины между деревьями. С кустарниками, казалось, соревновались по обилию мелкие кустарнички: голубика, куропаточья трава, вороника и альпийский арктоус.

Из трав мы увидели лишь костер Ричардсона и осоку, крупку, камнеломку и головчатую валериану.

Росла клядония изящная

Горячий воздух словно насыщен был настоем лиственничной хвои. Мы вдыхали его полной грудью, зная, что с лесом нам скоро придется распрощаться до осени.

Кромка леса привлекала внимание своеобразием перехода от деревьев к травянисто-кустарничковой растительности тундры. Вот растет одиночная лиственница, дальше других шагнувшая вперед. Глядишь на дерево и ломаешь голову: что остановило его на этом рубеже и помешало распространиться еще далее на север, в ныне безлесные просторы тундры? Почему они безлесны?

По этому вопросу ученые высказывают различные мнения.

В тундре суровый климат, крайне жестокие зимы. Сильные ветры сдувают снег. Почва, подстилаемая близко залегающей вечной мерзлотой, глубоко промерзает, корни деревьев вымораживаются. Здесь холодное и короткое лето. Сильное испарение влаги молодыми побегами, вызываемое постоянными ветрами, не восполняется слабым поглощением воды корнями из холодных почв. Древесные всходы не успевают развиться и подготовиться к перезимовке. Известны, помимо названных, и другие мнения.

В нашем районе исследования северный предел распространения лиственницы весьма оригинален.

Здесь Северо-Анюйский хребет отделяет равнинную тундру побережья Восточно-Сибирского моря от лесотундры. Южные склоны хребта и его предгорья заняты безлесной горной тундрой с ее мхами, лишайниками и одиночными цветковыми растениями. Лиственница проникает к предгорьям только по долинам рек, входящих в речную систему правых притоков Малого Анюя. Но она не доходит до хребта и останавливается от него в двух-трех десятках километров.

Трудно предположить, чтобы семена лиственницы, созревшие в лесотундре, могли быть легко перенесены ветром через такое огромное естественное препятствие, как Северо-Анюйский хребет. Правда, спелые семена выпадают из шишек лиственницы нередко во время сухой морозной погоды, и под действием сильного ветра они могут скользить по предвесеннему насту. Но такое обсеменение нередко совпадает с полным безветрием, и часть семян остается на месте. Другие семена уносятся в глубь лесотундры. Возможно, что некоторые крылатые семена уносятся и к подножию хребта, а затем к гребню и оттуда попадают в тундру, но едва ли таких семян будет много..

Если перенос их совершается по долинам рек, то им дополнительно преграждают дорогу заросли кустарников (весьма обильные в поймах рек) и незанесенное снегом высокотравье (вейники). Значит, занос в тундру многих семян маловероятен. Слишком большие препятствия им надо преодолеть на своем пути, прежде чем попасть в тундру, где они к тому же могут быть унесены в море реками, ручьями и весенними потоками.

Но даже какая-нибудь часть доброкачественных древесных семян, оказавшись в тундре, не останется неприкосновенной. Она-может стать достоянием птиц, насекомых и иных представителей фауны. Большое препятствие для прорастания древесных семян в тундре — моховой (и лишайниковый) покров, устилающий землю и затрудняющий доступ к почве.

Возможно, что некоторым семенам посчастливилось, и где-нибудь на обнаженном мелкоземе появились весной молодые всходы. Но их выживанию и развитию не поможет, как в лесной зоне, близость материнских групп деревьев, задерживающих снег или ослабляющих силу ветра. В тундре о такой защите лесом своего молодого поколения говорить не приходится, и на единичные всходы губительно влияют весенние заморозки. Если всходы не убиты заморозками, их росту помешает заболачивание, весьма обычное для тундры с ее переувлажненными грунтами.

И все же древесный росток, страдающий от недостатка тепла, минеральной пищи и прочего, получая в избытке свет, может приноровиться к невзгодам и случайно уцелеть. Но тогда на него обрушиваются другие беды: то от четвероногих обитателей тундры, то от человека, задумавшего разжечь костер.

Одна из главных причин безлесья тундры, помимо неблагоприятных условий существования, — недостаток всхожих семян для естественного возобновления деревьев, затрудненность прорастания семян и развития молодых всходов.

Эти размышления невольно привязывали нас к переднему краю лесов. Но пришла пора расставания.

Я прошел вдоль неровной лесной кромки. Никаких следов борьбы леса с тундрой здесь по всем видимым признакам не замечалось: ни криволесья, ни сухостоя, ни сбежистости стволов, ни суховершинности.

Лиственница неплохо росла и плодоносила. Лес прекращался сразу, без каких-либо постепенных переходов. О его угнетении и чахлости не могло быть и речи. Правда, высота деревьев на самой границе с тундрой не превышала пяти-шести метров.

В своем продвижении на север лиственница, как мы видели раньше, опередила своего брата — кедровника: тот уже отстал, как бы предоставив своей сестре полную самостоятельность в образовании крайней северной лесной границы.

Да и на высотном пределе своего продвиження, как это мы видели в горах у долины Виринейвеем и в других местах, лиственница внедрялась даже в несвойственный ей альпийский пояс горной тундры. Разве эта особенность не свидетельствовала об исключительной устойчивости дерева? Его здоровый вид, а также поведение в различных местах обитания служили верным признаком того, что лиственнице жилось здесь неплохо.

Если естественные условия существования деревьев тут благоприятны, то напрашивается вывод о необходимости вмешательства человека в природные взаимоотношения леса И тундры. Но человек должен выступать здесь непременно как созидатель леса, а не его противник.

Полвека назад кочевники, перегоняя свои оленьи стада, вырубали; деревья даже на этом крайнем северном пределе естественного их расселения. Сам человек оттеснял к югу лесную границу, выступая как союзник тундры против леса.

В отличие от своих предшественников современный человек может отодвинуть здесь границу леса в обратном направлении, то есть с юга на север. Разве нельзя провести облесение породами, приспособленными к климатическим и иным невзгодам Крайнего Севера, — такими, как даурская лиственница и кедровник на водоразделах и чозенией с душистым тополем в долинах тундровых рек?

Перед отправлением в путь мы еще раз взглянули на край леса, на цветущую альпийскую толокнянку, на дриаду, лаготис и другие местные виды. Сильно пахло багульником. Коравги утверждает, что местное население знает толк в лечебных свойствах этого растения, и настой его пьют от кашля и болезни горла.

Невесть откуда прилетевший ворон сел на ветку отдельно стоявшей лиственницы. На фоне нежной зелени дерева крупная птица выделялась своей однообразно черной окраской оперения. Впрочем, приглядевшись в бинокль, нетрудно заметить, что чернота имеет оттенки: фиолетовый на голове, шее и крыльях и синеватый — на нижней стороне тела. Только ноги и клюв безукоризненно черного цвета.

Сидя на ветке, ворон словно разговаривал сам с собой: в его голосе различалось семь своеобразных «колен». Увидев нас, он молча взлетел и вскоре скрылся за тундровым холмом.

Коравги заметил, что ворон как чисто лесная птица в тундре встречается редко.

В истоках реки круто поднималась высокая стена гор, словно огромная, поставленная на ребро ладонь руки с полусогнутыми пальцами. В «ладони» когда-то вмещался древний ледник, сползавший в долину. Очертания поверхности стен и днища естественной выемки еще не утратили своей свежести, и, казалось, былые ледниковые скопления существовали здесь совсем недавно.

Перед нами возвышался поистине оригинальный памятник природы. Сохранность следов оледенения в этом крае не везде одинакова и зависит от устойчивости горных пород против выветривания.

Северная природа как бы раскрывала перед нами страницы летописи своей жизни (вместилище древнего ледника, корытообразные долины, обточенные ледниками бараньи лбы, курчавые скалы и пр.), а мы с неослабным вниманием перелистывали эти страницы, вникая в их глубокий смысл.

По гребню хребта росла приземистая соссюрея. Ее корзинки розово-фиолетовых цветков оказались плотно сомкнутыми в верхушечный головчатый щиток, а сильно опушенные цветоносы были одеты густой серой паутиной, подоплека темно-зеленых листьев белела тонким войлоком.

Растение подготовилось к встрече с нередкими в горах возвратными похолоданиями.

Северный предел лесов в долине реки Лельвеургин, (Лельвергыргын) находился в двадцати километрах ниже ее истоков. По сравнению с Омолоном, Анюями и иными таежными реками, тут, как и в долинах других лесотундровых рек, изменился не только внешний облик поймы, но и состав растительности — она стала более низкорослой. Вовсе не встречались чозения и русская ива, тополь и береза Каяндера — их сменили карликовая тощая березка, ива сизая и другие приземистые тальники. Вместо строевых лиственничников здесь остались редколесья, покинувшие пойму и переместившиеся на верхушку склона коренного берега реки. Такие полоски лесов, проникающие по долинам рек на север, — и образуют лесотундру. На междуречьях она, как мы видели ранее, уже не существовала, полностью уступив свое место горной тундре.

Впрочем, в этом надо было окончательно убедиться. Мы оставили Егора с оленями на привале и вдвоем с. Коравги двинулись к югу. Нам хотелось дойти до рубежа, где лес выходит из долины на водораздел, и мы увидели его и поработали в этом месте.

Перед нами раскинулись редкостойные леса из даурской лиственницы, образующие светлую северную тайгу паркового типа. Невысокие (до семи-восьми метров) деревья, удаленные один от другого на двадцать-тридцать шагов, почти не закрывали своими кронами напочвенного ковра, из мхов. Со мхами дружно уживались лишайники: обильные цетрарии (кукушечья, снежная, Ричардсона), а местами клядония клювовидная, пепельник и дактилина.

Встречалась клядония клювовидная

Здесь столпились кустарнички и мелкие кустарники: вечнозеленая луазелеурия, кассиопёя, альпийская толокнянка и простертый багульник, дриада и вороника, тощая березка и приземистый сибирский можжевельник. Плотно прижалась к земле сетчатая ива. Ее многоцветковые сережки на длинных ножках уже подсыхали, а темно-зеленые листья с резко вдавленной сетью жилок, напоминавших морщины, снизу оказались пепельно-белыми, хотя выпуклая сеть нервов чуть розовела.

Кое-где встречались и травы. Среди них выделялись красные грушанки, ястребинколистная камнеломка с красноватыми цветками и голостебельная паррия с ее прикорневыми листьями. Привлекали внимание трехкрылоплодный горец — своими красноватыми стеблями и узкометельчатым соцветием и прилистниковая лапчатка— желтыми цветками на длинных и тонких цветоножках. И горец, и лапчатка относятся к эндемикам, ограниченным в своем распространении небольшой областью.

Верхним пределом расселения лиственничной тайги здесь, как и на водоразделе рек Виринейвеем и Ленлувеем, оказались кедровниковые лиственничники. Правда, кусты кедрового стланика так и не дотянулись до переднего края этих водораздельных лесов. Они виднелись на соседних, более южных сопках.

Отдельные деревья вклинивались даже в альпийский пояс горной тундры. И тут ярко проявлялась выносливость даурской лиственницы, самого северного дерева на нашей планете, проникающей на Таймырском полуострове до 72°30′ северной широты.

Местами лежали каменные глыбы, покрытые листовидной, зазубренной по краям гирофорой. Ее серовато-черные, чуть припудренные сверху беловатым налетом слоевища снизу светлели и имели едва заметный розоватый оттенок.

Свыше двух суток, почти не смыкая глаз, затратили мы на этот поход. Окончательно выяснилось, что лесотундра представлена лишь долинными редколесьями, которые как бы осаждаются безлесной тундрой и болотами.

Нас задержало одно из водораздельных болот. Оно выделялось своей выпуклой серединой из сфагновых мхов. Словно огромный шлем, возвышалась над уровнем окрестных низин белесоватая с розоватым оттенком выпуклина. Мхи эти не любят минеральных солей и, потеряв связь с почвой и грунтовыми водами, нарастают в середине быстрее, чем по краям, пользуясь только дождевой и иной атмосферной влагой. За свою центральную выпуклину такое болото по справедливости оправдывает название верхового.

О минеральном, особенно азотном, голодании живущих на этом болоте растений могла бы свидетельствовать насекомоядная росянка. Правда, она, как и всякое зеленое растение, извлекает основное питание из воздуха при содействии солнечного луча (фотосинтез). Насекомые, за которыми росянка охотится, служат ей дополнительной подкормкой. Ее небольшие листья усажены липкими волосками с красной головкой. Волоски выделяют прозрачную жидкость, капли которой блестят на солнце, подобно росе.

Комар (или иное насекомое), привлеченный ее росой, садится на лист и прилипает. В этот момент усиливается движение листовой пластинки и волосков-железок, которые сгибаются в сторону комара. Быстрее выделяется сок, обладающий пищеварительными свойствами. Почти все насекомое как бы переваривается и усваивается растением. Примерно через сутки лист и волоски расправляются, и растение готово к новой внекорневой подкормке.

На сфагновом покрове мхов уживаются немногие растения. У них в отличие от других выработалась в течение длительного времени способность не отставать от нарастающей поверхности сфагнума и непрестанно следовать за ней. Тем самым они избегают опасности быть погребенными во мху. Корневища травянистых растений таких болот располагаются почти вертикально и дают прирост, обеспечивающий жизнь растения на поверхности сфагнума.

Росянка образует ежегодно новый вертикальный побег корневища. Побег дорастает до поднятого за год сфагнового ковра и развивает на его поверхности новую розетку листьев. На таком корневище видны (как своеобразные этажи) отмершие розетки листьев. Измерив расстояние между розетками, можно определить величину годичного прироста сфагнума.

По окраине болота росла Кассандра (болотный вереск) с белыми колокольчатыми цветками. Она уже отцвела, так же как и андромеда (или подбел) с поникающими розовыми цветками. Коравги собрал зеленые с беловатой подкладкой листья андромеды: в настое они хорошо помогают ему от ломоты в костях — средство, давно проверенное местными жителями.

Наше сфагновое болото не настолько обширно, как те, которые встречались на пути, начиная с Пантелеихи. Чем дальше к северу, тем такие болота попадались реже, а в тундре, как потом выяснилось, они окончательно сменились низинными болотами.

Подойдя к палатке, установленной Егором в наше отсутствие, мы нашли все наше хозяйство с оленями в полном порядке. Сразу же я занялся разборкой собранных во время похода растений. К моему удивлению, Коравги тоже взял с собой «гербарий»: он вытащил пучок сфагнового мха и сказал, что это драгоценное старинное средство для заживления гнойных ран и нарывов.

Охотнику приходилось на себе испытывать целебное свойство этого мха. Сфагновые подушечки легко прилегают к любым частям тела, равномерно впитывают гной всей поверхностью повязки и удерживают его, способствуя сухости, чистоте и заживанию раны.

После короткого отдыха мы двинулись далее на восток.

На южном склоне горного отрога, близ скалистого выступа, цвела мохнатая, как бы одетая в шубу, новосиверсия (из семейства розоцветных). Она принадлежит к арктическим растениям, обладающим способностью зацветать рано, когда вокруг еще лежит сплошной снег и бывают заморозки. Отсюда, по-видимому, и ее видовое название — ледяная. Глядя на ее золотистые цветки, казалось неправдоподобным, что взрастила их такая скудная, щебнистая почва.

Рано зацвела новосиверсия ледяная

Выкапывая для гербария подземный стебель (корневище), я обнаружил оставшиеся на нем ромбовидные углубления — следы когда-то прикрепленных к нему листьев. По этим следам и по остаткам отмерших листьев можно определить возраст растения, разделив количество ромбовидных пометок на среднее количество листьев, образующихся на растении в одно лето.

Невдалеке в расщелине приютилась барбарисолистная ива — невысокий кустарничек с полуподземным стеблем. На щебнистом покате склона заметны были «длани» листьев змееголовника с его фиолетовыми, собранными в кисть цветками.

Между тем погода хмурилась. Со стороны Малого Анюя надвигалась широким фронтом темная туча. Она быстро неслась в нашу сторону в сопровождении отдельных облаков, которые словно стремились ее обогнать. Белесовато-серый передний край тучи как бы клубился.

Вдруг сверкнула молния и ударил гром. Весенний ливень обрушился на нас внезапно. Словно из огромной лейки, он щедро поливал землю, косо хлестал в наши спины, как бы подталкивая в тундру. Горное эхо повторяло и разносило громовые удары. Они раздавались с очень короткими промежутками: не успевали заглохнуть одни раскаты, как уже появлялись новые, сопровождаемые сильными вспышками молнии.

На крайних пределах Заполярья грозы весьма редки, но теперь гроза разыгралась не на шутку. Нам ничего не оставалось, как продолжать путь: укрыться на горном перевале негде. Лишь кое-где возвышались отвесные скалы да завывал ветер. Ливень не ослабевал. Его сильные струи барабанили по нашим покоробившимся, насквозь промокшим брезентовым плащам, а мы продолжали шагать по лужам на север.

На иловатом берегу горного озерка оказались редкие растения оксиграфйсы (из семейства лютиковых) с крупными пурпурными цветками. Если до сих пор они не встречались, то, возможно, и в будущем не попадутся и не войдут в коллекцию. Пришлось остановиться и осторожно выкопать, стараясь не повредить мочковидные пучки-корни.

В горной тундре, между пятнами обнаженной и размытой ливнем почвы, по соседству с карликовой ивой цвели бесстебельная смолевка и лапчатка, паррия и остролодочник, Кассиопея и другие растения.

Рядом с приземистой ивой цвела смолевка бесстебельная

Через хребет, словно дымовая завеса, переползали облака, обложившие со всех сторон сумрачное небо.

На северном склоне хребта рождались новые ручьи и потоки. Вода стремительно стекала вниз, перескакивая через встречные препятствия и низвергаясь с каменных уступов водопадами.

ПО ЧУКОТСКОЙ ТУНДРЕ

Склон был настолько крут, что у оленей вьюки съезжали на шею, и на ходу их приходилось поправлять.

Лишайники, насыщенные водой, разбухли и стали скользкими. Внизу широко раскинулась равнинно-холмистая тундра. Взор свободно скользил по ее поверхности, не привлекаемый ни единым деревцом, охватывал линию горизонта и мысленно уходил далее, к просторам Северного Ледовитого океана.

Спустившись со склона, мы вступили в узкое извилистое ущелье, по дну которого бурлил горный поток. Вскоре справа открылось другое такое же ущелье со своим шумливым потоком. Оба эти потока соединились, и теперь узкая долина постепенно расширялась.

Сбегающие с гор потоки уносят много семян горных растений-альпийцев, покрывающих высокую пригольцовую тундру. Унесенные семена остаются на галечниках тундровых рек и после спада воды прорастают. С течением времени разрастается оригинальный пестрый ковер трав и кустарников — пришельцев с горных перевалов и скал. Эти переселенцы вместе с местными видами покрывали теперь долину тундровой реки Умкавеем (в ее верховьях).

На ночевку остановились недалеко от ивняков, где могли подкормиться олени. Ставили палатку под дождем. Мы давно были мокры с головы до ног и уже не могли вымокнуть еще больше. К этому мы привыкли. Прошло больше месяца, как мы ежедневно шагали то по щиколотку, то по колено, а иногда и по пояс в воде.

Сначала холодная, почти ледяная вода как бы обжигала ноги, но потом ощущение холода постепенно пропадало, да и ноги от ходьбы согревались. Идешь в ичигах, как будто босиком, не обращая внимания на лужи, болота, переходишь прямо с хода вброд речки, и только если вода захватывает еще ненамокшие части тела, ощущаешь некоторое неудобство. Зато как приятно на привале раздеться и, выжав белье, залезть в спальный мешок! Через минуту погружаешься в крепкий сон.

К вечеру небо расчистилось от туч, светило солнце, и мы чувствовали себя достаточно бодрыми, чтобы продолжать свою работу.

Быстрое течение речки Умкавеем (одного из притоков Китепвеем) мешает отложению илистых наносов, и тут не существует обширных пойменных лугов. Встречаются лишь отдельные луговины, разъединенные темноцветными галечниками или куртинами тальников.

Такой луговиной мне и довелось заняться. Мрачноватость галечников как бы подчеркивалась пестротой цветущих трав: альпийской зубровки, и шерлериевидной камнеломки, темно-красной родиолы и северной полыни, подушкового незабудочника и альпийского лисохвоста, точечной камнеломки и отцветающей ветреницы Ричардсона. Эту разнотравно-злаковую луговину (злаков на ней раза в три больше разнотравья) кое-где подстилал седой мох в сочетании с кукушкиным льном и лишайниками: снежной цетрарией, пепельником, дактилиной и темными алекториями.

О недавнем дожде напоминали лужи, блестевшие в углублениях между кочками. Под водой еще сохранились корочки льда, но они уже подтаивали, и мочажины углублялись.

На тундровом озере, близ опушки прибрежных ивняков, поселилась полярная гагара. Она не плавала, а как-то неуклюже вылезала, или, вернее, выползала из воды, припадая к земле грудью и опираясь на крылья, показывая при этом оригинальную окраску оперения спины, словно покрытой своеобразной решеткой. Теперь птица как бы сидела, в полустоячем положении запрокинувшись назад и подняв кверху своей острый нос. Видимо, она не только ходить, но и стоять на суше не может.

Вскоре выяснилась и причина ее пребывания на берегу: в ямке находилось гнездо. На мокром моховом дне гнезда, расположенном вровень с водой, лежали два яйца. Никакой подстилки под ними не было. На фоне зеленого мха эти зеленовато-бурые яйца с черными и темно-зелеными пятнами и точками едва различались. Для кладки яиц гагары выбирают озера с очень низкими плоскими берегами. Выбраться из воды на такой берег ей не очень трудно. В то же время при малейшей опасности она может нырнуть в воду и избежать преследования.

С восточной стороны прилетела другая гагара. Обычно пары гагар гнездятся на уединенных озерах далеко одна от другой. Мне ни разу не довелось видеть их в стаях. Вскоре осторожные птицы уже плавали. На поверхности воды оставалась только узкая полоска спины — так глубоко погружают они свое туловище при плавании.

Вдруг гагары нырнули. Ныряют они не головой вниз, как утки, а словно проваливаясь в воду всем телом. Говорят, что, очутившись под водой, гагара как бы стремительно летит, взмахивая крыльями. Благодаря такому оригинальному способу передвижения птицы очень быстро преодолевают большое расстояние.

Вот и теперь, спустя короткое время, показались они посредине озера, проплыв под водой две-три сотни метров. В своей родной стихии они чувствуют себя как дома.

Среди долинной растительности выделялись крупным ростом и густотой прирусловые кустарники. На речных наносах они растут лучше, чем на междуречьях.

Проточные воды бороздят поверхность долины. Почва здесь лучше проветривается и прогревается, а вдоль прирусловья происходит протаивание и углубление мерзлых грунтов. Понижению вечной мерзлоты способствуют и сугробы снега, наметаемые сюда сильными зимними метелями с водораздела, да и сами кустарники — превосходные снегозадержатели.

Тут и благоденствовали ивы различных видов: сизая, великолепная, с ветвями, густо покрытыми, будто войлоком, желтоватым пушком, и другие. Хотелось провести рукой по их вершинам, послушать среди них едва уловимые шорохи и вдохнуть аромат свежести этих тундровых урем. Кустарниковые тальники — одно из самых привлекательных растительных сообществ тундры: обычно тут ютятся промысловые животные, да и оленей они обеспечивают отличным кормом — листвой.

Среди ив развивались вейники и иные злаки. Проникало сюда и разнотравье, правда, далеко не в таком изобилии, как злаки. Цвела кастиллея с бледно-желтыми цветками, собранными в плотное, похожее на колос соцветие, нардосмия холодная, лютики и горец… Еще не раскрыли цветочные бутоны мытники и точечная камнеломка, остролистная синюха и борец, прилистниковая лапчатка и головчатая валериана.

Густой полог ивняков мешал проникновению сюда лишайников — любителей яркого света, и теперь тут уцелела лишь исландская цетрария со своими беловато-коричневыми слоевищами из желобчато свернутых лопастей, усаженных по краям шиповидными выростами.

Вырытая почвенная яма как бы рассказала нам, что эти речные наносы — супеси, покрытые сверху тонкой дерниной мхов, подстилались мерзлым грунтом (нога в яме скрывалась по колено), к нему непосредственно прилегали гравий и галька.

Если пойменные ивняки, как обычно, теснились вместе с тундровыми травами ближе к воде, словно стремясь увидеть, в ней свое отражение, то карликовые березки (ерники), — уступая первенство, скромно ютились за ними в тылу, располагаясь неширокой зеленовато-коричневой полосой.

Хотя тощая березка, которая уже закудрявилась, вырастает всего лишь по колено, но она составляет чащобы и вроде кавказского держидерева цепляется за ноги, правда, не так свирепо, как это последнее. По сравнению с ивняками сюда проникло — больше тундровых кустарничков: вороники и голубики, брусники и иных, но зато меньше встречалось злаков.

На тундровой опушке березовой рощи зацветала золотисто-желтыми цветками земляникообразная лапчатка со своими мохнатыми стеблями. Верхний ярус березняка затенял почву, подавляя светолюбивую флору, но лишайники взбирались по веткам ближе к солнцу. Мхи и здесь победно зеленели, захватив целиком нижний напочвенный ярус, где они преобладали почти в том же составе, как и под ивняками.

При переходе из долины на водораздел кустарники редели, а невысокий, до колена, тальник располагался куртинами лишь в местах недавнего скопления снега. Тут не встретишь высокую красную вербу, или краснотал, с ее тонкими и гибкими ветвями красно-бурого или ярко-красного цвета. Ивняковое обилие тундры к северу от края лесов — все эти тальники и ветлы, ракитники и лозняки растут не деревьями, а кустарниками или кустарничками; они приземисты и распростерты по земле, а ветви зачастую стелются по мху и сильно расползаются во все стороны. Прямо держится в тундре только тощая березка, да и то не всегда.

Весна была в полном разгаре. Всюду таяли остатки снега, журчали ручьи, стекая в низины. С каждым днем чаще пестрели зацветающие растения. Крики куропаток иногда чередовались с далеким отрывистым лаем песцов.

У подножия холма, прилегающего к долине реки, мы увидели песцовое гнездовище. Здесь уже вывелась молодь первого помета, но семья еще не разбрелась. Подходя к гнездовищу, мы услышали угрожающее песцовое урчание, и молодые спрятались в нору. Взрослые песцы потеряли свой чисто белый цвет (о зимней белизне напоминала лишь светловатая окраска боков) и теперь выделялись дымчато-серой спиной с темной полосой на хребте и лопатках, составлявших оригинальный крестообразный узор.

Коравги заметил, что в тундре песцовые гульбища (гон) начинаются в начале апреля, а в конце мая появляются ранние приплоды. Обычно молодые появляются (пять-шесть, иногда до десятка) в начале июня. Обильное потомство, вначале слепое и почти голое, нуждается в усиленной кормежке. В июле самка заканчивает кормление молодняка молоком, и родителям приходится рыскать в поисках еды. Правда, добыча пищи во многом облегчена: почти все птицы в тундре гнездятся на поверхности земли. Песец бродит от кочки к кочке, обнюхивает каждую ямку и кустик, то добудет зазевавшуюся птаху, то поживится птенцами, то встретит кладку, и тогда от яиц останутся одни скорлупки. На зубок зверьку попадаются и лемминги, и линные гуси, и рыба, и иная съедобная всячина, выплеснутая волной на берег.

Наконец песцовый молодняк подрос. Он становится смелее и начинает самостоятельно искать пищу, испытывая свою ловкость и силу на еще плохо летающих пуночках и других мелких птицах. Позднее окрепшие молодые песцы вовсе покидают родное гнездовище.

По льду моря песцы проникают далеко на север, в высокие широты Северного Ледовитого океана; их видели во время дрейфа советского ледокольного парохода «Г. Седов» за 86-й параллелью.

Наши олени бродили по тундре, сощипывая молодую зелень. Изредка им попадались мокрые кормовые лишайники, но больше их привлекала молодая листва сизой ивы. Несмотря на обилие корма, один олень проявлял беспокойство и норовил убежать. Это один из вожаков-бегунов, смущающих остальных животных.

Теперь мы различали наших оленей не только по внешним признакам, но и по характеру, повадкам и рабочим способностям. В противоположность вожаку-бегуну есть у нас самый смирный олень — сластена Авка: он настолько привык к человеку, что по первому зову охотно подбегает в надежде поживиться кусочком сахару. Смышленостью отличается передовик: на нем ездит Егор. Четвертый олень охотно идет под вьюк, но, выпасаясь, любит дальние прогулки. Не подпал ли он под влияния бегуна? Чрезвычайным упрямством отличается пятый олень. Даже навьюченный и вполне готовый к отправлению, он может лечь на траву, и тогда нелегко поднять его и заставить идти.

По внешнему виду сравнительно легко узнать буроват того оленя с темной спиной и другого оленя с белым пятном на лбу. Олень с причудливо ветвящимися молодыми рогами почему-то пользуется наибольшей симпатией Егора. Последний наш олень чрезвычайно строг в обращении и немного диковат. Вообще домашние олени — животные полудикие, они еще не вполне привыкли к человеку, и стоит, им очутиться на свободе, они быстро теряют приобретенные, навыки и привычки.

За полночь мы отправились далее. Шли по долине, почти сплошь усеянной кочками разной высоты. Большие кочки, словно головы великанов с копной волос, соорудила типичная кочкообразовательница — осока Шмидта. Олени лишь иногда соблазнялись ее очень молодыми побегами. По окраине долины на дерновых глееватых почвах попадались кочки поменьше, обильно поросшие вейником.

Большинство кочек (средних размеров) образовала влагалищная пушица. Она как бы подавляла другие виды и владычествовала над ними, как хозяйка тундры. Олени то щ дело наклонялись, срывая это превосходное кормовое растение. Оно незаменимо ранней весной на оленьих пастбищах, где производится отел.

Впадины между кочками (мочажины) темнели своими коварными щелями, как ловушки, способные неожиданно защемить ногу. Перепрыгивая через эти естественные капканы, нужно зорко глядеть под ноги. Обычно при ходьбе стараешься ступать по высоким кочкам, но часто нога скользит, проваливается, увязая в размокшей почве мочажин. Не идешь, а словно ковыляешь. Пройдешь пять-десять. километров по такой целине — и кажется, что ступни и бедра у тебя словно вывернуты. А впереди еще кочкарники, и единственный сухопутный транспорт летом — твои собственные ноги.

Меня нередко удивлял Коравги. Он, как и все чукчи, неутомимый ходок. Делая некрупные, размеренные шаги, он может идти много часов подряд. Такой же лад движения он выдерживает, поднимаясь или спускаясь по склонам сопок. Дышит он при этом ровно, только капли пота на его смуглом лбу свидетельствуют о физическом напряжении.

Вот опять надо преодолеть естественную западню между кочками. Стенки их закрывает мох — кукушкин лен; всюду виднеются его прямостоячие сизовато-зеленые стебельки с плотно прижатыми к ним листьями (отсюда и видовое название — сжатый).

Кроме пушиц и осок верхушки кочек закрывала кое-где тощая березка да черничная ива — приземистый кустарник с ^атово-зелеными снизу сизыми листьями, похожими на листья, голубики: она отцвела, и теперь в сережках созревали семена.

Егор, возглавляя цепочку оленей, прыгнул на кочку и чуть не поскользнулся. Нагнувшись, он начал ругать себя: «Плохой, плохой ты человек!» Рядом лежало раздавленное крохотное гнездо какой-то птички. Скрытое кустом березки, оно оказалось незаметным. Егор нечаянно наступил на него, да и разбираться, держа за уздечку переднего оленя, было некогда. У каждого из нас вылетали из-под ногшицы, и мы тоже могли не доглядеть. Но Егор был огорчен и остался безутешен. Как и Коравги, он относится доброжелательно ко всякой живности, населяющей тундру, будь то маленькая птаха или невзрачная зверюшка.

Позднее, преодолевая узкую перемычку между двумя озерами, мы совсем близко прошли мимо гусиного гнезда, выстланного сухой травой и пухом. Пять крупных яиц, лежавших в беспорядке, привлекли наше внимание. Коравги позаботился, чтобы люди не прикасались к гнезду. Пусть в тундре будет больше птиц!

Олени равнодушно прошли мимо растущей на взгорке диапенсии. От лапландской диапенсии, едва переходящей за Урал, она отличается своими листьями, отсюда и ее видовое название — обратнояйцевидная.

В тундре наступила пора, когда прилет птиц окончился. Прошло и то время, когда пернатые, обитающие в тундре, были заняты постройкой гнезд, и часто можно было встретить ту или иную птаху, несущую в клюве какой-нибудь прутик, соломинку прошлогоднего злака или стебелек иной травы для устройства своего незатейливого гнезда. Теперь обитатели тундры заняты высиживанием птенцов или кормлением молоди.

После ночного перехода, когда мы развьючили оленей и собирались отдыхать, солнце начало сильно пригревать. Появилось много мелких комаров. Наш беспокойный олень, обезумев от комариного неистовства, вдруг побежал, высоко подняв голову и слегка откинув назад отраставшие ветвистые рога. Он быстро удалялся, едва касаясь почвы копытами. Егор тотчас отправился на поиски беглеца, а Коравги присматривал за остальными оленями.

Занятый изучением растительности, я вдруг очутился против разгневанной полярной совы. Видимо, невдалеке находилось гнездо, и бдительный самец защищал его. Птица раскрыла крылья и, волоча их по траве, шла ко мне, переваливаясь на ходу. У нее выпученные, немигающие, будто стеклянные глазищи, торчащие перья лицевых дисков, похожих на очки, острый загнутый клюв. Одним своим грозным видом она может устрашить какую-нибудь пищуху, и та погибнет в когтях без всякого сопротивления.

Приблизившись ко мне, сова зашипела и застучала клювом. Пришлось изменить направление и повернуть направо. Тогда птица успокоилась и осталась на месте.

Обычно полярная сова не заботится об укрытии и гнездится на виду у всех тундровых обитателей, выбирая местечко посуше, чаще всего на холмах. Как сильная хищная птица, она сама может сберечь свои гнезда от врагов, и ее белые яйца не нуждаются в защитной окраске.

Почти целый день Егор, а потом Коравги безуспешно искали беглеца: олень убежал к студеному морю и, наверное, теперь свободно бродил по прохладной тундре. Продолжать его поиски значило терять драгоценное время: впереди нас могли ожидать товарищи из Чау иск ого отряда экспедиции. Мы не могли рисковать всеми остальными вьючными животными и поэтому отказались от поисков.

Вечером я рассказал Коравги о встрече с полярной совой. Однажды он видел охотника, пожелавшего воспользоваться совиными яйцами (кладка состояла из десятка «шаров», лежавших на земле в небольшом углублении). Защищая гнездо, рассерженный сов обрушился с высоты на голову человека и вцепился когтями в его шапку. Поднявшись затем кверху, он кинул шапку и собирался вторично камнем упасть на голову охотника. Даже имея в руках палку или ружье, человек, как говорит Коравги, испытывает «скуку», когда, растопырив когти и стуча клювом, на пего падает с высоты озлобленная птица. Будучи раненым, самец продолжает нападать на обидчика, храбро защищая гнездо.

Говорят, что полярная сова днем не видит. Нет, видит она и при самом ярком солнечном освещении, по ночью зрение у ней еще лучшей острее. Впрочем, теперь ее охотничьи вылеты бывают ранним утром или вечером. Во время гнездования жертвами совы становятся нередко мышевидные грызуны, а в гнездовую пору пища более разнообразная.

Поздно вечером собрались в путь. Потеряв оленя, мы вынуждены были равномерно разложить содержимое двух вьюков на остальных животных. Я успел закончить разборку и закладку собранных растений в гербарные сетки для сушки. Привел в порядок записи в дневнике и ключевые профили к карте растительности, подобные тем, которыми занимался на горе Вириней.

— Динь-динь, — звенят колокольчики на шеях оленей, готовых в очередной маршрут. Выхожу из палатки и помогаю навьючить наш груз. От молодых весенних рогов оленей передается руке тепло. Под короткой темно-коричневой шерстью слышно биение жизни, шерстинки, словно пух, мягки и приятны на ощупь. Теплые мохнатые развилки рогов подобны ветвям молодого деревца.

У моих друзей бодрое настроение, наша дружба прочна, и нам не страшны никакие невзгоды тундровой жизни.

В истоках Малой Баранихи (Китепвеем), куда мы добрались без особых приключений, Коравги решил проникнуть в горы, где, по его предположениям, водились горные бараны-чубуки. Мы отпустили его на охоту, а сами занялись своими делами.

Пойма реки заселена здесь интересной злаково-разнотравной растительностью. Рядом с северным луговиком и лисохвостом невысоко приподнял над землей тонкие стебли доцветающий арктический мятлик со своими длинными желтоватыми подземными побегами. Эта былинка, которую весной и в начале лета любит олень, — древнеарктический вид. Прочно держался на своем стержневом корне почти сероватый от прижатых волосков приземистый левкойпик. Его лиловые цветки мало выделялись на мрачноватых галечниках. Принадлежит он также к древнеарктическим видам, сохранившимся на местах, которые не подвергались в четвертичном периоде покровному оледенению. Об этом свидетельствует его подковообразный ареал (область распространения), почти не заходящий в пределы территории былого сплошного оледенения. Доцветал белый маргаритковый сердечник, коренной обитатель Арктики — потомок аркто-третичных растений.

Поселился тут и обычный обитатель каменистой горной тундры — уналашкинский мелколепестник с лиловыми язычковыми цветками. Его цветочная корзинка казалась крупной по сравнению с приземистым ростом растения (не выше половинки карандаша). Подрастал широколистный иван-чай (кипрей), по его крупные цветы еще не показались из нераскрытых-бутонов.

В таком же состоянии подготовки к цветению находилась и крупная опушенная ясколка. Она вместе со своим соседом — чернеющим остролодочником — родственница арктостепных видов — обитателей холодных степей, проникших в Арктику в далеком геологическом прошлом.

Кисловатые сочные листья оксирии словно манили к себе, приглашая попробовать этого арктического салата.

Рядом с этими видами приютились другие травы-одиночки. Они еще не успели зацвесть: их пора не пришла, а теперь они набирались сил под лучами арктического солнца.

Стоит здесь появиться между камнями какому-нибудь растению, выросшему из семени или обрывка корневища, как оно уничтожается во время половодья быстрым потоком воды: сильная речная струя в это время увлекает и передвигает даже придонные камни. Не удивительно, что устоявшие здесь травы и кустарнички еще не сомкнулись в сплошной ковер и своими дерновинами успели только наполовину заполнить пойму горной реки. Но, поселясь на галечниках и постепенно укрепляясь на них, они стойко задерживали иловато-песчаные речные наносы, постепенно повышая уровень поймы.

Полным ходом шло задернение и закрепление галечников. Со временем они, обретая устойчивость против размыва, целиком покроются сомкнутой растительностью. Теперь же на молодых речных наносах шло формирование пойменных арктических лугов, пока еще представленных небольшими куртинами вперемежку с голыми пятнами гальки.

Издали показался Коравги с ношей на плечах: ему удалось добыть снежного барана-чубука. Это животное обладает изумительным чутьем и осторожностью, подстрелить его может не всякий охотник. Обычно за чубуком охотятся вдвоем. Подбираются к нему против ветра и стараются загнать на горный карниз и отрезать пути отхода. Но даже при такой охоте не всегда обеспечена удача. Неожиданно чубук бросается с карниза в ущелье вниз головой и, ударившись рогами о камни, подскакивает и пускается наутек.

Коравги освежевал тушу и обеспечил нас свежим мясом.

На другой день, оставив Егора сторожить линяющих оленей, которые нуждались в отдыхе и подкормке, мы с котомками за плечами вышли в сторону от нашего основного маршрута и теперь находились в южной кустарниковой подзоне. Однако по сравнению с Европейским Севером тут наблюдалась иная картина.

Если к югу от побережья Карского моря мной два года назад различались, вслед за арктической тундрой, такие 98 отчетливо выраженные подзоны, как моховая и кустарниковая, то здесь кустарниковая тундра выявлялась не так резко. Она была приподнята над уровнем моря, располагаясь на пологих склонах Северо-Анюйского хребта, на междугорных седловинах и плато, пли спускалась в горные долины. Громада хребта прерывала плавную смену зональной растительности. Так было в истоках Медвежки и в других местах во время нашего похода по горам.

Мы воочию убеждались, что границы вертикальных растительных поясов по мере продвижения к северу снижались. На нашем пути остались позади и лесной и кедровниковый поясы (например, в истоках Лельвергыргыпа), а их места заняла кустарниковая тундра из тощей березки и тальников. Спустившись в равнину севернее хребта, эти представители кустарниковой подзоны теперь быстро переходили в соприкосновение с кочкарниками. Кустарниковая подзона угасала (выклинивалась), хотя она еще и не успела как следует развернуться.

Двигаясь на север, мы видели, что кустарники росли только в продольных лощинах по скатам холмов, где весной стекала талая вода. Зимой лощины заносились снегом, и высота кустарников зависела от его глубины. Если бы отдельная веточка посмела остаться над его поверхностью, опа бы непременно погибла, словно подстриженная, как это мы видели на гребне Северо-Анюйского хребта.

Но далее к северу не спасал кустарники и снеговой покров, даже самый глубокий. Оставаясь под ним слишком долго, они тем самым обрекались на гибель: сокращалась и без того короткая пора тундровой весны и лета. Сначала выпадали кустарники покрупнее, а потом и мелкие. Наконец, пройдя десятка два километров дальше на север, мы очутились в кочкарной тундре. Вдоль и вширь раскинулась она по холмам и увалам на необозримые пространства, снижаясь к океанскому побережью.

На холме, по соседству с его вершиной, мы взяли почвенную пробу. Вырытая яма, в которой едва могла скрыться куропатка, показала, что под торфянистой поверхностной дерновиной залегают темно-серые слои, подстилаемые вечной мерзлотой. Словно не веря глазам, глядели мы на эти влажные супеси с буровато-расплывчатыми пятнами — следами оглеения — и думали о подземной тесноте, в которой живут корни растений. Что же это за насыпки природы, довольные таким скромным пайком земли?

Повсюду расстилалась гиперборейская осока. Ее длинные побеги проникают в мочажины и не боятся застоявшейся воды. Теперь всходы этого эндемичного вида слегка огрубели, и олени предпочитали более мягкие и вкусные корма. Между сглаженными осоковыми кичками кое-где пристроились влагалищная пушица и отцветавший живородящий горец со своим соцветием в виде прямого колоса. В нижней часта соцветия, в пазухах кроющих листьев, у пего образовались не цветки, а своеобразные клубеньки. Показавшись из раскрытых почек, клубеньки, еще находясь в соцветии на материнском растении, проросли и превратились в розетку из двух зеленых крошечных листьев. Три таких проросших на растении живорожденных клубенька опали на землю, готовые укорениться.

Во время короткого лета с его неожиданными похолоданиями растения далеко не каждый год успевают принести зрелые семена. Если в таких неблагоприятных условиях нелегко развиться новому растению из семени, то некоторые местные виды развиваются иным путем — из клубеньков, возникающих в соцветии.

Тут же пестрели желтые цветки холодного крестовника с его клочковато-шерстистыми стеблями и цветущий пурпурно-розовый мытник. Принадлежащая к семейству крестоцветных волосистая крупка (ростом не выше спички) образовала здесь маленькие, но плотные дерновинки. Появились у нее и безлистные стрелки, едва опушенные мелкими звездчатыми волосками, но цветки еще не раскрылись. Былинка эта — древнеарктический вид, предки которого не заходили в область былого сплошного оледенения. Недалеко от крупки вырос приземистый эллиптический горец. Вырыв его из земли, мы увидели толстое, перекрученное корневище, одетое остатками старых листьев. То тут, то там встречались сильно пахучий болотный багульник и стебельки голубики.

Глядя на эти лесные растения, невольно вспоминался лес, но — увы! — вокруг выглядывали из-за кочек лишь ветки мелких кустарников — тощей березки и приземистого тальника.

Осоковые кочкарники — превосходные пастбища, где олени летом находят разнообразный зеленый корм. Здесь часто разгуливают северные ветры, охлаждая летнюю жару и отгоняя комаров к югу. Мягкие, задернованные грунты и полное отсутствие камней удобны для выпаса оленей, а водопоев — сколько угодно. Очертания окружавших нас тундровых холмов, покрытых кочками, плавно уходили в северную даль, и, казалось, перед нами была застывшая морская зыбь, покрытая зеленой рябью.

Мы спускались с вершины холма. Нижняя половина склона также устилалась кочками, но они поплотнели, покрупнели и распределялись неравномерно, то разъединяясь, то сближаясь, образуя узкую щель, в которую едва пролезала нога.

Теперь преобладали не осоковые, а пушицевые кочки. В растительный покров одиночными былинками вкрапливались желтовато-зеленая холодная осока и ее сестра — перепончатая осока — светло-зеленое растение с короткими, но утолщенными побегами красноватого цвета. Внизу по склону мы увидели тощую березку и распластанный по земле тальник. Его ветки чуть приподнимались над мхами, а круглые листья, как зеленой скатертью, покрывали почву.

Некоторые травы и кустарнички, свойственные осоковым кочкарникам, спустились и сюда: лаготис (из семейства норичниковых) и холодная нардосмия, раскрывшая свои розоватые цветы, собранные в корзинки.

К верхушке кочки прижался крошечный плаун — желтовато-зеленое споровое растение с вильчатоветвистыми стебельками. Нередко у пего вместилища спор вовсе не развиваются, и размножается он при помощи почек. Почки появляются в пазухах листьев, откуда легко опадают на землю.

По боковинам кочек росли бородавчатая пельтигера и очень редкие пальчики другого лишайника — арктической дактилины. Между кочками приютился зеленый мох — морщинистый ритидий, но виднелись кое-где и сфагновые мхи.

Почвенная яма была вырыта нами и средн пушицевых кочкарников. Между поверхностной дерновиной и броней вечной мерзлоты залегали влажные супеси с зеленоваторжавыми расплывчатыми пятнами — следами оглеения. Пушица. образуя кочки, избегает переувлажнения, неизбежного при неглубоком залегании вечной мерзлоты.

Среди тундры кое-где выступали лысины незадернованного мелкозема. На ближайшей лысине поселился одинокий приземистый ситник с прямыми, олиственными внизу стеблями. Его корневище, давая побеги, разрыхляло супеси, он был как бы предвестником того, что с течением времени обнажения мелкозема вновь зарастут. Но на смену зарастающим пятнам непременно появятся новые. Там, где повсеместно распространена вечная мерзлота, такие превратности — обычное явление.

Занятые кочкарниками, тундровые холмы весьма удобны для выпаса: на них весной быстро развивается первая зелень пушиц и осок, привлекающая оленей.

К концу дня мы очутились в истоках тундрового ручья. Нам оказалось с ним по пути. Ручей весело журчал по своему узкому ложу между сжатыми берегами и затем вышел на мелкий и широкий плес. Тут вода встретила преграду и зажурчала между корнями тальника, распуская пузыри. Одни пузыри лопались, иные накапливались ниже по течению у нового препятствия. Никакие преграды не остановили ручья: вода, устремляясь дальше, собиралась в быстрые струнки, опа словно дрожала и слегка рябила, отсвечивая на солнце. Вот ручей, приняв в себя маленький приток, наконец слился с рекой, словно растворился в ней.

Глядя на юг, мы еще раз убедились, что кочкарная тундра часто нарушает территорию, занятую кустарниковой подзоной. На южной своей окраине она местами соприкасается с Северо-Ашойским хребтом, а по днищам широких долин поднимается почти к горным перевалам. По таким долинам мы сами немало напрыгались по кочкам еще в истоках Медвежий и Умкавеем.

Егор выпасал оленей и, увидев нас, издали помахал рукой.

Мне пришлось сразу же начать обработку принесенных для гербария растений. Это были настоящие лесные виды, в том числе такие зеленые мхи, как гилокомий, гипнум, птилидий и лишайники северных боровых лесов: альпийская клядония и иные виды. Из трав — бореальный подмаренник, белозер, сердечник, вейник Лангсдорфа и другие лесные растения. Если бы они не имели этикеток с указанием их местонахождения в тундре, можно было бы подумать, что их собрали в лесной зоне.

В безлесной тундре они живут теперь как обитатели издревле существовавшей, но затем исчезнувшей тайги.

Тем самым они убедительно подтверждали, что лес когда-то (во время послеледникового потепления) проникал далее на север. Последующее похолодание климата (примерно две тысячи лет назад), длившееся вплоть до начала XX века, вызвало сдвиг леса снова на юг.

Исторические натурные памятники такого былого кочевания леса по тундре сохранились, и теперь мы включили их в нашу коллекцию.

Около одиннадцати часов вечера мы выступили в поход на восток. Вдали бушевала гроза, доносились раскаты грома и многоголосое эхо.

Вдруг в четырех-пяти шагах от меня (я шел в отдалении от оленей) с шумом взлетела белая куропатка, но тотчас же опустилась на ближайший бугор. «Не осталось ли у нее чего-нибудь на месте взлета?» — подумал я, и не ошибся. Там оказались маленькие куропатчата. Под прикрытием осоковой кочки собралось полдесятка пушистых комочков.

Увидев меня, они, словно шарики, покатились, побежали врассыпную, стараясь спрятаться и притаиться в углублениях между соседними кочками. Из-под нависшего каменного выступа скалы к ним посыпалось еще полдесятка таких же сереньких комочков. Каждый из них старался укрыться в межкочечных впадинах, повинуясь, видимо, какому-то сигналу беспокойной куропатки-матери, опять с шумом пролетевшей низко над моей головой.

Гораздо осторожнее вел себя отец: он держался в стороне. Стоило мне отойти на несколько шагов, как среди птиц установилось полное спокойствие. Мать семейства снова прилетела к старому месту у осоковой кочки, а к пей со всех сторон из укрытий покатились малыши.

Позднее Коравги рассказал, что он встречал в тундре большие стаи, состоявшие из двух-трех объединенных куропаточьих семей с выводками. Выгода такого сообщества состоит в более надежной охране куропатчат.

Привал мы сделали на берегу безымянной речки. Почти у самой воды цвели фиалки (величиной со спичку) с горизонтальными топкими корневищами. Эти первенцы тундры как бы расстилались по земле, плотно к ней прижавшись и пользуясь теплом приземного слоя воздуха.

Покатый берег речки постепенно переходил к водоразделу. На середине защищенного от ветра склона еще недавно лежал снег. Теперь его унесли талые воды, и на влажной почве образовалась зеленая, пестрая от цветов луговина — своеобразный приснеговой луг. О таких лугах Северо-Анюйской Чукотки еще ничего не известно: никто ими не занимался. Распространены они отдельными островками.

Если суходольные луга лесной зоны появились на месте вырубленных лесов и представляют собой вторичное природное явление, то это — первичные естественные луга. Перезимовывают они под надежным укрытием снега, сдуваемого с вершин тундровых холмов. Почва под ними на хорошо продуваемых, дренированных косогорах весной оттаивает быстро. Залегающая на метровой глубине вечная мерзлота прикрыта свежими (не мокрыми) супесями, заслоненными от солнца тонкой темноцветной дерновиной. Не удивительно, что такие вот дерновинно-луговые почвы, в достатке орошаемые проточной снеговой водой, заселяются разнообразными травами.

Пестрый ковер цветов и теперь манил своим едва уловимым волнующим ароматом. Цвели голостебельная паррия с пурпурными цветками и розовый мытник, пестрели желтые крестовники, лютики и снежная лапчатка с цветками на стройных, удлиненных цветоносах. Синела остролистная синюха, белела в рыхлых дерновинках мохнатая крупка с розетками листьев, опушенных мелкими звездчатыми волосками. Однако разнотравье хотя и выделялось красочной расцветкой венчиков, скромные осоки и злаки играли на луговинах более важную роль — такие, например, как цветущий северный лисохвост, отливающий на солнце серовато-зеленоватыми соцветиями, и иные.

В злаково-осоковые и разнотравные ковры вплетались и немногие представители бобовых растений: остролодочник и альпийский астрагал с его голубоватыми венчиками и синей лодочкой.

Как ни много в тундре мхов, но на тундровых луговинах их было мало: они не любят долго лежать под снегом и мириться с избыточным увлажнением проточных вод. Тут встречался только вездесущий кукушкин лен (альпийский и гиперборейский) и редко — седой ракомитрий и дрепанокляд.

На мхах кое-где распластались приземистые ивушки (арктическая, сетчатая и травянистая), а из лишайников сюда очень скупо вплетались цетрарии и единственный слоевищный вырост арктической дактилины (величиной с наперсток).

Хотя такие приснеговые луговины встречаются в тундре небольшими вкраплениями и нечасто, но они с первого же взгляда останавливают внимание человека своей пестрой, правда, несомкнутой растительностью.

Во второй половине дня на нас надвинулся непроглядный туман, закрыв плотной пеленой всю местность. Мы решили воспользоваться вынужденной остановкой и легли спать.

Выйдя после отдыха из палатки, мы не узнали окружающей природы. Тундра поседела. Выпавший снег погасил наш костер. Вот так тундровое лето! Вскоре в воздухе снова замелькали, как белые мухи, пушинки. Их подхватил северный ветер, и над просторами тундры разыгралась пурга, загнавшая нас в палатку.

Коравги попросил «сказать» ему Пушкина. В окружении снежной пурги, завывающей за полотнищами палатки, я прочел пушкинские «Буря мглою небо кроет…» и «Сказку о Золотом петушке», которая так понравилась охотнику еще во время нашего омолонского похода, около горы Емих.

Около полуночи снегопад прекратился, но на смену ему снова надвинулся туман. Последние клочья тумана рассеялись около двух часов ночи, и мы немедленно выступили в поход.

Стремясь наверстать упущенное время, мы быстро продвинулись на северо-восток и в девять часов утра остановились на «ночлег» на берегу речки Мельгера-окат.

Склон долины дружно покрывали злаки. Обильно разрослась овсяницевидная арктагростис с множеством стеблей, одетых при основании остатками старых листьев и бесплодными побегами. Этот эндемик переживал пору цветения, так же как и северный лисохвост — сизовато-зеленое растение с колосовидным соцветием.

Хотя в долинной растительности явно преобладали злаки, но в их среду вкрапливалось отдельными былинками и разнотравье. Розовые цветки гвоздики с ее многочисленными, как бы ползучими стеблями чередовались с желтыми цветками крестовника и холодной арники.

Крупными желтовато-белыми цветками встретила нас ветреница Ричардсона в соседстве с темно-синими горечавками и красноватыми цветками ястребинколистной камнеломки. На мелкоземе небольшой ступеньки берега оказались головчатая валериана и крошечный северный пролом-ник. Олени к нему равнодушны, но, по сообщению Коравги, местные люди пьют настой травы при болезни горла. Сообщество трав завершала единственная растущая тут беринговская осока — серовато-зеленое растение с гибкими стеблями и коротким, словно ползучим корневищем.

Вырытая яма (глубиной почти по колено) обнажила свежие супеси, подстилаемые снизу вечной мерзлотой, а сверху прикрытые тощей дерновиной.

На водоразделах все еще простирались тундровые кочкарники. Мы и здесь поработали лопатой и увидели мерзлотный слой, углубленный на одну четверть метра.

Перегнивание отмирающих остатков растений здесь замедлено и очень затруднено. Образованию в почве перегноя препятствует и очень замедленный прирост растительной массы. Не мудрено, что в поверхностном почвенном слое вместо перегноя (гумуса) преобладает обугливание и оторфовывание растительных остатков. Появлению торфянистости благоприятствует и весен не-летнее заболачивание тундровых почв.

На стенке почвенной ямы различались сизовато-зеленоватые пятна — признаки оглееиия. Почва, прилегающая непосредственно к слою вечной мерзлоты, имела сплошь зеленую окраску.

Оглеение, вызываемое переувлажнением почвы, усиливается моховой дерновиной и торфянистым слоем, непроницаемым для проникновения в почву тепла, особенно в ее минеральный горизонт. Торфянисто-скрытоглеевые супеси характерны и для других участков пушицевоосоковой тундры.

На открытом плесе одного из тундровых озер плавал кулик-тулес. Его призывный крик, похожий на стой, слышен во многих уголках тундры.

На берегу другого озера мы чуть не наступили на гнездо кулика. Никакой подстилки под четырьмя яйцами, тупые концы которых были обращены к солнцу, не было. Покрытые темно-зелеными пятнами, они сливались с дном ямки и окружающей низинной тундрой.

Маленькие нарядные кулички-плавунчики пролетели стайкой так близко друг от друга, что было удивительно, как они не сталкиваются. Они сели на плесо озера и теперь плавали, кивая головками. Беспечно ведут себя самки этих куликов: они только откладывают яйца и затем улетают на юг. Самцы высиживают птенцов, заботятся об их дальнейшей судьбе в течение лета, а когда они подрастут, улетают с ними на юг.

Низины тундры были обильно усеяны осокой кругловатой. Ее первые всходы привлекли внимание нашего оленя, он потянулся губами и сорвал молодую зелень. Олени теперь выпасаются, почти не страдая от комаров.

Подул северный ветер. Через небольшие просветы затянутого облаками неба изредка проникал луч солнца.

Один из наших оленей оказался легко раненным: при нечаянном падении он сломал свой недавно выросший, еще мягкий рог. Обломок рога сильно кровоточил, а под кожей, покрытой мягким ворсом бархатистых волосков, виднелся край еще неокрепшей кости.

Егор тщательно перевязал кровоточащую рану. Сломанный рог он положил на угольки костра. Запахло паленой шерстью. Егор быстро расправился с хрящеватым лакомством и заявил, что это превосходное кушанье.

После полуночи мы свернули палатку и выступили, держа направление на северо-восток.

На пути нам попалось озеро. Обходить его далеко, и Коравги после предварительной разведки повел отряд по мелководью. Дно озера — словно ровный и гладкий ледяной каток, местами прикрытый тонким наслоением ила. Вода, как и в других тундровых озерах, очень холодная, и не удивительно, что лягушку тут нигде не встретишь.

Выходя на противоположный берег, мы вдруг увидели двух серых журавлей. Они стояли на своих длинных ногах в отдалении и, наклонившись, что-то разыскивали в траве. Потом занялись приведением в порядок своих перьев. Маховые перья у журавлей выпадают из крыльев один раз в два года, во время линьки, и тогда птицы теряют способность летать.

Встречу с журавлями можно считать весьма редкой. Егор, хорошо знающий эту тундру, никогда их тут не видел.

Ф. Врангель в июле 1821 года встретил двух журавлей в верховьях Большой Барапихи (Раучуа), то есть значительно южнее нас. В связи с этим он записал: «Сии птицы редко посещают отдаленные северные страны, так что даже немногим из здешних жителей удавалось их видеть».

Возможно, мы находились на крайнем северном пределе распространения этой птицы.

Вдруг над болотом раздалось «курлы-курлы…» Журавли взлетели и, махая своими сильными крыльями, направились на восток. Мы невольно остановились, а Коравги с просветлевшим лицом долго провожал взглядом этих звонкоголосых птиц. Ему однажды довелось, охотясь на озере за утками, оказаться случайным соседом прилетевшей вечером пары журавлей. Они описали два-три круга над заводью, крикнули несколько раз «керр-ке-ерр» и опустились на отмель прямо в воду. На рассвете охотник слышал их возгласы, словно они после ночного отдыха приветствовали утреннюю зарю.

Теперь веселая весна уже отшумела. Она одела тундру в зеленый наряд и раскинула по ней цветы разнообразной окраски: белые, желтые, лиловые. На тундровых озерах и болотах затихали утки, гуси, лебеди. Многие птицы отложили яйца и начали высиживать птенцов.

Среди тальников, в небольшом углублении, нам удалось найти гнездо пеночки-веснички. Серенькая пташка подпустила нас шага на три и взлетела. В гнезде, выложенном почти целиком из лишайников, а внутри выстланном перышками куропатки, лежали недавно увидевшие свет крохотные птенцы. Да и сама мать лишь в три раза была крупнее своих детенышей! Стремясь свить себе гнездо на тундровой земле Чукотки, она прилетела с зимовки в Восточной Африке, преодолев огромное расстояние.

Мы поразмышляли над таким образом жизни маленького существа и пошли далее.

Невдалеке на опушке ивняков показался гусиный выводок, первый, увиденный нами в этом году. Два взрослых гуся, вытянув шеи и громко кагакая, побежали от нас к кочкарникам, увлекая за собой гусят. Взрослые птицы быстро спрятались между кочками, а пушистые желтенькие гусята с писком спешили присоединиться к ним, кувыркаясь иногда на ходу, хотя мы их и не преследовали.

По берегам ручья, вытекавшего из-под снежного забоя, росли приземистые травы-многолетники. Рядом с кисличником (оксирией) скромно зацвел болотный белозер. На верхушке его чуть как бы граненых стеблей раскрылись крупные белые цветки. Коравги заметил, что пастой белозора пьют «от рези и боли живота».

На ночевку расположились у подножия тундрового увала, быстро развьючив оленей. Они закусили листочками тальника и, прильнув губами к ручью, с большой охотой напились.

Меня заинтересовали окрестности. Пройдя около километра, я остановился: послышалась своеобразная песня. Невдалеке какие-то птицы однообразно повторяли: «вя-ка, вя-ка, вя-ка», делая ударение на «я».

Эта мелодия иногда сменялась на более частое и беспокойное «кувя-кувя-кувя».

При моем приближении песня смолкла, а вскоре вспорхнул с гнезда и певец-кулик — малый веретенник. Передо мной мелькнули его длинноватый клюв и надхвостье с темными отметинами. В гнезде, устроенном в плоской ямке и выложенном былинками прошлогодней травы, лежали три маленьких птенца, у них уже появлялось палево-рыжеватое оперение. Позднее выяснилось, что кулик этот — обычная охотничья птица низовьев Колымы.

Близ одного из многих встречных озер, окаймленных осоками, я набрел на незатейливое гнездо лебедя, выстланное сухими травами и пухом. Издали я принял его за большую кочку. Три крупных желтовато-белых яйца были едва прикрыты пожухлыми соломинами злаков.

Птицы находят в тундре самые благоприятные условия для выведения и воспитания птенцов: много воды, мало людей, легкость добычи корма, светлый бесконечный день. Правда, короткое лето заставляет пернатых обитателей тундры, насколько возможно, сжимать сроки гнездования.

Километра три отделяло меня от нашей палатки, когда я поравнялся с бугром, уже целиком свободным от снега. На вершине бугра неподвижно сидела полярная сова» резко выделяясь своим белым оперением на серовато-зеленом фоне тундры. Обычно птица устраивается так, чтобы вокруг открывался свободный обзор.

К моему удивлению, сова подпустила меня на расстояние не более четырех-пяти метров и лишь тогда взлетела. Низ тела оказался у нее голым: от усердного насиживания перья на нем редеют и потом выпадают. На обнаженном от травы пятне почвы, в ямке, словно в блюдце, в беспорядке лежало пять белых, почти круглых яиц размером чуть побольше куриных. Ни единого признака подстилки травы, пуха и прочего под ними не было.

Я направился к находящейся поодаль долине речки и, спустившись туда, занялся изучением растительности. Примерно через полчаса любопытство заставило меня выглянуть из долины. Сова сидела на гнезде. Вот к ней подлетел, видимо, самец с добычей; положив ее у гнезда, снова улетел на промысел. Жизнь шла нормальным ходом. На меня птицы не обращали внимания: значит, я им не мешал.

Закончив часа через полтора свою работу, я поднялся к бровке долины и опять поглядел, что делает сова. На этот раз я, используя отвершек долины, скрытно продвинулся к гнезду поближе и смог наблюдать за птицей сквозь ветки березки, приютившейся на самой бровке отвертка. Осторожно направив на гнездо бинокль и всмотревшись, я стал свидетелем интересных событий.

Сова по-прежнему оставалась в гнезде. Поодаль, на более возвышенном бугре, сидел, как неусыпный страж, отец будущего семейства. Обеспечив подружку питанием (у гнезда лежала принесенная им добыча), он внимательно оглядывал теперь окрестность, готовый в любую минуту храбро напасть на обидчика.

Наблюдая за птицами, я не сразу заметил молодого песца. По-видимому, это был повзрослевший «юнец» первого помета. Спрятавшись за кочкой и прильнув к почве, он внимательно следил за возникшим перед ним соблазнительным видением. Никаких сомнений в том, что затея молодого хищника будет обречена на неудачу, у меня не возникало. Но он, видимо, был охвачен азартом молодого охотника и не мог предвидеть роковых последствий своего коварства. Возможно, что он и не видел верного пернатого охранителя.

Оцепив обстановку, песец перешел к решительным действиям. Пригибаясь к земле, он вылез из ямки и начал подбираться к хозяюшке тундры, не сводя с нее глаз. Он прополз немалое расстояние и был почти у подножия бугра, готовясь к завершающему прыжку.

Вдруг события приняли иной характер. Злобно стуча клювом, самец-охранитель взлетел с наблюдательного пункта и, сделав два-три круга над оробевшим песцом, камнем упал на его спину, вцепившись в нее крепкими когтями. В следующий миг он поднялся с добычей в воздух и, набрав высоту, разжал когти. Песец шлепнулся на землю и остался лежать неподвижно.

Самка, так и не покинувшая гнезда, продолжала сидеть на яйцах. Ее охранитель, сделав два круга над гнездом, опять уселся на свое место.

Ночью мы взяли курс на север, к морю, и теперь находились в подзоне арктической тундры. И снова возникла необходимость разобраться в местном чередовании тундровых подзон.

На Европейском Севере, например, в знакомой мне Большеземельской тундре, к югу от арктической подзоны отчетливо выражена тундра с мощным моховым покровом. Последний резко отличается своей уплотненностью и большей компактностью от рыхлой моховой подстилки в лесах. В моховой тундре там превосходно развиты зеленые мхи: они преобладают над травами, кустарничками и иными растениями.

Здесь подзона моховой тундры не существовала, она выклинивалась и заменялась уже пройденными нами кочкарниками. Хотелось еще и еще проверить эту оригинальную особенность чукотского Крайнего Севера, хотя она и была очевидной.

В Арктической тундре первыми нас встретили травянистые болота. Развиваются они при избытке увлажнения почвы застойной или слабопроточной водой. Среди мохового подседа преобладали каллиергон и дрепанокляд, в чем нетрудно было убедиться, вытащив из воды зеленый клок мхов.

Над поверхностью воды, как щетина, дружно поднималась бледно-зеленая прямостоящая осока (станс). Обильно, но не слишком густо опа устилала всю низину. Такие мокрые осочники чередовались с пушицевыми болотами. Олеин охотно срывали молодые, еще не огрубевшие всходы трав. На болотах встречались также болотная калужница, холодный крестовник, а на бугорках посуше — живородящий горец.

На оттаявших плесах появились стайки чернозобиков — птиц размером чуть поменьше скворца. Они разбивались на пары и, приступив к устройству гнезд, хлопотливо выискивали былинки пушицы, листья карликовой ивы и иной строительный материал. При кормежке они деловито расхаживали по мелководью и, войдя в воду до половины голеней, проворно извлекали корм со дна своим длинноватым клювом. Обшарив мелководье, лихо пускались вплавь.

Любопытны повадки этих крайне проворных птиц и при полете. Обычно они держатся стаями. Вот они поднялись с болотца и удивительно согласованно и живо полетели. Долетев до края болота, они в одно мгновение дружно переменили направление. Трудно поверить, что такая идеальная слаженность движений регулируется всего лишь негромким писком чернозобиков.

На пологом склоне к оврагу, где недавно растаял снег, в пожухлой прошлогодней траве еще сохранились узкие тропки. Они протоптаны зимой под снегом пеструшками-леммингами. По ним грызуны разыскивали пищу в травянисто-моховой подстилке, непосредственно прикрывающей промерзлую землю. Весенние талые воды превратили теперь эти тропки в узкие каналы для стока воды.

Нижняя половина склона и часть прилегающего днища оврага выделялись на буроватом фоне прошлогодних трав своей бледно-зеленой окраской. Это восстанавливалась отава на кормовищах, выеденных леммингами в период долгой зимы. Выпасаясь под снегом, зверьки объедали только нижние части растений (молодые зеленые листья, почки возобновления и корневища). Старые же листья хотя и были «скошены» зубами грызунов, оставались на месте в виде неиспользованных стожков сена. Теперь эти миниатюрные стожки, снесенные весенними водами вниз по склону, отложились маленькими пластами растительной ветоши и клочками сена.

Лемминги во время полярной ночи не только не впадали в спячку под уплотненной тундровыми ветрами тонкой коркой снега, но сохраняли жизнедеятельность и даже размножались.

Лужи, ручейки, небольшие озера то и дело преграждали нам путь. Вдруг какое-то гудение остановило нас: в продолговатом понижении обнаружилась промоина. Стремительный поток воды мгновенно поглотил в водовороте и унес в подземную бездну веточку, брошенную Коравги. Видимо, в подстилающей тундру вечной мерзлоте здесь образовалась трещина, куда и стекала талая вода. Мы измерили шестом для палатки глубину отверстия: она оказалась свыше двух метров. Узкая воронка по мере углубления заметно расширялась. Талая вода размыла там широкое отверстие, получая сток в глубину.

Возможно, что такой промоине предшествовало образование морозной трещины. Сильными зимними ветрами снег прибивается и мало греет землю, а нередко и сдувается с отдельных мест тундры. Обнаженная от снега почва промерзает. При этом ее поверхность охлаждается и уплотняется сильнее, чем глубинные слои. От неравномерного промерзания в грунтах возникают сильные внутренние напряжения, и земля рассекается морозными трещинами. Они заполняются снегом, а весной — талой водой.

С наступлением первых зимних морозов в трещинах образуется лед и получается сеть ледяных жил, то крупных, то помельче. Но мере нарастания льда и увеличения его объема каждая трещина как бы расклинивается: се края раздвигаются. Так и будет она расти из года в год. Даже огромные скалы ломает замерзшая в трещинах вода. Мороз как бы распахивает тундру, а теплые воды и летнее солнце продолжают работу пахаря.

Местами тундровые холмы и долинные обнажения почвы, не заливаемые вешними подами, были изрыты песцовыми порами. При пашем приближении молодые песцы, сидевшие у одной из нор, скрылись в своем убежище.

Обычно песец строит свои гнездовища на южных склонах долинных холмов, наиболее пригреваемых солнцем. Здесь достаточно рыхлые почвы, да и панцирь вечной мерзлоты глубже, чем на тундровых водоразделах. Устраивая сильно разветвленные поры с многими подземными камерами, песец выбрасывает наружу много земли. Выбросы эти потом оказываются удобренными песцовыми экскрементами. Почвенному удобрению способствуют и остатки песцовой добычи.

На таких удобренных рыхлых почвах превосходно растут тундровые травы, еще издали привлекающие внимание своей зеленью. Вот и теперь пышно росли злаки: мятлики и батлачки (лисохвост), вейник и арктагростис. К ним присоединилась пестрая смесь разнотравья: лапчатка и ясколка, точечная камнеломка и арктическая ложечница, северная синюха, полынь и другие.

Некоторые норы оказались разрытыми, будто лопатой, а земля разворочена по сторонам. По следам лап нетрудно догадаться, что здесь охотился медведь. Вот и его помет.

Чем ближе подходили мы берегам Большой Баранихи, тем реже встречались холмы. На тундровой равнине чаще, чем раньше, попадались озера, нередко отделяемые друг от друга узкими перешейками. Мокрые низины тундры обильно поросли редкоцветковой осокой.

Деятельный слой почвы, насыщенный водой и очень тонкий, все же оказался достаточным, чтобы на нем теплилась жизнь. На дерновине, среди былинок мха, помимо осок, кое-где приютились неприхотливые травы: крестовник и нардосмия. Корни полярной ивы расположились непосредственно над мерзлыми грунтами.

С юга потянул ветерок, и на свободной поверхности воды ближайшего озера засеребрилась волнистая рябь. Слегка зашумели стебли арктофилы. Два наших оленя потянулись губами к сочной зелени арктофилы и охотно начали ее жевать: она нравится животным не только весной и летом, но осенью и даже зимой. Перезимовывая под снегом, листья злака остаются зелеными и питательными. Там, где вода спокойна, особенно на иловато-песчаных отмелях озер, арктофила образует заросли. На таких питательных кормовищах олени быстро отъедаются и восстанавливают силы.

Любят арктофилу также гуси, утки и всякая иная вод о- плавающая птица, предпочитающая озера с пологими берегами, заросшими заманчивым злаком. Это подтверждали свежие следы птиц, навещавших свои превосходные пастбища.

Прибрежно-водные заросли злаков были, как ножницами, низко подстрижены гусиными клювами, остались лишь одинокие цветоносные стебли.

Местами кормовища были окончательно выбиты, и чернела обнаженная почва; на ней кое-где лежали вывернутые вместе с молодыми пушицевыми побегами старые огрубевшие листья и стебли. Видимо, гусиные стаи добывали не только зеленые листья и почки возобновления, но охотились и за крахмалоносными утолщениями корневищ узколистной пушицы.

Ежегодное уничтожение гусями травянистого покрова содействует лучшему прогреванию почвы солнцем. Просыхают верхние ее слои, улучшается проветривание, глубже оттаивает вечная мерзлота. Благодаря таким изменениям вместо пушицевых кормовищ появляются моховые оазисы. Тут поселяются аулякомний, птилидий, кукушкин лен и иные зеленые мхи.

В другом месте гусиному нашествию подверглась тундровая луговина с бескильницей и приземистой дюпонцией. Выбитая почва выглядела словно толока с мелкими кочками, а отрастающие травы лишились цветочных почек и в дальнейшем не могли плодоносить. Гуси оказались неравнодушными к остролодочнику. У этих растений выеданию подверглась не только его зелень, но и подземные части.

Почти вся тундра освободилась от снега, лишь у крутых склонов да по оврагам белели его залежи. Но там снег лежит нередко все лето, а иногда не тает и до нового снега (так называемые зимующие перелетай).

С наступлением лета начинался бурный расцвет растений. Казалось, что трава все время шевелилась, стебельки толкали друг друга своими листьями, и вдруг то там, то тут вспыхивал яркий красный или желтый цветок.

Над цветками гудели крупные шмели. Толстый шмель ударился о щеку Коравги и полетел дальше. Коравги заулыбался, потирая ушибленное место.

Арктическая природа щедрой рукой раскинула желтеющие мазки калужниц. Они сочно выделялись на зелени блестевших прикорневых листьев и как бы обрамляли берега реки. Словно миниатюрные минареты, виднелись стебельки хвощей, светившиеся от избытка влаги.

Под толстой поверхностной дерновиной мхов и иных растений почва уже начинала оттаивать. В пойме реки голубели озерки и лужи. Мы подошли к двум бочагам. Они расположились вдоль течения реки и соединялись узкой пересохшей перемычкой. В одном из них Коравги приметил оставшихся после половодья двух гольцов.

Там, где недавно мчались весенние потоки воды, теперь пестрели полосы арктических растений. На песчано-галечниковой косе выделялся своими лиловыми, чуть поникшими в кисти цветками арктический копеечник (эндемик) — любимое лакомство оленей. Мне хотелось непременно включить его в коллекцию. Пришлось осторожно окопать со всех сторон утолщенный, съедобный корень, прежде чем вытащить растение из родной земли.

Издали виднелся крутой правый берег реки с зелеными и темно-красными обнажениями коренных пород, а выше по течению различался одинокий мрачный утес.

С вершины тундрового увала превосходно различалось основное русло реки и поблескивала вода. По сравнению с реками лесной зоны Большая Бараниха весьма оригинальна. Ее весенний разлив бывает непродолжительным, но высоким и бурным. Причина этому — сплошное, неглубокое залегание вечной мерзлоты, препятствующей просачиванию воды в глубь почвы. Благодаря дружной весне и незаходящему солнцу река быстро вздувается и несет много воды. После недолгого буйства схлынувшая в море вода укрощается, и река входит в свои берега.

Годом позднее, во время третьего похода, нам довелось навестить истоки Большой Баранихи. Перед нами предстала горная страна. Река протекает там по горной долине с крутыми склонами, но плавными постепенными переходами к днищу, так что в поперечном сечении получается как бы огромное корыто, выработанное древним ледником. Высота ледяной штриховки (не менее двухсот метров над дном долины), при общей высоте окружающих гор в пять-восемь раз большей, позволяет предполагать долинный характер последнего оледенения. Нередко в долину обрываются боковые, словно висячие долинки, по которым весной низвергаются водопады.

Среди окружающих гор и узких, извилистых гребней хребтов нередки там и кары, да и само большое озеро Раучувангытхын (в истоках реки) не что иное, как древнее вместилище ледников — каровая впадина. К северу от озера начинают встречаться морены: они тянутся вдоль корытообразных долин, а иногда и перегораживают их. По впадине между близко примыкающими друг к другу северной и южной цепями Северо-Анюйского хребта, возможно, когда-то двигался с юго-востока на северо-запад мощный ледник.

На местах выхода коренных пород встречаются гребни, напоминающие пороги. В нижнем течении реки, примерно в сотне километров от ее устья, начинают попадаться ископаемые льды.

Перед впадением в море Большая Бараниха круто изгибается, оставляя между своим руслом и морем галечную, начавшую покрываться дерном полосу (косу); здесь образовалась широкая, вытянутая с юга на север лагуна. Выступ правого берега резко вклинивался в залив, образуя горловину. Ветры северных направлений нередко нагоняют в лагуну много морской воды, и тогда уровень ее намного повышается.

На засоленных берегах нашли приют солончаковатые растения. Словно прижимался к земле пригретый солнцем арктический нивяник. Его цветочная корзинка несоразмерно крупна по сравнению с карликовым стеблем. Он напоминает своим обликом белую ромашку, а запахом — свежее сено.

Окружающая местность пестрела озерками, окаймленными зеленью. Здесь господствовал арктический злак — арктофила — единственный вид высокотравья среди карликовых пигмеев тундры. В этих травянистых чащобах прячутся и северные осоки, и пышные зеленые мхи — дрепанокляды.

Таких озерков тут немало, и каждый раз они привлекают своей тишиной и таинственностью. Осторожно подойдешь к зеленой заросли с притаившимися в ней водяными сосенками… Вот из заводи, как в сказке выплывают розовые чайки — словно неожиданно раскрылись изумительные венчики необыкновенных цветов. Эти редчайшие птицы облюбовали на нашей планете самые отдаленные, труднодоступные места, где им никто не помешает гнездиться. Мало кому из людей удавалось их увидеть.

Розовая чайка

Есенин писал: «Я хочу быть тихим и строгим, я молчанью у звезд учусь…»

Когда ночи превратились в день и ни единой звезды на небе не увидишь, молчанию учат арктические» озера.

Ненова, и снова тянет к «окнам» в живой ограде высокой древней арктофилы, растущей в содружестве с побледневшими, почти белыми цветками лютиков. Сияет вода, и любуются своим отражением в ней травы и цветы. Хочется остаться здесь, чтобы еще поглядеть и помолчать.

Обитатели этих прибрежий озер и местной болотистой тундры могли бы о многом поведать. Сама арктофила — оригинальная достопримечательность тундры. Это — памятник ледникового времени, останец давно минувших эпох. Но особенности арктофилы остались такими же, как и десять-двенадцать тысяч лет назад. По-видимому, ее заросли когда-то обрамляли берега ледниковых озер так же, как и в настоящее время. К тому же она, как местный обитатель, имеет весьма ограниченный район распространения и относится к эндемикам. Ее привлекает арктическая тундра, и никакими прелестями юга она не соблазняется.

А солнце светит и светит. Тундра как бы утопает в его лучах. Как зачарованный глядишь на щедро озаренную светом равнину, переводишь взгляд вдаль, где голубой шатер неба сливается с сушей. На долгие годы запоминаются такие озаренные солнцем тундровые просторы.

Наконец мы подошли к морю. Всякий поймет охватившую нас радость: перед нами раскинулись необозримые водные пространства.

В предшествующие дни волну выбросили на песок крупные водоросли. Эти ламинарии (по-чукотски — миргопель) иногда провяливают, а зимой едят с нерпичьим жиром.

К побережью подступали арктические приморские луга. Расположились они не сплошной полосой, а отдельными-то крупными, то мелкими островками. В своем развитии они тесно связаны с увлажнением морской водой. Правда, высота прилива в Восточно-Сибирском море невелика, и разрушающее воздействие прибоя ограничивается неширокой, в несколько десятков метров, полосой.

Молодые галечниково-песчаные наносы (аллювий) часто передвигаются, особенно во время штормов, и не могут служить прочной основой для нормального развития растительности. К тому же аллювий нередко выдерживает напор ледяных глыб, прижимаемых к берегу сильными северными ветрами.

В таких неблагоприятных условиях коротают свои дни растения приморских лугов. Отдельные виды вынуждены закрепляться между галькой на песчано-иловатом мелкоземе и жить в одиночку, без связи друг с другом. Несмотря на арктические невзгоды, эти травы теперь цвели, готовые в любой момент выдержать набег волн или наступление ледяных пришельцев с океана.

На узкой полоске галечника поселились одиночки бутерлаковидной аммодении. Она раскинула вширь стебли с утолщенными островатыми листьями. Стебли эти, нередко поднимаемые штормовой волной, теперь лежали на мокром песке, приютив в своих развилинах и в пазухах листьев оплодотворенные цветки, готовые уронить белые венчики. Невдалеке от аммодении коротала дни пузырчатая меркия. Она вместе со своей соседкой принадлежит к тому же семейству гвоздичных, имеет такую же белую расцветку венчиков и как бы стремится жить одной дружной семьей и бороться за свое зыбкое место под солнцем.

К этим растениям словно не решалась приблизиться еще одиночка — морская мертензия с простертыми по земле стеблями и продолговатыми сизыми листьями. Ее голубые цветки словно соревновались с голубизной небосвода. Эти травы и составляют зачаточные группировки луговин на первых порах зарастания молодых морских наносов.

На местах, обильно орошаемых морской водой, но уже немного удаленных от сокрушительного размыва волн и потому отчасти задерненных, преобладала обертковидная осока (краснуха). Эта малорослая желтовато-зеленая осока с ползучими тонкими побегами покрывала засоленный морской берег рыхлыми дерновинками и слегка краснела основаниями листьев. Ее настолько привлекают такие морские места, что она обладает кругополярным распространением. В пределах нашей страны она сохраняет верность побережью Северного Ледовитого океана почти на всем его протяжении от Белого моря до Берингова пролива, украшая его своими скромными цветками.

Кругополярное распространение видов — одна из главных особенностей флоры тундры и арктических пустынь. Даже на Крайнем Севере, в явно незавидных условиях существования, жизнь победно торжествует, и заселение Арктики растениями продолжается полным ходом.

Рядом с краснухой росла дюпонция: оба эти растения, орошаемые морской водой, безраздельно главенствовали. Сизовато-зеленая дюпонция теперь цвела и, несмотря на приземистый рост, была привлекательна своими темно-фиолетовыми колосками с золотистыми концами чешуй.

Этот оригинальный злак — коренной житель тундры. Давность его обитания уходит своими истоками к концу третичного периода. Скромная по своему внешнему облику дюпонция могла возникнуть в. позднетретичное время в составе флоры арктических болот. Вот почему она вместе с арктофилой по праву входит в группу древнеарктических доледниковых видов.

На менее засоленных местах берега выделялись густые дерновники щучковидного вейника с восходящими тонкими стеблями. Его буровато-лиловые колоски, собранные в метелке, раскрылись, растение цвело, как цвела и его соседка — арктическая армерия с многочисленными плоскими листьями и несколькими цветочными стрелками. Рядом с ними приземистая звездчатка прижимала к почве свои голые стебли и, укореняясь в узлах, как бы старалась на ней закрепиться.

С четверть часа мы шли по морской террасе. Дружно цвела брусника, и ее бледно-розовые цветки в поникший кистях так густо покрывали землю, что пески дюн местами казались розоватыми. Коравги уверяет, что брусничный корень, настоенный в течение трех-дней в наполовину разбавленном спирте, помогает от простуды, а настой ветвей — от головной боли.

Вдруг издали послышался лай собак. Мы остановились, не доходя до фактории. Собаки могли напугать или даже напасть на оленей, которых мы обязаны передать в полной сохранности топографу Чаунского отряда экспедиции. Ему следовало, как предусматривалось планом, прибыть сюда в первой половине июля, оставить нам лодку и отправиться отсюда в свой маршрут на наших оленях. Возможно, что топограф уже ожидал нас. Оставив моих друзей с оленями на временном привале, где Коравги начал ставить палатку, я отправился к домику.

Заведующий факторией Аксен Фролович Березкин встретил меня у большого камня. В охотничьем азарте он следил за гладкой поверхностью моря в надежде еще раз увидеть нырнувшую нерпу. У берега наготове стояла промысловая лодка с веслами и гарпуном. Невдалеке на протянутых ремнях проветривалась пушнина. Просушивая принятую за зиму пушнину, Березкин и сам не пропускал возможности поохотиться, особенно в такую тихую погоду, как сегодня.

Мы узнали, что топограф еще не прибыл, и нам предстояло теперь непременно его дождаться: без лодки мы не могли двигаться дальше.

Помимо отстрела с-берега, Аксен Фролович пользуется и другим испытанным способом. Нерпа очень любопытна. Пользуясь этим, охотник вызывает животное на поверхность воды рожком. Лучше это делать с лодки, отплыв несколько десятков метров от берега. Трудно сказать, нравится ли местным нерпам «погибельный рог», или они всегда, услышав громкие звуки, показываются из воды. Темная, словно лакированная голова нерпы, изумленно разглядывающая своими большими глазищами заинтересовавший ее предмет — превосходная мишень. После выстрела Березкин быстро направляет лодку к добыче и загарпунивает ее, прежде чем она успела погрузиться в воду. Преимущество такого способа по сравнению с охотой с прибрежного камня несомненно.

За чаем в помещении фактории неожиданно послышался шум» и под полом быстро пробежал какой-то зверек. Оказалось, там поселился горностай. Его однажды удалось поймать, но он снова убежал в подполье и теперь, несмотря на старания хозяина, оставался неуловим.

Зверек с первого взгляда производит благоприятное впечатление. Но потом, вглядевшись внимательно в его маленькие глазки, змеинообразные движения тонкого и длинного тела и в очертания рта с частыми и острыми зубами, сразу становится понятно, что это злобный и кровожадный хищник. Он отважно нападает на зайцев, перегрызая им «становую жилу», на больших и малых птиц, выпивает их яйца, пожирает в гнездах птенцов.

С Березкиным был такой случай. Переплывая на ветке (лодке) Большую Бараниху в ее устье, он увидел плывущего навстречу горностая. Летний мех его никакого интереса не представляет, но охотник, работая двуперым веслом, чуть не задел зверька по спине. Тот неожиданно огрызнулся: схватился за весло зубами, в одно мгновение взбежал по нему на лодку и смело бросился на обидчика. Неосторожного движения оказалось достаточно, чтобы ветка опрокинулась, и охотник очутился в воде. Только благодаря превосходному умению плавать Аксен Фролович выплыл вместе с челном на берег.

Любитель местной природы Березкин рассказал мне много интересного о жизни арктической природы.

… Уже с начала апреля на морском побережье, близ устья реки, ощущается приближение весны. С каждым днем продолжительнее светит солнце. Чаще перепадают ясные, хотя еще морозные дни. На вершинах тундровых холмов заметнее становятся оголенные от снега черновины. Нестерпимо ярок отраженный снегом солнечный свет.

Иногда перепадают теплые дни с легким ветерком, и тогда тундра веселеет. Приятен шелест кое-где уцелевших сухих соломин злаков, еще не утерявших связи с материнской дерновиной.

Снег по забоям становится мокрым и рыхлым. На снегу молчаливой тундры заметен узор куропаточьих следов, цепочка которых тянется к темным проталинам по холмам. Куропатка еще остается белой (еле чернеют только клюв, глаза и стержни маховых перьев), и только случайно заметишь ее на редкой проталине.

Первыми прилетевшими птицами всегда бывают пуночки (самцы). Они появились на побережье моря в этом году шестнадцатого апреля, в мороз и пургу. Позднее появились их подружки, и тогда птицы держались парами, а их веселое щебетание не умолкало круглые сутки. В тундре любят пуночку — эту первую вестницу весны. Ее встречают так же радостно, как грачей под Москвой. Видимо, арктическая природа приятна пуночке, и она остается здесь до снегопада и начала морозов. Только тогда стайки отлетают на юг.

Одиннадцатого мая на морском побережье настолько заметно ощущалось теплое дыхание весны, что поверхность снега заметно начала таять. Ночью был десятиградусный мороз и образовалась тонкая ледяная корка, она выдерживала легкую нарту, запряженную собаками.

Несмотря на заморозок, утром показались лапландские подорожники. В середине мая прилетели первые тундровые лебеди.

Семнадцатого мая в арктической тундре наступил полярный день с незаходящим солнцем, а через пять дней прилетели гуси. Они неторопливо и важно расхаживали, выискивая корм. Кормятся и гнездятся они на суше и потому в первую очередь обращали внимание на проталины на вершинах тундровых бугров, южные склоны береговых яров и иных возвышений. Птицы находили там подснежную зелень, почки и молодые листья растений.

Игриво журча, сбегали с холмов ручьи. Тундра становилась по-весеннему влажной и вязкой.

Двадцать третьего мая показались чайки, а через четыре дня после них — кулики.

Четвертого июня на Большой Баранихе вдоль берегов образовались полыньи, а через два дня начался ледоход. С началом ледохода на морском берегу появились гаги, а вслед за ними — морянки и гагары.

Последовательное появление птиц в арктической тундре растягивается примерно на полтора месяца, начиная с середины апреля, а иногда и ранее, и кончая прилетом последних птиц — в начале июня.

О местной природе Березкин рассказывал с таким увлечением, что даже забыл о потухшей трубке.

— Зимой, — сказал он, — не дают покоя сильные метели, особенно в первую половину зимы. Тогда в тундре повсюду лежит рыхлый, еще не слежавшийся снег. Его легко подхватывает ветер, взвивая кверху. При отсутствии каких-либо возвышений на тундровой равнине метели достигают невиданной ярости. Они неистово свирепствуют, сдувая снег в низины и выравнивая долины и овраги.

После таких вьюг на равнине остаются следы — заструги. На снегу появляются кривые зазубренные гребни. Нередко они составляют беспорядочные ряды крутых снежных уступов, расположенных перпендикулярно направлению преобладающих ветров.

В прошлом году первые снежные заструги образовались девятого ноября. Позднее они становятся такими крепкими, что на них едва оставляют следы даже тяжело нагруженные сани.

Зимой Березкин нередко добывает песцов. Одному жутковато бывает в тундре: куда ни глянешь — повсюду занесенная снегом равнина, словно придавленная низко нависшим мраком полярной ночи. Темный небосвод изредка прорежет таинственный луч полярного сияния. Тогда слегка вспыхнет и заструится поверхность снега. Но вот сияние снова угасло, и опять темным-темнешенька глухая ночь. Однако, когда доберешься на собаках до капканов, время проходит веселей и незаметно.

На хитрого песца капканы нужно настораживать умело, чтобы они были незаметны и не отпугивали запахом человека. Недосмотришь чего-нибудь, поставишь плохо — зверь почует опасность и осторожно обойдет подозрительное место.

Песец лучше идет на приваду, когда выпадет первая пороша. Позднее, к весне, он берет хуже. Да и не удивительно. Ранней весной жить становится сытнее: появляется в тундре лемминг. Особенно заметны перебежки этого зверька, когда талые воды начинают заливать его зимние гнездовища. Летние норы еще не устроены: почва скована мерзлотой. Зверек бегает от одного укрытия к другому и влачит бездомное существование. В эту пору можно подумать, что тундра сильно перенаселена леммингами. Но проходит недолгое время, почва начинает оттаивать, и зверьки обзаводятся летними малодоступными норами.

Возвращаясь домой, Березкин непременно посещает тундровые болота, где под сугробами пережидает зиму болотный вереск. Охотник извлекает из-под снега несколько растений и, закутав их потеплее, привозит домой. Поставленные в стакан с комнатной водой, растения вскоре начинают цвести и распространять запах, слегка напоминающий аромат майского ландыша. А за окном завывает февральская арктическая пурга; зима, как выразился Аксен Фролович, «цветет» вьюгами да морозами.

На следующий день мы передали наших оленей в ближайшее стадо, где они будут находиться до прихода чаунского топографа под наблюдением Егора. Как оказалось, к стаду прибился и наш беспокойный бегун, так что к морю мы вышли без потерь.

Палатку поставили на берегу моря. Сшитая из тонкого полотна, она превосходно пропускает лучи солнца, и в ней хорошо работается. Но летом в палатке не сидится: тянет на волю.

На галечниках раскинули свои рыхлые пучки мохнатых цветоносов полярные маки. Покорные легкому дуновению ветра, они приветливо кивали светло-желтыми головками. Это приятное на вид растение — одно из самых преданных морскому побережью обитателей. Оно сохраняет трогательную верность арктической тундре, украшает ее и придает ей своеобразный уют.

Внешний облик мака как бы свидетельствовал о климатических невзгодах арктического лета. Видимо, во время подготовки к цветению, когда бутоны мака еще не развернулись, растению было холодно. Как. ответило растение на похолодание? Оно изогнуло дугой цветоносные стебли, и бутоны прильнули к теплой поверхности почвы. Позднее, когда стало теплее, стебель мака по мере распускания цветка чуть приподнялся, но все еще оставался в изогнутом положении.

Обитая в крайних широтах Арктики, маки — эти обычные однолетки средних широт — превратились здесь в многолетние растения. Особенности полярного мака убеждают нас, что арктические виды весьма чутки к «дыханию погоды» и не пропускают ни малейшей возможности улучшить и ускорить свое развитие в течение короткого и капризного лета.

В арктической тундре большинство растений зацветает на низких цветоносных стеблях. Это выгодно тем, что поверхность почвы и приземный слой воздуха нагреваются сильнее, и потому здесь намного теплее, чем в более высоких слоях воздуха. Особенно важно это для растений, зацветающих ранней весной, когда воздух уже на высоте головы человека имеет отрицательную температуру. Таковы ветреницы и другие ранние растения.

Но такой живительный приземный слой воздуха, содействующий успешному формированию цветочных бутонов и распусканию их, чем дальше на север, тем становится ниже (о его «потолке» можно судить по полярному маку). И все же он благотворно влияет на растения с листьями-розетками, прижатыми к земле, на ползучие кустарнички и иных обитателей тундры.

После отцветания ранних растений стебли у большинства из них начинают удлиняться. Наибольших размеров стебель достигает ко времени плодоношения. Этому благоприятствует и теплая погода в начале лета, когда воздух уже не такой холодный, как ранней весной. Некоторое удлинение цветоносных стеблей у ранневесенних растений способствует лучшему распространению семян — более широкому расселению видов.

Растения, развивающиеся позднее, и особенно в разгар арктического лета, уже не дают такой разницы в высоте цветоносных стеблей. Молодому побегу незачем теперь зябко прижиматься к земле: ему тепло и вне ограниченных пределов приземного слоя воздуха.

Но и такие летние виды если и образуют над землей два-три яруса, то с очень малыми различиями в высоте каждого яруса. Они сохраняют общую, характерную для тундры, особенность — малорослость (карликовость).

На галечниковом берегу бродила красноногая камнешарка (кулик величиной с дрозда). Она отыскивала корм под камешками, поворачивая их клювом. Позднее среди угловатых камешков, расписанных узорами накипных лишайников, нами были обнаружены четыре яйца с острыми концами, повернутыми к почве. Белесовато-оливковая с многими темными пестринами окраска их настолько совпадала с общим фоном галечников, что кладку заметили мы не сразу. Никакой подстилки под яйцами не оказалось.

На обратном пути из тундры меня остановило беспокойное поведение пуночек. Они с неумолкающим шумом кружились над крышей сарая. Подойдя ближе, я увидел лежавшее на земле маленькое яйцо, покрытое желто-коричневыми крапинками. Оно, видимо, совсем недавно упало с крыши. Среди осколков разбитой скорлупы различался почти сложившийся птенец. В углублении под крышей затаилось свитое из травы, перьев и пуха гнездо. В нем лежало еще три таких же крохотных крапчатых яичка.

Через четыре дня мы нашли в гнезде вылупившихся птенцов. Тесно прижавшись друг к дружке, они спокойно лежали. Их красноватые голые тельца во всю длину от клюва до хвоста покрывала сверху полоска серого пуха. Родители то и дело подлетали к гнезду и кормили детей.

Каждый день мы, ожидая лодку, с нетерпением всматривались в очертания морского берега к востоку от нашей палатки. К сожалению, наши намерения осуществились только через десять дней, когда прибыл чаунский топограф. К нему вместе с оленями присоединился Егор. Однако и на полученной экспедиционной лодке мы не могли сразу отплыть: берег быстро загромоздили прижимаемые северным ветром ледяные глыбы.

В день нашего отплытия гнездо пуночки опустело. Покрытые сероватым оперением молодые птицы, прыгая по крыше, еще раскрывали клювы, ожидая от взрослых корма. Через несколько дней они смогут питаться самостоятельно.

Березкин утверждает, что пуночка за короткое арктическое лето успевает высидеть две кладки.

В АРКТИЧЕСКОЕ ПЛАВАНИЕ

Утром двадцатого июля мы отчалили от берега моря и дружными взмахами весел направили лодку на запад. Теперь мы не зависели от оленей — любителей ночной прохлады — и могли работать днем, хотя солнце по-прежнему светило без передышки.

Наша главная задача заключалась в обследовании десяти-двадцатикилометровой полосы арктической тундры, протянувшейся вдоль побережья моря вплоть до устья Колымы. Полоса эта занята лучшими в районе летними оленьими пастбищами, и нам, как и раньше, предстояло изучить и закартировать ее растительность.

Продвижению вдоль берега мешал встречный ветер, а во второй половине дня надвинулся туман. Проплыв не более десятка километров, мы вынуждены были пристать к берегу.

Пока ставили палатку, туман рассеялся. У ближайшего озера удалось подстрелить двух уток. Тундровые озера дают возможность не только охотнику, но и просто любителю природы находить немало водоплавающей дичи.

Утки обычно объединяются в большую стаю. Благодаря этому они могут своевременно избежать опасности: из стаи хоть одна птица, заметив или услышав что-нибудь тревожное, подаст знак взлететь остальным.

В тундровых просторах утки и иная разнообразная дичь подвергаются гораздо меньшей опасности, чем, например, в Подмосковье, где нередко можно увидеть встревоженных птиц, стремительно несущихся с одного конца озера на другой. Только после неоднократных круговых полетов над подходящим укромным местом они опускаются, да и то не на середину чистого плеса, а на травянистые прибрежья.

Не удивительно, что почти безлюдное тундровое раздолье привлекает всякую пернатую живность.

Уток изжарили на костре — получился превосходный ужин. Поздно вечером засыпали мы под шум морских волн, набегавших на песчаный берег. Утром ветер настолько усилился, что пришлось оттащить лодку подальше от воды.

Приподнятые части берега, слегка наклоненные к морю, покрыты здесь разреженными луговинами. На них преобладала, помимо обертковидной осоки, морская бескильница — сизоватое растение с длинными побегами и сжатым соцветием-метелкой. — Такой же поклонницей океана оказалась и маленькая, чуть поменьше спички, холодолюбивая фиппсия с цветками, собранными в короткое соцветие-метелку. Еще два года назад я собирал это растение на побережье Карского моря: его также привлекают арктические окраины нашей страны.

Тут же прижился и крошечный лютик-пигмей. Его одиночный стебель был слегка согнут навстречу морским волнам. Несмотря на свою незаметность, пигмей-лютик и фиппсия — потомки древнеарктических видов, обитавших на местах, часто заносимых снегом. Яркими белыми ромашками красовался арктический нивяник.

Коравги рассказал, что свежевыжатый сок листьев растущей здесь ложечницы местные люди употребляют как проверенное целебное средство от скорбута (цинги). Рядом с ложечной травой скромно приютился холодный дряквенник с поникшими темно-розовыми цветками (после сушки они изменили свою окраску и стали фиолетовыми).

На песчаных дюнообразных гривах морского побережья поселился мохнатый колосняк. Этот невысокий (по колено) злак с толстоватыми соломинами, покрытыми под колосьями густыми мягкими волосками, растет отдельными куртинами.

Группировки мохнатого колосняка остановились у подошвы дюнного вала, уступая место мокрым низинным осочникам, где преобладала зеленехонькая осока (станс). Своим изумительным обилием она очень убедительно подтверждала известную полярникам истину, что каждый вид в Арктике представлен множеством единичных растений (особей). Заболоченные осоковые луга, удаляясь от моря, подступали непосредственно к тундровым приозерным зарослям арктофилы.

На еле заметном повышении среди болотистой равнины встретились тощие дерновинки малоцветковой зубровки с ее узким продолговатым соцветием и арктический мятлик. Для этих злаков — коренных обитателей тундры — исходной была позднетретичная флора арктических болот. — Оба они входят в состав основной группы древнеарктических видов, отчетливо различаемых в современной тундровой флоре. Мы бережно взяли их в гербарий, где уже находились другие, ранее собранные виды арктической группы растений: арктофила и дюпонция, беринговская ясколка и снеговой лютик, арктический щавель и полярная ива, широколистная арктагростис и иные. Все они сформировались в раннечетвертичное время в тех местностях Арктики, где не было ледников.

Ледниковое кольцо вокруг полюса наиболее широким и мощным было в Приатлантической Европе и Америке. Здесь же, на этом крайнем северо-востоке Азии, оно суживалось и не было сплошным, прерываясь почти свободными от льдов пространствами Чукотки.

Отсутствие сплошных ледниковых покровов способствовало сохранению обитавших здесь древних «старожилов» флоры (отчасти пережили на месте ледниковое время и преобладающие теперь кочкарные тундры).

Позднее арктические виды как коренные обитатели широко расселились и заняли обширные, освобожденные от ледников просторы Крайнего Севера, включая и острова Северного Ледовитого океана.

На прибрежном мелководье озера скользила по поверхности воды неразлучная чета плосконосых плавунчиков (куликов). Вот они остановились в затишке, у зеленой стены злаков, и, кружась на одном месте* замутили воду; затем, быстро наклонившись, чем-то поживились. Возможно, это были мелкие водные животные, втянутые в водоворот и поднятые на поверхность воды. Плавая, кулички нередко касались друг друга, и даже при неожиданных поворотах они следовали один за другим.

С холма сбежала по своей тропке евражка и остановилась на задних лапах, подергивая хвостиком. Так она обычно сидит над входом в нору и подолгу глядит вдаль. Когда ее безмятежность нарушена, она вытягивается, словно на цыпочках, и подает голос, а если угрожает опасность, то быстро скрывается. Вот она кинулась к входному отверстию, выражая свое недовольство своеобразным скрипучим стрекотанием «тирруп-тирруп».

Бывает, что она попадает не в свою норку, а к соседке — не беда! Живут зверьки колониями, и все подземные гнездовища соединены лабиринтом внутренних переходов. Свое многокамерное жилище евражка часто устраивает по прогретым солнцем склонам, способствуя проветриванию почвы.

На выброшенной из норы земле превосходно росли вейники и лапчатка выемчатая, камчатские одуванчики и арктический щавель с приземистыми темно-коричневыми, стеблями, арктическая полынь и иные виды.

К концу мая зверьки вылезают из нор, но к зиме опять залегают в спячку, впадая в состояние, когда жизнь почти замирает. Они чуть дышат, биение сердца слабеет и еле заметно, температура тела снижается. По словам Коравги, вынутый во время спячки из норы зверек еле двигается, и если ему надрезать ступню, то рана не кровоточит. Однако, несмотря на стужу, евражка быстро размножается и расселяется.

На обширном озере, в отдалении от моря, нашла приют большая стая линяющих гусей. Линька у них начинается примерно со второй половины июля и продолжается недели две. В эту пору у них почти у всех одновременно выпадают крупные, так называемые маховые перья, составляющие наиболее существенную часть крыла, и птицы теряют способность летать. Гуси, готовясь к линьке, выбирают самые глухие, недоступные места.

Такими местами нередко оказывается низинная арктическая тундра, где на берегах озер стаи гусей находят, необходимый корм и превосходную защиту от врагов. Но в случае опасности птицы покидают места кормежки и выплывают на плесо. Озеро без чистого обширного зеркала воды для линьки не годится, и линные гуси строго этого придерживаются.

На другой день спозаранку мы поставили парус и, пользуясь попутным ветром, двинулись на запад. Лодка со всем снаряжением тяжеловата, и мы, работая на веслах, устали.

К вечеру подул резкий ветер и пригнал с севера ледяные островки. Большая льдина имела вид гигантского гриба: широкая шляпка едва держалась на тонком пеньке… Вот сильная волна ударила в льдину. Пенек не выдержал удара и обломился, шляпка упала в воду. Раздался грохот, словно выстрел из пушки. За ним катилось долгое эхо. Иногда грохот, будто отдаленный гром, не умолкал в течение нескольких минут. Очертания льдин, изъеденных ветром, солнцем и морской водой, нередко напоминали огромного лебедя. Часто на льдинах чернела земля.

Холодный ветер постепенно усиливался, и мы причалили к берегу, мокрые от брызг разыгравшихся волн. Устанавливая палатку, пришлось потратить немало времени на дополнительное крепление.

Утром ветер дул сильными рывками. Подветренная сторона палатки оглушительно хлопала, а наветренная надулась, словно парус. Вдруг крепления лопнули и палатку опрокинуло. Приготовленные с вечера листы гербарной бумаги подхватило воздушным потоком и развеяло по тундре. С большим трудом нам удалось поставить наше жилище тыльной стороной к ветру.

Теперь северный ветер нам не опасен. Когда-то Пушкин назвал его «грозным аквилоном» и посвятил ему стихотворение, в котором ветер «клонил долу» болотный тростник.

Здесь, в арктической тундре, такие высокие злаки не живут, за исключением единственной арктофилы, которая ближе к берегу достигает высоты груди человека. Ее часто поникавшие от ветра стебли шуршали под плеск волн в озере. Вместе с другими злаками и осоками она входит в состав прибрежных лугов с густым травостоем. Чуть подальше от берега мокрые луга сменялись болотистой тундрой из пушиц и влаголюбов — осок и мхов.

За ночь с севера нагнало много льдин. Местами вдоль берегов образовались ледяные нагромождения, похожие на крепостные валы. На море иные причудливые льдины напоминали седых исполинов. Неистовый ветер гнал волны, и те с силой — ударялись о края ледяных отщепенцев, рассыпались белыми столбами брызг. Солнце иногда пряталось за низко нахлобученными облаками, и тогда лазурная окраина изломов льда тускнела, а на море ложилась тень.

Сильнее напирал на берег лед. По характеру ледяного режима восточная часть моря, начиная от устья Колымы, резко отличается от Западной (от Новосибирских островов до устья Колымы). Если на западе летом близ побережья льдов почти не видно, то на востоке они, не встречая с севера никаких преград, прижимаются непосредственно к материку. Теперь береговые нагромождения льда сильно холодили воздух.

На вершине тундрового увала, в отдалении от моря, располагалась пятнистая тундра. Эта унылая, рябая тундра до недавнего времени казалась загадкой Крайнего Севера. В растительный покров вкраплены пятна обнаженного минерального грунта (суглинок). Они слегка приподняты над поверхностью земли и выделяются среди окружающей их растительности.

На глубине около полуметра под пятнами залегает водонепроницаемая мерзлота. Ее поверхность оттаяла, но застоявшаяся вода не могла проникнуть вглубь и пропитывала надмерзлотные грунты. Наступит осень, а за ней зима с ее свирепой стужей. Вечная мерзлота, так и не растаявшая за теплую пору, сомкнется со слоем поверхностного промерзания почвы.

Грунтовая вода, превращаясь в твердый лед, увеличится в объеме, возникнет мощное давление, направленное во все стороны. Наибольшую преграду оно встретит снизу и с боков, а наименьшую — сверху. Стиснутым грунтам остается вспучиться только кверху, в направлении наименьшего сопротивления, — они и выпирают наружу, разрывая поверхностную дерновину.

Растительный покров, выступающий при этом местами над снегом, во время снежных метелей соскабливается и как бы срезается ледяными кристалликами. Образованию голого пятна помогают сильные ветры: они сдувают снег-с вершин холмов и иных возвышений рельефа. Пятнистая тундра присуща именно выпуклым местам, хорошо обдуваемым ветрами.

Вспучивание грунтов постепенно сглаживается. Весной пятна размываются и расплываются. Суглинок, пропитанный водой, нередко сползает, еще более разрывая дерновину. Вместо сплошного растительного покрова образуется пятнистая тундра.

Теперь эта тундра расстилалась по широкому склону увала, захватывая и верх склона. Растительность, уцелевшая между пятнами, занимала меньше половины прежней целины. На пятнах мелкозема со щебнем не росло ни былинки. Но вокруг них, в ложбинках, разделяющих суглинистые лысины, различались зеленые прерывчатые перемычки из кустарничков.

Прозябала нефрома арктическая

Тут ютились подушки диапенсии — мелкого кустарничка с желтовато-белыми цветками. Рост побегов кверху у диапенсии ограничен, зато обильно ветвление при основании. Получилось скопление побегов, густо усаженных мелкими жесткими листьями. Тесно прижавшись друг к другу, побеги сблизили вечнозеленые листья, им стало теплее, да и защита от ветров обеспечена. Образовала плотные дерновины точечная дриада с разветвленным корневищем и морщинистыми листьями, покрытыми снизу будто белым войлоком. Выделялись ее крупные цветки на длинных цветоножках.

Украшали перемычки багульник стелющийся и арктоус альпийский, камнеломка снежная с белыми цветками, арктическая минуарция и бжика спутанная. Расстилались мох (седой ракомитрий) и лишайники: темноватые корочки гирофоры и арктическая нефрома с ее широколистовидным слоевищем, сверху желтовато-зеленым, а снизу черным.

Мы собрали для гербария интересные растения, принадлежавшие к своеобразной группе аркто-альпийских видов (дриада, незабудочник и иные), и присоединили к коллекции, куда вошли их родственники: кассиопея, альпийская зубровка и другие.

Наш гербарий был теперь собранием почти всех представителей основных групп, составляющих флору Арктики. Помимо таежных (бореальных) видов, в нем нашли свое место ведущие географические группы: арктическая и аркто-альпийская. Нашлись в нем и виды, свойственные в настоящее время не только тундровым, но и таежным сообществам: такие, как арктическая малина (княженика), живородящий горец, тощая березка и многие другие, «как бы арктические» растения; В пределах тундры эти растения хотя и избегают Крайнего Севера, но распространены широко. Нередко они расселены и кругополярно, как и основное ядро тундровой флоры — настоящие арктические растения.

Зная происхождение каждого вида, его принадлежность к той или иной географической группе, мы встречали растения не как обычную траву, случайно оказавшуюся у нас под ногами. Перед нами как бы раскрывались увлекательные страницы книги бытия, повествующие об истории становления тундровой флоры, возникшей на переходе третичного периода к четвертичному.

Пятнистая тундра местами встречалась и по краям морских террас, наклоненных к северу и постоянно выдерживающих напор сильных ветров с полюса. По своему строению и по флоре она сходна с кустарничково-моховыми арктическими пустынями (с ними нам позднее довелось познакомиться на осколке древней Берингии — острове Врангеля).

Море волновалось и шумело до позднего вечера. Но утром мы проснулись от необыкновенной тишины: прибой не рокотал. Вдоль берега появилась свободная ото льдов полоса, хотя и неширокая.

На прежнем месте оставалась огромная подтаявшая глыба игольчатого льда, засевшая на мелководье. Как-то странно видеть ее под лучами июльского солнца. Прозрачная нижняя сторона этой стамухи унизана ледяными сосульками, и теперь с них сочилась вода. В тишине различался, словно замедленный бой курантов, гулкий стук падающих в воду капель. Такая глыба обычно разрушается медленно: морской пластичный лед трудно поддается раздроблению.

Отчалив от берега, мы плыли вдоль кромки льдов. Зыбкая ледяная поверхность равномерно поднималась и опускалась, словно дышала. Мы опасались, как бы резкие, порывы северного ветра (они нередко возникают внезапно) не погнали лед на нас. При таких незавидных условиях мы не могли далеко уплыть и во второй половине дня пристали к берегу.

Плоское унылое побережье заставлено тут песцовыми пастями — узкими и длинными оградками со свободным входом и выходом и бревенчатым «падом». Способ ловли песца пастями существует давно, и он не так уж плох, как покажется с первого взгляда. Выдолбленное корытом бревно пасти (гнеток) падает на голову песца, затронувшего насторожку, и нередко накрывает зверька целиком. До прихода охотника, проверяющего пасти, добыча никуда не ускользнет, ничего с ней не сделают и хищники.

Добыть песца иначе нелегко. На фоне белоснежной тундры он в своей защитной зимней шубе неразличим даже. в десяти шагах. Поставленный капкан заносит снегом, а если иногда и попадет добыча, то не обрадуешься: прожорливые звери не пощадят попавшего в беду песца и оставят только его кости да пушистый хвост.

Поставили палатку на галечнике. Обследованием тундры занялись спозаранку. В полдень пригрело солнце — постоянный свидетель нашей ночной и дневной жизни. Наступила редкая в высоких широтах жара — около тридцати градусов. Нижние слои воздуха, — неравномерно нагретые, как бы струились. Отдаленные холмы казались оторванными от земли — они словно висели в воздухе. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветра, голубизну неба не омрачало ни единое облачко. В спокойной, словно зеркальной поверхности озера Отражалось солнце, и казалось, оно светило не только сверху, но и снизу.

На пушицевой кочке сидел тундровый ястреб, он раскрыл клюв и, видимо, страдал от жары. Евражки, полевки, пищухи и иные мелкие зверюшки попрятались в свои норы и притаились. А солнце грело и грело: теперь разгар арктического лета.

Больше всех радовались жаркому дню комары. Неутомимо мелькая в воздухе, они дружно пищали, набрасываясь на людей и животных. Особенно страдали от них выпасаемые тут олени. Они сбились в тесный круг, плотно — прижались друг к Другу и стояли, понурив головы к самой поверхности земли, жадно вдыхая почвенную свежесть. Им теперь не до еды: их продолжали угнетать и жара, и неистовое нападение комариных полчищ. Впрочем, нападали не все комары, а только самки, вонзая в кожу свой колющий хоботок. Он очень тонок и не ощущался бы так болезненно, если бы в ранку жертвы не попадала едкая слюна комарихи, раздражающая кожу. Гораздо безвреднее сам комар, который питается нектаром — сладким соком цветков. Такой едой он бывает обеспечен и вблизи той лужи или болота, где он родился.

На дальнем тундровом озере приютились два лебедя. Из-за зеленой ограды цветущей арктофилы эти птицы казались величественными, словно высеченными из мрамора, изваяниями. Гордая осанка и красота лебедя в сочетании с величиной и силой выделяют его из всей водоплавающей птицы. Недаром он живет в старинных народных песнях.

Сначала лебеди, словно кораблики, медленно плавали у внутренней окраины заросли, потом начали купаться, нырять и плескаться крыльями. Брызги воды, сверкая на солнце, далеко разлетались в стороны. Вот птицы начали охорашиваться. Легко и свободно изогнув дугой свои белейшие шеи, они чистили перья. Один из них распустил крыло и тщательно перебирал клювом каждое перо; другой набирал клювом воду и поливал ею свою спину. После чистки и омовения лебеди подняли вверх еще мокрые клювы — и подали сигнал — нечто вроде «кли-кли-кли».

Из небольшого заливчика выплыли лебедята. Пока малыши не подросли, взрослые птицы прячут их в укромных уголках под защитой зарослей высоких растений. Позднее, когда лебедята повзрослеют, им будет позволено появляться и на плесах.

Выбравшись из зеленой чащи злаков, лебедята робко озирались. Непрерывный солнечный свет, отражаемый гладкой поверхностью воды, простор озера и голубизна небосвода — все это для юных птиц было новым и привлекательным.

Важно плыли родители, поворачивая головы, словно любуясь своими чадушками. Вот старики, видимо, о чем-то переговорили на. своем языке и, подплыв вплотную, стали выстраивать юнцов в один ряд. Впереди плыл взрослый лебедь, за ним гуськом — дети. Цепочку замыкала мать. Лебедята, по-видимому, не понимали, что от них требовалось: они гонялись за насекомыми, нарушая порядок плавания.

Родители волновались, покрикивали, озабоченно подталкивали лебедят, выравнивая их в одну линию.

Флотилия птиц выплыла на широкий плес озера. Вдруг родители с громким криком побежали по воде, взмахивая крыльями и разбрасывая брызги. Пробежав несколько метров, они взлетели и, сделав над молодыми два круга вновь опустились на воду. Но дело с обучением подвигалось не очень успешно. Одни лебедята растерянно бегали по воде, не в силах взлететь, другие сразу же перевертывались и шлепались в воду, третьи только шумели, но оставались на месте. Взрослые птицы снова и снова показывали приемы взлета. Когда молодые устали, родители заставили их отплыть к опушке зарослей, под прикрытием которых семья занялась кормежкой.

Обычно, выбрав уединенное озеро, лебедь облюбовывает себе пастбище на мелководье. При кормежке он часто опрокидывается вверх хвостом, обрывая подводные части растений. Здесь же он обосновывается и для выведения потомства. И гнездо и выводок птенцов лебеди отчаянно защищают: с яростью действуют клювом и крыльями, непрерывно набрасываются на пришельцев.

На другом отдаленном озере в чащобе высокотравья гоготали невидимые стаи гусей. Теперь они линяли и держались в недоступных, местах.

А солнце не покидало неба ни днем, ни ночью, словно стремясь загладить свое невнимание к нам за время зимнего полярного мрака. О «вечерних сумерках» или «утренних рассветах» мы узнавали только по нашим часам.

Несмотря на сплошное сияние незакатного солнца, меня продолжает занимать очарование арктической «ночи». Полуночное, словно дремлющее солнце не отличается ослепительной яркостью, и на него можно смотреть незащищенными глазами. Смягченному свету соответствует и наступающая в природе тишина: кажется, что даже плеск волны на озере и журчание ручья становятся чуть слышными.

Нижние слои воздуха не струятся, как днем, и холмы не кажутся оторванными от земли и висящими в воздухе. Голубой небосвод по линии горизонта будто окаймляется светлой оторочкой. Все обитатели тундры словцо затаивают дыхание. Затихает птичий гам, и умолкают даже самые крикливые и беспокойные летуны. Они уже не носятся над-морем, а тихонько сидят в укромных уголках и отдыхают. Но страдавшие от жары, понурые днем, олени оживились и разбрелись по тундре в поисках вкусных трав и кустарничков. На этих летних пастбищах недостатка в кормах не ощущалось, и олешки вели себя как лакомки. Они сощипывали корм помаленьку, с выбором, отыскивая наиболее сочные побеги растений.

Вот животные обратили внимание на темно-желтые соцветия очанковидных мытников. С такой же охотой они устремились на приземистые лапландские мытники — их темно-фиолетовые соцветия были немедленно съедены.

На болоте ивнячок словно расстилался по земле. Его видовое название — ползучий — вполне ему соответствует: он в самом деле будто ползет по почве, тесно к ней прижимаясь. Олени охотно ели его листья, но не оставили без внимания и растущую невдалеке остролистную кляйтонию. Она распростерлась по склону холма, и ее листья также были съедены животными. Выпасаясь в тундре, олени не бегали от одного растения к другому: они неторопливо и тихо передвигались по равнине.

На дюнообразном валу морского побережья разросся цветущий мохнатый колосняк. Ветер колыхал его пыльники, а светло-зеленые стебли под лучами солнца серебрились от седого опушения. Обычно олени подходят к нему — редко, предпочитая оставаться на зеленых тундровых пастбищах. Возможно, оленей отпугивало и соседство колосняка с нагромождениями плавника, где такому хрупкому животному, как олень, легко сломать ногу.

Днем море штормило. Шум волн сливался в сплошной гул. Поднимались валы с длинными гребнями, заплескивая всю береговую террасу вплоть до закраины тундры. С берега казалось, что небосвод вдали сливается с водой, а волны причудливо извиваются.

Солнце припекало и сегодня, но ветер с полюса охлаждал воздух. Работать при таком ветре можно без накомарника: воздушные потоки, проносясь над землей, мешали комарам подняться в воздух.

Арктическая тундра приморской равнины чередовалась с болотами и плоскими озерами, да и сама зачастую «хлюпала» под ногами. Поверхностная торфянистая дерновина легко отделялась лопатой от подстилающих зеленовато-серых глеевых супесей. Оглеение пошло тут еще дальше, чем под пушицево-осоковыми кочкарниками южнее Северо-Анюйского хребта. Вырытая почвенная яма сразу наполнилась водой — образовался маленький колодец. Железо лопаты, едва скрывшись в нем, ударилось со звоном в мерзлотное дно.

Привольно живется тут светло-зеленой прямостоящей осоке с ее утолщенными стеблями и дернистым корневищем. Щетка осок кое-где прерывалась менее мокрыми плоскими бугорками. На одном из них приютилась камнеломка поникающая с крупным белым цветком. Впрочем, растение уже отцветало, но на одиночном стебле, в пазухах листьев, образовались мелкие красноватые луковички. Каждая такая луковичка — не что иное, как почка с красноватыми листочками-дольками. Отваливаясь и попадая в землю, почка прорастает, и возникает новое растение. Благодаря успешному размножению камнеломка расселилась на огромных пространствах, имея кругополярное распространение.

По соседству приютились лиловый луговой сердечник и серо-желтый лютик с одиночными крупными ярко-желтыми цветками. Ростом лютик не выше карандаша, но родословная его уходит своими истоками к древнеарктическим растениям.

Затрудненность просыхания этих мест и перенасыщенность почвы водой способствуют развитию в почве мерзлотных явлений, вызывающих вспучивания минерального грунта, пятна, бугры, трещины.

С одним из таких проявлений мне довелось нынче познакомиться. Передо мной оказалось трещиноватое (полигональное) болото. Почва на нем была разбита морозными трещинами на крупные многоугольники, до шести-семи метров в поперечнике. Вдоль трещины по обе стороны возникли невысокие валики, поросшие зелеными мхами, мелкими кустарничками и травами.

Стелющаяся по земле ива ползучая, казалось, озябла и прятала во мху свои стволики и плетевидные желтовато-бурые веточки. Главный ствол ивки настолько погрузился в мох, что находился в отмирающей снизу массе мохового. покрова, а кое-где и скрывал в ней пурпурные основания ветвей. Тяготели к поверхности мха и плотные, как бы волнистые сверху листья морошки.

Теперь низинки между валиками заполнялись многочисленными толстоватыми стеблями пушицы Шейхцера: она словно расползлась по моховому ковру своими корневищами и длинными побегами, мирно уживалась с прямостоящей осокой и со своей «сестрой» — узколистной пушицей, обладающей как бы ползучими побегами и поникающими цветоносами. Зеленовато-серое слоевище щитоноски, единственного лишайника, выделялось широколопастной пластинкой, плотно прижатой к земле.

Во второй половине дня ветер начал утихать, и в тундре появились крупные мохнатые мухи, отчасти напоминающие по внешнему виду шмеля. Это — кожный овод. Самки овода преследовали оленей, пытаясь отложить им на шерсть свои яйца. Уже одно прикосновение насекомых к шерсти вызывало у животных сильное беспокойство. Олени резко отряхивались, а иные старались проникнуть в середину стада, где им в тесноте не так угрожала опасность.

Что так пугало оленей?

Они боялись неизбежных страданий, связанных с ранением оводом кожи и нестерпимым зудом. Не пройдет и недели, как из приклеенных к шерсти яиц появятся крошечные личинки. Они спустятся по шерстинке к ее основанию, проникнут под кожу и начнут передвигаться в подкожной межмускульной соединительной ткани, пока месяца через три не остановятся у внутренней поверхности кожи. Постепенно в этом месте в коже оленя образуется сквозное отверстие (свищ), а личинка, окутанная плотным покровом капсулы, будет жить у «отдушины» около семи месяцев до полного своего развития.

Кожный овод

С. наступлением весны (в мае — июне) созревшая личинка выпадет из свища и, зарывшись в поверхностный слой почвы, окуклится. Если почва попалась не очень холодная и сырая, то куколка превратится во взрослое насекомое.

Сегодня многие из этих оплодотворенных мух начинали жизненный круговорот, готовясь к откладке яиц. Другие, только появились на свет и, взобравшись на соседнюю веточку кустарника, обсыхали.

Какое в тундре обилие озер различной формы и величины! У каждого из них своя жизнь, свой мелодичный плеск волн, свой напев, покорный дуновению арктического ветра. В геологическом отношении они еще молоды, но уже утратили следы морского происхождения. О когда-то за-холенной воде напоминала краснуха (осока обертковидная), раскинувшая свои рыхлые дерновинки на торфянисто-клеевых, отчасти засоленных почвах.

На дальнем озерке плавала стайка маленьких куликов (не крупнее жаворонка), носящих своеобразное название — фифи. Голос кулика похож на мелодичное, не очень громкое и звонкое повторение слога «фи-фи». Впрочем, его песня «фи — фи — фи — фи — фи — фи» иногда сменяется более лирической мелодией «тюли-тюли… тюли-ли-ли-ли…» Садясь на землю, куличок, подобно трясогузке, повиливает хвостом. Но от трясогузки он легко отличается темноокрашен-ной спиной, крыльями и белым надхвостьем. Другая стайка куличков-фифи уселась на ветках тальника.

Подошел я к палатке поздно вечером и, как ни странно, почти не устал. Чистейший арктический воздух и обилие света, видимо, благоприятствуют большей работоспособности.

Море волновалось не так сильно, как утром.

Перед сном я привел в порядок записи. Путевые сокращенные наброски обычно делаешь на месте наблюдения, а вечером, в палатке, подробно заносишь их в дневник. Если не делать предварительных заметок то сразу восстановить в памяти все виденное не всегда удается, кое-что забывается. За день набирается много новых впечатлений, иногда заслоняющих друг друга.

Наконец и с дневником закончено. В сон погружаешься с отрадным чувством удовлетворения: за день сделано все, что было возможно увидеть и узнать. Не в этом ли прелесть путешествия по таким отдаленным, малоизвестным местам?

К утру шторм утихомирился, но прибой и льдинки, словно пляшущие у берега, не сразу позволили нам отчалить. Вчерашние гребни волн вытянулись в длинные и ровные валы, которые чередовались с такими же длинными и ровными впадинами. Волны мертвой зыби заканчивали долгий путь своего распространения и, разбившись у черты. прибоя нашего берега, замирали, как отголосок далекого сильного шторма в центре Арктики. О нем напоминали выброшенные на берег водоросли — алярии.

Мы попытались продвинуться вперед, но часа через три на. нас надвинулся туман, закрывший непроницаемой белой пеленой море и тундру.

Спозаранку туман рассеялся. У подножия берегового уступа двигались к воде две. морские гаги (величиной побольше крупной утки). Они, как качки, неловко переваливались из стороны в сторону и спотыкались. — Одна из них упала, но затем поднялась и заковыляла вслед за первой.

Очутившись в своей родной стихии, они спокойно и ловко поплыли. Превосходно действует у этих птиц гребное приспособление. Арктическая природа наделила их далеко отставленными назад лапками. Благодаря множеству бороздок на широких И мягких перепонках между пальцами гага может так же превосходно лазить по скользким камням.

Вот птицы, добывая корм, нырнули. При помощи своих широких коротких крыльев они не только хорошо летают, но и продвигаются под водой лучше других нырковых уток. Птицы появились на поверхности моря, будто вылетели из-под водяной толщи.

Они не боятся ни сильных прибоев, ни штормов. От холода их защищает пуховой покров и воздушные мешочки, окружающие тело.

Видимо чем-то обеспокоенные, гаги поднялись и полетели низко над морем, очень часто взмахивая крыльями. После торопливого полета они снова опустились на воду, но на таком отдаленном расстоянии рассмотреть их было трудно. Живут они обычно у каменистых берегов. Здесь нередко при одной взрослой, птице можно встретить до двадцати и более молодых; мать легко подпускает к себе птенцов других выводков.

Коравги встречал гагачьи кладки из пяти-семи гладких зеленоватых яиц. Занятая устройством гнезда, гага собирает не только водоросли и траву, но не пренебрегает и хворостом. Внутри гнездо надежно утепляется пухом. Самые лучшие крупные пушинки гага выщипывает из своего густого слоя пуха, составляющего нижний покров оперения. Такой отборный легкий пух проветривается в гнезде, Просыхает и становится еще более легким и теплым. Как на пуховой перине, высиживает яйца гага. Едва появились и успели обсохнуть птенцы, как мать зовет их к морю, где они найдут корм — мелких рачков и моллюсков.

Гнездо гаги в арктической тундре

Однажды Коравги видел, как молодые утята гаг, покидая гнездо (они в него уже не возвращаются), совершали свой первый в жизни прыжок с десятиметровой скалы. Охотник обратил внимание на то, что взрослые гаги, неоднократно пролетая над гнездом, каждый раз планирующим полетом опускались на прибрежную полосу. Тогда, следуя примеру родителей, от уступа скалы, где находилось гнездо, один за другим начали отделяться пуховые комочки малышей. Во время прыжка они размахивали зачатками крыльев и растопыренными перепончатыми лапками, как бы поддерживая себя в воздухе. Смягчив таким способом удар при падении, они вскакивали и устремлялись к воде. К ним сейчас же подлетали взрослые гаги. Через несколько недель молодые птицы становятся самостоятельными.

Коравги видел гнезда гаги на низменных островках близ Айона. Островки ко времени кладки яиц окружены свободной ото льда водой и, защищенные ею, мало доступны для материковых тундровых бродяг-песцов.

Имеющий промысловое значение легкий, мягкий и эластичный гагачий пух отличается большой теплосохранностью и потому всегда имеет неограниченный спрос и ценится очень дорого.

Гага на гнезде

Сбор пуха начинается до выхода из яиц птенцов. Запоздалое появление охотников у места гнездования гаги может полностью сорвать весь промысел, так как через несколько дней, после того как пуховые птенцы вместе с матерью спустились на воду, пуха в гнезде-уже не бывает он уносится ветром в море.

Гнездовий пух, предварительно очищенный от водорослей, помета гаг, песка и других примесей и затем просушенный, по размеру и качеству намного лучше пуха, снятого с убитой птицы. Последний по сравнению с первым всегда зажирен, не так легок и мягок, менее пушист и плохо сохраняет тепло.

Мы собрались отчаливать, но, взглянув случайно на северо-восток, увидели, что на поверхности моря будто лежит темная туча. Это сидела огромнейшая стая уток-морянок, покрывавших полосу моря не менее чем на две сотни метров в ширину и втрое больше в длину. Утки находились в непрерывном движении: собирались группами, словно о чем-то переговариваясь, и опять расходились, скрывались под водой и снова появлялись. Трудно представить себе такую перенаселенность птиц одного вида. Ранее мы встречали морянок на тундровых озерах, где и теперь они находятся вместе с выводками., У самцов же — пора линьки, и они собираются такими стаями, выпасаясь на богатейших морских пастбищах.

Отчаливая от берега,» мы, глядя в воду, залюбовались светлой золотой сеткой солнечных зайчиков на дне моря. Мы счастливы среди этой близкой нам природы и чувствуем себя ее частицами. Нас радовали и эта галька на дне, и бурые водоросли, и светло-зеленый мешочек медузы. Морские волны казались временами то зелеными, словно изумрудными, то приобретали буроватый и красноватый оттенок. В поверхностных слоях воды в великом множестве развиваются крошечные организмы — преимущественно одноклеточные водоросли (так называемый фитопланктон). Они-то и придавали воде тот или иной оттенок.

Появление фитопланктона вызывается обилием в холодной воде минеральных солей и иных веществ. Питательные вещества благодаря постоянному перемешиванию холодных и теплых водных слоев свободно переходят из глубоких морских толщ в поверхностные, где и усваиваются микроскопическими водорослями и другими видами растительного планктона. В круговороте органической жизни фитопланктон — основная первопища для быстрейшего развития зоопланктона, то есть мельчайших животных организмов, населяющих толщу воды. Развитию организмов во многом благоприятствует непрерывный свет полярного дня.

Огромные массы планктонных существ не могут противостоять морским течениям и пассивно переносятся водой, даже если они обладают слабым собственным движением. И теперь, несмотря на крохотную величину организмов (обычно не превышающих десять-двенадцать микронов, то есть Тысячных долей миллиметра), можно было издали по цвету догадаться о щедрой насыщенности воды планктонной пищей для рыб, морских зверей и птиц.

Впереди нас на поверхности моря плавали чайки. Сегодня они предпочитали больше воду: Это считается, признаком хорошей погоды. При высоком атмосферном давлении морская вода холоднее воздуха, и над поверхностью моря не образуются восходящие воздушные потоки, на которых обычно без особых усилий держатся и как бы отдыхают птицы. В полете над морем птицы нынче быстрее устают и потому часто садятся на воду.

Море — «древний душегубец» — сегодня прекрасно. Оно величаво уходит в далекие арктические пространства.

Каждый раз, глядя вдаль, я представляю себе самый северный в этих морских просторах вулканический остров Генриетты, на три четверти покрытый мощным ледяным куполом: там как бы продолжается ледниковый период. Под ледяной шапкой дремлет угрюмая скала, едва достигающая десятка квадратных километров. Черные базальты напоминают про далекие времена, когда из пучин океана поднялась изверженная лава. В геологической истории острова сыграли видную роль никогда не уживающиеся рядом огонь и лед. Теперь там, как и под нашей-лодкой, плещутся волны Восточно-Сибирского моря.

Вода весело журчит за кормой, лодка легко режет носом невозмутимую гладь. Настроение у нас превосходное. Далеко впереди виднелся мыс — очередной предел наших морских скитаний.

В этот тихий день наш парус бездействовал, но мы, попеременно сменяя друг друга и не щадя рук, оставили за плечами не менее двадцати пяти километров и к вечеру подгребли к устью ручья. Вода в ручье, берущем начало в источнике, оказалась холодной, но приятной на вкус.

У подножия полуденного склона долины нас встретили-высокие стебли остролистной синюхи, отличающейся длительным цветением, и цветущий борец (аконит) живокостнолистный. Он привлекал своими рыхлыми соцветиями с крупными темно-синими цветками (но оленей он ничем не прельщает!). Листья трав, в особенности злаков и пушицы, были ощипаны, и на влажном песке отчетливо виднелись гусиные следы.

В разгаре цветения находился тут и пышно разросшийся крестовник псевдоарниковый с ярко-желтыми цветками на густо облиственных стеблях. Он превосходно растет на таких песках с примесью гальки вдоль морском» побережья.

На тундровом озерке меня привлекла стайка очень миловидных, похожих на куликов птиц. Они не заметили меня и продолжали беспечно бегать по берегу, извлекая из ила корм. Две птицы отдыхали, стоя на месте и поджав одну лапку. Вглядевшись, я узнал в них самых маленьких куличков-воробьев. Вот они деловито поплыли, изредка напевая: «пит… пит… пит…»

На поросших травой кочках резвились подорожники — маленькие пичуги, похожие на наших овсянок. Тундровые птицы чаще держатся близ озер и рек, где больше разнообразного корма.

Возвращался я с гербарной папкой, наполненной флористическими сборами. От нее пахло терпкой увядающей зеленью, землей и тундровым летом. Над тундрой перелетали стайки пуночек. Одна из них уселась на гребень палатки и весело распевала.

Пуночка

Слушая пуночку, нередко думаешь: «Может ли птица петь с настроением, или, как говорят в народе, с «душой»? Песня пуночки всегда оставляет у слушателя прекрасное впечатление. В арктической тундре — это, возможно, единственное настоящее птичье пение.

Певчих птиц (по сравнению с представителями других? групп) в тундре очень мало: помимо пуночки, лапландский подорожник, пеночка-весничка да рогатый жаворонок. Вот почти и все. Но среди них особенно мила пуночка. Да и по характеру она очаровательна: никого не обижает и не задирает, уживается с разными временными пернатыми соседями.

Утром мы воспользовались затишьем и отчалили. Но арктическое лето капризно. Через полчаса на воде появилась крупная рябь. Ветер посвежел. Волны становились, длиннее и как бы шелестели. Вскоре на поверхности моря кое-где появились барашки. Держа направление на окраину мыса и пересекая залив, мы теперь заметно отдалились от берега.

Впереди лодки вынырнула нерпа. Она то скрывалась под водой, то снова показывалась на поверхности. Коравги взял на изготовку карабин, и мы увлеклись охотой…

Между тем ветер крепчал, и море заволновалось. Видимо, над сушей уменьшилось атмосферное давление, и с севера двинулся поток холодного воздуха. Стена настуженного льдом воздуха, непрерывно двигаясь, оттеснила вершину морской волны вперед и образовала гребень. Еще выше и круче нарастали последующие волны. На поверхности моря появился водяной холм — один, другой.

Море разыгралось. Наша лодчонка иногда целиком пряталась между водяными валами. Ветер рассеивал гребни волн и обдавал нас водяной пылью, хотя мы и без того были мокры. Несмотря на это, мы не переставали выравнивать нос лодки, направляя ее навстречу несущимся на нас водяным волнам и избегая опасного крена. Позади послышался шум прибоя. Волны стремительно накатывало на берег, и мы стали тревожиться, но, к счастью, лодку уже поднесло к берегу. Вдруг ее подхватила высокая волна и, колыхнув как на качелях, кинула на заливаемый водой берег.

Мы выскочили в воду и, словно по команде схватившись за борты, изо всех сил поволокли лодку по береговому скату. В корму били новые волны, но море уже помогала нам. Последний водяной вал успел окатить нас еще раз холодной водой с головы до ног.

Мы быстро разгрузили лодку и оттащили ее подальше от разбушевавшегося моря.

Убедившись, что наш груз в целости, развели костер. Спички у Коравги сохранились сухими: он носит их на груди, под одеждой, в кожаном кисете с табаком. Плавника на берегу было вдоволь.

Для просушки одежды мы соорудили костер, уложив дрова в виде шалаша. Получилось большое полыхающее пламя. Мы сняли мокрую одежду и белье и попытались согреться. Однако нас и тут подстерегала неудача.

Не прошло и часа, как вдруг хлынул дождь. После холодного купания и последовавшего затем «душа» мы сильно продрогли, так что даже в поставленной палатке долго не могли согреться. К вечеру дождь сменился густым туманом.

К утру туман рассеялся. Не мешкая, мы натянули на себя непросохшую одежду и пустились в плавание к более гостеприимным берегам. Свежий ветер пронизывал, казалось, до костей, а сырая одежда вовсе не грела.

Продвигались мы часа три и снова оказались окутанными пеленой непроницаемого тумана. Так продолжалось весь день: то непродолжительный туман, то короткое прояснение. Вот так разгар арктического лета!

Только на другой день, мы порадовались выглянувшему из. — за туч солнцу. Правда, с севера настойчиво дул ветер и море волновалось, но погода была похожа на летнюю, и тундра сразу похорошела.

Луговина у озера обильно поросла диким луком. Иначе его называют лук-резанец, или скорода. Словно кем-то посеянный, он привлек наше внимание своей зеленью, дудчатыми гладкими листьями (перьями, как говорит Коравги). И листья, и беловато-желтые луковицы содержат много витаминов и нередко заготовляются впрок на зиму как приправа к мясу или рыбе.

После полудня резко усилился северный ветер, море покрылось валами с пенистыми гребешками. Волны вгрызались в обрывы морского берега с ископаемым льдом и сильно разрушали их, образуя узкие ущелья, разнообразные коридоры, замысловатые окна.

Весь рабочий день был посвящен изучению растительного покрова, пополнению гербария, пробным укосам, дающим представление о кормовой производительности оленьих пастбищ и составлению геоботанической карты.

Помимо этой обычной работы, которая проводилась нами ежедневно со дня выхода из Пантелеихи, мы продолжали изучение почв и в течение дня обработали около десятка почвенных разрезов. Описываемая растительность изучалась в сочетании с почвами, на которых она существовала.

Над побережьем резвились молодые птицы — летные птенцы розовой чайки. Видимо, они окрепли и стали самостоятельными. Скоро и взрослые и молодые розовые чайки покинут тундру и улетят на зимовку, но не на юг, как большинство других птиц, а на север, в просторы Северного Ледовитого океана. Даже зимой они там будут держаться на полыньях и по разводьям, добывая живность (ракообразные организмы и пр.). Тогда у них и розова-гость окраски станет не такой яркой, как весной, а черный «ошейник» и вовсе пропадет.

Вечером мы наблюдали арктический закат. В половине двенадцатого ночи солнце коснулось морского горизонта нижним побагровевшим краем и словно начало окунаться в море. Вот на поверхности моря осталась лишь одна красная горбушка, но в полночь и она скрылась.

Глядя на рдеющую зарю, словно не хотевшую расстаться с ушедшим солнцем, я вспомнил пушкинские строки: «Погасло дневное светило, на море синее вечерний пал туман. Шуми, шуми, послушное ветрило, волнуйся подо мной, угрюмый океан…» К этому воспоминанию располагала и окутанная дымкой морская даль.

Настала первая быстротечная полярная ночь, вернее — светлые сумерки. Через короткое время солнце. вынырнуло и теперь поднималось обновленное, красное, словно оно склонялось для того, чтобы напиться.

Полярный день сопровождал нас в походе с пятнадцатого мая по первое августа. Эта пора, когда солнце вовсе не опускалось за горизонт и в течение суток не бывало чередования света и темноты, — самое изумительное свойство природы Крайнего Севера.

Благодаря полярному «дню» (равному 75 суткам), солнечные лучи, пусть и косые, успевают нагреть землю.

Полярный день вносит большое своеобразие в жизнь флоры и фауны. Несмотря на сжатые сроки развития, многие тундровые растения успевают принести плоды. Животные приноравливаются к условиям Крайнего Севера, уплотняют сроки размножения, стремясь использовать каждый миг короткого полярного лета.

Птицы, выводя птенцов, бодрствуют на морском побережье почти круглые сутки и дают более многочисленное потомство, чем на юге. Скорее здесь проходит и развитие птенцов. За короткое лето пернатые успевают закончить и. выведение молодых, и линьку, и подготовку котлету. Ночные хищные птицы в условиях полярного дня привыкают к дневной охоте. В отличие от других сов типичный обитатель тундры, полярная сова, — почти дневной хищник.

На другой день море начало успокаиваться. Дул слабый норд, и нам удалось продвинуться на несколько километров вперед.

Морской берег на большом протяжении оказался покрытым грудами деревьев, выброшенных морем во время сильных бурь. Среди этого нагромождения деревьев стояла поварня.

Поварни, построенные охотниками на морском берегу, не похожи на те избушки, какие мы встречали в лесу. Здесь — эго небольшие деревянные сооружения, состоящие из поставленных в виде конуса бревен и жердей. Называют эти сооружения кострами. Сверху они обложены землей, окон нет. В такую поварню не входишь, а вползаешь через небольшое отверстие. Только таким путем мы проникли друг за другом внутрь помещения и очутились под сводом потемневших от копоти бревен. Посредине земляного пола сохранились остатки кострища. Мы развели огонь, дым поднимался кверху и свободно проходил между бревнами наружу.

Коравги занялся приготовлением ужина, а я вылез наружу и познакомился с окрестностями.

На галечнике, среди мертвой древесины, каким-то чудом уцелел полярный мак, привлекший меня своим запоздалым цветком. Впрочем, при ближайшем ознакомлении с ним оказалось, что среди полупоблекших желтых венчиков уже сформировалась коробочка с густыми темно-коричневыми щетинками. В корнях выкопанного для коллекции растения копошился, поблескивая крылышками, какой-то жучок. Он нашел под рыхлой моховой дерновиной теплое убежище.

В прибрежной тундре собирались к отлету полярные крачки. Они легко взлетели с криком «ки-а-а-а». Нельзя не залюбоваться их ловкостью. Без устали они проносились над поверхностью воды, выискивая добычу. Вдруг одна птица, сложив свои длинные и узкие крылья, стремительно бросилась в воду, на мгновение скрылась под водой и вот уже вынырнула — в ее клюве поблескивала пойманная рыбешка.

Едва ли можно найти на земном шаре другую птицу, так сильно любящую солнце, как морская ласточка, которая постоянно стремится жить только при дневном свете и избегает ночи. Она отгнездилась на равнинном побережье моря или около тундровых озер, вывела и воспитала птенцов (обычно двух).

Скоро крачки покинут тундру. Но они улетят не в жаркие южные страны, не в густые тропические леса с их постоянным полумраком, а пересекут экватор и Южный полярный круг и закончат свой полет в приполярных странах Антарктиды. На север скоро придет зима, а с нею полярная ночь, но в Южном Заполярье настанет лето и долгий светлый день, к которому стремится морская ласточка. Разве не замечательна такая ее преданность солнцу?

Удивляет и путь перелета полярной крачки: он никогда не проходит прямо на юг. Птицы вначале летят на запад, вдоль побережья Северного Ледовитого океана. Добравшись до берегов Атлантики, они круто поворачивают на юг.

Что заставляет их лететь «в обход», совершая самый длинный из птичьих перелетов? Неужели они, летая из поколения в поколение одним и тем же путем, привыкли к нему?

…Солнце медленно погружалось и наконец скрылось в морских пучинах. Но над морем осталась предзакатная заря. Не давая сгуститься полутьме арктической ночи, она бледнела, но не потухала всю короткую ночь.

Мы глядели на зарю, видели, как она вскоре заиграла яркими красками, как брызнуло румяное, будто помолодевшее солнце. Словно приветствуя восход, арктическая тундра оживилась: все в ней осветилось, засияло.

Проводив и снова встретив солнце, Коравги стал укладываться на покой после рабочего дня.

Мне не спится, захотелось побродить. В отдалении от берега меня заинтересовал продолговатый холм. Почва на его вершине местами провалилась: темные отверстия про? валов чередовались с буграми. Изрытая ямами выпуклая поверхность холма — работа тающего ископаемого льда. Напитанные влагой пласты почвы под силой собственной тяжести медленно сползали, соскальзывая со скрытой гладкой поверхности льда к подошве холма. Длинные языки оползней были покрыты клочьями разорванных дерновин растительного покрова. Над ними щетинились стебли съехавших по склону вместе с почвой арктических злаков и иных трав. Кое-где растаявшие с поверхности массивы подземных льдов дали начало оврагам. Видимо, и ближайшие замоховелые холмы имели такую же ледяную начинку.

Под равнинной поверхностью залегало обширное поле вечной мерзлоты, защищенное от солнца тонким слоем земли. В этом тощем слое теплилась жизнь подземных органов холодоустойчивых растений, но тут не встретишь ни одного дождевого червя, не говоря уже о ящерицах и змеях.

В траве, у подножия одного из бугров, поросших карликовыми ивняками, метнулся заяц (ушкан). На мгновение он остановился, прислушался и стремительно кинулся к ближайшему озеру.

Ушкан в полном летнем наряде: весенняя линька бывает у них в мае. По сравнению с подмосковным рыжевато-бурым зайцем-беляком он оказался не таким крупным и был гораздо темнее по окраске. Вскоре после линьки начинаются спаривания, а в конце июня появляется первый и единственный ушканий приплод. В августе в тундре уже встречаются молодые зайчата, ведущие самостоятельный образ жизни. На зиму ушкан тут, конечно, не останется: мало ивняков, да и те низкорослы и закроются снегом, уплотненным сильными ветрами. На редких тундровых возвышениях, обнаженных ветром от снега, зайцу почти нечем будет поживиться.

В отдалении паслось оленье стадо. От него немного отбилась важенка с олененком. Низко наклонив голову и лениво перебирая ногами, она сощипывала зеленый корм.

Белый олешек резвился вокруг матери, шаловливо вскидывая свои длинные ноги. Вот его привлекли горечавки, росшие на луговом берегу ручья. Олененку, видимо, понравились крошечные цветки растения: покончив с одним растением, он начал выедать цветки у другого. Затем он увлекся оранжевым маленьким соцветием холодного крестовника: оторвал губами цветок и медленно, словно запоминая его вкус, сжевал.

Некоторые животные вышли к берегу лагуны и пили воду. Мне вспомнилось, что и в устье Большой Баранихи олени тоже охотно пили полусоленую воду. Местные оленеводы утверждают, что после питья такой боды у животных появляется хороший аппетит и на обильных зеленых кормах тундры они быстро поправляются.

Один из оленей деловито занялся арктическим нивяником. Эту кормовую траву олени охотно едят, пока она не уйдет под снег. Потом внимание животного остановилось на лилово-пурпурных цветках иван-чая. В отличие от пурпурно-розовых кистей узколистного иван-чая, обычно заселяющего гари и лесосеки после их огневой очистки, это арктическое растение имеет небольшие, но более широкие листья. Оно первым появляется Тут и справедливо именуется пионером заселения галечников.

Утром, пользуясь попутным юго-восточным ветром, мы проплыли под парусом несколько километров.

Началось мелководье. Волны с белыми гребешками катились вал за валом и с шумом разбивались о дно, не достигая берега. Нам пришлось опуститься с лодки в море и, стоя по пояс в воде, протащить ее на глубокое место. Оказалось, что преодоленное нами мелководье — бар, образованный наносами тундровой реки Малой Баранихи.

Мы остановились на ночевку у подошвы коренного берега.

Здесь оказалась луговинка, на которой росло много злаков: широколиственный арктагростис, северный батлачек, приземистый трищетинник со своей сжатой колосовидной метелкой и холодолюбивая овсяница, образующая рыхлые дерновинки и коленчато приподнятые над землей стебли. На мелких буграх разросся северный, луговик, заметный своими раскидистыми метелками.

Очень редко встречались на склоне злаколистный щавель с изогнутыми стеблями и метельчатыми соцветиями, темно-красная родиола, мелколепестник уналашкинский, узколистная смолевка со своей вздутой чашечкой-хлопушкой и другие растения.

Вдоль побережья здесь тянутся низкие террасы. К югу раскинулась равнина тундры. Ее поверхность была пересечена морозными трещинами, буграми выпучивания (по-якутски — булгунняхи), продолговатыми холмами (едомы), К востоку равнина снижалась и лишь далеко на юго-востоке выделялись гряды возвышенностей.

Утром, выйдя из палатки, мы увидели спокойное, озаренное солнцем море. На северо-западе выдвигался далеко к северу гористый мыс. Пока мы развели костер и согрели. чай, подул попутный северо-восточный ветер. Не\мешкая, поставили парус и отчалили. Лодка неслась к Северному выступу мыса, заметно отдаляясь от берега. Вдруг ветер усилился и резким порывом ударил в парус. Ремень, поддерживающий мачту в вертикальном положении, оборвался, и мачта наклонилась над бортом лодки. Парус упал за борт. Лодка стала клевать носом, и нас сильно обдавало брызгами волн. Мачту удалось закрепить, но намокший и отяжелевший парус водрузить на место мы не смогли.

Наконец подгребли к берегу.

Над тундрой летали два ястреба, гоняясь друг за другом. Один из них наскакивал на другого, стремясь обрушиться на него сверху, но тот ловко уклонялся. Вдруг, пользуясь тем, что драчун по инерции пронесся мимо него и оказался снизу, преследуемый изловчился и так стукнул обидчика, что тот стал падать вниз. Оба исчезли за тундровым увалом и уже не появлялись.

Прилетела трясогузка и, опустившись на кочку, завиляла хвостом. Когда мы поставили палатку, она легко и быстро взлетела. Полет ее отличается изящной ловкостью: птица словно преодолевает невидимые воздушные волны, описывая над ними дугообразные линии, то равномерно поднимаясь, то опускаясь, На фоне прибрежных галечников она была еле заметна. Основная особенность тундровых птиц — тусклое серое оперение, оно позволяет им, прижавшись к земле и как бы слившись с ней, оставаться незаметными.

Захотелось задержаться у стройной березки. Какой у нее жизнерадостный вид! Близ студеного моря она не только выросла прямо, хотя и росточком всего до колена, но сохранила такую же миловидность и кудреватость, как везде на сотни километров южнее. Проявляя большую общительность, она даже в арктической тундре растет иногда маленькими рощами.

На опушке такой рощицы вырос великолепный гриб подберезовик, По сравнению с приземистыми березками он производил впечатление великана. Гриб этот напомнил наши обычные березовые леса, где собирают такие дары природы. Но лесов здесь нет в помине.

Вырос в тундре великолепный гриб подберезовик

Я чуть раздвинул моховую подстилку. Ее нижний темный слой, прилегающий к влажной почве, оказался пронизанным белесыми тонкими и чуть утолщенными нитями грибницы, этой основной части гриба, на которой и вырос подберезовик. Поблизости на грибнице я увидел другой маленький грибок. Под верхней моховой дерновинкой ему было тесно и некуда разрастаться, но, когда шляпка выглянет на свет, он освободится от своих естественных пут и быстро наверстает время: ножка его вытянется кверху, шляпка еще выше поднимется и развернется.

Подберезовики и другие грибы — любимый корм оленей, способных в поисках этого лакомства (особенно в малоурожайные годы) исходить немало километров, вытаптывая лишайниковые пастбища. Там, где грибы встречаются часто, олени выпасаются спокойно и быстро поправляются.

На другой день вечером мы приплыли к устью реки Крестовой. Мелкобугристые склоны ее долины, обильно увлажняемые весной и в начале лета снеговой водой, покрыты оползнями талого грунта. Долина привлекала оленей своей свежей, еще не огрубевшей и более яркой, чем на междуречьях, зеленью. Здесь преобладали злаки: арктический мятлик, сизовато-зеленый северный лисохвост с толстоватыми стеблями и плотными колосовидными соцветиями и иные.

Среди разнотравья выделялся высокий (до колена), густо облиственный эндемик — короткошпорцевая живокость со своими синими (в рыхлой кисти) крупными цветами. Свободно раскрыли белые цветки дрема родственная и ясколка Бялыницкого.

Невдалеке стояла яранга, к которой Мы подошли. Нас встретил рыбак Котбргин, коренастый крепыш с шапкой черных волос, неровно выстриженных на макушке.

Перед нашим приходом он добыл много гольца и ряпушки. Рыбы лежали на траве, шевеля жабрами. Большая часть улова была уложена в нерпичьи пузыри (шкуру, снятую с ластами через голову, выворачивают шерстью вовнутрь и, зашив отверстия, надувают и высушивают на воздухе — получается пузырь). Помимо рыбы, в таких пузырях хранят мясо, жир и заквашенные съедобные травы.

Гостеприимный рыбак пригласил нас в жилище и усадил к костру на оленью шкуру — постель. Вокруг сушились развешенные нерпичьи шкуры. Тут же сидела жена рыбака Чопля и занималась выделыванием из оленьих хребтовых сухожилий ниток. В отличие от обычных, эти нитки незаменимы при изготовлении одежды и обуви: они не пропускают влагу через швы, не преют и не рвутся. Такими крепкими нитками рыбаки сшивают доски при построении легких челнов (кодол).

Молоденькая дочка рыбака Альнана держала в руках свежую оленью кость, предварительно разбитую обушком. Сложив губы колечком, она с легким свистом тянула в себя вкусный мозг.

Вместо салата к вареному мясу хозяйка подала макаршу — клубневидные корневища горца (живородящей гречихи). Гречневой каши из горца не сваришь, но его сладковатые мучнистые коренья, обладающие приятным миндальным вкусом, иногда едят свежими и добавляют их в пироги и лепешки. Выкапывают коренья макарши после таяния снега, до появления листьев, когда запас питательных веществ еще сохранился.

Мне понравился салат из кореньев, но темные кусочки вяленой нерпы слегка припахивали. Такое мясо с душком, видимо, восполняет потребность местных жителей к острым блюдам: соль чукчи не употребляют.

За чаем рыбак рассказал стародавнюю легенду.

— Жил в Чукотии всеми уважаемый охотник. Он крепко любил, свою родную землю и преклонялся перед северной природой. Всю жизнь обитал на восточном берегу Чукотского моря, никуда не выезжая. По утрам он нередко любовался солнцем, встававшим как бы из пучины моря.

Однажды сын охотника уговорил отца поехать на запад. Они отъехали так далеко от моря, что солнце всходило там «из-под земли». Отец на новом месте не ужился и попросил сына увезти его обратно к родному берегу. Они возвратились домой.

Старик сразу же отправился на берег. На небосклоне занималась яркая заря, предвещавшая появление солнца. Вот брызнули первые его лучи. Родные услышали радостные возгласы охотника и поспешили к нему порадоваться вместе восходу светила. Но тот внезапно умолк и упал на землю. Он умер. Радость была настолько сильной, что оказалась для старика смертельной.

— Вот так и я умру, если расстанусь с солнцем на этом берегу, — закончил рыбак и задумчиво посмотрел на нас своими черными умными глазами.

Промышляет он на побережье давно, с морем сроднился и приноровился к нему, оно дает ему пищу и многое другое, в чем он нуждается.

Восьмилетний сын рыбака подошел к костру, выгреб прутиком уголек и начал раскуривать трубку. Курят здесь не только взрослые мужчины и женщины, но и ребята. Закурила после ужина и Альнана. С видимым наслаждением затягивалась она дымом и выпускала его изо рта колечками, которые затем пронизывала новой струей дыма.

Покурив, она шутливо толкнула брата и запела, быстро вдыхая и как бы с усилием выдыхая воздух. Ритмические гортанные звуки, похожие на хорканье оленя, развеселили мальчика, у него радостно заблестели глаза. Мы с удовольствием глядели на веселые светло-коричневые лица детей.

После ужина Коравги сказал: «Тыпаак» («я сыт»). Благодарить после еды тут не принято. Мы вышли из яранги и пошли к палатке.

На береговой дюне серебрились на солнце заросли мохнатого колосняка. На окраине луговины росла крошечная (не длиннее спички) ивка. Выкопанная с корнем, она свободно уместилась на моей ладони. Насколько же сильными были длительные воздействия суровой арктической природы, чтобы в ходе эволюции дерево превратилось в такую былинку! Но оно и здесь цвело, давало плоды, а осенью роняло свои листья.

На бугорке травянистого берега озерка созрела янтарно-желтая морошка, налитая пахучим соком. В приколымской тундре морошку едят и свежей и в моченом виде. Теперь зрелые ягоды соблазняли казарок и гуменников (это было заметно по гусиным следам). Коравги известно, что местные жители пьют настой травы морошки от кашля и «боли в груди».

Мы проснулись около пяти часов утра: в туго натянутые полотнища палатки барабанил дождь. Сильно дул северный ветер, который нагнал тучи, разразившиеся холодным душем. Часа через два дождь перестал, ветер ослабел и переменил направление.

Словно умытая, тундра искрилась под лучами солнца, Воздух после дождя стал мягок и нежен. Сегодня особенно ощущалось арктическое лето.

В похорошевшей тундре жизнь шла своим чередом.

Гуси, лебеди и иные птицы продолжали учиться летать. Наиболее заметны были старания старых гусей — вожаков, подготовлявших молодняк к предстоящему отлету на юг. Казалось, они вначале даже не могли справиться с этим делом.

Незадолго перед этим поднимались на крыло целые стаи молодых птиц, еще не усвоивших навыки группового полета. С шумом взлетая невысоко над тундрой и мешая друг другу, они устремлялись к соседнему озеру, где сразу же шлепались в воду. Вожаки упорно продолжали тренировку и удлиняли учебные полеты. Не умея управлять своими крыльями, молодняк быстро уставал, а иные птицы отставали, стремясь отбиться от стаи. Перелинявшие старые гуси зорко следили за такими бездельниками и, догнав их, возвращали на место, нередко прибегая к ударам крыльями и клювом.

Теперь взрослые птицы руководили круговыми полетами. Нередко вся вереница гусей скрывалась из поля зрения, а потом вновь появлялась. Летали гуси уже-не вразброд, а правильным углом — клином или растянувшись наискось широкой «лавой». Вожаки терпеливо трудились над сохранением строя: они появлялись то спереди, то сзади и с боков, подравнивали неуспевающих, набирали нужную высоту, приноравливаясь к воздушным потокам.

Научились летать и молодые лебедята, но летают они низко над водой, да и то лишь по прямой линии.

При едва уловимом юго-восточном ветре мы отчалили от берега. Лодку слегка покачивала морская зыбь.

Но прошло не более двух часов, как внезапно надвинулся туман. Нам пришлось причалить к берегу в маленькой бухте, невдалеке от восточной окраины Каменного мыса. Туман стал настолько непроницаемым, что ничего не видно было и в пяти шагах.

Промозглый воздух напоминал о себе даже в палатке, поставленной нами наощупь. Нам попалось немного дров, и мы согрели чай. Прояснилось только часа через три. Бухта оказалась уютной и укрытой от ветра.

Гнездо моевки с пуховыми птенцами

Высокая вершина Камня все еще окутывалась плотным туманом, словно на ней приютилось белое облако. Ниже отвесная скала обрывалась в море. На скалистых уступах и каменных карнизах сидели чайки-моевки и иные птицы. Иногда та или иная обитательница срывалась и падала в воздух, но снова поднималась, крикливо выражая свое недовольство и расталкивая соседок. По шуму, который доносился с верха скалы, закрытой туманом, можно было догадаться, что и там продолжался птичий базар.

Седое туманное утро встретило нас и после ночевки.

Однако часа через полтора обстановка изменилась: на одной стороне небосклона угадывалось присутствие солнца, и у нас появилась надежда, что день, разгуляется. Сразу же началась подготовка к отплытию.

Вскоре проглянуло солнце, и тундра просияла.

Мы продвигались вдоль гранитов Большого Баранова Камня. Свое название Камень получил по имени диких баранов-чубуков, когда-то в изобилии водившихся на этих скалах. У крайней восточной скалы мыса берег постепенно закруглялся, и с каждым взмахом весел видимость на запад улучшалась.

Седых барашков на гребнях волн не замечалось, но море после недавнего шторма еще не утихомирилось, и водяные валы один за другим обрушивались на гранитный мыс. Высоко взлетали кверху клочья пены. Хмурые отвесные скалы поднимались из морской глубины — на высоту около тридцати метров. На уровне воды они не имели намывной полосы, и пристать ж ним было невозможно.

Мы налегли на весла. Лодка то проваливалась между волнами, то, взбираясь на гребень набегавшей волны, медленно ползла на запад, преодолевая напор воды встречного течения.

Наконец выступ утеса остался позади. Перед нами возникли белесые береговые обнажения горных пород. Горизонтальные слои местами приподнимались под углом 30–40 градусов. Далеко на западе выдвигался в море другой мыс. Между мысами глубоко вдавался в сушу широкий залив. Отвесные обрывы Большого Баранова Камня резко завернули на юго-запад, и мы последовали в этом Же направлении.

В отдалении гранитную скалу прорезало узкое ущелье. Здесь начиналась полоса галечников, вполне пригодная для причала лодки.

Внезапно мы оказались на гребне набежавшего водяного вала и, подхваченные им, врезались в гальку. Не мешкая, мы оттащили лодку на берег повыше.

Каменные глыбы, лежавшие в хаотическом беспорядке невдалеке у подножия обрыва, видимо, часто принимали на себя мощные удары воды. Скалы подтачивались, и в них «выгрызались» нищи.

После шторма на берегу остались бурые водоросли. Собрав несколько образцов их для коллекции, я начал подъем на вершину Камня, чтобы с высоты оглядеть приморскую тундру с ее оленьими пастбищами.

Большой Баранов Камень — скалистый отрог (по-местному — отпрядыш) Северо-Анюйского хребта — находится почти у 70-й параллели северной широты. Издали он выглядит единым горным сооружением, которое обрывается в море массивным полукружием.

При ближайшем ознакомлении Камень оказался расчлененным на две платообразные, соединенные грядой выпуклины. Восточная сторона этого мыса, сложенная темными изверженными горными породами, была более мрачной по сравнению с западной, светлой.

Глыбы камней покрывал затейливый узор накипных лишайников — то в виде коричневатых веснушек, то наподобие зернисто-крапчатых пятен или прилипших к камню темно-серебристых звездочек.

Эти неприхотливые растения отличаются изумительной живучестью. Поселившись на таких голых камнях, они переносят жестокую стужу, ураганные порывы арктических ветров, скудность питания, довольствуются влагой туманов, редких в этих широтах-дождей и лучами солнца.

Ежегодно они подрастают на величину спичечной головки. Только обильно разрастаясь, эти разнообразные по окраске «лишаи» становятся различимыми простым глазом: они как бы окрашивают скалы то в серый, бурый, то в желтый, оранжевый, в мрачноватый черный или иной цвет — не встретишь среди них лишь зеленой окраски.

Плотно прирастая к камню, лишайники начинают разрушать его гладкую поверхность. На ней появляются пластинки или чешуйки листоватых лишайников, которые уже не так прилипают к камню и легко от него отделяются. Под лишайниками всегда оказывается, особенно после их отмирания, тонкий, темного цвета порошкообразный слой, дающий начало почве.

Эту начальную «почву» вскоре заселяют неприхотливые зеленые мхи. Отмирая, они в свою очередь увеличивают слой перегноя (гумуса) и тем самым дают возможность поселиться другим, более требовательным мхам и, наконец, семенным растениям.

Таким образом, лишайники оказываются своеобразными первопроходцами необитаемых мест. Своей незаметной работой эти скромные труженики арктической природы прокладывают дорогу многим другим растениям, более полезным человеку.

Вот и вершина Камня. Невдалеке от края обрыва над морем беспокойно носилась моевка с какой-то снедью, зажатой в клюве. Ее преследовал поморник. Сначала он парил над ней на распластанных крыльях, выделывая в воздухе замысловатые петли. Потом быстро кружился над жертвой и с пронзительным криком, словно хохотом, то и дело набрасывался на нее и долбил клювом, пока она не уронила добычу. Тогда поморник на лету подхватил отнятое и полетел в тундру.

Так поморник и живет разбоем. Повсюду в Арктике его называют не иначе, как грабителем. Стоит какой-нибудь птице добыть что-либо съестное, как он срывается со своего наблюдательного поста и кидается на жертву. Он и сам мог бы превосходно добывать корм честным путем, но всегда предпочитает отнимать его у других пернатых. Крайне редко поморник получает смелый отпор.

Мне вспомнился Случай на острове Врангеля, когда нападение длиннохвостого поморника отразила морская ласточка-крачка. Она уже находилась у гнезда и вдруг увидела подлетавшего разбойника. Ласточка стремительно взлетела и с явным озлоблением стала кружиться над нарушителем ее покоя. Она с такой отчаянной быстротой проносилась над его головой, что тому, видимо, стало не по себе. К моему удивлению, пернатый грабитель удалился. Отважная ласточка с ожесточением преследовала его, а потом вернулась к гнезду.

«Крыша» Камня, изрезанная щелями, увенчана светлыми каменными столбами с отшлифованными, словно обтертыми ветром боками. Эти оригинальные горные останцы (по-местному кекуры, или кигиляхи — каменные люди) сложены из гранита. Столпившись на западной половине крыши и немного наклонившись в юго-восточную сторону, они словно пошатнулись под тяжестью невзгод арктической природы. Два столба напоминали разговаривающих женщин, поддерживающих ребенка. Северная сторона крайнего столба местами была разрисована накипными лишайниками, а на южном боку выделялись пятна загара.

У основания крайнего западного столба с боками, изъеденными вертикальными трещинами, лежала дресва — рыхлая осыпь зерен гранита.

А где же горные породы, когда-то окружавшие эти каменные столбы? Они оказались менее устойчивыми перед разрушительными силами природы и были уничтожены ранее, чем гранит. Остатки-рухляки и иные отходы выдувались затем ветрами и смывались дождями и талыми водами.

После векового хода разрушения (выветривания) остались нестертыми с лица земли лишь эти стойкие, непобежденные «каменные люди». Такие своеобразные геологические памятники встречаются в разных местах этого обширного края. В зависимости от расстояния, освещения и других условий наблюдения они напоминают то колоннады, то замки, дворцы, каменные рощи, группы странников и- т. д.

Я подошел к останцу, на котором трещины казались морщинами древнего мудреца. В одной из углубленных трещин приютился кустик альпийской клядонии с закругленными верхушками. Концы веточек лишайника отклонились в стороны и казались своеобразными звездочками.

Необозримые арктические просторы открывались с высоты Большого Баранова Камня.

В изумительно прозрачном воздухе отчетливо выделялась на юге громада Северо-Анюйского хребта, а в бинокль различались даже его отдельные остроконечные вершины. На востоке расстилалась богатая озерами равнина тундры с ее очень малыми превышениями над уровнем моря; к западу она заметно повышалась.

На север хотелось глядеть, не отрывая взора. Под ярким солнцем искрилось море. Увлекала и наполняла восторгом безграничность морской дали. Хотелось поглубже вобрать в легкие свежий, живительный воздух. Воздушные потоки, рожденные в Арктике, близ околополюсных пространств, перемещались теперь на юг, растекаясь вдоль поверхности этого переднего края материковой твердыни.

Над морем показались чайки, похожие на большие снежные хлопья. Они пронеслись невысоко над моей головой, оглашая воздух громким криком «ирр-ирр». На светлом фоне выделялись их черные лапки.

Нащупывая камни и придерживая гербарную папку, наполненную растениями, я спустился к лодке. У берега моря Большой Баранов Камень предстал перед нами, как огромная вздыбленная громада, над которой высоко в небе носились чайки.

Мы отчалили от галечника и поплыли дальше.

Небольшая стая полярных чистиков, плававших у побережья, нимало не испугалась нас. Работая своими кораллово-красными лапками, они стали подплывать поближе, явно заинтересованные нашим появлением. Приближаясь, они держали шею чуть вытянутой кверху. Но это обычная их посадка при плавании.

Коравги сделал резкое движение веслом, и все эти некрупные черноватые птицы с белыми метками на крыльях сразу исчезли под водой. Ныряя, они передвигаются, размахивая крыльями, словно летят в толще воды. Только через минуту они появились на поверхности моря, шагах в ста от лодки, и продолжали разглядывать нас.

Прилетают чистики в конце апреля. На своих гнездовьях по каменным карнизам мыса они сидят обычно лишь по ночам. Дневные часы проводят на карнизах только наседки. После появления потомства самки прилетают сюда лишь для кормления птенцов. Показавшееся солнце птицы встречают уже в пути на север. За пределами покрытого льдом моря (то есть за, кромкой крепкого ледяного припая) они кормятся на полыньях и разводьях.

Поздно вечером мы добрались до кута залива.

Солнце село прямо в океан. На фоне румяной зари отчетливо выделялись кекуры на крыше Большого Баранова Камня. Скоро заря потускнела, и надвинулась короткая арктическая ночь. На дальнем западном небосклоне ярко мерцала вечерняя звезда.

Чистики на отдыхе

Утром, оставив Коравги у палатки, я двинулся в тундру.

Невдалеке распласталась по дерновине арктическая ивка, наполовину спрятавшая во мху свои озябшие серовато-коричневые веточки (толщиной с гусиное перо), отходящие от шишковатого главного ствола.

Меня привлекли стайки куликов-краснозобиков. Они спокойно плавали среди озерка, окаймленного осоками, и добывали корм своими длинными, слегка загнутыми книзу клювами. При взлете у них оказались хорошо заметными белые надхвостья, но буровато-рыжий низ уже потускнел.

На подсохших южных скатах холмов они находят уютные углубления, выстилая их мхом и сухими листьями стелющихся ив. Рядом обычно устраивает гнездо другая пара — и так на расстоянии трех-четырех шагов располагается колония гнезд краснозобиков — целая арктическая семья. Теперь у молодняка крепнут крылья, а недели через три краснозобики будут готовы к отлету.

Над тундрой кружились поморники, высматривая добычу. Гнездятся они тут же, и самка откладывает свои яйца, на ровное, ничем не защищенное место. Поморник в состоянии уберечь свое гнездо, да и яйца его имеют защитную окраску.

Весь день погода хмурилась. Иногда сквозь нависшие облака падал на землю единственный косой луч солнца. К вечеру ветер переменил направление и усилился. Вскоре начал падать хлопьями снег, и пушинки, залетая в палатку сквозь неплотно закрытый вход, садились на сухари и таяли в кружке горячего чая.

В одиннадцатом часу вечера приходится зажигать свечу, иначе в палатке нельзя писать и заниматься разборкой и перекладкой собранных для гербария растений. Ночью небосвод прояснился, и показался узкий серп луны.

Зимние причуды арктического лета не оставили нас и на следующий день. Проснувшись, мы увидели провисшие под тяжестью снега полотнища палатки. Снег подтаивал и понемногу скользил вниз. Талая вода капала на одеяло и на томик Пушкина.

Тундра за ночь поседела.

В глубь тундры подгонялись ветром разорванные сине-лиловые тучи. На море не умолкал шторм.

Отцвели синюха и арктический щавель. После отцветания диапенсии ее подушки с многочисленными листьями начали постепенно краснеть.

Хотя снег начал таять, но работать в тундре нынче невозможно, и мы приводили в порядок гербарий.

После полудня ветер стал меняться, и небосклон обложило низко нависшими тучами.

Вышла из-под снега сетчатая ива. Ее красновато-бурые ветки почти целиком погружены в зеленый мох. Не зябнет только альпиец — кукушкин лен. Повсюду виднелись его приземистые стебельки. Рыхлые дерновинки мха стали теперь красновато-бурыми, как бы предвещая близкое наступление осени.

Ночью на дальних вершинах Северо-Анюйского хребта выпал снег: издали они казались седыми.

Наутро ветер заметно утих. Солнце скрывалось за серыми расплывчатыми облаками и иногда слегка просвечивало через них.

Несмотря на волны, мы отплыли, но часа через два вынуждены были причалить к берегу. Рыбак Эчавто с двумя подростками-ребятами вытаскивал на берег сеть. Мы помогли ему. В сеть, кроме рыбы, попалась молодая нерпа.

Невдалеке оказалась яранга, в ней горел костер. Жена рыбака Тыгрена занималась приготовлением красного раствора для окраски местной замши — ровдуги. Она измельчила и залила водой просушенную кору кустарниковой ольхи, доставленной сюда от истоков Виринейвеем. К раствору добавила щепотку золы, размешала — и краска была готова. Кору кустарниковой ольхи здесь повсеместно используют как превосходный краситель, а ее листья — как лекарство, прикладывая их к гнойным ранам: гной вытягивается, и рана заживает.

За чаем Эчавто сообщил нам, что у этих берегов вплоть до устья Колымы добывается немало нерпы. Зимой она держится подо льдом, а для дыхания пользуется продушинами, то очищая их ластами от пленки быстро нарастающего льда, то вылезая в сильные морозы из воды, и, ложась на лунку, оттаивает ее своим телом.

Рыбак показал нам свое изделие — мешкообразную сеть из нерпичьих ремней с ячеями, сделанными так, чтобы в них могла пролезать голова зверя. Эчавто и соседний рыбак нередко выезжают в море и промышляют с помощью собаки по нерпичьим продушинам, пользуясь и сетью другого образца — в виде полосы с ячеями такой же величины, как и в первой сети. Сетяная полоса растягивается подо льдом, и нерпа, плавая, запутывается в ней. Такие сети ставятся не только по продушинам, но и в трещинах льда или в небольших разводьях.

В апреле — мае нерпа не упускает возможности погреться на солнце. Охотники влезают на высокий торос. Заметив зверя, они подкрадываются к нему и стреляют из винтовки.

Разделывают нерпу на берегу. С нее снимают шкуру и сало, а тушу разрезают на куски. Заготовляя мясо впрок, отделяют его от костей и сушат над огнем в яранге или вялят на воздухе. Срезанное сало складывают в «пузыри», где оно тает, а обезжиренную шкуру сушат, разостлав на земле.

Появление на морском берегу первой нерпы, покинувшей свое зимнее жилище, — верный признак наступившей арктической весны.

На зиму хозяйка яранги заготовила впрок салат. Недели три-четыре назад ею были собраны в тундре свежие зеленые листья тальника, еще не огрубевшие и не потерявшие сочность. Из них на нерпичьем жиру изготовила жидкое тесто, которое перебродило, подкисло и было готово, как пряная приправа к мясной пище.

Рыбак вспомнил «бувальщину», случившуюся в далекие дни его молодости, когда он вместе с отцом промышлял у Шелагского мыса.

На ледяном припае они увидели белого медведя: он подкрадывался к нерпе, закрывая лапой свой черный нос. Вот его мощная туша залегла за торосом, выжидая удобный момент, когда можно настигнуть добычу.

Охотники, затаив дыхание, следили за мишкой. Нерпа подняла голову, но, не заметив ничего подозрительного, снова опустила ее и задремала.

Медведь вылез из-за укрытия и продолжал продвигаться к цели. Чем меньше становилось расстояние, отделяющее его от нерпы, тем больше мишка проявлял выдержки: то прятался за торчащей ребром льдиной (ропаком), то мгновенно замирал на месте, чтобы не спугнуть добычу. Тогда он сам напоминал торос.

Наблюдая из-за укрытия, охотники видели, как нерпа еще раз подняла голову, но не обнаружила зверя: его белая шуба слилась с припаем. Не подозревая опасности, она беспечно уснула. Тогда мишка, сделав три-четыре огромных прыжка, ударом лапы по голове оглушил нерпу и, не мешкая, принялся обедать.

Охотники решили, что настала подходящая минута, и, не ожидая конца медвежьего пира, перешли в наступление. Они приблизились к медведю с подветренной стороны, удачными выстрелами уложили его и сразу же приступили к разделке туши.

Увлеченные работой, они не заметили, что ветер переменил направление и оторвал от берега ледяное поле. Льдину вместе с охотниками несло теперь по морю вдоль мыса далее на восток. Между льдиной и берегом образовалась широкая полоса воды. Скоро мыс Шелагский остался позади.

Только через трое суток льдину прибило к мысу Биллингса, и охотникам удалось выбраться на берег. Они проплыли на льдине свыше двухсот километров.

В другой раз охотники оказались свидетелями любопытного состязания между белым медведем и моржом.

На льду моря охотники заметили «хозяина Арктики» во время охоты. Заинтересованный добычей, шел он вдоль берега, выписывая между торосами вензеля. За одним из торосов, лежал большой морж, и мишка его увидел.

Медведь остановился и стал подкрадываться к добыче. Выбрав удобный момент, он напал на моржа прежде, чем тот успел подойти к полынье. В смертельной схватке оба зверя скатились со льда в воду, подняв высокий столб брызг.

Вскоре показалась голова медведя. Он еле выбрался из воды и растянулся на закраине льда. Посланная охотниками промысловая лайка подбежала к зверю с громким лаем, но тот даже не шевельнулся. Охотники приблизились к лежавшему зверю и убедились, что он мертв. Начали разделку туши и увидели сильно смятую грудную клетку и поломанные ребра. Видимо, медведь побывал в объятиях моржа, сжавшего противника своими ластами. Сам победитель больше не показывался: возможно, и он погиб.

Первые сведения о местных моржах сообщил еще в середине XVII века казак Михайло Стадухин после своего плавания на восток от устья Колымы: «За Колымою-рекою по морю моржа и зубу моржового добре много», — писал он.

Теперь моржи появляются тут случайно.

Три года назад Эчавто встретил одного моржа у Большого Баранова Камня. Зверь вылез из-воды при помощи своих массивных клыков, предварительно воткнув их в лед и подтянув затем вперед свою мощную тушу.

Неуклюжий, словно калека, ковыляющий по берегу, он мгновенно преображается при переходе в воду. Несмотря на свои огромные размеры (до четырех метров в длину и иногда более тонны весом), животное становится ловким и плывет уверенно и быстро (до десяти-пятнадцати километров в час).

Но на этот раз морж не успел нырнуть в море. Эчавто с другом прикончили зверя двумя пулями из винтовки. К удивлению охотников, в желудке у моржа оказались непереваренные остатки нерпы и птицы. Зверь питался не только мелкими ракообразными и моллюсками, добывая их с морского дна, но и нападал на животных, то есть вел себя как хищник. Случай этот очень редкий и объясняется, видимо, лишь тем, что добытый морж рано лишился родительницы.

Обычно моржиха приносит одного, редко двух детенышей. Они остаются при ней в течение трех лет. Без ее заботы годовые моржата не выживают, а двухлетние уже могут жить самостоятельно, хотя, несмотря на свою солидную величину (длиной около двух метров и весом не менее центнера), еще не умеют добывать корм на дне моря, как это делают взрослые, не могут раздавить твердую раковину моллюска. Голод заставляет такого осиротевшего «ребенка» питаться отбросами, выкинутыми морем на берег, а когда их не хватает, он ищет птичьи гнезда, поедает яйца или птенцов, нападает на водоплавающую птицу, отдыхающую на волнах. Но и этой пищи становится мало подросшему малышу, и он начинает охотиться за беззащитной нерпой, хотя та, улавливая подводные звуки, нередко ускользает от преследования.

В дальнейшем повзрослевший моржонок все чаще пускает в ход свои крепкие клыки.

Так страшный по внешнему облику, но обычно безобидный морж становится небезопасным хищником. Он может напасть на лодку и даже на человека, не ожидающего от него такой прыти.

Нам жаль было расставаться с бывалым охотником, рассказавшим так много интересного. Когда мы собрались уходить, красный раствор отстоялся, и хозяйка начала окраску ровдуги.

Рано утром меня разбудила талая вода, капавшая на голову. Пришлось спешно спасать гербарий, перекладывая его на сухую сторону палатки.

У чукчей сегодня подготовка к празднику пыжиков. Правда, праздник отмечают позднее — в сентябре, когда часть четырехмесячных олешков будет забита на пыжики (для сдачи на факторию и местных нужд). Но в нынешнем году оленье стадо после успешного весеннего отела увеличилось. Кроме того, как говорят чукчи, «в суровой тундре нельзя быть грустным». Жизнерадостный народ не прочь повеселиться заблаговременно.

На свежее мясо выделен олень, и теперь его начали вылавливать из большого стада, которое выпасалось вдали от берега.

Ловко брошенный пастухом ременной аркан (чаат) с костяными кольцами на конце для затягивания петли упал на рога животного, оно неистово рванулось, но тщетно. Перебирая чаат, пастух начал подтягивать жертву и отвел ее в сторону. Другой, пастух вытащил нож и, держа его в опущенной руке, медленно подошел к оленю. Сверкнуло лезвие ножа, вонзившегося прямо в сердце животного. Олень, понурив голову, еще стоял несколько секунд, словно прислушиваясь к своей уходящей жизни, потом тихо упал на передние ноги, а затем на правый бок.

Чукчанка зачерпнула в соседнем озере кружку воды и поднесла умирающему, выливая воду на губы, а остатки — на бок. По коже оленя заструилась, как рябь по воде, дрожь. Тускнеющий глаз его затягивался, словно дымкой, смертной пеленой. Убивший оленя обмочил лезвие ножа в ране и брызнул кровью на восток.

К бездыханному животному подошли женщины, оттащили его на другое место и положили головой на юг. Разделкой туши занимались только женщины. Рога и кусочки сердца и печени они отнесли к месту забоя. Потом мне сообщили, что эти церемонии устраиваются «на всякий случай», чтобы олени лучше плодились.

На пир пригласили меня. Вкусно пахло свежесваренным оленьим мясом. Его любят в тундре: в нем, особенно в печени, содержится немало противоскорбутного витамина, и при лечении от цинги оно может служить лекарством.

Мясо люди заедали растительной приправой: толстыми сочными корневищами остролистной кляйтонии. Тут и примесь почти шаровидных клубней кляйтонии клубненосной. Приправа содержала сахаристые вещества и крахмал и могла отчасти служить заменой картофелю.

После угощения начались игры, танцы, состязания наперегонки.

На обратном пути я задержался у озера. Оно почти целиком заросло. Лишь посередине осталась небольшая, чистая круговина воды, обрамленная арктофилой. Раскидистые метелки злака с поникающими веточками чуть-чуть возвышались над поверхностью воды, и казалось, что они плавают, надвигаясь на чистую воду. Ближе к берегу над водой виднелись не только соцветия этого злака, но и толстоватые стебли с зелеными листьями, а на самом берегу арктофила возвышалась почти во весь рост, покрывая илистое обмелевшее прибрежье полосой в несколько метров ширины. Чем гуще заросли арктофилы, тем больше окажется ее остатков на дне и тем быстрее будет мелеть озеро у берегов.

Зарастание тундровых озер заметно отличается от зарастания их, например на северо-западе Европейской части СССР. Там оно начинается с появления донных отложений ила. Позднее в толще воды на глубинах развиваются растительные и животные организмы, живущие во взвешенном состоянии (планктон). Эти организмы, отмирая, падают на дно, гниют и соединяются с иловатыми минеральными отложениями.

На разных озерных отложениях появляются более совершенные растения. Они располагаются на дне не беспорядочно, но заметными поясами, последовательно сменяющими друг друга. Глубинный отряд составляют крошечные растения-подводники — низшие споровые виды сине-зеленых и иных водорослей. За ними по направлению к берегу идут поясы то более крупных водорослей (хара, нителла), то широколиственных рдестов, нередко образующих густые подводные луга с урутью, ежеголовником и иными обитателями..

Далее на прибрежном мелководье располагаются то кувшинки, кубышки и прочие виды с плавающими на поверхности воды листьями, то камыши и тростники. Со стороны берега их поджимают мелководные растения (осоки и водяная сосенка, сусак и земноводная гречиха, стрелолист и иные), а затем и наземные растения.

Такая смена растительности продолжается до тех пор, пока озеро не будет заполнено растительными остатками (а позднее торфом) — первой ступенью перехода озера в болото.

Хотя арктические озера зарастают другими-растениями, но и здесь последовательность и чередование поясов надвигающейся на плесо растительности зависят от накопления на дне растительных остатков. Дно при этом постепенно повышается и становится благоприятным для поселения, растений соседнего пояса, ближайшего к берегу.

Однако на арктических озерах ни тростников, ни камышей, ни рдестов не увидишь. Не встретишь тут и белых кувшинок, известных в народе под названием озерных лилий. Зарастание в этих озерах также начинается с заполнения водоема минеральными отложениями и позднейшим обогащением отмершими организмами планктона, которого и в этих озерах много. Но в отличие от озер лесной зоны минерализация непроницаемого дна из вечномерзлого грунта (или льда) протекает гораздо быстрее. Вместо камышей и тростников здесь торжествует арктофила, превосходно выдерживающая холодную воду. Она переплетает своими корневищами мелководье и тем ускоряет зарастание водоема. Вслед за ней появляется осока и узколистная пушица. Не отстают и зеленые мхи. В высоких северных широтах у них особенно успешно развито бесполое (вегетативное). размножение, и спор некоторые мхи не образуют.

Успехи такого бесполого размножения показывал теперь влаголюбивый мох каллиергон. Он уже со всех сторон — опоясал озеро, у которого я остановился. Не менее энергичным его союзником оказался такой же любитель воды — мох дрепанокляд. К ним присоединились лютик Палласа и калужницы (у местной дудчатой калужницы стебель прямой и толстый, полый внутри, как и черенки листьев).

Постепенно, полоса растений-прибрежников расширялась. Местами эта зеленая рама озера настолько широка, что к воде и не подступишься. Вот берег ступенькой обрывается, и зеленая прибрежная рама разорвалась: почти у самых ног видна вода, а в ней водоросль клядофора и заросли водяной сосенки.

Растения надвигаются по направлению к середине озера. Проходят годы, многие десятки лет (зарастание протекает тут крайне медленно), и вот уже середина озера заросла арктофилой. При избытке воды отмирающие ткани растений откладываются здесь на дно, разлагаясь не полностью. Водоем мелеет, его котловина выравнивается. Чистое плесо воды исчезает. Озеро прекращает свое существование, превращаясь в. низинное арктическое болото.

Теперь по низинным болотам бродили олени. Им нравятся такие мягкие летние пастбища. Здесь нет камней, о которые животные могут повредить копыта.

Группами и в одиночку олени охотно задерживались около озер, раскинутых по тундре. Олешки подходили, сощипывали зелень арктофилы и вкусную травку — хвостник. Привлекали оленей и приземистые, невзрачные на вид лаготисы, растущие в нижней части холма, где долго залеживался снег… Быстро были съедены и соцветия, и побеги с листьями. Да и весной это длительно цветущее растение пользуется у оленей неизменной симпатией.

Вдоль берега, у края воды, летали стаи моевок. Они то поднимались кверху, то с криком снова устремлялись вниз, выискивая добычу. Теперь я. вспомнил, что их покинутые, но прочные гнезда из соломы и глины с равномерно закругленными краями я встречал на крутых уступах скал Большого Баранова Камня. Теплая и мягкая подстилка, обычно для трех-четырех яиц, была выложена прослойками мха, травы и водорослей.

Впереди над холмистой тундрой возвышалась, громада Малого Баранова Камня (мыс Летяткина). Местные люди называют его также мыс Камень, или Ячатка. Тундра подходит здесь к основанию покатого каменистого склона. Стекающая по скату вода сильно увлажнила грунты и образовала болото. За болотом начинался подъем по склону с его мрачноватыми сланцами. Подъем закончился террасой; на ней расположилась кочковатая тундра, а выше по склону виднелись новые террасы, как бы опоясывающие гору.

Такие террасы свойственны изолированным горным возвышениям. Они встречались нам и раньше (на горе Ленлэ и в других местностях). Вплоть до устья Колымы на морском побережье почти нет горы, склоны которой не спускались бы правильными уступами. Некоторые исследователи считают эти нагорные террасы останцами древнего рельефа.

Плоская вершила Ячатки оказалась своеобразной тундрой. Каменисто-глинистая почва растрескалась, и ее отдельные слабые выпуклины, словно медальоны, обнажились. Они находились как бы в рамке из полосок куропаточьей травы, арктического проломника и ожики снеговой, соссюреи Тилезия, осоки желтоцветковой и седого мха — ракомитрия, приютившихся в ложбинках морозных трещин. — Щебенку выпуклин, будто веснушками, густо усеял своими зернами накипной лишайник-ризокарпон. Темные, полу-приподнятые корочки гирофоры и черный и охристый войлок алектории придавали облыселой вершине угрюмость. Это мрачноватое впечатление не могли рассеять ни желтоватые слоевища снежной цетрарии, ни белесоватые, плотно прижатые к земле, искривленные прутики другого лишайника — тамнолии.

Цетрария снежная

Пестрели белесоватые тамнолии

Над тундрой деловито летали стайки пуночек. Взрослые птицы вырастили птенцов, перелиняли, потеряв свое нарядное весеннее оперение, и казались более молчаливыми. Стайка этих птах опустилась на луговину, торопливо обшарила ее, выискивая корм, и вот уже беспокойно поднялась в воздух. Начинались предотлетные кочевки тундровых птиц.

Тундра теряла свою привлекательность. Травы желтели. Лето угасало, оставляя у человека грустное впечатление. Правда, растения-многолетники не исчезали, они лишь погружались в осеннюю дремоту— предвестницу длительного зимнего покоя.

Море по-прежнему волновалось. Пока мы с Коравги, готовясь к завтрашнему отплытию, поправляли мачту для паруса, ветер утих, но волны еще накатывались одна на другую.

Ночью море успокоилось.

Рано утром мы отчалили и, продвигаясь к оконечности мыса Медвежьего (по-местному — Камень) проплыли километров около десяти, как вдруг ветер посвежел, и парус залихорадило. Наше положение ухудшилось, когда мы поравнялись с оконечностью мыса: северный ветер крепчал. Теперь, огибая тупой мыс, нам пришлось плыть вдоль нарастающих волн, ударявших в правый борт лодки. Решили все же продвигаться вперед. Вдруг волна перекатилась через корму, и лодка, оказавшись как бы вздыбленной, сильно хлопнула по воде своей носовой частью. Одновременно нас подхватил встречный напор воды: это воды Колымы, вливаясь в море, направлялись на восток, образуя постоянное течение.

Мы изо всех сил налегли на весла, но продвигались на запад крайне медленно. Часто наши усилия уходили на преодоление течения и ветра и мы, быстро работая веслами, все же оставались на месте. Едва замедлялась гребля, как поток воды тянул нас обратно. Именно в таких местах море нередко бывает даже более бурным, а штормовая волна опаснее, чем в отдалении от берега. Иногда наше суденышко скрывалось между волнами.

Бушующее море каждый миг менялось: оно пенилось, вздымалось, неуклюже ворочалось.

Мы все еще находились у крутых обрывов утеса. Ветер прижимал нас к отвесной каменной стене, уходящей в глубь моря.

— Проходим опасное место, — сказал Коравги.

Плавание у Камня даже на больших шлюпках нередко сопряжено с риском: тут негде укрыться от волн, нет ни бухты, ни хотя бы узкой полоски галечника. В нашу лодку натекло много воды, вычерпывать ее непрерывно не удавалось. Мы работали веслами и рулем, от усиленной гребли ладони наших рук горели.

Спасла нас очередная перемена направления ветра. Парус надуло, и после трехчасовой борьбы со стихией лодку потащило вперед.

День склонялся к вечеру, когда на высокой скале мыса Медвежьего мы увидели огни маяка и, обогнув обрывистый выступ с запада, повернули на юг. Только теперь появилась возможность начать отливку набежавшей в лодку воды. Под шум прибоя причалили, наконец, к берегу, близ устья тундровой реки Медвежьей.

Ночью, сквозь сон, мы слышали, как где-то невдалеке лаяли песцы.

Утро порадовало ярким солнцем. Веял слабый южный ветерок. Дальние вершины гор за ночь побелели. По трещинам скал и каменным карнизам различались в бинокль светлые прожилки выпавшего снега. Выше эти прожилки сливались.

В горах зима начинается сверху. Иногда даже среди лета, в заморозки, видишь, как притаилась она по впадинам на гребне Северо-Анюйского хребта. То отступая в солнечные дни, то снова сползая книзу в ненастье, она наконец покрывает сплошной белой скатертью и гребень хребта, и его переходящие в равнинную тундру подножия.

Свежую порошу на Северо-Анюйском хребте мы встретили спокойно. Растительность, покрывающая его склоны и вершины, нам знакома, а готовые гербарии горных и других растений, как своеобразные натурные документы, надежно хранились в брезентовых вьюках в палатке. За сохранностью этих документов мы постоянно следили. Не намокли они даже вчера, хотя мы сами были мокры до нитки и дрожали от холода.

Частично побуревшие травы окружавшей нас тундровой равнины оставались доступными для изучения. Многое и о них мы также успели узнать. Покрытая кочками тундра еще кое-где белела шапочками пушицы, которые сползали хлопьями со стеблей и, подхваченные ветром, улетали, цепляясь за ветки кустарников.

На берегах вдоль русла Медвежки олени встречали немало ценных кормовых злаков и разнотравья. Теперь и цветочные и листовые почки возобновления тундровых растений достигли полного развития и были- готовы к перезимовке.

У некоторых видов разнотравья (горечавка, лапчатка и иные), растущих в наиболее укромных, защищенных от холодных ветров местах долины, готовые цветочные почки преждевременно раскрылись, и у растений началось вторичное цветение. Цветки, как бы вдавленные в побуревшую дерновину, прижимались к земле, а над ними шелестело от ветра засохшее былье отживших стеблей. Несмотря на ощущаемую осеннюю свежесть арктических дней, травы со своими укороченными цветоносами словно находились в разгаре своей второй молодости. Мне невольно вспомнились пушкинские строки: «Цветы осенние милей роскошных первенцев полей…»

Многие тундровые травы уже спрятали свои почки возобновления в моховой дерновине или чуть приподняли, их над поверхностью почвы, терпеливо ожидая снега, чтобы отлежаться под его белым покрывалом всю долгую зиму. Казалось бы, что успешная перезимовка этим травам вполне обеспечена, если почки со своими кроющими чешуями окажутся под землей — как это бывает в средних широтах у луковичных и клубневых видов. Но в арктической тундре иные, более жесткие условия жизни растений. Подземному залеганию почек возобновления мешает холодная, поздно оттаивающая почва с близким к поверхности земли залеганием вечной мерзлоты, да и долгий полярный день с незакатным солнцем не благоприятствует образованию подземных органов размножения.

С водораздела спустилось в долину стадо оленей. На местных прохладных летовках олени проводят самое жаркое и самое «комариное» время года (примерно с июля до середины августа).

Стройные животные давно поправились после зимы и выглядели превосходно: шерсть у них лоснилась на солнце и, словно гладко причесанная, прижималась к коже.

На дальнем уединенном озере держались гуси. Не так давно гусята казались нам маленькими желто-зелеными комками пуха. В разгар лета они были долговязыми и неуклюжими, а теперь подросли и превратились в больших красивых птиц. Гусиный молодняк разных стай объединился в станицы и вместе со взрослыми птицами занимался предотлетной кормежкой у озер и в поймах тундровых рек. Старые гуси перелиняли.

По пути к морю иногда встречались озера, но тут их, гораздо меньше, чем на просторах раучуванской тундры.

Умолкли певчие птицы. После первого снегопада, начали откочевку на юг пуночки. Последние стайки подорожников встречались нами вчера утром. Улетел и полярный жаворонок-рюм.

Издали доносилось гуканье полярной совы.

Во второй половине дня я стоял на Камне, глядя с обрыва вниз. Горные породы тут смяты в дугообразные складки (выпуклая сторона дуги обращена кверху). Такие же складки пересекают верховья Тумкилин и Ленлувеем.

Ознакомившись с растительностью, я присел на скалистый уступ. Ко мне подошел, зимовщик с расположенной невдалеке полярной станции. Мы закурили и разговорились.

Феофану Кондратьевичу (так звали зимовщика) полюбился север, и после Игарки он приехал сюда. Его не тяготит длительная (около девяти месяцев) холодная зима с полярной ночью и ветрами, часто достигающими штормовой силы. Ему нравится, как в лютые мартовские морозы над будто вымершей тундрой, оглашая ее застывшие пространства своим гортанным карканьем, носится ворон с намерзшими бакенбардами. Зимовщик рад и холодному короткому лету с непрерывным днем и резкими скачками от тепла к внезапному похолоданию, с редкими дождями и часто затянутым облаками небом.

Внимательный наблюдатель северной природы, он умеет подметить характерные особенности, присущие каждому сезону.

— В этом году, — рассказывал Феофан Кондратьевич, — первые весенние проталины появились в тундре только четырнадцатого мая, но заморозки держались до четвертого июня. Затем стало тепло, и пятого июня, на две недели раньше устья Колымы, вскрылась Медвежка. Но через три дня выпал снег, и вся тундра забелела. Правда, снеговой покров быстро растаял, и в реке хорошо ловились хариусы (их называют сибирской форелью).

Спустя шесть дней, на вытаявших из-под снега кочках потянулись к солнцу первые травинки. Трубочкой вылезала на свет нежная ярко-зеленая бахрома листьев. Тундра начала зеленеть. Восемнадцатого июня кое-где появились одинокие первенцы — тундровые цветы, а через три дня дружное цветение растений замечалось повсюду.

Прошло еще три дня, и под напором южного ветра лед в бухте Амбарчик, изъеденный промоинами, взломало и вынесло в море. Замерзающее море можно увидеть здесь в начале октября.

Во время рассказа у Феофана Кондратьевича просветлело лицо: заметно было, что живые проявления природы, ее местные особенности, казалось бы даже самые незначительные, наполняют радостью его жизнь, В нем постоянно горела неугасимая искра любознательности. Его трогали и первый поруделый листок на зелени приземистой березки, и пролетающая розовая чайка, и косой луч солнца, пробившийся через низко нависшие над тундрой, предосенние тучи.

По мере того как он начинал понимать все происходящее в окружающей природе, он открывал для себя живительный источник наслаждения, может быть не совсем понятный для людей, погруженных в сутолоку повседневной жизни. Для него, увлеченного севером, вся эта природа под лучами животворящего солнца была источником тихой радости, не всегда заметной на его простом, суровом лице. Мне показалось, что он нашел в арктических просторах свою собственную душу, и его мысль уводится от малого к великому — познанию Родины и любви к ней.

Расстались мы с Феофаном Кондратьевичем друзьями.

Море плескалось. Темнели от воды морские обрывы утесов.

Передо мной расстилались водные просторы Колымского залива.

Колыма несет много взмученного мелкозема и образует в море обширное подводное мелководье — так называемый бар, в пределах которого находится и бухта Амбарчик… Бар настолько далеко вдается в море широкими песчаными отмелями, что морские суда останавливаются в отдалении (наш пароход в прошлом году стоял на рейде в четырнадцати километрах от берега).

За морским баром начинается материковая отмель — подводное продолжение северного края сибирского материка. Расчлененность равнинного морского дна напоминает рельеф современного тундрового побережья с его низинами, невысокими холмами и увалами.

Подводная равнина, начиная с устья Колымы, прорезана глубокой впадиной, протянутой вдоль морского побережья далеко на восток, до Чаунской губы. Оттуда она поворачивает на северо-восток по направлению к острову Врангеля. Впадина эта — не что иное, как затопленные долины рек Колымы и Чауны.

В прошлом суша в этих местах простиралась далеко на север. Позднее море то наступало, то частично отступало, суша значительно сократилась и изменила свои очертания.

От древней обширной территории остались только остров Врангеля, острова Де-Лонга, Новосибирские, Медвежьи и некоторые другие — немые свидетели тех отдаленных от нас времен. Эти острова можно рассматривать как останцы арктической суши.

Вечером за ужином в палатке я рассказал Коравги о своей встрече с зимовщиком. Коравги довелось ездить на собаках от мыса Медвежьего до. острова Четырехстолбового (до него отсюда на прямую чуть больше сотни километров). Ехал он в конце марта по торосистому льду.

От Четырехстолбового ему пришлось еще около ста километров везти в первой половине мая одного русского на север, до границы зимнего припая, пока они не встретили сильно всторошённый молодой морской лед с трещинами. На горизонте в это время различалось водяное небо — то есть небо «ад незамерзшим морем.

Коравги видел, как за пределами припая[9] во время южных ветров образуется полоса воды. При напористых северных ветрах полынья закрывается льдом, надвигающимся со стороны полюса, и вдоль границы припая происходит торошение льда. Нередко огромные торосы садятся на дно мелководий, образуя стамухи.

Беседа с Коравги затянулась надолго.

Тундра покоилась под темным покровом ночи мирным сном. Тихо плескалась у берега прибойная волна. Высоко в темном небе сорвалась и стремительно упала звезда, оставив на небосклоне яркий след.

Рассвет еле пробивался сквозь сумрак ночи, когда мы, как условились с вечера, проснулись. Я вышел из палатки.

Заря, разгораясь, осветила берег и тихое море. Еле ощущался слабый южный ветерок.

Белым пнем на холме неподвижно маячила полярная сова, подстерегая зазевавшегося лемминга. Своим изумительным слухом она услышит шорох его лап за десятки метров. Когда наступит подходящий момент, она расправит свои мощные крылья, бесшумно подлетит и набросится на него. Жертва не устоит против острых когтей и клюва хищницы. В озаренной солнцем тундре летали молодые совята, выросшие и окрепшие в этом году. Они разного возраста. Сова-самка высиживает в гнезде яйца постепенно, начиная с первого яйца. Бывает так, что птенцы только показываются из яиц, а их братья и сестры уже оперяются.

В нынешнем году совы встречаются часто — верный признак урожая леммингов — обычного совиного корма, помимо зайцев, пищух, мелких птиц (гагачат, гусят, особенно молодых куропаток) и много второстепенного подспорья. Совы как бы соперничают с песцами в добывании пищи и тем самым наносят ущерб охотничьему хозяйству. В отличие от многих других сов полярную сову вряд ли можно отнести к полезным птицам.

Мы отчалили от берега и продолжали плавание по бухте, взяв направление на мыс Столбовой. Морская вода в бухте не очень соленая: ее опресняют воды Колымы, а также тундровые речки и ручьи.

Погода изменилась: ветер с юга усилился. По недавно еще гладкой поверхности воды загуляли волны с белыми гребнями-барашками. Гребни дробил ветер, и мелкая водяная пыль, словно туман, висела над нами. Боковой волной нашу лодку то и дело отбивало от берега. До устья тундрового ручья добрались мы только во второй половине дня. Огибать видневшийся впереди нас мыс Столбовой в такую погоду рискованно.

Пришлось поставить палатку: нам предстояло провести на морском побережье еще одну ночь. Коравги остался у лодки, а я углубился в тундру.

Олени начали откочевку на юг. Они неторопливо и свободно передвигались по равнине, направляемые пастухами на новые пастбища. При таком выпасе кормовые травы чрезмерно не вытаптываются и нормально отрастают. На отдельных летних пастбищах стада задерживаются не более трех дней (на лесных зимовках сроки эти удваиваются). Оленеводы достигают при этом наилучшего состояния стада. Олени, преодолевая общий годовой маршрут в несколько сотен километров, не устают, не худеют и не болеют «попыткой», ранее очень распространенной на Крайнем Севере.

Теперь животные мирно сощипывали уцелевшую зелень. Одного из оленей привлекла полярная ива — кустарничек травянистого облика с чуть приподнятыми над поверхностью земли побегами. Ива нравится олешкам, и они не пренебрегают даже ее опавшей листвой.

Осока гиперборейская уже целиком побурела: она увядает рано и под снегом почти не сохраняет зелени. Потускнела и узколистная пушица. У нее обычно перезимовывают побеги, плотно прижатые к кусту. Нередко олени добывают из-под снега корневища пушицы, не оставляя и тех, которые найдены заготовленными впрок около подснежных гнездовищ леммингов.

Покраснели листья у альпийской толокнянки, известной своей долговечностью (доживает она до восьмидесяти и более лет). Одни олени ели ее черные ягоды, другие — голубику.

Выпасаясь, животные иногда останавливались, поднимали головы, чутко прислушивались. Увидев спокойную поступь своего вожака и не обнаружив ничего тревожного, они снова принимались за еду.

Ранней осенью олени, продолжая выпасаться, приблизятся к южной окраине тундры. Потом стадо преодолеет перевал Северо-Анюйского хребта, появится на его южных склонах и по широким сквозным долинам проникнет в тайгу, вплоть до Малого Анюя. Там по склонам гор, увалов и холмов раскинуты богатые лишайниковые пастбища.

Снежный покров в лесу хотя и глубже, чем в тундре, но более рыхлый, и сквозь его толщу олени улавливают легкий запах лишайников, которые вполне доступны для животных. На болотах у подошвы гор и в падях олень-найдет зелень злаков и осок, прикорневые доли стеблей и неотмершую листву, хвощи и другие подснежные корма, утоляющие недостаток белкового и минерального питания.

Пройдет долгая зима, и стада снова потянутся к северу. В тайге и на подступах к ее крайнему пределу они задержатся на весенний отел, а к началу лета снова придут сюда, на эти мягкие тундровые пастбища.

Так и проходят каждый год, десятилетия, вся жизнь оленьих стад, руководимая мудрым. опытом человека.

Охранявший стадо пастух сообщил мне, что в темные сентябрьские ночи и позднее приходится неустанно оберегать оленей от волков. Пастухи имеют ружья и запас патронов. Нередко зажигают костры.

Зверь подкрадывается к стаду с подветренной стороны и, наметив ближайшую жертву, набрасывается на нее. Некоторые олени разбегаются, теряются в широких просторах и рано или поздно становятся добычей хищников.

Местные волки (у них довольно светлый мех) начинают свои брачные игры в марте — апреле. Позднее у. волчицы появляется выводок — три-четыре слепых юнца, прозревающих через две недели или чуть пораньше.

Волчиха заблаговременно вырывает логово или занимает брошенную нору песца или иных, обитателей тундры, расширяя ее и приспосабливая по своему вкусу. С появлением волчат она кормит их молоком до четырех-пяти-недельного возраста. Волчицу снабжает в эту пору пищей волк, который рыщет повсюду, подняв свою тяжелую лобастую голову с недобрыми глазами. Не пренебрегают волки и дарами, выброшенными волной на берег: остатками рыб и прочего.

Были случаи, когда местный волк, искушенный приманкой, попадал в ловушку (пасть) на песца, но такие ловушки обычно не причиняют ему вреда, и он легко освобождается. Старинный способ добычи волка при помощи заостренной и спирально свернутой пластинки китового уса в замороженном жиру местные охотники давно забыли. Да и не мудрено забыть: ведь прошло более полувека с тех пор, как последний огромный кит был выброшен в шторм на берег моря близ Большого Баранова Камня.

Однако волков здесь добывают нередко. В местном обиходе волчий мех, как наиболее теплый, идет на воротники и одеяла, а лапы — на рукавицы. Волчий камус (кожа с ног) отличается крепким мехом и ценится дороже оленьего.

Собака пастуха, помогающая ему при выпасе оленей, настигла и загрызла копытного лемминга. Он лежал у тундровой кочки в своей еще летней рыжевато-коричневой шубе (зимой она становится совсем белой).

Однажды я встретил зверька на побережье Карского моря: он широко распространен по всему Крайнему Северу, вплоть до Анадырского края. Копытным он называется за свои увеличенные когти передних ног. Зимой когти разрастаются и становятся вильчатыми — это ему помогает добывать пищу. Шорохи зверька, бродящего под снегом в поисках уцелевших корешков и остатков травы, часто слышит на поверхности снега тундровый бродяга — песец.

Белый песец, невидимый во мраке полярной ночи, охотится за невидимым под толщей снега леммингом — своей основной пищей. Обилие лемминга обычно предшествует повышенному размножению песца.

Полярная лайка подошла ко мне, обнюхала ичиги и чуть завиляла закрученным в кольцо хвостом. Я увидел ее смышленые глаза, удлиненную морду, стоячие остроконечные уши. На шее у нее словно надето пушистое кашне из густой высокой шерсти, отливающей серебристой сединой. Хотелось приласкать лайку, но пастух попросил меня воздержаться — собака должна знать только своего хозяина.

Внезапно над головой пронеслась плотная шумливая стая чирков. Кружась над озером, куда они, видимо, собирались опуститься, птицы с криком «чирк-чирк» то быстро поворачивались, как бы свиваясь в темный клубок, то разворачивались в светлую полосу. Ко времени осеннего отлета они собираются в большие стаи.

Выводки куропаток подросли и в поисках корма перелетали по тундре, также объединившись в стаи.

Тощая березка начала ронять свои поруделые зазубренные листья.

С каждым днем тундра становилась все более тихой и словно печальной…

Невдалеке от нашей стоянки сохранился стародавний амбарчик, построенный полярниками Великой Северной экспедиции в 1740 году. Отсюда, по-видимому, бухта и получила свое оригинальное название. В 1909 году здесь недолго жил Г. Я. Седов. Прибыл он сюда как руководитель гидрографической экспедиции для изучения колымского устья. И все же бассейн Колымы долго оставался наименее исследованной окраиной России, обширным «белым пятном», равным по величине Франции, Англии и Италии, вместе взятым. Предполагали, что свыше половины «пятна» занято обширной низменностью..

Только в двадцатых годах советской экспедицией, руководимой С. В. Обручевым, был открыт. хребет Черского с вершинами до трех тысяч метров над уровнем моря. Позднее на картах этой местности появились новые очертания хребтов, изменены направления — некоторых рек. Хребет Тас-Кыстабыт «повернул» на юг. Река Колыма в верхнем течении переместилась на карте на. двести километров к юго-востоку, а ее приток — Крркодон — на двести — двести пятьдесят километров к северо-востоку.

Стирались «белые пятна» и на карте растительности.

На обратном пути, огибая озеро, я услышал издали гусиное кагаканье. Блестевшая гладь воды, видимо, привлекла внимание птиц. Они почти не взмахивали крыльями, но приближались быстро. Теперь они летели низко и устало поворачивали головы, выбирая место для отдыха. Но вот передовой гусь прокричал команду. Потеряв строй, вереница птиц начала снижаться. Гуси опустились на озеро и сложили усталые крылья. Проплыв короткое расстояние, они притихли. Иные, вытянув шеи и работая клювами, разбрелись вдоль берега по зеленой полоске хвощатников.

На ночлег птицы выбрали плоский ровный берег. Подступы к нему были открыты со всех сторон, так что опасность внезапного нападения исключалась. Птицы опустились на брюхо, завернули клювы под крыло и погрузились в дремоту? Только гусак-охраняльщик, словно изваяние, неподвижно стоял в стороне с вытянутой вверх шеей и сторожил своих собратьев. Он напряженно прислушивался: по-видимому, заметил мое приближение.

Вдруг он подал короткий сигнал — и все гуси насторожились. Вскоре последовал повторный тревожный крик — и птицы взлетели. Послышался свист крыльев, рассекающих воздух, и гусиные крики постепенно затихли в отдалении.

На моем пути возник глубокий овраг. Обходить его было слишком далеко, пришлось спуститься на дно, где журчал ручей. У бровки крутого ската виднелось обнажение ископаемого льда., Чуть пониже вязкий грунт «съезжал» вниз по поверхности подстилающего его льда. Меня заинтересовало арктическое растение на уцелевшем клочке дерновины. Попытка подняться за ним окончилась неудачей. Мои ноги заскользили по прикрытому грунтом льду, и пришлось тоже. «съехать» в жидкую грязь на дне яра.

Когда я подходил к палатке, уже ложились вечерние тени, и только возвышенность Камня еще освещалась предзакатным солнцем.

В солнечных лучах казалось, что гористый мыс стал более выпуклым и словно приблизился, а тундровые дали как бы отдалялись и постепенно тускнели вслед за покидающим небосклон солнцем. Отблески зари еще слегка рдели в облаках, но вскоре и они окутались дымкой.

Коравги заинтересовался моим рассказом о встрече с гусями. Он заметил, что ночную охрану обычно несут старые гусаки, которые спят поочередно, и достаточно малейшего подозрительного шороха, чтобы они подняли тревогу. Тогда спящие встают, откликаются и готовятся к быстрому взлету, вытягивая шеи. Сначала взлетают охраняльщики, а за ними с пронзительными криками поднимаются и остальные. Но бывает, что вслед за тревогой слышен успокоительный «отбой»: опасность миновала. Стая отвечает таким же тихим гоготанием, снова усаживается и продолжает прерванный отдых. Иногда тревога возникает за ночь несколько раз.

…Далеко за полночь я проснулся и вышел из палатки; Освещенная луной, дремала бескрайняя водная ширь моря. Не слышалось даже всплесков прибоя. Никем нехоженная лунная дорожка, постепенно суживаясь, уходила от берега в далекие просторы, к линии ночного горизонта, где в безднах океана залегает загадочный гребень подводного хребта. Звезды тихо сияли в вышине, составляя хоровод вокруг Полярной звезды. Арктическая природа нежно касалась сердца и властно увлекала его в свой северный терем.

С восходом солнца мы. были на ногах. Посеребренная первыми солнечными лучами луна казалась свеже умытой.

ВВЕРХ ПО КОЛЫМЕ

После завтрака мы, пользуясь тихой погодой, продолжили наше плавание.

Большая часть маршрута была преодолена. Оставалось войти за ближайшим мысом в устье Колымы, добраться на нашей испытанной посудине до реки Пантелеихи и по ней — к стоянке экспедиции.

Легкий ветер приносил с суши терпкий аромат Колымской землицы. У подножия высоких берегов еще лежали потемневшие надувы снега, не успевшие растаять за короткое лето даже при незакатном солнце.

Мы отчалили от берега и вскоре стали огибать мыс Столбовой — отвесный, высотой более двух десятков метров обрыв. Напротив и невдалеке от него, словно часовой на посту, — стояла одинокая скала (отпрядыш), почти вдвое ниже обрыва, образуя с ним подобие ворот. На скале сидели чайки, взлетевшие при нашем приближении.

Повернувшись спиной к северу и проплыв через ворота, мы вскоре оказались в Каменной Колыме. Это — самый широкий (по сравнению с Походским и Малым Чукочьим) из устьевых рукавов. По линии моря расстояние между правым (каменным} и левым низменным, как говорят здесь, земляным берегом обширной дельты достигает сотни километров. Вверх по течению река сохраняет в общем строго южное направление, вплоть до впадения в нее Малого Анюя.

Казалось бы, и нам также следовало двигаться строго на юг. Однако очертания берега, изъеденного во многих местах напором колымской воды, отличались прихотливой изрезанностью. Сокращать расстояние, двигаясь в отдалении от берега, нам не позволяло сильное течение. Хотя мы энергично работали веслами, преодолеть встречный напор воды не удавалось. Пришлось следовать извилистым путем, огибая мыски, входя в заводи и заливчики. Этим мы во многом-увеличивали расстояние до цели, но иного пути не было.

Пройдя не более двух километров, мы добрались до обрывистого полуострова (по-местному — прилук). Течение ударяло в береговой выступ и загромоздило его наносным лесом. На полном ходу наша лодка наткнулась на кляпину — так колымчане называют замытую на речном дне корягу или жердину, торчащую под водой, подобно пике, острым концом вперед. Этим и объясняется, что она оказалась для нас незаметной. Несмотря на то что плыли мы «против воды», толчок был достаточным, чтобы лодка получила пробоину. Я кинулся вычерпывать воду, а Коравги налег на весла. Нам удалось обогнуть прилук и кое-как доплыть до глухого колена реки. В небольшом заливе вытащили лодку на берег и, опрокинув ее, наложили на пробоину заплату. До кутка залива добирались часа полтора. Проплыв еще около часа на запад, мы достигли мыса.

Над блестевшим плесом реки носились чайки, как бы качаясь в воздухе и высматривая добычу. Казалось, они любуются на свое отражение в воде. Другие птицы летали очень низко над рекой, иногда касаясь ее поверхности, и вдруг, стремительно взвиваясь кверху, роняли поддетую каплю воды, которая, сверкая на солнце, падала вниз.

Вдоль каменистого и обрывистого мыса мы двигались часа два на юго-запад и около часа на запад, пока не остановились у мыса Лаптева.

Однообразие плоского берега изредка оживляется тут его крутыми поднятиями. На одном из них стоит высокая деревянная башня — четырехгранная усеченная пирамида с квадратным основанием, увенчанная большим крестом. Эта башня (по-местному маяка), была построена в 1739 году из плавника Дмитрием Лаптевым для обозначения входа с моря в колымское устье. Тут мы и решили остановиться на ночевку.

Берег, на котором стоит башня, окружен теперь отмелями, и наша лодка то и дело шуршала по дну реки. А ведь Сарычев во время плавания с Биллингсом (в 1787 году) заметил, что Лаптев и его команда жили у этой маяки и вытаскивали на берег свой бот, — значит, раньше здесь был фарватер.

Спустя тридцать с лишним лет Ф. Врангель в отчете о работах в устье Колымы писал, что многочисленные пески в устье реки ежегодно меняют свои места. В 1909 году здесь был уже речной бар, исследованный Г. Я. Седовым.

Мне удалось засветло ознакомиться с окрестностями мыса Лаптева.

На тундровом озере плавали две крупные птицы, выделяясь вытянутой кверху длинной шеей и вальковатой формой тела с черной спиной. Это были серощекие поганки. Они словно нарядились в черные шапочки, и нижний край головного убора резко отличался от серых щек. Стараясь выбрать удобное место для наблюдения, я нечаянно наступил на сухой сучок тальника. Птицы быстро нырнули и довольно долго оставались под водой. Вынырнув на расстоянии около семидесяти-восьмидесяти метров от прежнего места, они взлетели, крича нечто вроде «кек-кек».

Приземистые дерновинки овсяницы на тундровой луговине напомнили мне прошлогодний омолонский поход и наших оленей, извлекавших зимой из разрытых снежных; траншей кустики этого злака. Олени едят овсяницу охотно: она и под снегом продолжает оставаться живой и наполовину зеленой. Привлекают оленя не безжизненно соломистые цветоносные стебли с сидящими на них листьями, а прикорневая питательная листва самого разнообразного возраста, начиная с зачаточных и кончая взрослыми.

Стойкость этой травы против морозов можно, пожалуй, сравнить только с подобным-же свойством влагалищной пушицы. Тонкие, почти волосовидные листья овсяницы, даже выкинутые из снежной ямы на поверхность снега, сохраняли свою свежесть и эластичность. Не удивительно, что олени весьма ценят такую сохранность растения и его вкусную зелень и усиленно охотятся за ней, утоляя свой голод более острой, по сравнению с лишайниками, пищей.

Когда я вернулся к палатке, Коравги, сидя у огня, ожидал меня ужинать.

С рассветом мы быстро вскочили и раздули угли в почти, угасшем костре. Пламя взвилось кверху и осветило место нашей ночевки.

От мыса Лаптева мы поднимались вверх по течению почти в южном направлении, вдоль темневшего шиферными обнажениями коренного берега. Берег этот составляет продолжение Северо-Анюйского хребта. Конец хребта — ряд изолированных округлых сопок (по-местному — камней). Отсюда и название правого берега Колымы — каменный. Теперь он полого поднимался и переходил в водораздельные просторы, где в отдалении высились Сухарновские горы.

У берегового выступа нам пришлось огибать огромный завал плавниковой древесины, принесенной сюда во время половодья из колымской тайги. Выделялся вырванный с корнем и полуприподнятый огромный тополь, почти обнаженный от коры.

Подмытый сильным течением, затрепетав предсмертной дрожью, медленно низвергается такой великан с крутояра. С обрыва падают комья вывороченной земли, и рвутся последние жилы корней. Вот великан грузно обрушился в мутные волны и, подхваченный могучим напором воды, безвольно несется вниз по реке… Куда девалась его сила? Прежде чем нагромоздить на этот завал, его не раз крутило в водоворотах, хлестало волной на перекатах и обтесывало на камнях порогов, ломая ветви.

Уносятся вниз по течению не только подмытые живые деревья, но и мертвая древесина, снимаемая ледоходом с речных кос и из боковых проток. Плавник накапливается на отмелях, но большая часть его отлагается у устья реки и на ближайшем к нему морском побережье. Мы сами видели такие навалы между Большим Барановым Камнем и рекой Раучуван.

Иногда насыщенные водой деревья, не доплыв до моря, тонут, погружаясь на дно реки вниз корнем, и как бы растут в донном песке. Такой стоячий на дне реки лесосплав иногда образует естественный частокол и может быть серьезной помехой для судоходства.

Здесь еще вспоминают случай; когда один охотник, спускаясь на барже по реке, не заметил такого стоявшего на дне большого дерева с вершиной, направленной под острым углом навстречу течению. На полном ходу баржа наткнулась, на дерево, как на огромную пику, и остановилась, быстро наполняясь водой. Охотнику еле удалось спасти семью и лишь очень малую долю промыслового добра.

Иные тонкие стволы деревьев вгоняются льдинами в грунт дна, и они, будто торчащие свай, показываются на поверхности реки, когда спадет вода.

Великое Множество плавающей древесины, ежегодно выносимое рекой в море, подхватывается течениями и южными ветрами и относится еще далее к северу — из Восточно-Сибирского моря в высокие широты Северного Ледовитого океана, где попадает в мощный поток выноса полярных льдов в сторону Гренландского моря.

В свое время наблюдения над плавником привели Ф. Нансена к мысли о возможности достичь Северного полюса на дрейфующем судне. Его «Фрам», оставшись во льдах около Новосибирских островов, спустя три года (в 1896 году) оказался у острова Шпицберген. Ствол плавника, стоймя вмерзший в лед, найден был во время дрейфа «Фрама» в апреле 1895 года почти под 86° с. ш., к северо-востоку от Земли Франца-Иосифа.

Арктическая природа во многом способствует сохранению на долгое время отложения плавника не только на поверхности земли. Древесина, попавшая в мерзлые грунты, подобно останкам ископаемых животных, сохраняется там многие сотни лет. На Ляховских островах были обнаружены на значительной глубине от поверхности большие древесные залежи. Огромные груды естественного древесного лесосплава отлагались когда-то на отмелях и впоследствии были занесены наслоениями ила и песка.

После встречи с плавником мы были вынуждены обратить серьезное внимание на нашу лодку, которая постепенно наполнялась холодной колымской водой: это напоминала о себе пробоина.

Поравнявшись с устьем ручья Глубокого, мы причалили к берегу. Ручей протекает у подошвы невысоких холмов. Его берега сложены четвертичными отложениями, и в их недрах местные люди иногда находят кости мамонта.

На берегу стояла маленькая хижина с проемом для единственного окна, кое-как заделанного кустарниковой березкой.

В хижине нас встретил местный рыбак Прохор — добрый старик со смуглым, слегка скуластым лицом.

— Искуль же это вы пришли? — спросил он.

Мы ответили. Путь, пройденный нами, заинтересовал рыбака.

— Йо, робаты! (О, ребята!) — удивился он. — Какой долгой!

У- нас завязалась беседа.

Он уроженец низовья Походской Колымы и когда-то вместе с отцом рыбачил в Малой Чукочьей виске[10]. Рыбный промысел — основное средство существования колымчан.

— Наша жизница — рыбка святая, — говорит Прохор.

Жители колымских низовий после половодья отправляются на «вешной промусол»: рыбные запасы (гоноши) у каждого за долгую зиму успели иссякнуть. Не случайно первую «уловну» рыбу называют «оживой».

У отмелого ровного берега, удобного для вытаскивания улова (у «тони»), непременно стоит летовье — хижина из плавника, зачастую без крыши, но с потолком, покрытым дерном.

Ценные местные рыбы, такие, как осетровые, долго не остаются в море. Увлекаемые могучим инстинктом продолжения рода, они подходят к устью и поднимаются против течения в верховья реки на нерест. На мелководьях с галечным дном плещутся и сверкают рыбьи свадьбы. Если на пути к своей колыбели рыбы встретят- непреодолимые преграды, то они погибнут, но назад не повернут.

В июне начинается веселое время промысла. Колымские просторы просят песни, громкого голоса. Над рекой слышится возбужденный говор, смех, выделяется звонкий, хохот колымских молодиц. По берегам разносятся ветром дымы рыбацких костров. Под шутки с лодок выгружается и заготовляется впрок добытая рыба.

Тогда здесь можно услышать и местную «проголосную андыщину» — песню, сохранившую в себе мотивы протяжных русских песен, но с неожиданными приятными чередованиями высоких и низких тонов с горловыми переливами. Поется эта песня-полуимпровизация только на понизовьях. Колымы. Среди уменьшительных и ласкательных песенных слов нередки такие, как Колымушка, Суханочка и т. п.

Вот и теперь ожидался массовый «сельдяжий промусол». Обычно эта холодолюбивая рыба появляется в устье большими косяками. Ход сельдятки (сибирской ряпушки) — осеннее богатство дельты Колымы.

Прохор, ожидая богатого улова, прибыл на тоню первым. Теперь он угощал нас ухой из свежей щуки. Щука попалась крупная: в реке она прожила восемнадцать лет. Ее «паспортом» была чешуя; взглянув на нее через сильную лупу, можно было заметить, что пластинка чешуи состоит из-темных и светлых слоев. Зимой рыба, спрятавшись на дне глубокого омута, впадает в оцепенение, ничем не питается, и у ней на чешуе образуется темный ободок из мелких клеток. Проходит зима, и на смену темному начинает появляться новый светлый поясок. Он соответствует летней поре, когда нарастают крупные клетки, опоясывающие чешую светлым ободком. Чешуя растет всю жизнь, и каждая пара слоев, темная и светлая, как бы отмечает, что прошел еще один год жизни рыбы.

По словам Прохора, сентябрьский ход сельдятки привлечет, как обычно, уйму народа. Помимо сельдятки, для рыбаков большая приманка — глубокие затишные тони, где осенью уровень воды падает, и там «пристанвается» чир. В гаком затишке Прохор в прошлом году «зачерпнул» хороший улов.

— Приехали Мы само на потух зари, торопко заметали тоню и добули три сотни чира, — рассказывал он.

Промысел сельдятки продолжается вплоть до замерзания реки.

В конце сентября в устье (а через месяц и в верховьях) начинают затягиваться льдом заливчики, затиши, тихие протоки. При дальнейшем похолодании появляются ледяные забереги. Расширяясь, они постепенно суживают русло. Но течение реки, несмотря на наступившие морозы, препятствует появлению поверхностной ледяной корки. Тогда замерзание идет не сверху, а снизу. Переохлажденная вода находит более слабое течение у самого дна реки, где и образуется внутриводный лед. Всплывает он на поверхность реки в виде так называемой шуги — рыхлой, ноздреватой массы из пластинчатых ледяных кристаллов. Нередко всплывшие льдинки приносят захваченные с собой песок и гальку.

Скопления густой шуги загружают живое течение реки и ускоряют нарастание льда. Отдельные островки льда на плесах соединяются, остаются только свободными окна воды на перекатах. Эти окна (полыньи) не замерзают в течение октября и ноября, увеличивая накопление донного льда. На местах реки с медленным течением пониже такой полыньи шуга прирастает к подводной стороне льда, покрывая ее поверхность буграми. Нередко крупные скопления густой шуги настолько забивают реку в суженных местах ее русла, что появляются ледяные плотины — зажоры.

Наконец, в октябре замерзают и полыньи, и только тонкий слой льда над ними напоминает о недавних «окнах».

Когда плесо реки затягивается молодым, но уже выдерживающим человека льдом, начинается «подледной промусоль (зимний лов рыбы из прорубей).

Чем ближе к морю, тем подледный промысел лучше. Под толщу льда сеть опускают по вырубленному топорами «корыту» — длинному откосу, проталкивая ее тонкими шестами (норилами). Сеть должна стоять поперек реки. Полярная ночь, сильные морозы и ветры вынуждают рыбаков в декабре прекратить подледный лов. Выловленная рыба превосходно сохраняется всю зиму.

— В прошлом году, — продолжал рассказывать Прохор, — в середине декабря подул полуношник (ветер с севера). Он нагнал в устье много воды. На льду появились трещины, и «низова» вода выступила из берегов, а течение повернуло в обратную сторону. Против сильного напора воды не удержались и поставленные подо льдом сети.

Рыбаку пришлось изрядно поморозиться.

— Лицо-то обольдуло, борода к ошейнику прильнулася, насилу ободрал, — пояснил он.

С воодушевлением Прохор рассказывал о весеннем пробуждении реки, когда солнце и ветры разъедают речной лед и поверх его застаиваются талые воды, как они накапливаются у устьев водотоков и потом сливаются поверх льда с озерками в ледяных низинах (на местах бывших перекатов). Вскоре подступает половодье с южных верховьев, где лед вскрывается гораздо раньше, чем в низовьях: в колымской дельте весна только началась, а в истоках опа в полном разгаре.

С резким подъемом уровня подледной воды лед выпучивается и обламывается у берегов. Ближе к середине реки он остается почти нетронутым, но, разделенный кое-где водяными полосами, медленно приходит в движение. Река еще не в состоянии сломать огромные поля толстого (нередко до полутора метров) льда, и они плывут вниз по течению.

Пройдя широкий плес и встретив на своем пути суженную часть долины (особенно на повороте реки), льды останавливаются и, нагромождаясь, выпирают на берега, срезая прибрежный лес. Тогда в русле образуется затор, а вдоль разрушенных берегов поднимаются высокие ледяные валы.

При большой мощности льда и резких перегибах дна реки между плесами и перекатами образование заторов неизбежно. Река, остановленная преградой, выступает из еще не обсохших берегов. Вода, играючи, обтекает прибрежную заимку, а крайние хижины, словно собираясь плыть, уже стоят «по пояс» в воде.

Дед Прохор однажды был очевидцем давнего, поразившего его воображение наводнения. Вода устремилась на расположенный на острове Нижне-Колымск и соединилась с лежащим к северу озером. Вместо суши образовались широкие водные просторы. Над ними торчали кровли домиков. Наводнение произошло настолько внезапно, что жители едва успели взобраться на плоские крыши и отсиживались там несколько дней, оттуда же они закидывали сети и ловили рыбу.

О стихийной силе колымских наводнений свидетельствует и такой исторический факт.

Зимой 1820 года участник полярной экспедиции Ф. Врангеля мичман Ф. Ф. Матюшкин, готовясь в Ниже-Колымске к предстоящему маршруту на север, выехал на собачьей упряжке в Западно-Колымскую лесотундру. Собаки доставили ездока на опушку редколесья. Вдруг впереди, среди темновато-серых стволов деревьев, возникли какие-то огромные темные силуэты. Когда мичман направил собачью упряжку в ту сторону, он, не веря своим глазам, стал различать… корабли. Да, это действительно были корабли: один большой, другой поменьше. Привязав упряжку к дереву, Матюшкин направился осматривать находку. Оба корабля почти не носили следов разрушения. На корме их он прочел слова «Пал…» и — «… шна».

Мичман вспомнил историю полярной экспедиции Биллингса — Сарычева (1785–1792 годы) и восстановил в памяти оба названия. Перед ним были корабли этой экспедиции: «Паллас» и «Ясашна». Оказывается, эти суда, стоявшие у Средне Колымска, были подхвачены сильным весенним наводнением и сорваны с якорей. Их так вместе и понесло по реке и уже у Нижне-Колымска оттащило быстрым течением далеко в лесотундру. На спаде наводнения они зацепились за стволы лиственниц и остались на месте в том положении, в котором обнаружил их мичман.

Такова грозная стихия колымских наводнений, осложненных ледяными заторами.

В этом году Колыма, как заметил Прохор, вскрылась в своем устье девятнадцатого июня, и пришла «ледова вода».

Привлекательна на реке пора бурного весеннего половодья, когда лед прошел, и местность до неузнаваемости меняется (в понизовье это обычно бывает в конце июня). Русло, несмотря на незакатное солнце, почти не различается: перед вами — огромная бурлящая стихия. Течение то быстрое, то, ближе к берегам, медленное. Над затопленными тальниками изжелта-бурая вода непрерывно рябит.

Вслед за окончанием ледохода уровень воды все еще повышается (продолжается таяние снегов), и проносится «большая сила» вольной воды. Позднее она начинает быстро спадать. Реку питают лишь изредка выпадающие дожди да таяние наледей и древних ископаемых льдов (в низовьях).

К копну июля река доходит до летней межени — вода убывает почти наполовину. Иногда, казалось бы без видимых причин, возникает внезапный подъем воды. Эго напоминает о себе соседнее с рекой озеро. Оно прорывает перемычку, отделяющую его от реки, и вся озерная вода устремляется в реку. Изредка, как говорит Прохор, «задурит земляная река» — разольется какой-нибудь большой приток Колымы — опять виновата «прорва» и озерная вода.

В августе продолжается таяние льдов и снега, а после дождей образуется паводок (па две-три недели).

К концу августа уровень речной воды снова медленно опускается, вплоть до замерзания реки.

— Река наша глубока, — сказал рыбак, — но образует много осередышей (низких заливных островков), мелей, ежегодно меняющих свое направление, стрелок и песчаных кос. Капитанам пароходов надо быть начеку. Водяная дорога отличается большим непостоянством. Когда ветер нагоняет с моря воду, для речных судов становится небезопасным плавание от Омолона до устья Колымы.

Прохор, как и все понизовики, рассказывал своеобразным говором. Так, услышав, что я назвал его русским, он сказал:

— Какие мы юсские, мы койымской найод!

В колымском наречии сохранилось много старинных слов и оборотов еще с тех пор, когда более чем три века назад сюда пришли казаки-землепроходцы «подводить чукотскую землицу под высокую руку русского царя» и построили Нижне-Колымский острог (1644 год). Потомки их обжили эти берега и породнились с местными народностями. У русоволосого колымчанина со светлыми глазами тут можно встретить скуластость, узкие глаза и редкую растительность на подбородке, как у якута или иного предка, выходца из тундры или северной тайги.

И все же, несмотря на некоторые заимствования из якутского и юкагирского языков, колымчане не утратили своей русской речи с ее «сладкоязычием». Звуки Р и Л тут вовсе пеупотребнмы, а Ч, Ш, Щ, Ж часто заменяются Ц, С, З. Вместо слова «пришла» тут непременно скажут «пьисья».

Рассказывал Прохор с большим увлечением. Чувствовалось, что в нем еще живет юная душа рыбака, влюбленного в природу Колымской землицы.

На следующее утро дул северо-восточный ветер. Морской «рассол» (так называют здесь океанскую воду) пригнал к нашему берегу несколько «пузырей» — медуз розоватого оттенка с красноватыми прожилками. В долине медленно и невысоко над землей летала большая птица. Иногда опа замедляла полет и, приостанавливаясь в воздухе, «тряслась» на месте, высматривая добычу. Вот она уселась на одинокий береговой утес. Мне удалось «поймать» ее в бинокль. На бледно-буроватом оперении у нее слегка выделялись темные полоски на голове и белесой груди. Рассмотреть ее лучше не удалось: она взлетела с протяжным свистом. Это был молодой мохноногий канюк.

При расставании Прохор спросил:

— Правда ли, что наш колымский чукучан водится на всем свете только в одной Колыме?

Сибирский чукучан (катостомус), нерестующий в июне на быстринах с галечниковым дном, и в самом деле оригинальный обитатель реки. Это единственный вид, населяющий в пашей стране Яну, Индигирку и другие реки далее на восток. Но, помимо Восточной Сибири, он живет и в Китае и в Северной Америке. Мне показалось, что Прохор, узнав об этом, немножко огорчился: он гордился родной рекой, и ему хотелось остаться уверенным в том, что в пей живут особенные, нигде не виданные рыбы.

Мы отчалили и, следуя извилинам берега, продолжали подниматься вверх по реке.

Для тяги лодок против течения тут иногда используют собак. Животные отлично справляются с таким бурлацким делом. Если на пути встречают устье притока, то по одному слову хозяина собаки переплывают на другой берег и продолжают свою работу.

Посредине реки виднелись острова (в дельте реки их много). Ближайший из них вытянулся вдоль русла не менее чем на километр.

Проплыв около часа вдоль берега на юг от Глубокого ручья и потом свыше десятка километров на юго-запад, мы, обогнув мыс, причалили к заимке Сухарной.

Сухарная — самая северная заимка, хотя моря оттуда уже не видно. Расположена она у подошвы холма. Десятка полтора приземистых промысловых избушек вытянуты в один ряд вдоль реки. Построенные из плавника, они напоминают амбарчики. Вместо крыши — потолок, заваленный сверху толстым слоем земли. Но, несмотря на тесноту, избушки привлекают к себе много предприимчивых людей. Здесь самый знаменитый для всего понизовья Колымы подледный промысел рыбы.

Обычно колымские заимки расположены на высокой террасе реки. Перед ними находится пологий пляж, где летом во время рыбного промысла стоят лодки и сушатся сети.

Осенью население заимок возвращается (или, как тут говорят, кочует) домой. Тогда с высоких жердей (быгальниц) снимают последнюю юколу. Лишь несколько человек остается для позднего подледного промысла.

Мох исландский

За избушками Сухарной на северо-востоке — ряд обнаженных холмов да унылая тундра с редко встречающимися лишайниками (исландский мох и др.). Взберешься на холм, и вдали видны суровые горбы горных массивов с подъемами в виде ступенеобразных террас и крутые, резко очерченные вершины (так называемые «воронцы») Сухарнов-ских сопок, на которых даже зимой не держится снег.

Тундра становилась еще более молчаливой. Жизнь не затихала только у озер и речек. У говорливых струй воды чаще, чем на междуречьях, слышались птичьи голоса.

Лето уходило.

Выпавший ночью иней утром растаял. На растениях появились водяные капли. Под солнцем они светились и казались сверкающими самоцветами.

Высоко в небе послышались голоса пролетавших гусей. На лету они перестроились: сначала летели клином, а теперь их строй напоминал длинную провисавшую нитку с нанизанными на ней бусами.

Для птиц Колыма — основная, превосходно заметная с воздуха дорога. Тут пролегает большой пролетный путь. Птицы летели на юг и днем и ночью.

Вот в отдалении поднялся гусь-вожак и, мало-помалу набирая высоту, увлек за собой других птиц. В воздухе стая выравнивалась. Ее догоняли гуси, летевшие с боковых направлений. Вскоре все они оказались далеко на юге и скрылись из поля зрения.

Помогает ли им лететь сегодня попутный ветер? Несомненно, помогает. Как только птица взлетела, к скорости ее полета прибавляется скорость попутного воздушного потока. Встречный же ветер задерживает полет птицы. Только при взлете, когда она еще не имеет собственной скорости, ей нужен встречный поток воздуха так же, как оп необходим и при посадке.

Коравги, глядя на пролетавшие стаи, сказал, что, как ни много истребляет каждый охотник гусей и иных пернатых, они живут, воспроизводят потомство и вот теперь улетают со своими повзрослевшими выводками, чтобы снова вернуться сюда весной. Коравги радовался: жизнь торжествует!

После полудня ветер переменился, и мы продолжали подниматься вверх по реке, держа направление на юго-запад. Так мы плыли примерно свыше трех километров, пока не начали огибать небольшой выступ берега. Вдали выделялся мыс, где расположена заимка Шалаурова. Однако прошло не менее двух часов, пока мы добрались до заимки при встречном ветре и набегавшей на лодку быстрине.

Заимка находится на месте зимовья одного из — первых русских мореходов — Шалаурова, чьим именем назван мыс на Чукотском побережье.

На небольших судах Никита Шалауров совершил два плавания, пытаясь найти северо-восточный проход в Тихий океан. Второе плавание (в 1764 году) закончилось катастрофой: судно затерло во льдах и выбросило на берег. Сам же он со своими спутниками погиб во время вынужденной зимовки. Составленная Шалауровым карта северо-востока Сибири для того времени отличалась точностью, на ней показана неизвестная тогда земля, совпадающая с современным положением острова Врангеля.

Из-за туч выскользнуло солнце и не торопясь скрылось за черту горизонта. На востоке в зеленоватом сумраке показалось зарево, словно там горел корабль, — это поднималась огромная желтовато-розовая луна.

Ночью подморозило. Вокруг стояла удивительная тишина, словно заполярная природа притаилась в ожидании важных перемен.

Тихое утро встретило нас свежей порошей. И кустарники, и травы, и мхи — все поседело. Венчики раскрывшихся цветков ночью промерзли. По хрусту тонкого ледка под ногой, по легкой бодрости во всем теле угадывалась поступь осени, вступившей нынче в своей северный терем. Словно поеживаясь от холода, над водой слегка вздрагивала озябшая веточка тальника.

Двухмесячное лето с немеркнувшим солнечным светом, но с постоянной угрозой заморозка промелькнуло, как сон. Солнце едва успело согреть поверхность земли, а на глубине над вечно мерзлыми грунтами опять стыла талая почва, готовая в ближайшем времени снова оказаться в ледяных оковах.

Наши глаза еще не успели привыкнуть к однообразной белизне. Окрестности настолько изменились, что казались незнакомыми. Коравги говорит, что звери даже спустя несколько дней после первого снега не решаются оставить тех убежищ, где их застал снегопад, пока не оглядятся и не освоятся с новым видом окружающей местности.

В затишке залива обозначились первые забереги — очень тонкие, еще сохранившие следы кристаллических игл. Едва мы притронулись к лодке, послышался звон, словно от разбиваемого стекла.

День обещал быть теплым. Высоко над землей появился хоровод легких как дым облаков. Ярко светило солнце, и под его лучами снова оживилась оцепеневшая утром жизнь.

Ледышки запоздалых цветов ясколки, камнеломки и других трав оттаяли. Некоторые арктические растения нередко уходят под снег в цвету или с недозревшими семенами. Семена дозревают под снегом и с наступлением весны не теряют всхожести. Но почти все цветки к весне прекращают жизнедеятельность и погибают.

Садясь в лодку, мы обратили внимание на приречный ивняк. На его обнаженном корне нависла над рекой сосулька. Солнце уже «тронуло» сосульку: на самом конце ее висела сверкавшая, словно бриллиант, капля воды. Над рекой появились чайки: они взлетали, кружились и трепетали на одном месте, словно радовались уходу заморозка.

Из Шалаурова продолжали двигаться на веслах в юго-западном направлении. Теперь мы плыли вдоль песчаного берега, быстро уходящего в глубину. Невдалеке от этой «приглубой тони», на южной стороне косы Шалаурова, стояла одинокая избушка. Она такая же нежилая, как и другие промысловые «балаганы» и заимки колымского понизовья, оживающие только во время рыбного промысла и потом снова забрасываемые в ожидании очередного заезда рыбаков.

Часа два мы гребли на юго-запад от косы Шалаурова, пока не достигли обрывающихся в реку отрогов Северо-Анюйского хребта. Отроги сменились земляным берегом, а к югу от устья ручья расположилась заимка Мартышкино.

Мы остановились здесь, чтобы приладить парус: подул попутный ветер. Под парусом дело пошло веселей, осталось позади еще с десяток километров и два мыса, но извилины берега заставляли нас часто менять направление.

В единственной избушке заимки Аспидной нашли рыбака Архипа Бережного. Его прельстила удобная для промысла ближайшая тоня — ровная, без единого донного бугра отмель, переходящая в такой же низкий (лайдовый) берег. К нашему прибытию он «добул» десяток сельдей, трех получирков и одну «костерку» — небольшого осетра. «Добулые» рыбы еще шевелили жабрами, лежа в круглой корзине (пестери) из ивовых прутьев.

Архип рассказал нам, что весной по большой воде он поймал около мыса восемнадцать нельм (вострух). Крупная воструха «взыгралась», пришлось ударить ее колотушкой по голове, и опа затихла. Смирным оказался карась с косыми глазами. Рыбаку попалось тогда удобное место: наполовину отбитая утесом речная струя поворачивала назад и текла в обратную сторону. Но летом «вода упала, улова обсохла и потеряла свою силу».

Архип подтвердил слова Прохора о том, что скоро надо ожидать «дивно» (много) сельдятки.

Рыбак оказался не таким говоруном («баюном»), — как Прохор. Молчажливой — так называют колымчане неразговорчивых людей. Он часто попыхивал трубкой, набитой табаком, перемешанным для ослабления крепости со скобленым «дерьвом».

Вечером Архип поглядел на небо и сказал, что ветер тянет «па мороку».

Пасмурное (морочпое) утро было невесело. Хмурых дней тут гораздо больше, чем ясных, хотя в июне — июле стоит неплохая погода. Теперь с севера надвинулась «мороса» — мельчайший дождь, похожий на туман.

Мороса застала нас в пути: часа три мы плыли, пока не добрались до заимки Крутая Дресьва.

Каменная Колыма омывает на западе большой, по очень низменный остров Мархаяповский — до него от нашего берега было не менее четырех километров. Этот самый северный, свыше десятка километров ширины, остров дельты простирается до моря. Отделяет он Каменную Колыму от Походской, или Средней Колымы.

Между тем погода ухудшилась: мороса перешла в крупный дождь, и мы вынуждены были причалить. Заимка оказалась безлюдной. Избушка — без кровли, через земляной потолок протекала вода.

Ставили палатку под дождем.

Пасмурная погода продолжалась и на следующее утро. Начал моросить дождь, оп шел все сильнее, пока не превратился в ливень. Около девяти часов дождь прекратился и потом уже не возобновлялся. Но солнце напрасно силилось прорваться сквозь низко нависшие тучи.

Мы приладили парус и, пользуясь попутным ветром, пустились в плавание.

Мархаяновский остров все еще маячил на западе. Под парусом нам удалось проплыть не менее шестнадцати километров, прежде чем достигнуть мыса Каменного. Нельзя было упускать попутного ветра, подгонявшего наше суденышко, хотя и нужна была остановка: впервые после тундры мы увидели на берегу два небольших деревца, далеко отстоявших друг от друга.

Появилась даурская лиственница. У колымчан она пользуется неизменной симпатией, особенно ранней весной, когда ее пахучие почки начинают «припухать».

К берегу снова подступили каменистые отроги Северо-Анюйского хребта. Вдоль них мы плыли не менее двух часов на юго-восток, потом еще километров восемь, пока пе преодолели береговую каемку залива и не добрались до мыса Красного и устья речки Краснушки. Примерно на этой широте против мыса в дельте Колымы все еще виднелся обширный остров Мархаяновский. Восточная его окраина вдавалась в реку, где была заимка Край Лесов.

Лиственничное редколесье на левом берегу Колымы пропадает между заимками Черпоусово и Походской. Здесь же, невдалеке от нас, мы видели одинокие лиственницы, разобщенные большими травянисто-кустаринчковыми полянами тундры.

После безлесных тундровых просторов эти деревья невольно привлекали наше внимание. Отсюда в долине Колымы начинались лиственничные редколесья — мы находились на их северном рубеже. На северной границе распространения лиственницы нам удалось побывать, в июне, когда мы искали лес в долине реки Медвежьей.

Если предел лесов к востоку от Колымы находится под прикрытием Севере-Анюйского хребта, то в самой долине, расположенной в направлении с севера на юг, арктические ветры, не встречая никаких преград, несутся с необыкновенной силой и стремительностью, яростно нападая на передовых лесных разведчиков. Пригнув свои вершины, разведчики эти прорывались сквозь снежную пургу и лютую стужу, стремясь проникнуть к Восточно-Сибирскому морю. Деревья потеряли ветви, простертые на север, и теперь вместе со своими поникшими в южную сторону вершинами напоминали приспущенные флаги.

Одна из таких флагообразных лиственниц лежала наполовину вывернутая из земли. Глядя на обнаженные корни, нетрудно было уяснить, что они располагаются в почве горизонтально, на небольшой глубине, над броней вечной мерзлоты.

Корни деревьев в таких лесотундровых рединах распространяются в стороны от ствола на расстояния, в два-три раза превосходящие высоту дерева. При таком строении корневой системы увеличивается площадь питательного почвенного слоя, что в условиях бедности лесотундровых почв имеет важное значение. В то же время распространение лиственничных корней далеко во все стороны от корневой шейки — одна из основных причин разреженности древостоя в предтундровых рединах.

На первых порах жизни у молодой лиственницы образуется стержневой корень. В дальнейшем он отмирает, по усиленно развиваются боковые корни. Видимо, лиственница, приспосабливаясь в течение длительного времени к суровым условиям предтундровой жизни, развивает боковые корпи в поверхностном слое почвы с большей энергией, чем стержневой.

На коре лиственницы, упавшей под напором ветра-низовика, выделялись оранжево-желтые слоевища цетрарии. Извилистые лопасти лишайника были приподняты своими верхушками над корой дерева и потому казались кустиками.

Наше внимание привлек сгиб ствола дерева-флага. Подвергаясь продолжительному одностороннему воздействию северного ветра, ствол наклонился в подветренную сторону. Распилив ножовкой место сгиба, мы смогли увидеть интересную особенность древесины. На выпуклой стороне ствола кольца годичного прироста развились слабо и были очень узкими: клетки при наклоне дерева испытывали растяжение. На противоположной, вогнутой стороне, наоборот, кольца прироста оказались более широкими, хотя клетки испытывали давление, которое стремилось их смять; здесь образовалась так называемая креневая древесина (по-местному — крень). Поперечное сечение ствола в месте сгиба получилось не округлым, а продолговатым, что содействовало большей стойкости дерева.

Мы оглянулись вокруг. Несмотря на флагообразность деревьев, здесь не было криволесья, присущего европейской (в частности, Большеземельской) тундре. Правда, деревья не отличались высоким ростом (пять-семь метров), по имели вполне здоровый вид. Они широко раскинулись на предоставленных им природой просторах — одно дерево отстояло от другого на десятки метров.

Сочетание лесных и тундровых сообществ, а также развитие особой разновидности леса — редколесья — были наиболее заметными признаками колымской лесотундры. И мне невольно вспоминались первые островки лиственницы на Таймырском севере, а также Большеземельская лесотундра, где очень своеобразны (особенно зимой) одиночные ели и небольшие ельники, даже на водоразделах тяготеющие к долинам рек.

Внезапный порыв ветра заставил затрепетать отживающие соломины овсяницевидной арктагростис и высокие стебли костра Ричардсона.

С каждым утренником тощая березка все более рудела, а тальники напоминали окраской листьев кожуру лимона.

Синеватые, с восковым налетом ягоды голубики приготовились отдать человеку обильный урожай, нередко уходящий под снег, — на радость первым казаркам и гуменникам, прилетающим сюда ранней весной, когда еще не появилась первая зелень.

На луговинном покате к озерку стояли травянистые былья северной рябинки (пижмы). Рядом виднелись плотные дерновины северного луговика и эндемика — вейника колымского с его узкими, негустыми метелками. Раскинутые на моховом покрове лишайники — клядония оленья, клядония клювовидная, клядония измененная и иные, лишенные корового слоя, видимо, надежно защищены тут снегом от зимних морозов, ветровой шлифовки и излишней испаряемости.

Вечером Коравги поднес мне былинку бореального подмаренника и заявил, что эта трава помогает людям от ломоты в суставах и костях.

Ночью я вышел из палатки. В ясном небе различалась даже маленькая звездочка около предпоследней звезды в ручке Большой Медведицы. Над южной стороной горизонта виднелись сияющие звезды, среди которых ярко выделялось созвездие Ориона.

Проснулись мы с Коравги спозаранку. До отправления в путь мне не терпелось ознакомиться с окрестностями крайнего северного предела жизни даурской лиственницы.

На расстоянии получасового пути от лодки встретилось озерко, поросшее по берегам хвощом-гусятником. Из-за кустов тальника удалось разглядеть на поверхности годы небольшого кулика-гаршнепа. Вид его черной с ржавыми пестринами спины напомнил воспетое Пушкиным озеро Маленек в окрестностях села Михайловского, где я впервые увидел кулика. Встретить эту миниатюрную птицу (размером с жаворонка) в средних широтах не так-то просто: держится она обычно в одиночку и скрытно, иногда вылетая на кормежку лишь вечером.

Гаршнеп подпустил меня на близкое расстояние. В бинокль превосходно различались его длинноватый клюв и черно окрашенный верх головы с рыжеватыми крапинками. Но задняя темно-красная часть спины казалась поблекшей. Не обращая на меня никакого внимания, птица еще два раза клюнула (опа кормилась у илистого берега) и, не торопясь, взлетела. Крик у нее мягкий, чуть глуховатый, напоминающий созвучие «пшак-пшак».

Когда солнце пригрело сильней, мы начали работать веслами, и от устья реки плыли часа два на юг, а потом столько же на запад и, наконец, достигли мыса Егорьича. Оставив мыс за спиной, взяли направление на Камень Егорьича. Но прежде чем туда добраться, километра три продвигались южнее мыса до устья речки Каменки, а оттуда, не меняя курса, преодолели такое же расстояние, пока не подплыли к Камню. Его подножие заселяли редкие лиственницы, две из них забрались на склон горы. На гольцовой вершине различалась группа полуразвалившихся кекуров, один из них напоминал своим видом огромный восклицательный знак.

Располагаясь на ночевку, мы поставили лодку в небольшой залив. Коравги поведал, что Камень имеет на вершине глубокую впадину, окруженную столбовидными утесами. Там находится гнездо «огненной птицы»: она спит в горе с давних пор. Такова чукотская легенда. Возможно, что Камень и был когда-то вулканом, и легенда — отголосок давно минувшей жизни горы.

Другое загадочное место находится в этом крае на Южно-Анюйском хребте, в долине Каменной реки (по-ламутски — Монин), близ устья которой мы прошли полярной ночью, возвращаясь с омолонского похода. Эта долина давно удивляла местных жителей весьма странным видом. Летом на зеленом фоне водораздельных светлых лиственничных лесов она выделяется своим черным цветом. Дно долины частично загромождено темными глыбами горных пород. В верховьях реки возвышается огромный конус горы, на вершине ее есть также глубокая впадина.

Однажды Коравги разыскивал там ламутское стойбище и еле выбрался оттуда: кормовища для оленей оказались скудными. На темно окрашенных горных породах, слагающих дно и склоны долины Каменной реки, почти ничего не росло. Среди охотников-ламутов живет легенда, будто в истоках реки находится вход в подземный мир, откуда вырывается дым и пламя.

В окрестностях Камня Егорьича осенние растения доживали свои последние дни. Большинство трав поблекло, и только мхи привлекали внимание то зелеными, то ржавыми пятнами. Брусника принесла обильный урожай, ее сладкие с приятным привкусом ягоды природа щедро предоставляла на потребу каждому: была бы лишь охота собирать. Но заготовлять ее почти некому, и опа остается достоянием птиц или остается на месте, вызревая более сладкой, чем на юге.

Подойдя к брусничному взгорку, издали манившему своим темно-красным обличьем, я увидел бекаса.

В дельте реки этой дичи, как говорят колымчане, — уйма. Правда, бекас невелик (с трехнедельного цыпленка). Очень длинный прямой клюв делает его похожим на вальдшнепа. При моем приближении бекас затаился и как бы прижался к земле: различалась лишь его буровато-желтая спина и более темная голова. Потом он вдруг полетел, переваливаясь с боку на бок и покрякивая.

От Камня Егорьнча, минуя устье Филипповки, мы спустились на юг и, проплыв около часа, поравнялись с заимкой Петушок. Ярко светило солнце, по-прежнему было безветренно, слышалось курлыканье отлетающих журавлей.

Свыше четырех часов потребовалось нам, чтобы продвинуться от Каменного мыса на юго-восток и, следуя извилинам берега, повернуть на юго-запад, пока не добрались до выступа каменного берега — мыса Первого. За день нам пришлось немало поработать веслами, и теперь напоминала о себе усталость. Решили вытащить лодку на берег и поставить палатку, выбрав укромное место.

Ночью было сыро, а утро встретило нас таким густым туманом, что его, как говорят моряки, можно было резать ножом. Вехи и иные береговые приметы, помогающие речному судоходству, — все окуталось в этот день плотной туманной пеленой.

Июль и август на Колыме — пора частых туманов. Река, текущая с юга на север, песет большие запасы тепла. В ее дельте летом преобладают ветры северных направлений, приносящие холодный арктический воздух. При соприкосновении с ним теплых вод образование туманов неизбежно. В такие дни плавание по реке сопряжено с опасностью, и нередко суда теряют драгоценное время на вынужденные стоянки. А ведь навигация длится не более двух-трех месяцев, — значит дорог каждый час.

Некоторые суда плавают и в тумане, пользуясь наметкой — длинным шестом с делениями для определения глубины. Наметка помогает рулевому. Встречаются на реке узкие перекаты с крутыми поворотами. Малейшая оплошность, сойдешь немного в сторону — и судно на мели. А ведь за ним обычно тянется на буксире караван нагруженных барж. Судно пробирается в тумане медленно (не более трех-четырех километров в час), готовое при встрече с мелью дать в любую минуту полный ход назад.

С реки донесся протяжный гудок парохода. Эхо гудка прокатилось по колымскому простору и замерло в нагорной стороне.

В полдень подул ветерок. Мелкие капельки воды, словно пылинки, в изобилии носились в воздухе и как бы клубились, превращаясь в слегка редеющую пелену. Крошечные пузырьки воды оседали на листьях тальников и других 206 растений. Вдруг сквозь туман прорвался луч солнца. Пузырьки воды, сливаясь, превратились в капли.

Нашим взорам открылся, наконец, весь берег, а вскоре показалась и река.

Мы заторопились и отчалили, нам сопутствовал ветер. При встречном течении этот ветер всегда поднимает крупные волны. Под парусом наша лодка заметно подвигалась вперед. За девять часов плавания мы много раз меняли направление. В лодку то и дело брызгало холодной водой, ветер срывал гребешки волн. Руки у нас были свободны, и вода усиленно вычерпывалась. Вечером нас подтащило к мысу Толстому с лиственницами на скалах.

Осень в этом году холодная, ранняя. Никак не сравнишь ее с прошлогодним затяжным бабьим летом. И воздух, и обширные дали колымского горного правобережья серебристо-прозрачны, словно покрыты тонким ледком.

За целый день мы изрядно продрогли. Коравги догадался использовать остатки пшеничной муки и сливочного масла и сварил старинную похлебку — подобие жидкой мучной каши. После ужина сразу же залезли в спальные мешки, договорившись, что завтра встанем пораньше. Ночью появилось первое полярное сияние: северная часть небосвода светилась рассеянным светом и напоминала утреннюю зарю. Вскоре «заря» казалась уже зеленовато-желтой, а потом появились фиолетовые и красноватые оттенки.

Спозаранку двинулись на юго-запад и часа через три подплывали к высокому берегу со слоистыми обнажениями темно-красной и зеленой глины.

Перед нами — Кресты Колымские (Нижние Кресты).

Прошло еще не более часа, и мы вошли в устье Пантелеи-хи. Низовья Колымы остались позади.

ПО РЕКЕ ПАНТЕЛЕИХЕ

Пантелеиха берет начало в горах Белые Камни, известных своими залежами снега, не успевающего растаять за короткое лето. Устье реки подходит к возвышенному правобережью Колымы. По его южному склону спускались кудрявые кусты кедровника. Встретив здесь надежную защиту от северных ветров, они превосходно разрослись, отличаясь от своих сородичей темно-зеленой с сизым налетом хвоей.

Низменная равнина левого берега Паптелеихи оказалась большим пойменным островом, омываемым Колымой, Пантелеихой и Дудинской протокой.

Войдя в устье реки, мы по ходу лодки сразу ощутили слабый встречный напор воды. Ни одного мелкого и быстрого переката (шивера), свойственного горным рекам, мы на Пантелеихе не встретили.

Вдоль берега острова, перед опушкой высоких прирусловых ив, зеленела узкая полоска хвощовых лужков. На них важно расхаживала пара гусей. Увидев лодку, неожиданно для них выплывшую из-за мыса, гуси взлетели, быстро скрывшись за ивами. Под защитой правого гористого берега здесь почти не ощущалось дыхания ветра. Казалось, что осень тут еще не наступила.

Меня привлекла зеленая стена ив, и, пока Коравги хлопотал у костра, я углубился в урему.

Высохшие наилки, точно чехлы, покрывающие основания стволов и ветви, напоминали о весеннем половодье. Местами пройти через эти заросли нелегко: мешала густота древостоя и обильный подлесок из красной смородины.

Пробираясь сквозь чащобу, я встретил рябчиков. Взлетев, они рассыпались в воздухе веером, по вскоре расселись по ветвям ближайших деревьев и притаились. Я следил за полетом одной из птиц. Она с лету словно влипла в крону дерева, даже не покачнувшись при посадке. Усевшись на сучке, рябчик сразу же остался неподвижным. «Но где же остальные птицы? — подумалось мне. — Ведь они должны сидеть невдалеке друг от друга».

Однако как я ни искал других — заметить не мог. К моему удивлению, я не увидел и ранее замеченного рябчика.

Дерево для рябчика — надежное убежище от врага. Здесь оп умеет находить укромные развилки, сгущения ветвей, сочленения, теневые пятна, разнообразную, подходящую под его оперение расцветку. Птица то сидит комочком под сенью склонившихся ветвей, то, подняв голову, подобно торчащим побегам, стоит, прижавшись к самому стволу, как естественный нарост, то лежит, вытянувшись вдоль сука.

Забравшись в густое сплетение ветвей, рябчик может без малейшего промедления выбраться из своего укромного местечка, ловко минует встречные препятствия и способен без заметных уклонений пробиться даже через густые заросли. Для этого у рябчика, несмотря на его сравнительно небольшую величину, имеется достаточно силы.

Основная трудность промысла рябчиков и состоит в том, чтобы ни на секунду не выпускать их из виду.

После чая мы двинулись далее и часа через два уже были в устье речки Амболихи. У берега виднелось рыболовецкое сооружение — городьба из срубленных тонких лиственниц, погруженных в воду друг подле друга вершинами вниз. Над водой стволы деревьев (по-местному — хвоины) связывались у комля поперечинами (решетинами). Рыба попадала во вставленные в городьбу «морды» — ивовые верши.

Весной речка сливается с одноименной протокой, по которой можно проникнуть в Чаячыо виску и по бесчисленным водотокам добраться до Малого Анюя. По берегам Амболихи еще зеленела листва калужницы. Кочки поросли вейником Лангсдорфа.

В заводи молчаливо паслись утки-широконоски, часто наклоняя маленькие головки на втянутых коротких шеях. Одни добывали корм с поверхности воды, другие кормились на мелководье у берега, склевывая корм с растений или непосредственно со дна.

В восьми километрах от устья реки мы причалили к заимке Комар, расположенной на правом берегу: нужно было устранить течь в лодке. Разгрузили нашу лодку (кладь на ней давно поубавилась) и, опрокинув вверх дном, сразу же приступили к работе.

Сумерки надвигались теперь рано. Когда мы закончили починку лодки и начали ставить палатку, на западе еще различались отдельные полоски бледного неба, но на земле уже появились ночные тени.

Ужинали у костра. Звезды на небосклоне переместились и показывали далеко за полночь, а мы все еще беседовали.

С рассветом я проснулся и, чувствуя, что более не засну, вышел из палатки. Высоко над лесом висел бледный серп луны. Коравги тоже не спал.

Вокруг стояла изумительная тишина, словно вся природа погрузилась в глубокий сон. Не шелохнувшись, стояли нагорные желтеющие хвойные леса. Но однолетние всходы лиственницы выделялись своей зеленой хвоей — так они нередко и перезимовывают. Даже у взрослого дерева иногда увядшая хвоя остается на ветках и опадает в течение зимы или весной.

Такие биологические странности дают основание для догадки, что предки лиственницы были когда-то вечнозелеными древесными породами. Способность сбрасывать на зиму свою мягкую хвою появилась у них, можно думать, как вторичное приспособление к сильным морозам. Теперь большие деревья были увешаны зрелыми шишками. Одна шишка сорвалась с вершины и с легким шорохом упала на землю.

Осень замечалась уже во всем: и в прозрачном воздухе, и в кристально чистых красках утренней зари, и в едва уловимом запахе увядших растений. Земля, казалось, отдыхала, как мать, взрастившая своих детей: все эти травы, кустарники, возмужавшие деревья, повзрослевшие птицы и звери. Она была полна покоя и умиротворенности. В такой тишине улавливалось, как дерево с еле слышным шумом роняет листья. Падая, они словно шептались, прощаясь друг с другом.

Все эти смутные шумы тревожат зайца: он боится. Вот он показался на опушке леса и, увидев перед собой большую поляну, остановился и теперь прислушивался: вероятно, ему казалось, будто кто-то крадется. Перебежать поляну он не посмел, а трусливо пробирался кружным путем от одного куста к другому.

На корнях кустарниковой ольхи поселилась бошнякия (из семейства заразиховых) с тремя красноватыми приземистыми стеблями. Она не имеет зеленых листьев, с помощью которых обыкновенные растения при содействии солнечного луча получают воздушное питание. Ее потерявшие зелень листья превратились в невзрачные чешуи, густо одевающие стебли. Лишена бошнякия и корней для усвоения минерального питания из почвы. Питается она соками ольхи, внедряя в ее корни свои присоски. Так и живет это растение-паразит. Тут же росли иглистые шиповники: перед нами краснели их зрелые плоды. Целебная кожура плодов уже готова была послужить человеку своими противоцинготными витаминами.

На корнях кустарниковой ольхи поселилась бошнякия

На опушке леса Коравги нашел старый гриб мухомор, привлекший его внимание потускневшей красной шляпкой с белыми пятнышками, и сообщил, что, несмотря на сильную ядовитость, гриб охотно съедается оленями. После такого «лакомства» у них появляются признаки легкого отравления: они нетвердо стоят на ногах, шатаются и падают на землю.

Когда-то и чукчи соблазнялись этим сильнодействующим наркотиком: они кипятили его в воде и пили охлажденный настой. Возникающее опьянение вызывало сначала прилив бодрости и веселья, но потом начинался бред. Больной терял сознание и крепко засыпал. Ему снились кошмары.

Коравги однажды сам жевал жесткие волокна сушеного мухомора, запивая холодной водой. После этого снилось ему, будто он превратился в гусеныша, который еще не вышел из яйца и долбит клювом твердую стенку своей темницы. Такой мучительный сон продолжался всю ночь. А утром сильно болела голова.

— Зачем же ты ел гриб?

— Человек угощал, нельзя огорчать, — отвечал Коравги.

В костре, подслоем пепла, еще теплился огонек. Подкрепившись наскоро завтраком, мы отчалили. Километра через два проплыли мимо правобережной скалы Камень Багрыч, а еще выше, на таком же расстоянии, перед вами возник Камень Чеглок.

Низменное левобережье реки вплоть до низовьев Малого Ашоя едва возвышается над уровнем реки. Тут много озер, соединенных между собой естественными рукавами — травяными речками-висками. Напор воды во время весенних разливов бывает здесь настолько сильным, что колымские и айюйские воды устремляются к левому берегу Паптелеихи. На тринадцатом километре от устья реки мы увидели место прорыва колымско-анюйских вод, известного под названием Тадьяковского прорыва.

Осенью, когда еще не наступили морозы, стаи уток пасутся здесь на хмурых озерах, поглощая обильный корм и наращивая жир перед отлетом. Вот и теперь между невозмутимой гладью воды и осенним небом показались утки с вытянутыми напружиненными шеями: они летели на соседнее озеро.

Мы огибали небольшой мыс, поросший ольховником. Вдруг Коравги, сидевший за рулем и, по-видимому, чем-то очень заинтересованный, стал внимательно всматриваться вперед, чуть сощурив глаза. Одновременно на его лице появилась широкая улыбка. Я перестал грести и обернулся. Впереди, подняв кверху хвост, переплывала реку белка. Коравги утверждает, что, если у белки намокнет хвост, она непременно утонет.

Зверек достиг берега и прыжками побежал в прирусловые ивняки. Обычно, перекочевывая в местности, обильные кормами, белки передвигаются поодиночке, придерживаясь одного определенного направления.

Вскоре осталось позади устье Ягодного ручья, стекавшего с правобережных гор. В двух километрах от него, ниже устья Даниловского ручья, расположилась заимка Родинка. Мы причалили и вскоре оказались на пажити — так здесь на старинном северорусском наречии называют луг.

На лугу преобладали злаки. Среди дружно разросшихся вейников встречались альпийский лисохвост, мятлики и иные злаки, весьма способные к кущению. Лишь отдельными былинками в отдалении друг от друга росли сибирский молокан, белозор и луговой сердечник, мамура и северный подмаренник с крепкими стеблями и деревянистыми красноватыми корневищами. На склоне к озеру попался камчатский мелколепестник. Он давно потерял свои розовые язычковые цветки, и его семена почти созрели.

Часто, по почти всегда особнячком вкрапливалось бобовое растение — волосистая чипа. Растет она на сырых лугах и во время весенних разливов выносит длительное затопление. Несмотря на недавний заморозок, ее листья еще не потеряли зеленой окраски. За ними потянулась одна из выпасаемых здесь лошадей. Другая подошла к берегу виски и, моча копыта и щетку ног, опустила к воде морду и стала пить. От удовольствия она помахивала своим длинным хвостом.

Местные лошади отличаются неприхотливостью и вполне пригодны для дальних утомительных переходов. На подножном корму они живут самостоятельно весь год, даже зимой добывая из-под снега прошлогоднюю траву (сухую, а иногда и зеленую). Редко видя своего хозяина, они становятся полудикими. Поймать такую лошадь летом не так то легко, еще труднее с ней справиться всаднику. Невысокого роста и покрытая длинной шерстью, она кажется толстой и неуклюжей. Но выносливость ее достойна удивления.

На берегу близ одной из двух стоявших избушек мы остановились. Встретивший нас рыбак Фрол Никитич Алгасов сообщил, что до заимки Пантелеихи осталось около тринадцати километров.

Рыбак оказался сибиряком-забайкальцем из селения Баргузин. Когда-то он приехал на низовья Колымы пошютничать на одно лето, да и остался тут навсегда. Заполярные просторы пришлись ему по душе. Рыбы здесь было много, и у переселенца проснулась страсть к рыбной ловле.

Сначала он выбрал «усторонку» на Колымском западном устье с его протоками и висками. В них набивалась «большая сила» чиров, удивлявших даже поречан своей густотой во время хода. Воткнутое в рыбье «урево» весло продолжало стоять торчком: рыба шла сплошной стеной и, как живая плотина, гнала перед собой вал речной волны («валом шла рыба»).

В пору нереста («Чирово нерсенье буват осенью», — пояснил рыбак), когда на поверхности воды появились тонкие, словно стеклянные, ледышки, иная переполненная рыбой протока загружалась до самого дна, превращаясь как бы в живую запруду.

Деревьев вокруг избранного рыбаком места не было, и Фрола Никитича потянуло жить среди леса из родной даурской лиственницы. Да и силенок поубавилось, так что пришлось из тундры переместиться сюда. Восемь лет он живет у устья Родин конской виски, кормясь «с ружья и сети».

Во всю ширину виски была протянута «перетяга» (сеть). В ячеях трепетали на солнце живым серебром застрявшие рыбешки. У причала стояла верткая лодчонка-ветка. Сшивается она оленьими жилами из трех длинных досок, промазанных по швам сырой лиственничной смолой. На таких душегубках местные охотники проводят почти все время пролета птиц, вылезая на берег озер и рек только для короткого отдыха и еды.

Непривычному человеку зыбкая ветка служить не может. Не сразу освоил ее и Фрол Никитич. Он рассказал, что, впервые садясь в ветку, ему очень хотелось уклониться от переправы через Малый Анюй. Молча подошел он тогда к лодке и сел на голое дно спиной к гребцу — юкагиру. Борт тут же «малость» зачерпнул воды. Но они уже отчалили.

Если, сидя в лодчонке, поглядишь в сторону, борт непременно наклонится в том же направлении. Попробуешь глядеть прямо — она под тобой дрожит. На ней нельзя сидеть напряженно: надо расслабить мышцы рук и ног и расположиться свободно. Но запять такое положение можно не сразу, нужна привычка.

С полной уверенностью, что ему придется непременно выкупаться, Фрол Никитич выбрал вершину высокого тополя на том берегу и, не отрываясь, глядел на нее, готовый в таком положении сидеть до конца переправы.

Гребец плавно работал двуперым веслом, держа его обеими руками и часто спуская то один, то другой конец в воду (прием, называемый здесь мельницей). Послушная ветка заметно подвигалась на стрезь реки[11]. На борозде её, как перышко, подхватило и увлекло стремительное течение.

Вдруг сильный толчок заставил Фрола потерять вершину тополя. Ветка опять хлебнула воды, но переправа была закончена.

— На таких душегубках, — рассказывал рыбак, — местные жители опускают и поднимают сети и ездят, не обращая внимания на ветер. При сильном заплеске воды иные колымские ловкачи прыгают из душегубки в реку и, опрокидывая ветку, выливают заплеснутую воду. Потом выправляют лодку и, опершись на положенное поперек весло, вскакивают в нее и садятся, не потеряв равновесия.

Отсюда Фрол Никитич добирается на ветке до Большого Ашоя и по волокам между озерами легко несет ее на плече вместе с веслом. Но нагрузку она в умелых руках выдерживает немалую.

Вот и теперь лодчонка была заполнена «мордами» и другими рыболовецкими ловушками, сплетенными из гибкого прута русской ивы. На берегу висел еще не просохший артельный невод.

Рыбаки понизовий Колымы отплывали теперь на сельдяжьи тони. Радостно оживлялись Амболиха и Ямка, Кресты и Волочек, Каретово и иные почти целиком русские заимки.

В «лонишном» (прошлом) году Фрол удачно промышлял белку и теперь вспомнил одну ноябрьскую вылазку.

…Выйдя на охоту, он заметил около дерева на снегу следы белки и по ним двинулся в том же направлении. Белка, видимо, рылась в снегу, извлекая осенние запасы. Опа нашла шишку кедровой стланки и добывала из нее семена. Потом занялась сухими грибами. Охотник шел дальше и дальше и наконец приблизился к собственному лыжному следу: он замкнул круг.

Но куда же пропала белка? Ведь он шел по ее следу, никуда не отклоняясь. Видимо, она соскочила с дерева, на котором находилось ее гнездо, и, пробежав по кругу, снова взобралась на то же дерево. Наконец охотник нашел отпечатки лап белки на снегу вне круга. Это исходные следы зверька, когда он торопливо прыгал, отправляясь на кормежку к своим продовольственным подснежным тайникам.

Внимательно присмотревшись к этим следам, Фрол Никитич заметил, что они стали двойными. Значит, сытая белка возвращалась «домой». Пробежав по кругу, она прыгнула на свои исходные утренние следы и по ним добралась до гнезда. Именно здесь сытая белка прыгнула со снега на ствол и теперь, возможно, находилась в гнезде. Рыбак легко ударил по стволу куском валежины, и голова белки высунулась из гнезда, как бы спрашивая: кто там?

Интересна здесь весенняя охота, когда появляется много разнообразной промысловой птицы. Реже попадаются в окрестностях крупные звери.

В стародавнее время юкагиры, ламуты и другие местные народности боялись охотиться на медведя, считая его неприкосновенным «хозяином» северной тайги и чуть ли не своим «покровителем». Избегали даже взглянуть на медвежий след. Только голод и невозможность найти иные средства к существованию семьи вынуждали пойти на медведя, да и то после предварительных сложных обрядов.

Охотник, застреливший медведя, здоровался с ним и благодарил за встречу. Добытому зверю спешили зашить веки, чтобы убитый не видел, кто будет есть его мясо. Нередко, съедая медвежье мясо, люди прыгали и каркали, пытаясь ввести в заблуждение зверя, будто съел мясо ворон. Обычаем запрещалось оставлять мясо впрок, и если семья охотника сама не могла сразу съесть целиком всю добычу, то приглашали на пиршество соседей. Даже оставшиеся кости медведя, связанные в полный скелет, складывались на специально сооруженный помост.

Теперь такие обряды уже ушли в область предания, и юкагир, добывший медведя на Амболихе в прошлом году, таких церемоний не придерживался.

Близ Чаячьей протоки видели однажды медведя за добычей рыбы. Ловкими ударами лапы он выкидывал рыб из воды. Встречая на своем пути преграду — широкую реку, медведь пускается в плавание. Несколько лет назад, в июле, видели, как мишка, ничем посторонним не побуждаемый, подошел к отмели реки и, привстав на задние лапы и расправив передние, сделал могучий прыжок и, очутившись в воде, поплыл на ту сторону «саженками».

Здесь еще помнят, как однажды во время хода сельдятки в устье Колымы проникли с моря две белухи, увлекшиеся охотой. Белухи доплыли до устья Пантелеихи и повернули обратно к морю.

О том, как ведет себя сельдятка (да и другие рыбы), спасаясь от преследования хищника, рассказал Фролу Никитичу недавно посетивший его рыбовед.

Обычно рыбы плывут стаей за вожаком. Но когда их настигает хищник, стая быстро раздваивается: одна часть (примерно половина) стаи сворачивает вправо, другая — влево. Хищник проносится вперед, словно прочерчивая палочку буквы Ф, а рыбы плывут петлями, как бы описывая боковые окружности этой буквы, и продолжают ход уже позади преследователя.

*

По склону Родинковской сопки «карабкались» даурские лиственницы, по-народному — листвень.

На ближайшем озерке, куда забрел я, знакомясь с окрестностями, взвились почти по вертикали четыре некрупные утки-свиязи. Они быстро полетели сначала к сопке, а затем вдруг, словно по команде, повернули в сторону и вскоре скрылись из поля зрения.

Кое-где вдоль русла реки стояли ольховники. Листва на них осыпалась. Вот с неподвижной вершины деревца оторвался листок. Падая, он улегся на другой, еще не опавший лист. Тот не выдержал тяжести и тоже оторвался, и вот уже образовался целый листопадный рой.

Осенью спайка листа с веткой слабеет: у основания черешка образуется особый разделительный слой — слабо склеенные клетки. Достаточно легкого дуновения ветерка — и листья срываются. Летом же такой лист оторвешь не сразу: его черешок на ветке держится крепко.

Низко над землей, медленно взмахивая большими крыльями с необычайной легкостью, летела какая-то не очень крупная птица. Она очень плавно и тихо поднималась над холмиками большой поляны и слегка опускалась над низинками, следуя за изгибами рельефа.

Вот мелькнул ее длинный хвост, она круто повернула и камнем кинулась на землю, но тут же взлетела с какой-то мелкой добычей и села на вершину холма. Быстро расправившись с жертвой, птица закричала. По дребезжащему голосу (нечто похожее на «пипрррь…») я узнал полевого луня. Здесь — крайний предел распространения этого пернатого хищника, носящего старинное русское название.

Во второй половине дня мы отчалили и вскоре миновали «Прорыв Пантелеевский» — левобережный приток, обрамленный полосками тальников. Проплыв километра три, достигли заимки Акуловой, расположенной у устья виски того же названия.

Невдалеке в долине росла кряжистая лиственница с сухой вершиной, увенчанной большим, похожим на колесо гнездом, оттуда тяжело поднялся орлан-белохвост и полетел вдоль реки. Он сначала кружился над ней, а потом бросился вниз и даже на мгновение погрузился в воду. Вот он появился с блеснувшей на солнце рыбкой. Сильно шероховатая нижняя поверхность пальцев позволяет хищнику удерживать скользкую рыбу. С добычей он полетел к своему гнезду.

На протяжении нескольких километров мы прошли мимо устьев ряда речек: так обильно снабжается водой Пантелеиха.

Над нами мутнело сентябрьское небо без облаков. На фоне его выделялись длинные, то провисающие, то снова выправляющиеся, словно воздушные бусы, стаи гусей. Некоторые стаи летели клином.

За время нашего продвижения вдоль тундрового морского побережья, а потом по рекам мы имели возможность увидеть и оценить превосходные способности старых гусей, подготовлявших молодняк к предстоящему возвращению на юг. Теперь мы видели успешные плоды их труда: стаи летели высоко над землей, гуси громко перекликались, строго сохраняя строй полета.

На своем длинном пути они еще испытают немало невзгод, но все-таки в следующем году снова возвратятся к нам и опять пролетят над «дорожной вехой» — Пантелеевской сопкой. И, возвращаясь назад, нынешние молодые поведут уже своих детей, повторяя воспринятые от своих отцов навыки.

Казалось, что в осенних криках птиц слышались и радость еще неизжитой молодости, и грусть при виде покидаемых суровых, но родных северных просторов. Может быть, птицам было жаль и приземистых ивняков с листвой, похожей на бледно-желтые цветы, и поблекших трав приречных лугов, и минувшего летнего арктического солнца.

Издали с лесного озера послышался меланхолический крик гагар. Они, подобно чайкам, надолго задерживаются на севере, нередко вплоть до замерзания рек.

Впереди все выше вырастала Паптелеевская сопка, а берега реки все больше сдвигались навстречу друг другу и теперь расстояние между ними уменьшилось, едва достигая шестидесяти метров. Но река оставалась глубокой и судоходной. Опа была удобным и дешевым водным путем для доставки грузов на ежегодную местную ярмарку.

До заимки Пантелеихи было уже недалеко, когда в воздухе, словно белые лепестки, замелькали снежные пушинки. Но погода держалась еще теплая, и сырой снег скоро растаял.

На голом обветренном кусте тальника уцелел только один лист. Желтый, как лимонная корка, он, хотя и пришло его время, никак не хотел умирать.

Многокилометровый окружной путь нашего похода замкнулся. Впервые были добыты ценные сведения о здешней растительности и оленьих пастбищах.

Теперь представлялось возможным приступить к составлению первой для этого района геоботанической карты. На ней уже не будет ни былого омолонского «белого пятна», стертого нами в прошлом году, ни загадки с северным пределом лесов.

В нашей советской стране жизнь проникает в самые отдаленные, нетронутые уголки. Вслед за ботаниками-разведчиками, проложившими первые пути по неизвестным арктическим просторам, придут другие исследователи, построят дороги, дома, организуют новые оленеводческие хозяйства.

Приедешь сюда через несколько лет — и не узнаешь края, возрожденного к новой, лучшей жизни, к жизни, открывающей перед тружеником-человеком новые светлые горизонты.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Автору книги не довелось больше посетить места, в изучении которых он принимал участие четверть века назад.

Известно, что за это время там, как и во всех других местах нашей великой Родины, произошли крупнейшие изменения, свидетельствующие о политическом, хозяйственном и культурном расцвете Чукотского национального округа, на просторах которого работала наша экспедиция.

Были затрачены огромные силы и средства, чтобы лучше и быстрее освоить природные богатства этого отдаленного края. В результате работы многих геологоразведочных экспедиций недра чукотской земли гораздо щедрее, чем раньше, открывают свои сокровища.

Успешно развивается горнодобывающая промышленность. Здесь на приисках, шахтах и рудниках сейчас работают мощные экскаваторы, электровозы и многие другие новейшие механизмы.

Впервые обследованные нами естественные пастбища и сенокосы стали достоянием местных оленеводческих колхозов, созданных уже после нашего отъезда. Огромные оленьи стада района, составляющие почти четверть поголовья оленей всей Чукотки, выпасаются круглый год на тех подножных кормах, изучением которых впервые в истории края мы занимались во время наших геоботанических походов. Использование этих пастбищ сочетается с их улучшением и заботой о восстановлении.

Теперь там вошел в силу Закон об охране природы, и человек помогает не только сберечь, но и умножить ее богатства. Улучшаются способы выпаса оленей, не допускается выбивание пастбищ. Охота на белого медведя и других ценных сухопутных и морских зверей, а также птиц (лебедей, гаг и иных) находится под запретом или сильно ограничено.

Благодаря правильному ведению пушного хозяйства запасы зверя постепенно увеличиваются, возрастает и объем заготовок пушнины. В последние годы происходит также восстановление некоторых видов пушного зверя, которые исчезли в крае из-за хищнического истребления в далеком прошлом (например, соболя).

Во время наших походов мы тщательно изучали почвы, пригодные для сельскохозяйственного освоения. Отрадно, что и эти наши труды также не пропали даром. На отвоеванных у суровой природы плодородных участках земли теперь нередко выращивают картофель и некоторые овощи. А ведь раньше картофель и овощи завозились на Чукотку лишь в сухом и консервированном виде!

Интересны первые успехи в организации домашнего животноводства на пойменных лугах, например, в колхозах «Новая жизнь» и «Пионер», создавших первые животноводческие фермы.

Работавшая в последние годы землеустроительная экспедиция Министерства сельского хозяйства РСФСР выявила в Чукотском национальном округе свыше 15 тысяч гектаров земельных угодий, пригодных для сенокошения и растениеводства. Эта же экспедиция подтвердила большие возможности развития оленеводства.

Огромное значение для развития народного хозяйства этого края, так же как и для всей Советской Арктики, имело освоение Северного морского пути, трасса которого проходит непосредственно вдоль берегов Восточно-Сибирского моря. Северные морские просторы оглашают теперь гудки океанских пассажирских и торговых пароходов, доставляющих все необходимое для населения Крайнего Севера. На берегах окраинных морей созданы благоустроенные порты с механизированными причалами, электрифицированными кранами и транспортерами.

Изумительные перемены в хозяйственной и культурной жизни далекой северной окраины нашей страны особенно заметны в строительстве и благоустройстве чукотских поселков. Кочевое сельское население, занимающееся оленеводством, впервые в истории Чукотки получило возможность перейти к оседлому образу жизни, что в свою очередь вызвало переустройство быта колхозников.

— Люди! — бывало радостно восклицали мы, заметив во время наших кочевок по горной тайге одинокую фигуру пастуха. Эта случайная и редкая встреча предвещала нам возможность сменить, наконец, усталых оленей и двигаться дальше, пока снова не встретишься с человеком или его следами, по которым можно отыскать временное стойбище из двух-трех яранг.

Теперь вместо временных стойбищ выросли постоянные колхозные поселки из добротных домов. Эти поселки нанесены на карту, появилась возможность найти людей в определенных местах края.

Раньше при кочевках целой семьей, включая и нетрудоспособных, нужно было возить за собой добавочные запасы продовольствия и немало иного груза, что тормозило передвижение стада, особенно при частой смене пастбищ.

Ныне в летнее время стадо оленей сопровождают налегке только бригады пастухов. Их семьи остаются в колхозном поселке, где каждому найдется работа по его силам и способностям: ловля рыбы, шитье меховой одежды и т. д.

В Островном, когда-то маленьком и невзрачном поселке, ныне обосновался передовой колхоз, имеющий в обобществленном стаде свыше 35 тысяч оленей. Здесь есть электростанция, радиоузел, школа, клуб…

В настоящее время среди коренного населения Чукотки вряд ли встретишь неграмотного человека. В школах-интернатах дети местного населения содержатся на полном государственном обеспечении. В округе имеются медицинское и педагогическое училища, вечерние общеобразовательные школы, дома культуры, библиотеки, красные яранги и другие культурно-просветительные учреждения.

Чукотская молодежь после окончания средних школ поступает в высшие учебные заведения Владивостока, Хабаровска, Москвы и других городов. После завершения образования она возвращается работать к себе на родину. Так ежегодно пополняются ряды местных квалифицированных работников разнообразных профессий.

Политический и культурный уровень национальных кадров неизмеримо вырос, и они самостоятельно руководят общественной, хозяйственной и культурной жизнью своего округа и его районов, а также возглавляют местные государственные учреждения и организации.

Появились на Чукотке и свои писатели.

Обо всех этих переменах в жизни чукотского народа хороню сказал в своем выступлении на сессии окружного Совета в Анадыре депутат — оленевод Тальвавтьш. Его слова приводит во введении к повести «Чукотка» писатель Тихон Семушкин;

— Я прожил на свете много лет. Мне кажется так: над всей нашей прошлой жизнью как будто лежал большой пласт снега и льда, как лежит он сейчас над охотниками по ту сторону пролива, на Аляске. А вот нам, чукчам нашего берега, партия коммунистов помогла выбраться из-под холодного пласта наверх, на солнце. И теперь ни лед, ни снег не мешают нам глядеть далеко вперед. Мы живем совсем новой, интересной, осмысленной жизнью, а будет она, наверно, еще лучше и интересней…

СПИСОК РУССКИХ И ЛАТИНСКИХ НАЗВАНИЙ РАСТЕНИЙ, УПОМЯНУТЫХ В ТЕКСТЕ

Алектория охряная Alectoria ochroieuca Mass.

Алектория черноватая Alectoria nigricans Nyl.

Алярня продолговатая Alaria oblonga Kjellm.

Аммодения бутерлаковидная Ammodenia peploides (L.) Rupr.

Арктагростис овсяпицевидная Arctagrostis festucacea V. Petr.

Арктагростис широколистная Arctagrostis latifolia (R. Br.) Grisb.

Арктоус альпийский, толокнянка Arctous alpina (L.) Niedenz.

Арктофила рыжеватая Arctophila fulva (Trin.) Anders.

Армерия арктическая Armeria arctica (Chain.) Wallr.

Арника холодная Arnica frigida Meyer

Астрагал альпийский Astragalus alpinus L.

Аулякомний Aulacomnium turgidum (Wahlenb.) Schwg.

Багульник болотный Ledum palustre L.

Багульник стелющийся Ledum decumbens (Ait). Lodd.

Бекманиия восточная Beckmannia syzigachne (Steud.)　 Fernald.

Белозор болотный Parnassia palustris L.

Береза Каяндера Betula Cajanderl Sukacz.

Береза Миддендорфа Betula Middendorffii Trautv.

Береза тощая Betula exilis Sukacz.

Бескильница морская Atropis maritima (Huds.) Richt.

Болотный вереск Chamaedaphne calyculata Rchb.

Борец живокостнолистный Aconitum delphini folium DC.

Бошнякня гладкая Boschniakia glabra C.A.M.

Бриопогон Bryopogon implexum Elenk.

Брусника Vaccinium vitis idaea L.

Бурачек двусемянный Alyssum biovulatum var. arcticum N. Busch.

Валериана головчатая Valeriana capitata Pali

Вейник колымский Calamagrostis kolymaensls Коm

Вейник Лангсдорфа Calamagrostis I.uigsdoi Illi (Link.) Trin.

Вейник щучковидный Calamagrostis deschainpsioide. Trin.

Ветреница Ричардсона Anemone Richardsonii llook.

Ветреница сибирская Anemone sibirica L.

Вздутоплодиик мохнатый Phlojodicarpus villosus Turcz.

Водяная сосенка хвостник Hippuris vulgaris L.

Водяника, шикша арктическая Empetrum arclicum V. Vassil.

Водяника, шикша сибирская Empetrum sibiricum V. Vassil.

Гвоздика ползучая Dianthus repens Willd.

Гилокомий Hylocomium proliferum (L.) Lindb.

Гирофора Gyrophora Mühlenbergii Ach.

Голубика Vaccinium uliginosum L.

Горец живородящий Polygonum viviparum L.

Горец трехкрылоплодный Polygonum tripterocarpum A. Gray

Горец эллиптический Polygonum ellipticum Willd.

Горечавка сизая Gentiana glauca Pali.

Грушанка красная Pirola incarnata Fisch.

Дактилина арктическая Dactylina arctica Nyl.

Диапенсня Diapensia obovata (Fr. Schmiidt) Nakai

Дикран Dicranum congestum Brid.

Дрема безлепестная Me andrium apetalum (L) Fenzl.

Дрема родственная Melandriurn affine J. Vahl.

Дрепанокляд Drepanocladus revolvens (Sv.) Warnst.

Дриада точечная, куропаточья трава Dryas punctata Juz.

Дряквенник холодный Dodecantheon frigidum Cham. et Schltd.

Дюпопция Фишера Dupontia Fischeri R. Br,

Живокость короткошпорцевая Delphiniuin brachycentrum Ldb.

Звездчатка арктическая Stellaria arctica Schischk.

Звездчатка приземистая Stellaria humi fusa Roth.

Змееголовник дланевидный Dracocephalum palmatum Steph.

Зубровка альпийская Hierochloe alpina (Liliebl.) Roem et Schult.

Зубровка малоцветковая Hierochloe pauciflora R. Br.

Ива арктическая Salix arctica Pali.

Ива барбарнсолистная Salix berberifolia Pali.

Ива буреющая Salix fuscescens Anderss.

Ива великолепная Salix speciosa Hook.

Ива жилколистная Salix phlebophylla Anderss.

Ива красивая Salix pulchra Cham.

Ива круглолистная Salix rotundifolia Irautv.

Ива округлая Salix orbicularis Anderss.

Ива Палласа Salix Pallasii Anderss.

Ива ползучая Salix reptans Rupr.

Ива полярная Salix polaris Whlb.

Ива русская Salix rossica Nas.

Ива сетчатая Salix reticulata L.

Ива сизая Salix qlauca L.

Ива скальная Salix saxatilis Turcz.

Ива черничная Salix myrtilloides L.

Иван-чай широколистный Chamaenerium latifolium L.

Каллиергон Calliergon sarmentosum(Whlnb.) Kindb.

Калужница дудчатая Caltha fistulosa N. Schipcz.

Камнеломка гребенчато-ресничатая Saxifraga bronchialis L.

Камнеломка Нельсона Saxifraga Nelsoniana D. Don.

Камнеломка поникающая Saxifraga cernua L.

Камнеломка снежная Saxifraga nivalis L.

Камнеломка точечная Saxifraga punctata L.

Камнеломка шерлериевидная Saxifraga clierlerioides D. Don.

Камнеломка ястребинколистная Saxifraga hieracifolia Waldst.

Камптотеций Camptothecium trichoides (Neck) C. Jens.

Кассиопея четырехгранная Cassiope tetragona (L.) D. Don.

Кастиллея бледная Castillea pallida (L.) Kunth.

Кедровый стланик, или кедровник Pinus pumila (Pali.) Rgl.

Кисличник двухстолбчатый Oxyria digyna (L.) Hort.

Клюква мелкоплодная Oxycoccus microcarpus Turcz.

Клядония альпийская Cladonia alpestris Rabh.

Клядония измененная Cladonia deformis Hoffm.

Клядония изящная Cladonia gracilis (L.) Willd.

Клядония оленья Cladonia rangiferina Web.

Клядония тонкая Cladonia ainaurocraea (Floerc.) Schaer.

Кляйтония клубневидная Claytonia tuberosa Pali.

Кляйтония остролистная Claytonia acutifolia Pali.

Колосняк мохнатый Elymus villosissimus Scribn.

Копеечник арктический Hedysarum arcticum B. Fedtsch.

Костер Ричардсона Bromus Richardsonii Link.

Костер сибирский Bromus sibiricus Drob.

Кошачья лапка альпийская Antennaria alpina Gaertner

Крестовник ложноарниковый Senecio pseudo arnica Less.

Крестовник холодный Senecio frigidus Less.

Крупка молочно-белая Draba lactea Adams.

Крупка мохнатая Draba hirta L.

Крупка снежная Draba nivalis Liljebl.

Крупка фладницийская Draba fladnizcnsis Wulf

Кукушкин лен альпийский Polytrichum alpinum L.

Кукушкин лен гиперборейский Polytrichum hyperboreum R. Br.

Кукушкин лен сжатый Polytrichum strictum Banks.

Купальница бумажнолепестная Trollius chartosepalus N. Schipcz.

Лаготис малая Lagotis minor (Willd.) Standi.

Лапчатка выемчатая Potentilla emarginata Pursh.

Лапчатка земляникообразная Potentilla fragiformis Willd.

Лапчатка изящная Potentilla elegans Cham. et Schlecht.

Лапчатка мохнатая Potentilla villosa Pali.

Лапчатка прилистниковая Potentilla stipularis L.

Лапчатка снежная Potentilla nivea L.

Левкойннк Палласа Erysimum Pallasi (Pursh) Fernald.

Линнея северная Linnaea borealis Gronov.

Лисохвост альпийский Alopecurus alpinus Sm.

Лисохвост северный Alopecurus borealis Trin.

Лиственница даурская Larix dahurica Turcz.

Ллойдия поздняя Lloydia serotina (L.) Rchb.

Ложечннца арктическая, хрен Cochlearia arctica Schlechtd.

Луазелеурия лежачая Loiseleuria procumbens (L.)Desv.

Луговик северный Deschampsia borealis (Trautv). Roshev.

Лук скорода, резанец Allium schoenoprasum L.

Лютик бореальный Ranunculus borealis Trautv.

Лютик крошечный Ranunculus pygmaeus Wahlb.

Лютик Палласа Ranunculus PalIasii Schlecht.

Лютик серно-желтый Ranunculus sulphureus Soland.

Лютик снеговой Ranunculus nivalis L.

Ляминарня Laminaria saccharina (L.) Lam.

Мак полярный Papaver radicatum Rottb.

Малина арктическая, княженика Rubus arcticus L.

Мелколепестник камчатский Erigeron kamtschaticus DC.

Мелколепестник уналашкинский Erigeron unalaschkense DC.

Меркия пузырчатая Merckia physodes (DC.) Fisch.

Мертензия приморская Mertensia maritima (L.) D. Don.

Минуарция арктическая Minuartia arctica (Stev.) Asch. et Gr.

Можжевельник сибирский Juniperus sibirica Burgsd.

Молокан сибирский Mulgedium sibiricum Less.

Морошка Rubus chamaemorus L.

Мухомор красный Amanita muscaria (Fr.) Quel.

Мытник лапландский Pedicularis lapponica L.

Мытник мохнатоцветковый Pedicularis lanata Willd.

Мытник очанковндный Pedicularis euphrasioides Steph.

Мытник Эдера Pedicularis Oederi Vahl.

Мятлик арктический Роа arctica R. Br.

Мятлик Комарова Роа Komarovi Roshev.

Нардосмия Гмелина Nardosmia Gmelini DC.

Нардосмия холодная Nardosmia frigida Ноок.

Незабудка альпийская Myosotis alpestris F, Schmidt.

Незабудочник мохнатый Er itrich i uni villosum (Ldb.) Bge

Незабудочник подушковын Eritrichium aretioides (Cham.)

Нефрома арктическая Nephroma arcticum (L.) Tuckerm

Нивяник арктический Chrysanthemum arcticum L.

Новосиверсия ледяная Novosieversia glacialis (Adams) F. Bolle

Овсяница коротколистная Festuca brevifolia R. Br.

Овсяница холодолюбивая Festuca cryophila V. Krecz.

Одуванчик камчатский Taraxacum kamtschaticum Dahlst.

Ожика снеговая Luzula nivalis Laest.

Ожика спутанная Luzula confusa Lindi.

Оксиграфис Шамиссо Oxygraphis Chamissonis (Chlechtd.) Freyn.

Ольха кустарниковая Alnus fruticosa Rupr.

Осока беринговская Carex Behringensis C. B. Clarke

Осока возрастающая Carex accrescens Ohwi

Осока гиперборейская Carex hyperborea Drej

Осока желтоцветковая Carex anthoxanthea Presl.

Осока завитая Carex circinata C.A.M.

Осока кругловатая Carex rotundata Whlb.

Осока ледниковая Carex glacialis Mackenzie

Осока обертковидная Carex subspathacea Wormskj

Осока перепончатая Carex membranacea Hook.

Осока прямостоящая Carex stans Drej.

Осока редкоцветковая Carex rari flora Whlb.

Осока трехраздельная Carex tripartita All.

Осока холодная Carex algida Turcz.

Осока черноплодная Carex melanocarpa Cham.

Осока Шмидта Carex Schmidtii Meinsh.

Остролодочник чернеющий Oxytropis nigrescens (Pali.) Fisch

Паррия голостебельная Parrya nudicaulis (L.) Rgl.

Пепельник гладкий Stereocaulon paschale Fr.

Песчанка чукотская Arenaria tschuktschorum Rgl.

Пижма северная Tanacetum boreale Fisch.

Плаун прижатолистный Lycopodium appressum (Desv.) Petr.

Плаунок сибирский Selaginella sibirica (MiIde) Hieroti

Подбел Andromeda polifolla L.

Подберезовик Krembholzia scabra (Fr.) Karst.

Подмаренник северный Galium boreale L.

Полынь арктическая Artemisia arctica Less.

Полынь северная Artemisia borealis Pali.

Проломник арктический Androsace arctica Cham. et Schlecht

Проломник северный Androsace septenlrlonulci L.

Птилидий Ptilidium ciliare Натр.

Пушица влагалищная Eripphorum vaginatum L.

Пушица узколистная Eriophorum anguslifolibm Roth.

Пушица Шамиссо Eriophorum Chamissonis C. A M.

Пушица Шейхцера Eriophorum Scheuclizeri Hoppe

Ризокарпон Rhizocarpon geographicum (l..) DC.

Ритиднй морщинистый Rhytidium rugosum (Hedw). Kindb.

Родиола темно-красная Rhodiola atropurpurea (Turcz.) Trautv. et Mey

Рододендрон золотистый (кашкарник) Rhododendron chrysaiithum Pali.

Рододендрон мелколистный Rhododendron parvifolium Adams.

Роза иглистая, шиповник Rosa acicularis Lindi.

Росянка круглолистная Drosera rotundifolia L.

Сердечник луговой Cardamine pratensis L.

Сердечник маргаритковый Cardamine bellidifolia L.

Синюха остролепестная Polemonium acutifloruin Willd.

Ситник альпийский Juncus alpinus Vili.

Ситник двучешуйный Juncus biglumis L.

Ситник каштановый Juncus castaneus Sm.

Смолевка бесстебельная Silene acaulis L.

Смолевка узколистная Silene stenophylla Ldb.

Смородина Ribes triste Pali.

Смородина дикуша, алданский виноград Ribes dikuscha Fisch.

Сон-трава, прострел аяпский Pulsatilla ajanensis Rgl. et Tiling.

Соссюрея Saussurea Tilesii Ldb.

Таволга Spiraea Beuverdiana C. K. Schn.

Трищетинник колосистый Trisetum spicatum (L.) Richt.

Тополь душистый Populus suaveolens Fisch.

Тофильдия поникшая Tofieldia nutans Willd.

Фиалка ползучая Viola repens Turcz.

Фиппсия холодолюбивая Phippsia algida (Soland) R. Br.

Хвощ камышковый Equisetum scirpoides Michx.

Хвощ полевой Equisetum arvense L.

Цетрария Cetraria juniperina Ach.

Цетрария золотистая Cetraria chrysantha Tuck.

Цетрария исландская Cetraria islandica Ach.

Цетрария кукушечья Cetraria cucullata Ach.

Цетрария Ричардсона Cetraria Richardsonii Ноок.

Чина волосистая Lathyrus pilosus Cham.

Чозения круппочешуйиая Chosenia macrolepis (Turcz.) Kom.

Щавель арктический Rumex arcticus Trautv.

Щавель злаколистный Rumex graminifolius Lamb.

Щитовник пахучий, каменный зверобой Dryopteris fragrans (L.) Schott.

Щитоноска бородавчатая Peltigera apthosa Willd.

Ясколка беринговская Cerastium Beeringianum Cham. et Schlecht.

Ясколка Бялыницкого Cerastium Bialynickii Tolm.

Ясколка крупная Cerastium maximum L.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Зимний привал в лесу

На мохнатых рысаках

На высоких столбах стоял охотничий ларь-кладушка

Колыма зимой

Фото Я. Дунака и А. Личко

Колыма зимой

Фото Я. Дунака и А. Личко

Раскинулось редколесье из даурской лиственницы

Даурская лиственница на вершине горы

Фото В. Гришина

Заросли кедрового стланика

Фото В. Гришина

Кочкарно-пушицевая тундра

Песец в тундре летом

Фото Д. Дунака и А. Личко

Перед нами предстала горная страна

Теперь разгар арктического лета

Замерзающее море

Фото В. Г ришина

Низовья Колымы

На опушке лиственничного редколесья

В нижнем течении Колымы

Июль. У выступа каменистого берега Колымы

Фото Я. Дунака и А. Личко

INFO

91(09П)/Л-47

Федор Степанович Леонтьев

ПОД СОЛНЦЕМ СЕВЕРА

Редактор Е. И. Белев

Младший редактор М. П. Черных

Художественный редактор С. М. Полесицкая

Технический редактор Н. П. Арданова

Корректор О. П. Горшкова

*

Т-05004. Сдано в производство 2/1—62 г.

Подписано в печать 6/IV-62 г. Формат 84 х 108 1/32. Печатных листов 7,25+0,75 вкл. Условных листов 12,64.

Издательских листов 13.3.

Тираж 20000. Цена 56 коп.

Москва. В-71, Ленинский проспект, 15, Географию

Московская типография № 3 «Искра революции» Мосгорсовнархоза

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Примечания

1

Эндемики, эндемичные виды — растения и животные, распространенные только в границах определенной географической области и в других местах не встречающиеся

2

Реликты (от лат. relictus — оставленный) — виды растении и животных — остатки целых флор и фаун прежних эпох, когда они имели более широкое распространение, а в настоящее время удержались и выжили только в отдельных небольших областях.

3

Ураса — шалаш, построенный из тонких, но крепких жердей, выдерживающих тяжесть покрывающих их оленьих шкур. Нижняя часть шалаша — цилиндрическая, верхняя — в виде конуса с отверстием для выхода дыма от костра, который раскладывают на земле, в центре урасы,

4

Якутская кукша — птица семейства вороновых, отряда воробьиных; характерна для восточносибирских лиственничных лесов.

5

Евражки — местное название сусликов.

6

Так по-местному называется река Филипповка. В дальнейшем после местных географических названий в скобках будут указываться их наименования на карте, если они на ней имеются.

7

Кут, куток — дальний, глухой угол залива.

8

Майдель Гергард Людвигович (1835–1894) — путешественник, исследователь северо-восточной Азии. Майделем был опубликован труд «Путешествие по северо-восточной части Якутской области в 1868–1870 гг.».

9

Припай — неподвижный морской лед, примерзший к берегам материка.

10

Виска — местное название речки, поросшей травой.

11

Стрезь — по-местному середина реки.

Content

Ф. С. Леонтьев
ПОД СОЛНЦЕМ СЕВЕРА

ПЕРЕД КОНЦОМ ПОЛЯРНОЙ НОЧИ

ПОЯВЛЕНИЕ СОЛНЦА

В ПОХОД!

ПОБЕГ ОЛЕНЕЙ

ЕСТЬ ЛИ НА МЕДВЕЖЬЕЙ РЕКЕ ЛЕС!

СЕВЕРНЫЙ ПРЕДЕЛ ЛЕСОВ

ПО ЧУКОТСКОЙ ТУНДРЕ

В АРКТИЧЕСКОЕ ПЛАВАНИЕ

ВВЕРХ ПО КОЛЫМЕ

ПО РЕКЕ ПАНТЕЛЕИХЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

СПИСОК РУССКИХ И ЛАТИНСКИХ НАЗВАНИЙ РАСТЕНИЙ, УПОМЯНУТЫХ В ТЕКСТЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания