Сергей Зверев

Экстренное погружение

1

Майор ГРУ Андрей Викторович Дроздов внезапно проснулся в шесть утра. Ему приснилось, что он снова в кубрике, в привинченной к стене койке, и лишь через несколько минут он понял, что находится у себя в спальне рядом со спящей Зиной.

Андрей лег на спину, уставившись в потолок, и стал размышлять. Когда он погружался в себя, его лицо застывало, глаза устремлялись в одну точку, а движения и жесты замедлялись, словно он внутри себя включал кнопку автопилота. Все знали, что в такие моменты его мозг работает над решением какой-то важной проблемы и ему лучше не мешать. Среди тех немногих, в ком он нуждался, были в основном его товарищи по работе. Вместе с ними майор изощрялся в решении сложнейших интеллектуальных задач, будь то математические головоломки или стратегические проблемы международного терроризма. Единственное, что не принимал его мозг, – это глупейшие сканворды с кроссвордами, где от человека не требовалось ничего, кроме памяти, да и то в ограниченной области модных словечек.

Майор размышлял о своем последнем задании на Балтфлоте. Все ли сделано, как намечалось? Кажется, у командования никаких претензий. Иначе бы не дали «добро» на отпуск. Заявление со вчерашнего дня лежит в канцелярии. Зина хочет в Крым. Что ж, почему бы и не махнуть, порадовать, так сказать, подругу… Только даст ли «добро» второй отдел? Все-таки какая-никакая, а заграница…

Неожиданно в дверь позвонили. Осторожно, стараясь не разбудить жену, Андрей встал с кровати и пошел открывать. В коридоре стоял незнакомый посыльный.

– Командующий просит вас прибыть в восемь тридцать, – он протянул пакет с приказом.

– Хорошо, сейчас соберусь.

– Что-нибудь серьезное? – сонно спросила Зина, когда он, вернувшись в комнату, потянулся к аккуратной стопке одежды, сложенной на стуле.

– В штаб…

– О боже! – недовольно сказала она. – Начинается… Не могут дать человеку нормально отдохнуть! Когда ты вернешься?

– Скоро, – ответил он, натягивая брюки. – Постараюсь к обеду.

– Ужас! – не выдержала она. – Ты ж только с задания…

– Я должен…

– Ты должен всем, только не мне! – В ее голосе слышалась обида.

Уже стоя в прихожей, он крикнул, набрасывая шинель:

– Я позвоню, – и закрыл дверь.

2

Стоя возле контрольно-пропускного пункта у входа в штаб-квартиру ЦРУ, майор Королевских ВМС Британии Эндрю Стивенсон с интересом смотрел на девиз, начертанный на воротах: «Истина делает нас свободнее».

Он сам себе говорил это по несколько раз на день, будучи уверенным, что главное в жизни – докопаться до истины, этого маленького фрагмента бытия. Когда ему удавалось сделать это, он чувствовал в своей душе гордость – чувство, которое одновременно и льстило его самолюбию, и заставляло где-то в глубине души испытывать нечто, напоминающее стыд, поскольку было сродни гордыне.

Высокий, жилистый, с энергичным подбородком, он пользовался уважением коллег и вниманием начальства.

Майор был в темных парусиновых брюках и светло-голубой рубашке с короткими рукавами. Единственным его украшением были массивные часы «Ролекс» на толстом золотом браслете. Он не был человеком, придающим большое внимание своему внешнему виду. Главным для него всегда была работа.

Пройдя проверку на КПП, он направился прямо к девятиэтажному зданию аналитического центра. Офис заместителя директора разведки по аналитике занимал три секции на верхнем этаже здания. У двери, возле которой расположился охранник, висела табличка с надписью «Depdiranal».

Окна в коридоре выходили на заросшую вековыми ивами долину Потомака. У Стивенсона была возможность взглянуть на нее, пока охранник проверял его документы.

– Хэлло, мистер Стивенсон! – Секретарша с любопытством посмотрела на него – ей нравился этот крепкий и суровый мужчина.

– Здравствуйте, миссис Конэген.

Нэнси Конэген работала в ЦРУ со времен Гувера и, сказать по правде, заслужила свое место не столько мозгами, сколько иными своими способностями, о которых можно было догадаться по ее внешности, сохранившей следы былой красоты. Теперь, состарившись и потеряв былую привлекательность, она компенсировала эти качества похвальным усердием, утешая себя поговоркой «Боссы приходят и уходят, а толковые секретарши остаются». Ей хотелось поговорить со Стивенсоном, но, зная, что такие разговоры здесь не приветствуются, какое-то время она молчала.

– Как отдохнули? – наконец не выдержала она. – Майами?.. Гавайи?..

– Бали, – односложно ответил Стивенсон. Ему не хотелось ввязываться в ненужный разговор.

– Ах, – мечтательно сказала Нэнси, – как бы я хотела там позагорать!

– Слишком жарко, – заметил Стивенсон, чтобы не выглядеть совсем уж невежливым.

– Ничего, – Нэнси заговорщицки подмигнула, – скоро будете мечтать о жаре… – Она хотела продолжить, но в этот момент зажглась зеленая лампочка на столе. – Проходите. Шеф ждет вас.

– Спасибо, миссис Конэген. – Он приблизил зрачок к сканеру иридодиагностического контроля, расположенному на двери на уровне его глаз, замок щелкнул, и Стивенсон вошел внутрь кабинета.

3

Начальник морского направления ГРУ контр-адмирал Виктор Алексеевич Григорьев сидел в своем просторном кабинете под огромным портретом Ушакова, с которым имел явное сходство. Оба были розовощеки, курносы и ушасты, только вместо парика на голове у Григорьева была короткая стрижка.

– Ну, как? – Адмирал встал, сграбастал Дроздова за плечи и повел к столу. – С бабой распихался?

Усадив майора в кресло и обойдя стол, он плюхнулся в кресло напротив.

Какое-то время оба молчали.

– Жа-а-аль, – протянул адмирал, – жаль портить тебе отпускное настроение…

Хотя Лицо Дроздова осталось непроницаемым, он внутренне напрягся, поняв, что отпуска не получится, и огорчившись от этого. Сам он не любил долгих перерывов в работе – только расхолаживаешься, четкий механизм службы начинает давать сбои. Но Зина?!

Он непроизвольно забарабанил пальцами по столу.

Увидев это, Григорьев встал.

– Кофе будешь? По-морскому?

Андрей молчал. Приняв это за согласие, адмирал кивнул.

– Сейчас принесу кипяток… – Выйдя в соседнее помещение, он через некоторое время вернулся с двумя чашками кофе – была суббота, и секретарша отсутствовала.

– Ну так вот, – начал он, когда Дроздов, взяв кружку, отхлебнул слегка солоноватый кофе, – речь пойдет о нашей самой северной в мире ледовой буровой «РосАрктика». Слышал о такой? Три дня назад оттуда пришел сигнал SOS, на буровой возник пожар. Положение уцелевших исключительно тяжелое. Запасы горючего уничтожены полностью, продовольствия мало. В ближайшее время ожидается понижение температуры до 50 градусов. Неизвестно, сохранились ли домики.

Адмирал подошел к висевшей на стене карте Северного Ледовитого океана и ткнул в нее коротким прокуренным пальцем.

– Они, по приблизительным расчетам, находятся здесь – 85 градусов 40 минут северной широты и 121 градус 30 минут восточной долготы, где-то в 300 милях к востоку от Северного полюса. Точное местоположение не установлено из-за непрерывного дрейфа льдов. За последние тридцать часов и спутники, и наши самолеты вели непрерывные поиски буровой. Однако все без толку. Полярная ночь, пурга и все такое… Теперь мы посылаем туда подводную лодку. – Он посмотрел на Дроздова поверх края чашки.

Повисла пауза. Майор понимал, что его вызвали совсем не для того, чтобы посоветоваться, и терпеливо ждал продолжения. Но его не последовало.

– Не понимаю, при чем здесь я, – нарушил он тишину. – Я не специалист по космической навигации. Это дело МЧС…

– Ты обожди, ты послушай…

Внезапно замигала зеленая лампочка на пульте управления. Адмирал снял трубку.

– Да, что там еще? – недовольно сказал он.

– Дежурный офицер, – прохрипела трубка, – говорит, что срочно.

– Пропустите.

– Мне выйти? – спросил Дроздов.

– Останься, – махнул рукой адмирал. – Это касается и тебя.

Вошел дежурный офицер с погонами капитан-лейтенанта.

– Новые сведения о буровой, товарищ адмирал, – доложил он. – Кажется, мы ее засекли.

– Что значит «кажется»? – резко спросил адмирал. – Вы не могли бы точнее?

Лицо молодого каплея было озабочено, даже встревожено.

– Мы сравнили данные, полученные траулером «Морозов», о координатах неизвестного радиоисточника, с данными от «Ту-95» на 7.00 сегодня. Они сходятся. Вот данные радара… Мы подозреваем, что это буровая. Она была единственной в этом районе. Но сигнал был слабым и коротким.

Адмирал бросил взгляд на часы.

– Та-а-к, – протянул он. – Прошло менее часа… Слава богу, хоть какой-то след… Значит, они еще держатся… Больше никаких версий?

– Единственное объяснение, товарищ адмирал, – вытянулся каплей.

– Что с шифровкой для буровой?

– Мы повторяем ее каждые полчаса по спутниковой связи. Если у них работает приемник, они не могут не слышать.

– Может, рация накрылась? Какой там у них источник питания?

– Дизель-электрический генератор, – пояснил капитан. – Возможно, экономят батареи, используют только в крайнем случае. Есть еще и ручной генератор, но у него ограниченные возможности.

– Ну, ладно, – вздохнул адмирал. – Дайте мне знать, если еще появится что-нибудь.

Когда каплей направился к двери, адмирал подошел к карте, занимавшей всю заднюю стену помещения.

– Значит, отсюда, – он ткнул прокуренным пальцем в точку на границе Восточно-Сибирского и Чукотского морей. – И сколько они могли за это время продрейфовать? Миль тридцать?.. Местоположение сильно меняется: на полярные льды влияет вращение Земли, и они медленно двигаются к западу. – Он указал на полюс недоступности в двухстах километрах восточнее магнитного. – Пока мы направим туда «тушки», они уйдут еще дальше. Гребаный полюс и гребаная погода!

Майор продолжал задумчиво смотреть на карту.

– Подойди-ка, – позвал его адмирал. – Где они могут быть?

Дроздов подошел ближе.

– Слишком большой район, – майор одним взглядом оценил площадь акватории. – А датчики джи-пи-эс там есть? Или хотя бы Глонасс?

– Были, конечно. Только после пожара какие там датчики…

Наступило молчание, в течение которого они разглядывали карту Северного Ледовитого океана. Их взгляды почти одновременно остановились на полюсе недоступности, помеченном крестиком.

– А американцы? – спросил майор. – Могут они помочь?

– Возможно… У них есть и лодки, и самолеты в этом районе.

– Тогда надо предупредить их.

– Каким образом?

– Ну, не знаю… Через МИД… Президента…

Адмирал задумался.

– Черт возьми, из-за одной буровой тревожить президента! – он покачал головой. – Только этого нам не хватало… Да и не хотелось бы ставить всех в известность.

– Это почему?

– Ну, во-первых, там нашли нефть. Сообрази, какой ажиотаж начнется, когда об этом узнают наши конкуренты. Во-вторых – хотя эта нефть и лежит на арктическом дне за пределами установленной двухсотмильной береговой зоны, но буровики нашли доказательства, что само это дно является продолжением нашего континентального шельфа. Ну, и наконец, в-третьих, у нас есть основания считать, что этот пожар – не несчастный случай…

Дроздов вскинул брови.

– Вот как?

– Понимаешь, слишком все странно. Домики из негорючих материалов, между ними противопожарные разрывы, кругом снег… И вдруг – в одну секунду огонь уничтожил все! Будто на торфяниках в Подмосковье… Даже в голове не укладывается.

– Вы думаете – поджог?

– Вполне возможно. На наши арктические пространства, сам понимаешь, сколько охотников. – Адмирал стряхнул пепел в хрустальную пепельницу. – Ну, Канада с Америкой – это понятно. Но ведь еще и Норвегия с Исландией, Англия с Ирландией… Представляешь, даже сраная Дания зарится на том основании, что ей принадлежит этот замерзший кусок дерьма – Гренландия. Все надеются, что скоро там наступят чуть ли не тропики…

Адмирал встал, затушил сигарету в пепельнице и решительно одернул мундир.

– Тебе надо отправиться с лодкой! – сказал он напористо, как об уже принятом решении.

Хотя Дроздов был готов к этому, однако не удержался и с резким стуком поставил чашку на стол.

– Да вы что? – вырвалось у него. – Почему я?

Лицо командующего перечеркнула недовольная гримаса.

– Ну, ты это, не очень-то… Твоя кандидатура, считай, уже согласована с командованием… Ты же бывал в Арктике?

– Да ерунда все это! – горячо возразил Дроздов. – Не мое это дело.

Брови командующего недовольно поползли вверх.

– Ты обожди, ты послушай… – заговорил он. – Знаешь, кто там начальником, на буровой? Холмогорский. Надеюсь, тебе эта фамилия известна?

– Женька? – удивленно переспросил Дроздов. – Евгений там?

Мысли Дроздова тут же перенеслись к Евгению Холмогорскому. Они вместе заканчивали академию Генштаба, и хотя пути их потом разошлись, сохраняли теплые дружеские отношения.

– Ну вот, – обрадовался адмирал, заметив его колебания. – Вот и договорились.

Майор подошел к окну и стал смотреть на серые хлопья снега, летящие в загустевшей тьме, словно пытаясь разглядеть где-то там, вдалеке, жалкую кучку людей, обреченно дрейфующих к гибели.

– Жена подаст на развод, когда узнает, – невесело улыбнулся он.

– Вали все на меня – я привык с женами… – Адмирал тоже усмехнулся. – Что ж поделать – у «грушников» такая жизнь. Давай торопись, «Гепард» уже отчаливает. Не забудь теплые вещи – идешь к полюсу. – Григорьев протянул ему руку. – Ну, удачного плавания! И запомни, сейчас от тебя зависит, выиграем мы битву за Арктику или нет.

4

Заместитель директора ЦРУ по аналитической работе вице-адмирал Джеймс Григ, Человек-гора, как прозвали его сотрудники, со снежной вершиной из седых волос и тремя подбородками, свисающими на грудь, сидел в своем кресле с высокой спинкой и читал какую-то бумагу, отодвинув ее как можно дальше от глаз. Он старался не носить очки, чтобы никто не разглядел в этом факте свидетельство приближающейся старости. Его огромный полированный стол из красного дерева был завален пластиковыми папками с блестящими металлическими замками и надписями «совершенно секретно». Начищенный до блеска пол сиял так, что в него можно было смотреться, как в зеркало.

– Хэлло, майор, – приветствовал Стивенсона адмирал, вставая со стула и с широкой американской улыбкой оглядывая его. – Отдохнул, загорел… Кофе налить?

Стивенсон лишний раз позавидовал умению американцев держаться раскованно в любых ситуациях. Какой британский генерал стал бы общаться в подобной манере с майором?

– Да, спасибо.

Дэвид Джеймс Григ всегда требовал от всех сотрудников не столько безусловного подчинения, сколько всеобъемлющей компетенции, граничащей с полной энциклопедичностью. Однако несмотря на это все признавали, что работать с ним легко. Это был работяга, мустанг, тянущий огромный воз аналитической работы, в результате которой горы фактов превращались в золотые слитки выводов. Весь его вид – круглое загорелое лицо, коротко подстриженные седые волосы, выцветшие голубые глаза – говорил о том, что большую часть своей жизни он посвятил морю. И это было действительно так. Придя в разведку юным птенцом из флота, он затем закончил Академию Генштаба в Ньюарке и сорок лет работал на звездно-полосатый флаг Дядюшки Сэма, сначала в качестве командира разведывательной подлодки, а затем перейдя на штабную работу в ЦРУ. Григ был требовательным, но заботливым шефом, особенно по отношению к тем, кого уважал. Майор Эндрю Стивенсон относился к последним.

К огорчению Стивенсона, обещанный кофе, как и следовало ожидать, оказался обычным кофейным напитком, к тому же с сильной примесью морской соли, которую адмирал специально добавлял в воду для вкуса. Он сам наполнил чашку с отверстием в ручке, предназначенным, по-видимому, для крепления ее к корабельной переборке. И кофе, и кофемолка стояли сзади него на старинном резном серванте викторианской эпохи, куда адмирал мог достать, просто повернувшись в кресле.

– Голоден, Эндрю? – Григ открыл верхний ящик стола. – Посмотрим, что тут нам приготовила старушка Нэнси.

Он достал два сэндвича и протянул один майору.

– Спасибо, я после самолета не ем, – Стивенсон сделал отрицательный жест рукой.

– До сих пор не любишь летать? – Григ сочувственно посмотрел на него.

Стивенсон с чашкой в руке опустился в кресло напротив адмирала.

– Перестал любить после Афганистана. Поезд предпочтительнее. Всегда можно спрыгнуть.

Адмирал засмеялся.

– А как насчет того, чтобы прокатиться на подводной лодке?

– На север? – Стивенсон вспомнил брошенные в приемной слова секретарши о том, что скоро он будет жалеть о жаре.

– Как ты догадался?

Майор спохватился, что тем самым, сам того не желая, выдал Нэнси, но смолчал. По выражению его лица Григ догадался сам.

– Старая кукла! – воскликнул он. – Слишком много болтает. Интересно, сколько еще людей знает о том, что я интересуюсь Арктикой? У старушки чересчур длинный язык, я позабочусь о нем. Ведь ты знаешь – упущенные сведения распространяются в геометрической прогрессии. Но, в общем, она права – я хотел бы, чтобы ты отправился к полюсу.

– Зачем? – напрягся Стивенсон.

– Сейчас там идут поиски пропавшей русской буровой ледового класса.

– Буровой? – переспросил Стивенсон. – Что они там делали?

– Поисковые скважины! – многозначительно сказал Григ. – Нефть, конечно, искали. И даже, похоже, нашли.

Майор с подозрением посмотрел на адмирала.

– Откуда вам известно? Об этом, кажется, нигде не сообщалось…

– Русские вообще никогда не спешат делиться своими секретами с кем бы то ни было. Поэтому пришлось принять меры. Мы получили это известие из нашего источника. Давай-ка пройдемся. Здесь недалеко…

Встав, Григ направился к двери. Развернувшись на носках, майор последовал за ним в соседнюю комнату.

В просторном тамбуре за дверью морской пехотинец проверил документы Стивенсона и, козырнув, пропустил внутрь. Это было самое секретное место в здании. Сотрудников, имеющих право на вход в него, можно было пересчитать по пальцам. Тех, кто знал о его существовании, было не больше.

Пройдя через тамбур, они очутились в огромном помещении, всю заднюю стену его занимал громадный плазменный экран, возле которого за мерцающими мониторами сидели дежурные офицеры. Это был Центральный командный пункт – всеми операциями на всех двенадцати флотах американских ВМС руководили отсюда. Три каперанга поднялись при их появлении.

– Ну что? – спросил адмирал.

– Как корова слизала… – ответил один из каперангов, маленький, усатый, по-видимому, старший в команде. – Мы можем найти болт, гайку, если, конечно, они лежат на месте, а не дрейфуют…

– Познакомьтесь, это майор Стивенсон, – адмирал кивнул в сторону майора. – Он поможет в нашей работе. Надеюсь, не надо объяснять, что ни одного слова не должно выйти из стен этого кабинета?

Стивенсон молча кивнул.

– Итак, что мы имеем? – начал адмирал. – У нас есть русская буровая, сумевшая взять со дна океана чрезвычайно важные для нас образцы грунта. Связь с буровой потеряна. Спутники невозможно задействовать из-за разыгравшейся там непогоды. Русские направили на ее поиски ледокол и подлодку. Мы должны найти буровую раньше.

Усатый каперанг вставил лазерный диск, и на экране монитора появилось изображение Северного полюса.

– «Индепендент» – западнее Ян, Майена с двумя кораблями сопровождения, – начал объяснять он, – «Эйзенхауэр» милях в двухстах восточнее. Слишком далеко для вертолетной разведки. Еще два наших противолодочника около острова Медвежий, поэтому от них пока никакого толку. Правда, три наших сторожевика находятся в Норвежском море. У всех приказ искать буровую.

– Что в воздухе?

– Один «Авакс» барражирует вдоль наших полярных границ, второй – на барьерном патрулировании между мысом Нордкап и Шпицбергеном. Мы могли б их задействовать, если б точно знали, где искать.

Адмирал недовольно поморщился.

– Это я и сам знаю, – он повернулся к Стивенсону. – Что думаешь, майор?

– Здесь есть карта? – вместо ответа спросил Стивенсон. – Я как-то не привык к таким экранам.

Усатый каперанг пошарил в своем ящике и вытащил двухкилометровку. Стивенсон взял линейку и прикинул расстояние по карте. Он подумал, что, пожалуй, ни одна другая карта мира не выглядит так обманчиво по сравнению с реальностью, как карта Арктики.

– Что конкретно я должен сделать?

– Нельзя допустить, чтобы образцы грунта достались Советам. Для этого, считай, тебе выдается карт-бланш. Понимаешь, что это значит? Надо первыми добраться до буровой, тогда образцы окажутся в наших руках. Если же нет… В общем, как поступать в этом случае, мы еще подумаем. Но это в общих чертах. А конкретное задание получишь на лодке. Для этого держи частоту 1283 мегагерц на своем айфоне постоянно свободной. Я не ставлю тебя в известность прямо сейчас, конечно, не потому, что не доверяю. Просто ты неумышленно, с самыми лучшими намерениями можешь повлиять на исход операции. А сейчас главное – не терять времени. Когда сможешь отчалить?

– Как только получу теплую одежду…

Адмирал повернулся к усатому:

– Срочно подготовьте самолет – майор летит в Анкоридж. – Он протянул Стивенсону руку: – Ну, удачной поездки! И запомни, если что – действуй решительно.

5

Был поздний вечер, когда атомная подводная лодка «Гепард» уходила на задание. Заходящее солнце окрасило в розовые цвета заснеженные верхушки сопок, и только главная сопка Песчаная завернулась в пурпурную мантию. Погода как бы остановилась. Уже второй день стоял мороз, и схваченные холодом свинцовые волны глухо шлепали по бокам лодки. Однако темные тучи на горизонте предупреждали о том, что Баренцево море всегда сурово, даже если оно замерзает.

Стая серых чаек качалась на волнах рядом с «Гепардом». Время от времени одна из них запрокидывала к небу голову и кричала: «Кья, кья, кья?» как будто спрашивая: «Куда, куда, куда?»

– Куда надо, – негромко сказал старший помощник командира «Гепарда» Владимир Владимирович Тяжкороб, полный крепкий мужчина добродушного вида, который стоял на причале, покуривая, возле трапа, ведущего на лодку. В его обязанности входило проверять номенклатуру грузов, доставляемых на лодку.

Стратегический атомный подводный ракетоносец «Гепард» предназначался для действий по крупным военным центрам и городам противника. Он имел водоизмещение 35 тысяч тонн, длину 150 метров, ширину 24, максимальную скорость надводного хода 35 узлов и 30 узлов под водой. Вооружение лодки, помимо шести торпедных аппаратов, состояло из 24 новейших ядерных ракет «Булава», принятых на вооружение в этом году. И если бы материки, всякие там Евразии и Америки, имели б глаза, они бы цепенели под пристальным взглядом ее боковых иллюминаторов.

Навстречу старпому двигалась команда матросов в черных рабочих робах. На фоне залитого светом прожекторов снега они были похожи на призраков. Каждый был с поклажей – некоторые тащили деревянные ящики, у других в руках были упакованные тюки. Старший команды – капитан третьего ранга – остановился рядом со старпомом.

– Что за дикая дивизия? – Тяжкороб пожал ему руку. – Кавалерия, что ли? На подводников не похоже.

Каптри поморщился – наверно, потому, что выпил сегодня меньше стакана.

– С продсклада, – он протянул накладную.

– В первый тащи… – сказал Тяжкороб, просмотрев накладную. – А это – в трансформаторную…

Матросы по очереди стали подниматься по трапу к рубочной двери. Вскоре Тяжкороб вновь оказался на причале один.

Он много раз прощался с берегом, и у него вошло в привычку неосознанно отмечать про себя явления, которые можно было считать счастливыми приметами. Один раз это было необычно яркое полярное сияние, в другой – маленький попугайчик, неизвестно как выбравшийся из клетки и прилетевший на огонек… Кроме того, старпом считал своей обязанностью строго следить за соблюдением обычаев – не плевать в воду, не разговаривать с крановщицами, не свистеть на палубе.

– Рукавишников! – внезапно гаркнул Тяжкороб, увидев матроса, который пытался прошмыгнуть мимо него с пластиковым пакетом в руке. – Стой, твою мать! Что там?

– Спирт, – неохотно пояснил матрос, остановившись.

– То-то я смотрю, ты так торопишься… – Тяжкороб посуровел. – Почему без накладной?

– Да тут, Владимир Владимирович, – замялся матрос. – Извиняюсь, товарищ старпом… понимаете…

– Найти и доложить! Пять минут даю!

– Есть пять минут доложить!

Матрос хотел развернуться и уйти, но голос командира остановил его.

– Тащи это к доктору. Хотя нет… Отставить к доктору! Давай ко мне…

В этот момент рубочная дверь лодки открылась, и в ней показался высокий стройный офицер в черной флотской шинели с погонами капитана второго ранга. По трапу он спустился к старпому. Это был командир БЧ-4, боевой части, отвечающей за связь, кавторанг Зубринский.

– Срочная радиограмма, товарищ старпом.

Продолжая удерживать в поле зрения все, что творилось на причале, старпом повернулся к нему.

– Срочная? – подозрительно переспросил он, не спеша принимать радиограмму. Сейчас любое сообщение с берега означало для него получение какого-то нового приказа, а значит, появление новых проблем ему на голову. – Почему не Грубозабойщикову?

– Спит, – понизив голос, сообщил кавторанг. – Только прилег. За последние сутки не ложился.

– Это я и сам знаю… – Тяжкороб с недовольным видом взял листок бумаги. – Вон оно что… – присвистнув, сказал он, прочитав текст. – Слышь, Диман, к нам едет ревизор.

– Инспектор? – заинтересованно переспросил Зубринский. – Только этого не хватало.

Ему, очевидно, не хотелось возвращаться в душную тесноту подлодки. Достав пачку сигарет, он предложил одну Тяжкоробу.

– А вообще, куда мы идем, Володь?

– А леший его знает, – сделав равнодушный вид, отозвался старпом.

– Разве перед выходом тебя не инструктировали в штабе?

– Инструктировали… Так… в общих чертах… – Старпом тщательно подбирал слова. – Сказали искать какую-то ледовую буровую. Очертили район в океане, а как мы туда доберемся – это наше дело.

– Нам что, не дали точных координат?

– Сказали – передадут, когда будем в море. Главное – как можно быстрее дойти туда.

– Странно, что ты ничего не знаешь. Ты же второй человек в команде.

Тяжкороб пригладил короткую курчавую растительность на подбородке, которую он называл бородой.

– Не брызгай… Наше дело – выполнять приказы. Не можешь подчиняться – иди в ВВС, – он попытался выдавить из себя улыбку.

Зубринский затянулся глубже.

– Теперь еще этот инспектор… – он явно огорчился. Его лицо выглядело расстроенным. – Придется Грубозабойщикову поделиться властью.

Старпом бросил на него быстрый взгляд.

– Я не первый год знаю Грубозабойщикова, – убежденно сказал он, стукнув Зубринского по плечу. – У него особо не покомандуешь.

– Он хороший моряк? – Кавторанг был назначен на лодку незадолго до похода – прежний слег в больницу с аппендицитом.

– Хороший? Это я хороший… Он – отличный. Поезжай на любой флот, выйди на любой пирс, спроси любого подводника, знает ли он Грубозабойщикова? «А как же!» – другого ответа, уверен, не будет.

6

Сразу из Видяевского аэропорта майор Дроздов направился в порт. Возле КПП вышел из машины. Несшийся с моря студеный ветер ударил в лицо. Отпустив шофера, майор направился к причалу пешком.

Стемнело. Сразу за воротами открылся широкий вид на длинную березовую аллею, поросшую чахлыми деревцами и ведущую к причалу. Отсюда, сверху, вся бухта выглядела как большое, залитое лунным светом озеро, по берегам которого застыли сонные рыбины – подводные лодки с плавниками-рубками на спинах. Пахло чем-то острым, соленым, озонистым. Андрей догадался, что это пахнет одновременно берегом и морем, маслянисто плескавшимся вдали.

Оказавшись возле длинной бетонной дамбы, майор увидел вдали освещенный прожекторами и опутанный сетью проводов и шлангов большой черный силуэт лодки. Это была первая АПЛ, которую он видел. Формой она напоминала огромный батон хлеба с тупообразным носом. Палубы как таковой не существовало, борт и носовая часть корпуса закруглялись. Отнесенная метров на тридцать от носа мощная рубка, похожая на поднятую над водой голову удава, вздымалась на шесть метров над корпусом. По бортам посередине рубки под прямым углом торчали откинутые назад стабилизаторы. С причала доносились скрип механизмов, лязг машин, визг лебедок, время от времени перебиваемый громкими криками: «Майна!», «Вира!», «Левей!», «Правей!».

– Майор Дроздов? – Стоявший рядом с трапом вахтенный в шинели с погонами капитана третьего ранга вытянулся при его приближении. – Давно вас ждем. Как добрались?

В тонком плаще поверх костюма Дроздов чувствовал, как под ветром его тело покрывается гусиной кожей.

– Прошу за мной…

Повернувшись, вахтенный направился по трапу. Майор стал спускаться следом за ним.

– Осторожней. Тут скользко, – предупредил моряк.

Не желая очутиться в ледяной воде, Дроздов ухватился за поручень. Миновав брезентовый тамбур, по крутому трапу они спустились вниз и оказались в сверкающем чистотой машинном отсеке, битком набитом выкрашенными в серый цвет механизмами, панелями приборов и освещенном светодиодными лампами – детищем госкорпорации «Нанотехнологии».

– Проходите.

Они беззвучно зашагали по черному обрезиненному покрытию палубы, минуя торчащие на пути огромные турбогенераторы. Моряк ловко переходил из отсека в отсек. Плавным поворотом рукоятки он открывал дверь, ловко проносил в нее сначала руки и одну ногу, потом упруго отталкивался и тут же скрывался в следующем отсеке.

Новое нагромождение приборов, дверь, за нею очень узкий проход длиною метров десять. Когда они шли по нему, Дроздов почувствовал легкую дрожь под ногами. Где-то там, должно быть, размещалось ядерное сердце «Гепарда».

На другом конце прохода, ведущего от центрального поста к носовой части корабля, виднелось еще одно помещение, отделенное переборкой. Что там находилось, у Дроздова не было времени разобраться. Вахтенный стреми-тельно двинулся в проход, остановился у первой же двери слева и постучался. Дверь распахнулась, и перед ними возник офицер с погонами капитана первого ранга. Каперанг был небольшого роста, с обветренным лицом, светлыми волосами и такими же усами, чем-то неуловимо напоминая артиллерийского капитана Тушина из фильма «Война и мир».

– Ага, вот и вы. Я командир лодки – Владимир Анатольевич Грубозабойщиков. – Командир смотрел на Дроздова взглядом повара, прикидывающим на вес новый ингредиент для блюда. – Снимаемся в шесть тридцать, Дмитрий… – это уже вахтенному. – Успеете?

– Смотря как пойдет дело с погрузкой торпед, товарищ командир.

– Берем с собой только семь.

Вахтенный поднял брови.

– Сразу в аппараты?

– Нет, пока на стеллажи. Пусть отдохнут. Над ними еще надо поработать.

– Запас не берем?

– Нет.

Кивнув, вахтенный удалился. Грубозабойщиков пригласил майора в каюту и закрыл за собой дверь.

Складная койка, крохотный письменный стол со стулом, сейф, несколько контрольных приборов над койкой – настоящий стенной шкаф. На единственном стуле сидел крупный моряк в черном мундире с погонами капитана второго ранга.

– Андрей Викторович, – сказал Грубозабойщиков. – Знакомьтесь – мой старший помощник.

Поставив на стол стопку, Тяжкороб поднялся со стула и протянул майору руку.

– Рад познакомиться. – Он потянулся за новой стопкой на полку. – Это дело надо отметить.

– Я полагал, на подлодках не пьют.

– Разве что из медицинских соображений. – Достав с полки стопку, старпом наполнил ее бесцветной жидкостью из объемистой фляжки. – За знакомство. Надеюсь, мы отыщем этих бедолаг. Но шанс на успех – один из тысячи.

– Мы найдем их, – твердо сказал Дроздов, принимая стопку. – За успех нашего дела…

Одним глотком он выпил спиртное.

– Откуда такая уверенность? – Грубозабойщиков помедлил, прежде чем выпить. – Вы что, ясновидящий?

– Нет, но задание надо выполнить.

– Валы текут, рули люфтуют…

– Подтянем в море.

– Подтянем… – скептически повторил командир, опрокидывая спиртное в рот. – Уверяю вас, плавать подо льдом – не курорт. Восемь-девять метров ледяной толщи над головой на протяжении сотен километров… Что вы вообще знаете об Арктике?

Майор поставил пустую стопку на стол.

– Много снега, льда и немного чистой воды.

Грубозабойщиков тоже поставил стопку, глаза его потухли.

– Немного… В приказе нам ничего толком про вас не сообщили.

– Я врач.

– Военный?

– Не вполне. Я…

– Штатский?

Майор кивнул. Командир и старпом многозначительно переглянулись.

– Продолжайте, – хмуро произнес Грубозабойщиков. Информация его явно не обрадовала.

– Исследую влияние экстремальных климатических факторов на здоровье.

– Бывали раньше на подводных лодках?

– Приходилось.

Командир и старпом снова переглянулись. Видно, совсем пали духом. «Пиджак» на борту… Более того, кумекает что-то в подлодках. А они-то думали, что самая худшая ситуация – женщина на корабле…

– Почему вас интересует эта буровая? – спросил в лоб Грубозабойщиков.

– У меня спецзадание.

– Понятно, – иронически протянул командир. – Мне сказали. Но почему именно вас?

– Я считаюсь специалистом по лечению лиц, подвергшихся длительному переохлаждению.

– Стоит мне свистнуть – и здесь будет куча таких специалистов, – сказал Грубозабойщиков. – Причем наших, флотских.

Отбиваться становилось все труднее.

– Мне знакома буровая. Я участвовал в выборе места для ее установки и подборе кадров. Ее начальник – мой старый друг.

– Так вот в чем дело, – задумчиво протянул Грубозабойщиков. – И вы по-прежнему будете утверждать, что вы рядовой врач? В приказе о допуске вас на судно говорится, что мы должны оказывать вам всяческую поддержку и выполнять ваши указания, кроме тех, которые могут угрожать безопасности корабля.

– Раз у вас такой приказ, то что же вас не устраивает?

– Не устраивает, и все, – внушительно сказал командир. – Этот приказ дает вам право действовать на лодке по собственному усмотрению. Мне это не нравится.

– Ваши желания оставьте при себе.

Грубозабойщиков даже не повел бровью. Он вовсе не был уязвлен тем, что его не посвятили в причины таинственного появления незнакомца на судне. Старого морского волка заботило одно – безопасность лодки и экипажа.

– Я тут командир, так что буду решать я.

Дроздов решил, что пришло время несколько раскрыть карты. Он понизил голос до шепота.

– Здесь можно говорить?

– Конечно.

– Не стану вас дальше интриговать, – сказал майор тихим голосом. – Придется сказать вам все.

– Начинайте, – заявил Грубозабойщиков.

– Дело в том, что буровая только официально занимается бурением. На самом деле ее задачи гораздо шире. Там следят за запусками ракет с территории Северной Америки.

– Я в этом не разбираюсь.

– Именно поэтому меня и отправили с вами. Надо выяснить, кому был выгоден пожар на буровой. – Майору придумали эту легенду в штабе. Не очень убедительно, но всегда есть возможность выкрутиться. – Куда идти?

– В каюту старпома, – ответил Грубозабойщиков и улыбнулся. – Я уже распорядился отнести туда ваш «дипломат».

– Трудно было вскрыть замок? – полюбопытствовал Дроздов.

– Впервые вижу такой мудреный, – признался командир. – Я провожу вас до каюты. Ужин в девять.

7

Капитан американской атомной подводной лодки «Тайгер», крупный, страдающий от одышки негр Джон Армстронг, крепко спал, навалившись мощной грудью на штурманский столик, когда громкий звонок мобильника разбудил его. Капитан вздрогнул и протянул черную волосатую руку к трубке.

– Армстронг слушает.

«Тайгер», как всегда, нес патрульную службу в своей обычной зоне под кодовым названием «Ранчо Буша», находясь в 40 милях к северу от Исландского берега. В его задачу входило фиксировать все идущие через Фарерский пролив подлодки. И хотя это была обычная работа для Армстронга, единственного негра-капитана подводной лодки во флоте США, однако ответственность давила тяжелым грузом на широкую черную грудь. Ведь именно из-за цвета кожи, считал Армстронг, к нему слишком придирались. «Негр в подводной лодке – что слон в посудной лавке», – шутил по его поводу начальник комитета объединенных штабов адмирал Пауэлл.

– Вы что там, спите? – загремел в трубке басовитый голос адмирала. – Вы там спите, а к вам гости.

Армстронг поднял руку и почесал волосатую грудь.

– Русские?

– Ты догадливый… Кто же еще? Они идут к полюсу. По нашим данным, это «Гепард». Уже, должно быть, подошли к Барьеру…

– Сэр, не так быстро, – перебил начальника Армстронг. Он хотел потянуть время, чтобы успеть обдумать ситуацию. В последние годы русские лодки все чаще стали тревожить американцев, используя различные хитроумные способы проникновения в американские территориальные воды, хотя до этого практически не появлялись в северной Атлантике. – Вы же знаете, сэр, – негру нужно повторять дважды…

Немного помолчав, что должно было свидетельствовать об определенном недовольстве, Пауэлл рассказал о радиоперехвате, из которого стало ясно, что «Гепард» вчера вышел из Видяево и движется к полюсу на поиски исчезнувшей буровой. Правда, из перехвата оставалось неясным, знают ли они об ее точном местонахождении.

– Ваша задача – следовать за ними.

– Это все?

– Есть кое-что еще. Через три часа в квадрате 45 примешь на борт нашего человека.

– Кого это? – сердито переспросил Армстронг, перестав чесать грудь.

– Майор Стивенсон. Наблюдатель от британских ВМС.

– Эндрю Стивенсон? – Армстронг стал нервно застегивать ворот рубахи. Он слышал о Стивенсоне – представителе дружественных королевских военно-морских сил на американском флоте, но до сих пор ему не приходилось сталкиваться с ним. – На кой черт он мне сдался? Только британца нам не хватало. У меня нет для него лишней койки.

– Освободи свою, – сердито сказал адмирал. – Он будет осуществлять руководство всей операцией. Выполняй все его приказы, за исключением, конечно, тех, которые могут угрожать безопасности твоей собственной задницы. Она еще пригодится американским ВМС.

– Хорошо, – после паузы, которая ясно должна была дать понять адмиралу его отношение к приезду незваного гостя, сказал капитан. – Я подчиняюсь. Но учтите, сэр, – мне это не нравится.

– Тебе понравится новое звание, когда я подпишу приказ о твоем повышении.

Армстронг выключил мобильник и мутным взором осмотрел помещение центрального поста. В синем ночном свете неясно отсвечивали разноцветные блики на поверхности пустых бутылок из-под пива «Холстен». Лодка только что вернулась с совместных учений с британскими кораблями, и после захода в дружественный Эдинбург у некоторых офицеров и матросов слегка побаливала голова. Лечились, как всегда, пивом.

В углу на диване кто-то зашевелился. Капитан посмотрел туда. На потертом диване, свернувшись калачиком, спал дежурный акустик Берни Фактороу. Капитан подошел к спящему.

– Эй, Берни, – он подергал его за плечи. – Вставай! Спишь, аж глаза вспухли.

Берни открыл глаза и недоуменно посмотрел на капитана. Его бесцветные глаза смотрели вяло и сонно. Трудно было догадаться, что это был самый способный акустик во всем шестом флоте США.

– Вставай, для тебя есть работенка, – сказал Армстронг. – Помнишь «Гепард»?

Берни недовольно вздохнул, вспомнив обстоятельства последней встречи с «Гепардом». Тот подкрался к Датскому проливу со стороны Исландии. «Тайгер» бесшумно направился за ним. «Гепард» шел обычным восемнадцатиузловым ходом, не выказывая признаков тревоги, и только когда прошел сдвоенную вершину, известную как Пик Близнецов, тут же включил полную скорость и, набрав глубину, исчез в юго-западном направлении. Берни сделал безуспешную попытку найти его в многоголосом шуме океана, но безуспешно.

Акустик встал и несколько раз поприседал, разминая затекшие ноги.

– Не дают даже поспать, – недовольно пробурчал он. – Вот за что я не люблю кошек…

8

Капитан Грубозабойщиков последние 8 часов безотлучно находился на центральном посту. Прибрежные воды считались самыми опасными из-за риска наткнуться на затонувший корабль либо очутиться в сетях какого-нибудь траулера. Чтобы избежать подобных неприятностей, приходилось все время быть настороже. Грубозабойщиков не очень-то доверял своим помощникам – эта молодежь еще не нюхала пороха и нуждалась в постоянном присмотре.

Они погрузились на перископную глубину сразу после выхода из Видяевской бухты. Море было спокойным, видимость отличной. Ветер разогнал туман, и на горизонте показалось багровое солнце. Изредка в просвете рваных облаков от косо ниспадающих солнечных лучей вспыхивал по-северному серый клочок неба, и море обретало серебристый акварельный вид.

Приказав задраить главный люк, командир спустился в центральный. В середине его синим мертвенным светом мерцал экран локатора, на котором сверкала яркая, словно утренняя звезда, точка, обозначающая присутствие невдалеке траулера. Расположенный рядом экран гидрофона был пуст – донные отражения вносили неизгладимые помехи в звуковые волны, хотя в перископ траулер был ясно виден на расстоянии примерно сорока кабельтовых.

Сейчас была ночь. Лодка находилась в шестнадцати милях к северу от мыса Рыбачий вдали от морских путей. Теперь можно было расслабиться, переложив все обязанности на вахту.

Привычный красный свет – по ночам вся лодка погружалась в красный свет, чтобы одним можно было спать, а другим передвигаться по отсекам – струился из лампочки наверху, внося в сердце командира тревогу.

Траулеры были главной грозой подводных лодок. Их тянущийся на несколько километров трал представлял огромную опасность для лодки – не столько из-за возможности запутаться винтами в его сетях, сколько из-за опасности выдать свое местонахождение. С траулера не видно, что загребает их трал – рыбный косяк или лодку, – и рыбаки, возможно, даже еще и порадуются, почувствовав натяжение кормовых тросов, и только потом, когда вытащат на борт обрывки сетей, до них дойдет, какую рыбину они упустили. А водолазам с лодки придется долго рубить сети из толстых капроновых нитей, освобождая винты.

Грубозабойщиков посмотрел на экран гидролокатора. Позиция «Гепарда» четко обозначилась на ней светящейся точкой в центре координатной сетки. Его местоположение определялось внутренней навигационной системой, основанной на работе множества вертикальных и горизонтальных гироскопов, а также магнитов. Система заслужила уважение у подводников своей абсолютной точностью.

На мостике, небольшом возвышении у центрального пульта, освещенном мертвенным синим светом экранов, стояли старпом и штурман капитан-лейтенант Ревунков. Оба вглядывались в экран главного монитора, словно читали интересную книгу.

– Глубина? – спросил командир, подойдя к пульту.

– Семьдесят, – ответил старпом. – 30 метров под килем.

– Подойдет, – сказал командир. – Что дает пеленг?

– Траулер. 10 градусов по носу. Дальность неизвестна, но не более десяти миль.

Командир посмотрел на экран. Они приближались к краю континентального шельфа севернее Канина Носа. Еще несколько часов хода – и морская глубина даст им спасительное пространство для маневра. А пока приходилось опасаться этого дурацкого траулера. Положение осложнялось наличием на морском дне большого количества мусора – затонувших кораблей, кабелей, порванных сетей. Гринпис даже объявил Баренцево море свалкой отходов. За это моряки окрестили Гринпис морским дьяволом. Обходя трал, можно было врезаться в затонувшие еще во времена Второй мировой войны суда, торчащие на морском дне, словно памятники знаменитым союзническим конвоям.

Гидролокатор не мог обнаружить трал, но сам траулер с подстрочной таблицей данных ярким бликом сверкал на экране сбоку координатной сетки.

– Эх, тесновата квартирка, – вздохнул штурман. – Хотя бы метров двести – двести пятьдесят…

– Он зверски длиннющий, – выразил общую мысль старпом. Все знали, что трал мог тянуться за кормой траулера до двух километров в длину да еще метров по триста в стороны к отводителям.

– Рулевой, пять градусов влево, – приказал командир.

– Есть влево пять градусов, – тут же отозвался рулевой, радуясь, что для него нашлась работа.

«Лучше не рисковать и убраться подобру-поздорову, – подумал Грубозабойщиков. – Не дай бог, сети заденут акустическую антенну».

– Что-нибудь еще? – спросил он.

– Есть еще один контакт к северо-западу, удаление 20 миль, – ответил старпом. – Точно не лодка… Больше никого в радиусе пятидесяти миль.

Грубозабойщиков обвел глазами тесное помещение. Те, кто ловил на себе командирский взгляд, тут же отводили глаза в сторону. Командир всегда старался держать дистанцию между собой и экипажем, считая, что это способствует поддержанию порядка на лодке. Он никогда не был тираном, но любил субординацию, и его нынешний авторитет был завоеван не столько за счет придирок, сколько за счет им самим выработанной технологии руководства.

Старпом, стоя в одиночестве, наклонился над картой водного пространства между Кольским полуостровом и островом Медвежий. Баренцево море негласно считалось внутренним российским морем, и пока можно было надеяться, что чужаков не будет, но вдоль границы территориальных вод Норвегии и России в донный грунт была заложена цепь гидрофонов, составляющих систему «Зонт» – защиты и обнаружения неизвестных технических средств. Она тянулась и далее вдоль границы российских полярных владений вплоть до Шпицбергена. «Зонт» был способен заметить любую мало-мальски значимую лодку с мотором. Радарные системы надводных кораблей и патрулирующие в небе разведывательные самолеты завершали систему.

Дождавшись, когда командир подойдет к мостику, старпом приблизился к нему.

– Ну, и как вам этот новый инспектор, Владимир Анатольевич? – осторожно поинтересовался он.

– Думаешь, проверяющий?

– А то кто же…

– Мутный он какой-то, – откровенно признался Грубозабойщиков. – То доктор, то какая-то база слежения за американскими ракетами…

– Вот именно, – согласился старпом. – Прикажете изолировать?

– Нет, – командир какое-то время помолчал. – Присматривай за ним.

– Есть присматривать…

Неожиданно обернувшись, Грубозабойщиков увидел, что лица всех присутствующих на центральном повернуты к ним.

– Не будем сплетничать при экипаже, – поспешно добавил он, – поговорим позднее. – Командир повернулся к штурману: – Что с траулером?

Рыболовный трал все еще беспокоил его.

– Думаю, идет с чистой кормой, – ответил штурман. – Должно быть, в порт.

– Хорошо. Я буду в каюте. Если что, доложить, – и с этими словами командир покинул центральный.

9

Дроздов проснулся вялым и сонным, как бывает всегда, когда переспишь. Часы на переборке показывали девять тридцать утра. Значит, он спал шестнадцать часов кряду.

В каюте было темно. Он встал, на ощупь отыскал выключатель, зажег свет и огляделся. Тяжкороба не было, тот, очевидно, вернулся в каюту после того, как он уснул, а ушел, когда он еще не проснулся.

Кругом царила полная тишина, майор не смог уловить никаких признаков того, что они движутся. Безмолвие и покой, прямо как в собственной спальне. Что случилось? Задержались с отплытием?

На скорую руку ополоснувшись над раковиной, он решил, что бриться не стоит – женщин-то все равно нет, – надел рубашку, брюки, обулся и вышел из каюты.

Неподалеку, по правому борту, виднелась дверь. Дроздов заглянул внутрь. Это была офицерская кают-компания.

Один из офицеров неторопливо подбирал с огромного блюда бифштекс, яйца, жареную картошку, лениво перелистывая журнал. Это был человек примерно его возраста, крупный, склонный к полноте. Темные, коротко остриженные волосы тронуты на висках сединой, лицо умное, жизнерадостное. Заметив майора, он встал, протянул руку.

– Доктор Дроздов, если не ошибаюсь? Добро пожаловать в нашу кают-компанию, Андрей Викторович. Моя фамилия Кузнецов. Присаживайтесь.

Дроздов торопливо поздоровался и тут же спросил:

– В чем дело? Почему мы стоим?

– Ну, народ, – с притворной укоризной сказал Кузнецов. – Все куда-то спешат. Знаете, к чему это приводит?

– Извините, мне надо к капитану… – Дроздов повернулся, чтобы уйти, но его собеседник положил ему руку на плечо.

– Не волнуйтесь, Андрей Викторович. Мы плывем. Присаживайтесь.

– Плывем? Я ничего не ощущаю.

– Вы и не можете ничего ощутить на глубине ста метров. Возможно, двухсот, – дружелюбно добавил Кузнецов. – Я в такие детали не вдаюсь. Этим занимаются другие. Проголодались?

– И где мы сейчас?

– Слева Греция, справа Швеция…

– Не понял юмора.

Кузнецов заулыбался:

– Ко времени последней ориентировки мы уже порядком просунулись в котловину Амундсена и находились примерно на широте старины Франца-Иосифа. – Он откинулся на спинку стула и крикнул: – Геннадий!

Откуда-то, видимо, из буфетной, появился матрос в белой куртке, долговязая, тощая личность со смуглой кожей и длинным мрачным лицом. Взглянув на Кузнецова, он многозначительно произнес:

– Еще жареной картошки, ваше благородие?

– Ты же знаешь, я никогда не беру добавку, – с достоинством возразил Кузнецов. – Во всяком случае, на завтрак. Вот, может, Андрей Викторович…

– Здравия желаю, – приветствовал Дроздова Геннадий. – Завтракать? Сейчас соорудим.

– Ради бога, только не жареной картошки, – вмешался Дроздов. – Есть вещи, которые я не в состоянии вынести с утра.

– Извините, соленых огурцов не держим. Может, «шти»?

– Суточные?

– Самые что ни на есть общепитовские, – с пафосом воскликнул Геннадий. – Наши родимые, наши неизменные, наши непревзойденные… Из прошлогодней капустки.

– Дайте лучше чаю.

Матрос кивнул и удалился.

– Насколько я понимаю, вы – доктор.

– Собственной персоной, – кивнул Кузнецов. – Кстати, приглашение еще одного опытного специалиста ставит под сомнение мою профессиональную репутацию.

– Я здесь только пассажир. Не собираюсь с вами конкурировать.

– Знаю, знаю, – откликнулся тот поспешно.

Чересчур поспешно, чтобы Дроздов сообразил: к этому приложил руку Грубозабойщиков. Видимо, приказал не досаждать доктору Дроздову. Майор снова подумал о том, как поведет себя командир, когда они доберутся до буровой и суровая реальность разоблачит его легенду.

Тем временем Кузнецов, улыбаясь, разлил из фляжки по маленьким рюмкам.

– Прямо с утра? – спросил Дроздов.

– А чем еще здесь заниматься нашему брату? Здесь и одному-то врачу делать нечего, а двоим и подавно. У меня каждый день установлены приемные часы, так хоть бы какой-нибудь прыщик! Разве что после прибытия в порт после длительного плавания на следующее утро кое у кого побаливает голова. Моя основная работа заключается в контроле за уровнем радиации и загрязнением воздуха. Работенка – не бей лежачего. Самое серьезное, что мне пришлось лечить за последнее время, – ожог пальцев сигаретой, когда наш кок заснул на лекции.

– На лекции?

– Надо же что-то делать, чтобы не свихнуться от безделья. – Глаза у него повеселели. – Хорошо еще, спирт спасает… А еще у меня есть одна левая работенка, точнее – хобби: ледомер. Потом я вам его покажу.

В этот момент в кают-компанию зашел матрос и пригласил Дроздова к капитану.

Длинный проход, дверь с крепкими запорами – и они очутились на центральном посту.

Центральный пост, по мысли конструкторов, должен был быть самым просторным помещением на лодке. Но любому постороннему показался бы тесным этот небольшой отсек 6 на 6 метров, сплошь заставленный оборудованием. В его середине стоял главный стол с горизонтально расположенным плоским плазменным экраном, высвечивающим карту Северного Ледовитого океана. Сбоку торчали три массивные трубы перископов с хромированными окулярами – главным и двумя поисковыми. Рядом находился процессор Центрального информационного пульта – ЦИПа с мигающими экранами мониторов. За стендами, оборудованными множеством датчиков с подрагивающими стрелками, сидело с полдюжины дежурных офицеров, следивших за состоянием турбины, гидравлической, электрической и прочих систем лодки. В сложной иерархии приборов главным был глубиномер.

Единственным посторонним предметом в помещении был красочный плакат советских времен «Товарищи подводники! Шире социалистическое соревнование за отличные показатели в боевой и политической обстановке!»

Грубозабойщиков ждал Дроздова у радиорубки.

– Доброе утро, Андрей Викторович. Как спалось?

– Шестнадцать часов проспал без задних ног.

Что-то явно произошло: Грубозабойщиков не улыбнулся.

– Пришла радиограмма насчет буровой. На расшифровку уйдет пара минут.

Дроздову показалось, что Грубозабойщиков и так прекрасно знает, о чем она.

– А когда мы всплывали? – уточнил майор, зная, что радиоконтакт в подводном положении невозможен.

– С тех пор, как прошли Шпицберген, ни разу. Сейчас держимся строго на глубине в сто метров.

– Но радиограмма получена по радио?

– Принимать сообщения мы можем и на глубине. В Полярном расположен самый мощный в мире радиопередатчик, использующий сверхнизкие частоты, для него связаться с субмариной в подводном положении – пара пустяков… Пока мы ждем, познакомьтесь с моими ребятами.

Он представил Дроздову кое-кого из команды центрального поста, причем командиру, казалось, было совершенно безразлично, офицер это или матрос. Моряки на центральном с головой ушли в свои приборы. Кажется, для них ничего не существовало, кроме этих циферблатов, шкал и индикаторов, отрешающих людей от всего мирского. Сколько майор ни бывал на подводных лодках, всякий раз удивлялся собранности подводников. На надводном корабле притомился от вахты – можно в иллюминатор взглянуть. Вон чайка резвится, вон островок на горизонте, вон шквалистое облачко по небу ползает. Полюбовался – какую-то разрядку получил. На лодке перед тобой только цифры, стрелки, риски и вентили. Куда головой ни крути – всюду они.

Дроздов незаметно следил и за командиром лодки. До чего заметна разница с командиром крейсера! На крейсерах командиры с горделивой осанкой, с орлиным зрением, настроенным на океанские дали, в щеголеватой фуражке, в ловко сидящем реглане и с непременным биноклем на шее. Не спутаешь ни с кем! Ну, а командир подлодки привык «складываться», ныряя в рубочный люк или переборочные двери, оттого чуть сутулится; он нетороплив, осмотрителен, говорит и даже командует, не повышая голоса, будто, повысив, рискует утратить основное преимущество своей лодки – скрытность. Он постоянно в кожаных перчатках, так как привык держаться за рукоятки перископа и не хочет при этом замазаться гидравлическим маслом.

Грубозабойщиков подвел майора к сидевшему у перископа юноше, похожему на студента.

– Капитан-лейтенант Ревунков, – произнес командир. – Обычно мы почти не обращаем на него внимания. Но подо льдом он станет самой важной персоной на корабле. Наш штурман. Ну, что, Геннадий, где мы сейчас?

– Здесь, – Ревунков ткнул пальцем в самую северную точку, высвеченную на карте Баренцева моря.

Грубозабойщиков остановился, чтобы взять у подошедшего матроса радиограмму, внимательно прочел ее. Потом дернул головой и отошел в дальний угол. Дроздов последовал за ним. Командир по-прежнему без улыбки глянул ему прямо в глаза.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Евгений Холмогорский, начальник дрейфующей буровой… Вчера вы сказали, что он ваш близкий друг?

Во рту у майора пересохло. Дроздов кивнул и взял у него лист бумаги с текстом. «В 09.45 траулер «Морозов» получил радиограмму, которую трудно разобрать, – говорилось в сообщении. – В сообщении указывается, что майор Евгений Иванович Холмогорский и еще трое из неназванных сотрудников погибли. Остальные, их количество тоже неизвестно, получили сильные ожоги. По отрывочным данным можно догадаться, что все уцелевшие находятся в одном домике и не в состоянии передвигаться. Удалось разобрать слова «пурга», но какова скорость ветра и температура воздуха, неизвестно. Немедленно после получения этой радиограммы «Морозов» несколько раз пытался установить связь с буровой, но безуспешно. По приказу покинул район лова рыбы и теперь движется к ледовому барьеру, чтобы действовать как пост радиоперехвата. Конец сообщения».

Дроздов сложил бумагу и вернул ее Грубозабойщикову.

– Мне очень жаль, Андрей Викторович.

– Евгений, – голос майора изменился до неузнаваемости, он звучал теперь сухо и безжизненно. – Таких людей, как он, встречаешь нечасто.

Ревунков, с тревогой на лице, сунулся было к нему, но Дроздов только отмахнулся. Он медленно покачал головой.

– Он должен выжить, – выпалил Грубозабойщиков. – Должен! Надо установить, где они.

– Пожалуй, они и сами этого не знают, – проговорил Ревунков. Он с явным облегчением сменил тему: – Это же дрейфующая буровая. Кто знает, сколько дней погода мешала им определиться с координатами. А теперь, по всей видимости, приборы пеленгации погибли в огне.

– Они должны знать свои координаты, пусть недельной давности. Зная довольно точные данные о скорости и направлении дрейфа, они вполне могут хотя бы приблизительно определить свое нынешнее положение. Пусть «Морозов» постоянно их запрашивает. Если мы сейчас всплывем, сумеем связаться с траулером?

– Навряд ли. Траулер находится на тысячи километров к северу от нас. Его приемник слабенький, чтобы поймать наш сигнал… Если хотите, можно выразиться иначе – наш передатчик слабоват.

– Установите связь с Полярным. Передайте, пусть любым путем свяжутся с «Морозовым» и попросят непрерывно запрашивать буровую.

– Но они и сами могут это сделать.

– Они не смогут слышать ответ. А «Морозов» может… С каждым часом он продвигается все ближе к буровой.

– Будем всплывать, – кивнул Грубозабойщиков. Он отошел от карты и направился к пульту погружения и всплытия.

10

Сидя в жестком подрессоренном кресле на борту «Блэк Хоупа», майор Стивенсон чувствовал, как деревенеют его ноги.

Он поерзал на сиденье. Твердая алюминиевая спинка врезалась ему в спину, затрудняя циркуляцию крови. Каждые несколько секунд он менял положение, но это не помогало. Хотелось одного – поскорее выбраться из этого дребезжащего металлического ящика. Они находились в воздухе уже полтора часа.

– Может быть, мы ошиблись? – прокричал он летчику, пересиливая шум мотора.

– Да нет, сэр, – прохрипел голос пилота в наушниках. – Где-то здесь.

Они взлетели из Галифакса точно по графику. Несмотря на приближение шторма и массивы пакового льда, операция казалась рутинной. Лодка и вертолет связывались по рации, приближались к месту встречи, и как только рубка показывалась над водой, Стивенсона на тросе опускали вниз.

Но никаких признаков присутствия лодки не было, не было даже намека на ее приближение.

Что это значит? Случайность? Невероятно. Не поняли друг друга? Исключено.

Он нажал кнопку связи на своем поясе.

– Вы запрашивали берег? – его тревога росла.

– Две минуты назад, – ответил пилот. – Они повторили сигнал. Лодка слышит их. Сэр! У нас осталось топлива на полчаса, и лопасти обледеневают.

Стивенсон посмотрел в окно. Ничего, кроме холодных серых волн с белыми барашками бурунов, упрямо взбивающих морскую перину.

Ему не нравилось здесь все – шум, вибрация, запах гидравлического масла. Он боялся, что это вызовет приступ клаустрофобии. Вертолет был противолодочной моделью и напичкан аппаратурой для обнаружения подлодок, включая черную параболическую антенну снаружи.

«А может, оно и к лучшему, если не найдем лодку, – подумал он, почувствовав облегчение. – На нет и суда нет? – Он тут же отогнал эту мысль. – Нет, задание должно быть выполнено».

Упакованный в промежутке между ручками кресел, майор был зажат между фюзеляжем и контрольной панелью со множеством лампочек. Резинометаллические подлокотники врезались в бока с двух сторон. К тому же его обрядили в водонепроницаемый спасательный жилет на случай, если вертолет окажется в воде.

– Ну что ж, попробуем еще раз, – сказал летчик.

Вертолет вновь зашел на круг.

– Ага, кажется, что-то есть, – послышался в наушниках его обрадованный голос. – Во всяком случае, так показывает МАД.

МАД, или магнитоаномальный детектор, позволял обнаружить массивные металлические предметы по их магнитному полю.

– Здесь, – махнул летчик, когда серебряная птица зависла над водой. – Сейчас всплывут.

Стивенсон наполовину высунулся из открытой двери. Ничего, кроме взлетающих к небу пятиметровых волн.

11

– Наконец-то! – сказал Грубозабойщиков. – Вот он, Барьер!

Огромный цилиндрический корпус «Гепарда» то полностью скрывался под водой, то взлетал на поверхность, вспарывая крутые высокие волны. Покачиваясь на крупной волне, лодка делала сейчас не больше трех узлов. Могучие механизмы едва вращали оба гигантских восьмиметровых спаренных винта – лишь бы корабль слушался руля.

Хотя в тридцати метрах под мостиком неустанно прощупывал окружающее пространство лучший в мире сонар, Грубозабойщиков не хотел искушать судьбу и старался исключить даже малейшую вероятность столкновения с айсбергом. Даже сейчас, в полдень, арктический небосвод покрывали тяжелые мрачные тучи, а видимость была – как в густые сумерки. Термометр на мостике показывал температуру морской воды минус 2 градуса, а воздуха – минус 26. Штормовой северо-восточный ветер беспрестанно срывал верхушки с крутых свинцовых волн и осыпал отвесные стенки рубки замерзающими на лету брызгами.

Мороз забирал за живое. Одетый в шерстяную куртку и поролоновую альпийку, Дроздов все равно не мог удержаться от дрожи. Высунувшись из-за брезента, который создавал только видимость укрытия, он взглянул туда, куда показывал Грубозабойщиков. Громкий стук зубов не могли заглушить ни пронзительно-тонкое завывание ветра, ни барабанный грохот ледовой шрапнели.

Не дальше чем в двух километрах от них во всю ширину горизонта протянулась тонкая серовато-белая полоса, казавшаяся с такого расстояния довольно прямой и ровной. Дроздов видел Барьер и раньше, но все равно это было такое зрелище, к которому не привыкнешь.

Им предстояло пройти под ледовым полем многие сотни километров, чтобы отыскать терпящих бедствие людей, которые, может быть, находятся на краю гибели или уже мертвы. Они обязаны отыскать их в этих бесконечных пустынных ледовых просторах.

Радиограмма, переданная сорок девять часов назад, была последней. После этого в эфире воцарилась тишина. Все прошедшее время траулер «Морозов» не прекращал радиопередачи, стараясь поймать ответный сигнал с буровой, но уходящая к северу, тускло отсвечивающая льдом пустыня хранила молчание.

Восемнадцать часов назад атомный ледокол «Арктика» подошел к Барьеру и, напрягая все силы, сделал попытку пробиться к сердцу этой страны льда. Зима еще только началась, лед был не такой толстый и прочный, как в марте, и по расчетам, оборудованная мощным корпусом и двигателями «Арктика» могла пробить путь во льдах толщиной до пяти метров. Специалисты полагали, что при хороших условиях «Арктика» способна дойти даже до Северного полюса. Однако выяснилось, что толщина ледового поля значительно превышает возможности «Арктики».

Попытки не прекращались. Были отправлены несколько «Ту-160». Несмотря на тяжелые облака и сильный ветер, самолеты сотни раз пересекли вдоль и поперек участки ледовых полей, где могла находиться буровая, прощупывая подозрительные места радарами. Но все напрасно. Что уж говорить о спутниках, удаленных от Земли на сотни километров дальше.

– Нет смысла стоять. Только замерзнем до смерти… – Грубозабойщикову приходилось надрывать глотку, чтобы Дроздов его расслышал. – Погружаемся.

Он повернулся спиной к ветру и уставился на запад, где меньше чем в четверти мили тяжело и лениво покачивался на волнах большой и широкий траулер. «Морозов», который провел последние два дня у самой кромки ледового поля в напрасной надежде поймать сигнал с буровой, собирался возвращаться в Мурманск: запас горючего у него был на исходе.

– Передайте на траулер, – сказал Грубозабойщиков ближнему из матросов, – «Погружаемся сроком до двух недель…» – Он повернулся к Дроздову и произнес: – Если за это время их не найдем, то… – Дроздов кивнул, и командир продолжил: – «Удачи и благополучного возвращения домой».

Когда семафор замигал, передавая ответное сообщение, майор удивленно добавил:

– Неужели рыбаки ловят рыбу даже зимой? Пятнадцать минут – и я чуть не околел от холода.

– Приходится. Лучше околеть от холода, чем с голоду.

На «Морозове» замигали ответные световые сигналы.

– «Не разбейте свои головы – лед крепкий. Удачи!»

– А сейчас мы нырнем и вынырнем только через несколько дней, – с усмешкой сказал Грубозабойщиков. – Всем вниз! – приказал он, повернувшись к вахтенному.

– Всем вниз, – продублировал приказ вахтенный.

Сигнальщик принялся свертывать прикрывавший от ветра брезент, а Дроздов спустился по трапу в небольшое помещение под рубкой, протиснулся через люк и по второму трапу добрался до палубы с центральным постом. За ним следовали Грубозабойщиков и сигнальщик, а замыкал эту процессию Тяжкороб, которому пришлось задраивать два тяжелых водонепроницаемых люка.

Грубозабойщиков наклонился к микрофону и спокойно произнес:

– Глубина погружения сто метров.

Главный электронщик неторопливо включил ряды индикаторов, контролирующих положение люков, отверстий и клапанов. Круглые лампы погасли, щелевые ярко вспыхнули. Так же неторопливо техник пощелкал тумблерами для перепроверки:

– Забортные задраены, товарищ командир.

Грубозабойщиков кивнул.

Послышалось шипение стравливаемого воздуха – и путешествие подо льдом началось.

Через десять минут Грубозабойщиков подошел к Дроздову. За прошедшее время майор прекрасно узнал командира. Команда верила ему слепо и безоговорочно. Командир был здесь словно шериф небольшого городка на Диком Западе, проверяющий, все ли спокойно на вверенной ему территории. Это и был его город со своим мэром, салунами, барами и сложными человеческими отношениями.

– Как себя чувствуете?

– Хотелось бы знать, куда идем.

– Сейчас узнаете, – заверил Грубозабойщиков. – «Гепард» – не только самая быстрая кошка в мире, но и самая зоркая. Наши глаза видят, что творится вверху, внизу, прямо перед тобой и по сторонам. Эхолот показывает, сколько воды под килем. Два сонара смотрят вперед и по сторонам – один прощупывает курс корабля, второй контролирует сектор в пятнадцать градусов по каждому борту. Достаточно уронить гаечный ключ на другом конце океана – и мы уже знаем об этом. Шансов столкнуться мало, но случается. Так что лучше пусть себе сонар попискивает… Но наш основной глаз, когда мы подо льдом, – это тот, что смотрит прямо вверх. Вот, взгляните…

Они прошли в тот конец центрального, где справа по борту и ближе к корме у принтера, из которого вылезала бумажная лента шириной в семь сантиметров, корпели доктор Кузнецов и еще один моряк. Кузнецов что-то подкручивал и был полностью увлечен этим занятием.

– Верхний эхолот с самопишущим принтером, – пояснил Грубозабойщиков. – Обычно его называют ледомером… Хозяин здесь – доктор. Пусть забавляется. Чем бы дитя ни тешилось…

Кузнецов заулыбался, но даже глаз от бумажной ленты не отвел.

– Вот оно! – воскликнул он. – Первая плавающая льдина… Еще одна… И еще! Поглядите-ка сами, Андрей Викторович.

Дроздов поглядел. Головка принтера, которая раньше, еле слышно поскрипывая, чертила сплошную горизонталь, теперь прыгала вверх и вниз по бумаге, вырисовывая очертания проплывающего над ними айсберга. Линия было выровнялась, но тут же головка снова задергалась: еще одна льдина появилась и уплыла. Пока Дроздов смотрел, горизонтальные отрезки появлялись все реже, становились короче – и наконец исчезли совсем.

– Вот и добрались, – кивнул Грубозабойщиков. – Теперь всплывать нам будет некуда.

12

«Тайгер», словно огромная дохлая рыбина, лежал на грунте в заданном районе Баренцева моря, поджидая вертолет, на котором должен был прибыть Стивенсон. Турбина была выключена, и расходившиеся на поверхности волны слегка покачивали длинный сигарообразный корпус лодки.

Ближе к 17.00 капитан дал команду оторваться от грунта и выйти на перископную глубину, чтобы осмотреть горизонт.

– Как думаешь, сможет наш компьютер засечь его? – спросил он у акустика.

– Вряд ли, сэр, – ответил Берни. – Из-под воды вряд ли.

Он протер глаза. Неплохой парень этот капитан, но, как все остальные (под остальными Берни понимал всех неакустиков на лодке), он слишком полагается на компьютер. Ни один компьютер не сможет в подводном положении выделить шум вертолета среди шума волн.

– Смотри мне, если упустишь, руль из кормы вырву, – процедил Армстронг сквозь зубы.

Ну, вот, опять виноват акустик. Разве он может все? А чуть что – сразу акустик.

Подвсплыв, лодка закачалась в приповерхностном слое. В точно назначенное время их поверхностный радар засек вертолет, который, как оса, стал кружить над водной поверхностью. Армстронг приказал поднять перископ. Как только он прильнул к окулярам, перед его глазами возникла серебристая птица, лопасти которой с яростью рубили воздух. Она была такой огромной, что Армстронг невольно отпрянул от окуляров.

– Всплытие, – приказал Армстронг. – Черт возьми! Чувствую, этот британец устроит нам кавардак на лодке…

13

Чья-то тяжелая рука легла Дроздову на плечо. Майор открыл глаза, заморгал от яркого света плафона и увидел перед собой старпома.

– Вы так сладко спали, Андрей Викторович, что жаль было будить, – жизнерадостно сказал тот. – Но мы уже здесь.

– Где здесь? – недовольно пробурчал Дроздов.

– 85 градусов тридцать семь минут северной широты и 21 градус тридцать минут восточной долготы.

– Там, где, по последним данным, находилась буровая? – Дроздов недоверчиво взглянул на часы. – Уже?

– Дурака не валяем, – скромно ответил Тяжкороб. – Командир приглашает вас подняться.

– Иду!..

Они уже приближались к центральному, когда лодку вдруг качнуло, чуть не сбив Дроздова с ног. В последнюю минуту он успел ухватиться за поручень, идущий вдоль коридора. Субмарина накренилась, точно истребитель, входящий в крутой вираж.

– Что это?

– Наверное, полынью обнаружили. Или разводье… Или окно – как хотите назовите. А может, тонкий участок ледяного поля. Теперь будем крутиться, как щенок за своим хвостом. Экипаж от этого обычно в диком восторге, особенно когда пьет кофе или хлебает щи.

Они вошли в центральный. Грубозабойщиков вместе со штурманом, низко пригнувшись, что-то внимательно изучали на столе для прокладки маршрута. Дальше к корме матрос у верхнего эхолота ровным, спокойным голосом считывал цифры толщины льда.

– Доброе утро, Андрей Викторович. – Грубозабойщиков оторвал взгляд от карты. – Похоже, что-то есть.

Тяжкороб подошел к столу и пристально уставился на экран, хотя смотреть, казалось бы, там было не на что: крохотная светящаяся точка, пробивающаяся сквозь стекло, да лист голубой миллиметровки, на котором оператор обводил карандашом след, вычерчиваемый этой точкой. В глаза бросились три красных креста, два из них совсем рядом. Как раз когда Тяжкороб, склонившись к листу, изучал карту, оператор, работавший с ледомером, громко выкрикнул:

– Есть!

Черный карандаш тут же сменился красным, и на бумаге появился четвертый крест.

– Похоже, вы правы, Владимир Анатольевич, – сказал Тяжкороб. – Только что-то уж сильно узкая.

– По-моему, тоже, – согласился Грубозабойщиков. – Но это первая щелка во льду. А чем дальше к северу, тем меньше вероятность всплыть. Надо пробовать… Скорость?

– Один узел, – доложил Ревунков.

– Малый назад, – произнес командир тихо и спокойно, как на прогулке, но тотчас один из сидящих в откидных креслах офицеров наклонился к переговорному устройству и передал в машинное:

– Лево на борт.

Грубозабойщиков пригнулся к автопрокладчику, внимательно следя за тем, как световая точка и не отрывающийся от нее карандаш двигаются назад, примерно к центру прямоугольника, образованного четырьмя красными крестиками.

– Стоп машина! – проговорил он. – Руль прямо… – и после некоторой паузы скомандовал: – Вперед помалу. Так… Стоп!

– Скорость ноль, – доложил Ревунков.

– Двадцать метров, – приказал Грубозабойщиков офицеру поста погружения. – Только потихоньку.

До центрального докатился продолжительный глухой шум. Это откачивалась вода из цистерн, чтобы удерживать лодку на ровном киле.

Помпа остановилась. Снова зашумела вода, теперь уже возвращаясь в цистерны: офицер по погружению замедлил скорость подъема. Наконец и этот звук затих.

– Стоп заполнение цистерн, – доложил офицер, наблюдающий за всплытием. – Точно двадцать метров.

– Поднять перископ, – скомандовал Грубозабойщиков.

Стоящий рядом с ним офицер взялся за рычаг над головой, послышалось шипение, под высоким давлением гидравлика выдвигала правый перископ. Преодолевая сопротивление забортной воды, тускло отсвечивающий металлический цилиндр наконец освободился полностью. Грубозабойщиков откинул зажимы и прильнул к окулярам.

– Что он там собирается разглядеть на такой глубине, да еще ночью? – спросил Дроздов у Тяжкороба.

– Совершенно темно никогда не бывает. Свет от луны и звезд все же пробивается сквозь лед, если, конечно, тот достаточно тонок.

– И какой толщины лед?

– Вопрос хороший, – отозвался Тяжкороб, – но ответ плохой. Где-то от десяти сантиметров до метра. Если десять – пройдем, как нож сквозь масло. Если метр – набьем себе шишек, – он кивнул в сторону Грубозабойщикова. – Похоже, дело швах. Видите, как он крутит верньеры? Значит, ничего не может разглядеть.

– Темно, как у негра… в подмышке, – проговорил, выпрямляясь, Грубозабойщиков. – Включить огни на корпусе и рубке. – Он снова прильнул к окулярам и через несколько секунд произнес: – Ни хрена… Попробуем видеокамеру.

На экране появилось что-то серое, размытое, неопределенное.

– При такой температуре и солености вода становится совершенно непрозрачной.

– Выключить огни, – приказал Грубозабойщиков. Экран совсем потемнел. – Включить…

Та же серая муть на экране.

– Ну что, Владимир? – Вздохнув, Грубозабойщиков повернулся к Тяжкоробу.

– Если бы мне платили за богатое воображение, – с пафосом произнес старпом, – я бы представил себе, что вижу верхнюю часть рубки вон там, в левом уголке… Хоть в жмурки играй.

– Скорее – в русскую рулетку, – возразил Грубозабойщиков с невозмутимым лицом человека, покуривающего сигару воскресным днем в кресле-качалке. – Позицию сохраняем?

– Не знаю, – Ревунков оторвал глаза от экрана. – Трудно сказать что-то наверняка.

– Симонов? – вопрос матросу у ледомера.

– Тонкий лед, товарищ командир. По-прежнему тонкий.

– Продолжайте работать. Убрать перископ… – Грубозабойщиков поднял рукоятки и повернулся к офицеру, руководившему всплытием. – Давай подъем, но осторожно, как корзину с собственными яйцами.

Снова заработали насосы. Дроздов оглядел центральный. Все были спокойны, собранны и хладнокровны. Лишь на лбу у Ревункова проступили капельки пота, а голос Симонова, монотонно повторяющего «тонкий лед, по-прежнему тонкий», звучал преувеличенно ровно и невозмутимо. Но напряженность ощущалась почти физически.

– Если подвернется какой-нибудь сталактит, острый, как игла, – объяснил Тяжкороб, – может проткнуть наш «Гепард» посередке, словно червяка.

– Двадцать метров, – доложил офицер по погружению.

– Тонкий лед, тонкий… – бубнил Симонов.

– Выключить палубные огни, освещение рубки оставить включенным, – произнес Грубозабойщиков. – Камера пусть вращается. Гидролокатор?

– Все чисто, – доложил оператор сонара. – Кругом все чисто… – И после паузы добавил: – Отставить чисто! Контакт прямо по корме!

– Как близко? – быстро уточнил Грубозабойщиков.

– Очень близко. Слишком близко.

– Лодка скачет! – резко выкрикнул офицер по погружению. – Восемнадцать, двадцать…

– Толстый лед! – тут же отозвался Симонов.

– Срочное погружение! – приказал Грубозабойщиков.

Теперь это звучало как приказ.

Дроздов почувствовал резкое повышение воздушного давления, когда командир поста погружения включил насосы и тонны забортной воды ринулись в цистерну срочного погружения. Но было слишком поздно. Раздался оглушительный грохот, удар чуть не свалил всех с ног: «Гепард» наткнулся на ледовый покров. Зазвенели стекла, свет, мигнув, погас, и субмарина камнем пошла ко дну.

– Продуть цистерну! – скомандовал командир поста.

Сжатый под большим давлением воздух с ревом ринулся в балластную емкость, но глубина все увеличивалась. При той скорости, с какой они падали вниз, им явно грозила опасность быть раздавленными давлением воды раньше, чем насосы сумеют откачать хотя бы часть принятого перед этим балласта.

Глубина увеличивалась. Сто метров, сто пятьдесят. Они продолжали падать. Никто не произнес ни слова. Застыв на месте, все не сводили глаз с указателя глубины. Всем было понятно, что «Гепард» наткнулся кормой на подводный хребет, как раз в тот момент, когда его рубка напоролась на тяжелый лед. И если в кормовой части «Гепарда» пробоина, то погружение будет продолжаться до тех пор, пока под тяжестью миллионов тонн воды лодку не расплющит как консервную банку, в мгновение ока лишив жизни всех, кто там находится.

– Сто шестьдесят метров, – громко читал офицер по погружению. – Сто шестьдесят пять… Падение замедляется! Замедляется!..

14

Заметив среди белых барашков какой-то блестящий выпуклый предмет, Стивенсон пригляделся. Очертания предмета были ему знакомы. Это был выпуклый светлячок перископа.

– Вон они! – вскрикнул майор.

Через минуту в водной глубине завиднелись очертания округлого предмета. Отсюда, сверху, лодка казалась огромной акулой с рулями-плавниками по сторонам. Затем из воды показался черный округлый нос. Какое-то время он рос в высоту, потом завис над поверхностью моря, как огромная рука, вся в космах падающей с нее воды, и наконец обрушился в воду, подняв мириады брызг. Покачавшись на волнах, лодка остановилась. Через минуту рубочная дверь открылась, и на палубе показалось несколько человек в черных костюмах.

Зависнув над лодкой в двадцати метрах, вертолет спустил вниз прочную капроновую веревку. Она опустилась прямо на палубу с нарисованным на ней большим черным крестом. Стивенсон защелкнул карабин, повис на тросе, и лебедка стала медленно разматываться.

На короткое время ему показалось, что он не попадет на черное перекрестье и опустится в море, но тут несколько пар рук протянулось к нему, отцепили от карабина и поволокли в рубочный люк, даже не дав как следует оглядеться на палубе.

Тяжелая рубочная дверь захлопнулась. Стивенсон с замиранием сердца ступил на железные ступеньки, ведущие вниз.

Чернокожий капитан в синей рубашке с короткими рукавами встретил его внизу трапа. Он протянул руку.

– Вы Стивенсон? Я Армстронг. Это здесь не пригодится.

Он указал на желтый пластиковый спасательный жилет, который майор забыл снять после спуска.

– Где русские? – вместо ответа спросил у него Стивенсон.

Армстронг сразу же обратил внимание на необыкновенное чванство британца.

– Значит, вы к нам на помощь? – Он сдержал свои чувства. – Не стану скрывать, у нас маловато места в кают-компании, но раз уж вы здесь…

– Мне не нужна кают-компания, – отрезал Стивенсон. – Вы нашли их?

– Может, перекусите, а потом поговорим?

– Некогда. – Стивенсон посмотрел на Армстронга как на надоедливого мальчишку. – Сколько прошло времени с момента отплытия «Гепарда»?

Армстронг взглянул на часы.

– Тринадцать с половиной часов…

– Вот видите. За это время они могли пройти с полтысячи миль. Значит нельзя терять ни минуты… Куда идти?

15

Достигнув двухсотметровой отметки, «Гепард» все еще продолжал погружаться. В этот момент на центральном появился коренастый матрос. Дроздов окинул его взглядом. Был он среднего роста, с широкими плечами и тяжелыми кистями рук, вытянутых по швам синей робы, синий берет блином сползал к тонким бровям. В одной руке матрос держал инструментальную сумку, в другой – пакет с лампочками корпорации «Нанопыль».

– Мать вашу, вы что тут надумали? – выругался он, словно бы обращаясь к разбитой лампочке над графопостроителем, которую тут же принялся заменять. – За каким чертом мы лезем на глубину? Помяните мое слово, добром это не кончится…

Дроздов напрягся. Он не ожидал подобной выходки со стороны простого матроса.

– Заткнись, Рукавишников. – Странно, но в голосе Грубозабойщикова не было укора; видимо, он был благодарен матросу за целительное воздействие шутки. В насыщенную тревогой атмосферу центрального поста он действительно словно бы внес струю свежего воздуха. – А не то то же самое произойдет с тобой… Держимся, Николай? – обратился командир к вахтенному.

Тот поднял палец и улыбнулся. Грубозабойщиков кивнул и, повернув к себе микрофон, спокойно проговорил:

– Говорит капитан. Доложить о повреждениях.

Тотчас ожил динамик на переборке.

– Докладывает трюмный… – Этот отсек находился как раз над машинным отделением. – Удар пришелся по обшивке в 13-м секторе. Сидим со свечами, кое-что вышло из строя. Но крыша вроде цела.

– Спасибо, Александр. Справитесь?

– Конечно!

Грубозабойщиков включил другой тумблер.

– Кормовой отсек?

– Разве нас не оторвало? – осторожно осведомился чей-то голос.

– Пока еще нет, – заверил Грубозабойщиков. – Есть что доложить, Виктор?

– Все в порядке. Только придется тащить обратно кучу грязного белья.

– Похоже, кто-то обгадился?

– Да есть тут один… – уклончиво прохрипел микрофон.

Грубозабойщиков улыбнулся и отключился. Лицо его оставалось бесстрастным, ни одной капли пота. Сам же Дроздов не отказался бы от махрового полотенца.

– Не повезло, – объяснил командир. – Надо же, как совпало: подводный хребет, которого не должно было быть, температурный перепад, где никто не мог его ожидать, и лед, который тоже подвернулся не вовремя. Не говоря уж о мутной воде, будь она неладна. Теперь надо совершить несколько кругов, обследовать полынью, учесть дрейф, ну и дадим побольше света перед новой попыткой.

Минут десять на глубине пятьдесят метров Грубозабойщиков манипулировал винтами и рулями, пока наконец не изучил очертания полыньи и не нанес их на экран. Потом приказал потихоньку всплывать.

– Тридцать метров, – начал счет офицер по погружению. – Двадцать пять…

– Толстый лед, – завел свою песню Симонов. – Толстый…

«Гепард», словно нехотя, продолжал подъем. Дроздов окончательно решил, что в следующий раз, направляясь в центральный, прихватит с собой полотенце.

– Если мы неправильно учли скорость дрейфа, – заметил Грубозабойщиков, – треснемся еще раз… – Он обернулся к Рукавишникову, который все еще возился с приборами. – На твоем месте я бы повременил, Сергей. Побереги лампочки.

– Двадцать метров, – доложил вахтенный. Его ровный голос абсолютно не соответствовал мрачному выражению лица.

– Видимость улучшается, – внезапно произнес Тяжкороб. – Смотрите…

На экране отчетливо обрисовался верхний край рубки – вода стала не такой мутной. И тут в десятке метров совершенно неожиданно показалась громадная бесформенная ледяная скала.

В балластные хлынула вода. Вахтенному не требовалось никаких приказаний. Если бы лодка продолжала, как в первый раз, всплывать, попав в слои воды иной плотности, они бы опять подпрыгнули вверх; между тем второй удар мог оказаться роковым.

– Семнадцать метров, – доложил офицер по погружению. – Подъем прекращается… – Шум воды, заполняющей цистерны, постепенно затих. – Останавливаемся…

– Шестнадцать…

– Удерживать лодку на этой глубине, – Грубозабойщиков бросил взгляд на экран. – Мы заметно дрейфуем в сторону полыньи… Надеюсь…

– Я тоже, – отозвался Тяжкороб. – Между рубкой и этим проклятым сталактитом зазор не больше двух метров.

– Маловато, – согласился Грубозабойщиков. – Симонов?

– Секунду, товарищ капитан. Не могу разобрать… Нет, понятно, – в его голосе наконец-то прорвалось волнение. – Тонкий лед!

Командир среагировал как автомат. «Стоп всплытие! Задний ход! На глубину!» Дроздов посмотрел на экран. Наискось через весь экран медленно плыла вертикальная стена льда, серым облаком заслонившая чистую воду.

– Теперь потихоньку, – сказал Грубозабойщиков. – Не торопись… Держите камеру на этой ледяной стене, потом разворот вверх.

Снова загудели насосы, откачивающие воду. Ледяная стена метрах в трех от лодки неторопливо проплыла вниз.

– Пятнадцать метров, – доложил офицер по погружению. – Четырнадцать…

– Не погоняйте, – вмешался Грубозабойщиков. – Нас больше не сносит.

– Тринадцать… – Насосы замерли, вода перестала поступать в емкости. – Двенадцать…

«Гепард» застыл, как парящий в воздухе дирижабль. Камера подняла объектив кверху, и теперь отчетливо различалась верхушка рубки и плывущая ему навстречу корка льда. Вновь забурлила вода, наполняя цистерны, рубка почти без толчка соприкоснулась со льдиной, и «Гепард» застыл в неподвижности.

– Отличная работа, – похвалил Грубозабойщиков командира поста погружения. – Теперь только слегка толкнуть плечиком. Нас сносит?

– Курс постоянный.

Грубозабойщиков кивнул. Заработали насосы, теперь уже вытесняя воду из цистерн, облегчая корабль. Время шло, вода вытекала, но ничего не происходило.

Грубозабойщиков подошел к пульту глубины и принялся изучать приборы. Дроздов с опаской ожидал, что он предпримет дальше.

– Достаточно, – сказал командир. – Иначе взлетим как воздушный шарик. Лед толще, чем мы рассчитывали. Похоже, нужен толчок. Притопи лодку примерно до двадцати метров, потом дай пузырь как следует в цистерны – и у нас все получится.

Кондиционеры перестали работать. Воздух, а вернее, то, что от него осталось, казался Дроздову густым и горячим. Он осторожно повел глазами по сторонам и убедился, что и все другие заметно страдают от недостатка воздуха, – все, кроме Грубозабойщикова. Майору оставалось только надеяться, что командир лодки помнит, во что обошлось строительство «Гепарда»: что-то около полумиллиарда. Долларов, конечно… Или пятнадцать миллиардов рублей. 15 тысяч человек могли бы за эти деньги получить где-нибудь в провинции по однокомнатной квартире. Целый город.

Тяжкороб сощурил глаза, пряча отчетливую тревогу, даже непрошибаемый Рукавишников застыл, потирая смахивающей на лопату ладонью свой выскобленный до синевы подбородок. В мертвой тишине, наступившей после слов Грубозабойщикова, раздался громкий скрежет, потом все перекрыл шум хлынувшей в цистерны воды.

Все впились глазами в экран. Вода лилась в цистерны, зазор между рубкой и льдиной расширялся. Сдерживая скорость погружения, медленно заработали насосы. По мере того, как они опускались ниже, конус света на льдине от палубного фонаря бледнел и расплывался, потом он застыл, не увеличиваясь и не уменьшаясь. Погружение прекратилось.

– Пора! – скомандовал Грубозабойщиков. – Пока нас снова не отнесло течением.

Послышалось оглушительное шипение сжатого воздуха, вытесняющего из цистерн воду. «Гепард» словно нехотя стал подвсплывать; на экране было видно, как световое пятно на льдине постепенно делается все меньше и ярче.

– Дать пузыря, – приказал Грубозабойщиков.

Готовясь к удару, Дроздов напряг мышцы, одной рукой уцепился за столик, а другой – за вентиль над головой. Лед, видимый на экране, ринулся вниз, навстречу им. Внезапно изображение запрыгало, заплясало, «Гепард» вздрогнул, завибрировал всем корпусом, несколько лампочек погасли, изображение на экране дернулось, пропало, появилось снова – рубка все еще находилась подо льдом. Потом «Гепард» судорожно взбрыкнул, накренился, палуба надавила на подошвы, как скоростной лифт при подъеме. Рубка пропала, весь экран заволокла темно-серая муть. Голосом, в котором все еще чувствовалось напряжение, командир поста погружения твердил:

– Десять метров! Десять метров!.. Мы пробились.

– Что и требовалось доказать, – негромко произнес Грубозабойщиков. – Немного терпения – и дело в шляпе.

Дроздов взглянул на этого пухленького, светловолосого коротышку с добродушным лицом – и в сотый раз удивился тому, как редко железные люди внешне похожи на самих себя.

Перестав изображать из себя героя, он достал носовой платок, вытер лицо.

– Теперь можно и погулять по льду. Давайте-ка убедимся, что держимся прочно.

Добавив еще сжатого воздуха в цистерны, офицер по погружению заявил:

– Теперь никуда не денемся, товарищ командир.

– Поднять перископ.

Снова послышалось шипение. Длинная сверкающая труба выдвинулась из колодца.

Даже не отогнув складывающиеся рукоятки, Грубозабойщиков взглянул в окуляр и выпрямился.

– Как там наверху? Прохладно?

Грубозабойщиков кивнул.

– Ничего не видно. Должно быть, пленка воды на линзах тут же замерзла… – Он снова повернулся к вахтенному: – На десяти прочно?

– На все сто!

– Ну, и прекрасно. – Грубозабойщиков взглянул на боцмана, надевавшего тяжелый овчинный тулуп. – Как насчет прогуляться, Эдик?

– Сейчас, товарищ командир… – Эдуард Тверской застегнул тулуп и добавил: – Только немного уберусь на мостике.

– Зачем? – возразил Грубозабойщиков. – Лед слишком толст; скорее всего, он развалился на крупные куски и свалился в воду.

В ушах закололо от перепада давления – открыли люк. Щелкнул еще один фиксатор, и они услышали голос боцмана в переговорной трубе:

– Наверху чисто.

– Поднять антенну, – скомандовал Грубозабойщиков. – Дмитрий, распорядись, чтобы радисты включили передатчик. Пусть стучат, пока пальцы не отвалятся… Мы останемся здесь, пока не подберем всех с буровой.

– Если на ней кто-нибудь уцелел, – бросил Дроздов.

– В том-то и дело, – согласился Грубозабойщиков, не решаясь взглянуть майору в глаза.

16

Все моряки мира считают подводников людьми особого сорта, а сами подводники такими людьми считают акустиков.

Армстронг видел, что акустик мичман второй статьи Берни Фактороу находится в своем обычном состоянии. Зажмурив глаза и навалившись грудью на заваленный приборами стол, он слушал Баха на своем портативном плеере. Фактороу принадлежал к тому типу меломанов, для которых важно было не только то, что исполняют, но также кто, как и на каких инструментах.

Армстронг прощал ему его странности. Например, акустик никогда не ходил на берег в военной форме, и хотя девушки находили его интересным, он не обращал на них внимания.

– Не стоит пренебрегать практической пользой от эксцентричности, – напоминал себе Армстронг брошенную кем-то фразу. Он знал истинную цену Фактороу. За время патрулирования лодки в заданном районе Баренцева моря акустик настолько свыкся с окружающей его обстановкой, что различал всех обитающих там тюленей по кличкам. Он прислушивался к звукам моря с той же тщательностью, с какой слушал свои записи.

Фактороу пришел во флот после четвертого курса консерватории. Аскетизм флотской службы настолько пришелся по душе музыканту-недоучке, что он продлил контракт. Кроме того, надо было подзаработать денег для дальнейшей учебы.

Высокий, худой, светловолосый Фактороу состоял из рук и ног. Его густые русые волосы, которые он даже не пытался причесать, торчали во все стороны. Время от времени, согласно Уставу, он подстригал их и иногда даже пользовался расческой, когда она была под рукой, но делал это очень редко.

Транс, в котором находился Фактороу, продолжался 15 минут – несколько больше, чем обычно. Акустик откинулся назад и зажег сигарету.

– Кажется, что-то есть.

– Что именно? – спросил Армстронг, отрывая голову от подголовника кресла. Он знал, что Фактороу тревожить по пустякам не будет.

– Пока не знаю, – акустик снял большие плотные наушники и протянул их командиру. – Хотите послушайте сами, сэр.

Армстронг надел наушники и закрыл глаза, пытаясь сконцентрироваться только на слуховых ощущениях. Сначала это был слабый низкочастотный звук или только шумовой фон – командир не мог точно решить. Затем он перешел в биения. Армстронг слушал несколько минут, потом снял наушники и покачал головой.

– Появился с носовой антенны, – доложил Фактороу.

Он имел в виду многофункциональную параболическую антенну диаметром 5 метров, плотно облегающую нос корабля. Она предназначалась как для активного, так и для пассивного пеленгования. Кроме того, с ней были связаны два сонара, расположенные по бокам лодки. С помощью такой механической системы, скопированной с органов чувств акулы, создавалась триангуляционная сеть, позволяющая определять координаты любой запеленгованной цели.

– Потерял… потом снова… потом опять потерял, а теперь вот вернулось, – продолжил Фактороу. – Определенно это не винт, не кит и не рыбный косяк… Больше похоже на звук двух столкнувшихся металлических шаров… Появился и исчез… Где-то к северо-западу между нами и полюсом.

Это значило, что источник звука находился не так уж и далеко.

– Давай-ка поглядим на этом, – предложил командир, указав глазами на осциллограф. – Говорят, он настолько чувствителен, что улавливает даже стоны затонувших кораблей…

Фактороу подключил выводы от своего ларингофона к осциллографу. На экране запрыгали колеблющиеся синусоиды. Покрутив в течение минуты ручки настройки, он добился устойчивой картинки волны с переменной амплитудой.

– Нерегулярный…

– Да, странно, – согласился Армстронг. – После удара звук идет как периодический, а картина выглядит нестационарной.

– Знаете, что? – Фактороу встал.

– Что? – оживился Армстронг, подавшись к нему корпусом.

– Пойду-ка я послушаю Баха. Без него с этой чертовщиной не разберешься….

Армстронг знал, что Фактороу был прав – нужно передохнуть, но командиру не подобало во всем соглашаться с подчиненным.

– Обожди, давай еще попробуем… – он кивнул на компьютер.

Фактороу молча вытащил штеккер из осциллографа и подключил к компьютеру.

– Что мне нравится в электронике, – сказал он. – Три месяца – и устаревает…

Он имел в виду самый современный быстродействующий компьютер фирмы «Интел» с тактовой частотой 10 000 МГЦ, оперативной памятью 240 терабайт и скоростью пять петафлокс, которым их оснастили перед выходом в плавание. В память процессора были заложены все возможные звуки, издаваемые плавающими телами, существующими в природе, – от моторной лодки до русского авианосца «Петр Великий» включительно. Компьютерная программа, разработанная институтом сейсмографии Принстонского университета, предназначалась для прогнозирования землетрясения на основе малейших подвижек земной коры.

Процессор защелкал, подбирая ближайший по спектральной характеристике шумовой объект.

Через 12 секунд на экране высветился ответ.

– М-да, – протянул Фактороу. – «Аномальный сигнал естественного происхождения, идентифицирующийся как удар железистого метеорита массой две-три тонны о лед». Пожалуй, включу-ка я все-таки Баха.

Он не доверял компьютерам – это было ясно. Как можно доверять калькулятору, работающему по заранее заданному алгоритму? Каждый день он слышал шумы, которые ни одному компьютеру и не снились.

Армстронг зажег еще одну сигарету. Действительно, компьютер имел неприятную привычку принимать все аномальные сигналы за звуки естественного происхождения.

– Но ты заметил, что частота достаточно низкая? – спросил он. – Как на вале турбины при запредельном режиме работы машины?

В этот момент в помещение акустической вошел Стивенсон с чашкой чая в руке. У британца была удивительная способность чувствовать, когда где-то что-то происходит.

– Шел мимо, – сказал он, – дай, думаю, зайду. Что-нибудь нашли?

Он присел на кушетку.

– Видите ли, получили сигнал, – объяснил Армстронг. – Компьютер утверждает, что это падение метеорита.

– А Берни не хочет согласиться с компьютером? – с усмешкой спросил Стивенсон скорее утвердительно, чем вопросительно – он уже хорошо узнал норов акустика.

– Точно, сэр, как вы догадались? – Фактороу изобразил на лице удивление. – Я не знаю, что это, но могу спорить – не метеорит.

– Опять в штыки с машиной?

– Метеориты такой массы падают один раз в сто лет. Кроме того, мне кажется, он все-таки искусственного происхождения…

Фактороу готов был спорить с любым командиром, хотя и служил уже четвертый год во флоте. Он не считался с тем, что экипаж лодки должен быть как одна семья, где командир – отец, старпом – мать, офицеры – старшие школьники, а матросы и мичманы – младшие дети. Кого капитан хочет слушать, он слушает, кого нет – отправляет к старпому. Фактороу был единственным, кто на правах капризного ребенка требовал, чтобы его выслушали.

Армстронг задумчиво кивнул.

– Хорошо. Идентифицируйте и доложите.

17

Должно быть, так и должен выглядеть ад, подумал Дроздов, выбираясь на мостик. Не огненный, раскаленный, каким привыкли его представлять, а настоящий, жуткий, сверкающий, загробное царство вечного, нескончаемого холода. Такого холодного, что не отличить от пламени. Но, пожалуй, пламя все-таки предпочтительнее…

Стоя на мостике, Дроздов и штурман Ревунков медленно превращались в ледышки. Зубы стучали часто и бешено. Перед заступлением майор решил надеть сапоги, стоящие у штурманского стола. Это были сапоги старпома на четыре размера больше его ноги. В промежуток он натолкал портянок и тряпок, но все равно это не спасало от холода.

В их задачу входило засечь сигнальную ракету. Если запустить шар-зонд в такую лунную ночь, как сейчас, его можно заметить с расстояния в десятки километров, а если прикрепить к нему осветительную «люстру», то расстояние удвоится.

Представший перед ними ландшафт, если можно дать такое определение стылой, бесплодной, однообразной пустыне, казался каким-то древним, чуждым миром и производил жутковатое впечатление. Небо было безоблачным и в то же время беззвездным. На севере, низко над горизонтом, смутно виднелась тусклая луна. Никакой белизны, только тьма царила вокруг. Казалось бы, озаряемый лунным светом лед должен был блестеть, сверкать, переливаться, точно подвески в хрустальной люстре – но вокруг господствовал непроглядный мрак.

Они стояли на мостике, в десяти метрах над уровнем льда. Очертания «Гепарда» терялись в проносившейся под ними льдистой поземке. Временами, когда ветер усиливался, морозная круговерть поднималась выше и, беснуясь, набрасывалась на обледенелую рубку. Острые иголочки жалили незащищенные участки кожи, точно песчинки, с силой вылетающие из пескоструйки. Правда, боль под анестезирующим воздействием мороза быстро стихала, вскоре они вовсе перестали ее ощущать. Как только ветер ослабевал, грохот льдышек стихал, и в наступавшей тишине слышалось только зловещее шуршание, точно полчища крыс метались в слепом исступлении у ног. Термометр на мостике показывал 42 градуса мороза.

Непрерывно дрожа, офицеры притопывали ногами, хлопали себя по бокам и все равно беспрестанно дрожали. Брезентовый навес плохо защищал от ветра. Дроздов мог бы соскочить с подножки и спрятаться под козырек мостика, но в последнюю секунду удержал себя. Где-то там, в этих скованных морозом просторах, затерялась кучка потерявших всякую надежду людей. Неужели их жизнь должна оборваться от того, что он просмотрит сигнал? Они до рези в глазах всматривались в даль, в ледовые дюны – только резь и слезы в глазах. Лишь лед, лед и лед – все кругом точно вымерло.

Наконец подошла смена. Они поспешили вниз, с трудом сгибая задубевшие от мороза конечности. Грубозабойщиков сидел на раскладном стульчике рядом с радиорубкой. Дроздов стащил верхнюю одежду, защитную маску и очки, схватил невесть откуда взявшуюся кружку дымящегося кофе и постарался унять судорогу, охватившую тело, когда кровь быстрее побежала по жилам – замерзшие руки стали отходить.

– Как это вы умудрились порезаться? – озабоченно спросил Грубозабойщиков. – Весь лоб в крови.

– Наверно, кусок льда… – Дроздов чувствовал себя изнуренным до крайности, настроение у него было подавленное. – Мы напрасно теряем время. Если бурильщики лишились укрытия, у них нет связи. Без еды и укрытия едва ли они смогли выдержать хоть несколько часов. Я через тридцать минут сам едва не отдал концы.

– Как знать, – задумчиво проговорил Грубозабойщиков. – Вспомните Конюхова и экспедицию «Комсомольской правды». До полюса они добирались пешком.

– Это совсем другое дело. Они шли полярным днем, им светило какое-никакое солнце. Во всяком случае, для меня даже полчаса вахты – слишком много.

Грубозабойщиков всмотрелся в его лицо бесстрастным взглядом, старательно пряча свои чувства.

– Так вы что, не очень-то надеетесь на успех?

– Если у них нет укрытия, почти не надеюсь.

– У них есть аварийный запас батарей. Эти батареи сохраняют заряд несколько лет. Похоже, они пользовались именно ими, когда посылали свой первый сигнал несколько дней назад. Не могли же их запасы так быстро кончиться.

– Дело не в аккумуляторах, а в людях. Если они погибли…

– Согласен с вами, – спокойно сказал Грубозабойщиков. – Мы действительно зря теряем время. Так что, сматываем удочки и возвращаемся? Если не удастся запеленговать буровую, мы никогда не сумеем их отыскать.

– А вы не забыли о предписании из Полярного, товарищ командир? – возразил Дроздов. – Вы обязаны предоставить мне все средства для достижения цели, за исключением тех, которые угрожают безопасности корабля. Я готов рискнуть. Если пешком прочесать местность в радиусе двадцати километров, возможно, наткнусь на буровую. Если из этого ничего не получится, будем искать новую полынью. Конечно, шансов мало, но они есть.

– И вы считаете, что это не угрожает жизни моих людей? Отправляться на поиски в ледяную пустыню в разгар зимы…

– О том, чтобы подвергать опасности жизнь ваших людей, не было и речи.

– Выходит, вы собираетесь идти в одиночку? – Грубозабойщиков посмотрел себе под ноги и покачал головой. – Не знаю, что и сказать. Одно из двух: либо вы сошли с ума, либо они там… – Тяжело вздохнув, он испытующе уставился на Дроздова.

– Я не люблю бросать дело, даже не начав его, – заявил майор. – И меня не интересует, как относятся к этому на Северном флоте.

Грубозабойщиков еще раз скептически взглянул на него.

– Подводников не так-то легко вывести из себя. Думаю, вам лучше поспать пару часов, пока есть такая возможность. Если вы собираетесь отправиться на прогулку к Северному полюсу, это не помешает.

– А вы сами? Вы ведь всю ночь не сомкнули глаз.

– Пока погожу, – он кивнул в сторону радиорубки. – Вдруг все-таки поймаем что-нибудь новенькое.

– А что передает оператор?

– Сигнал вызова и просьбу сообщить свои координаты. Кроме того, просьбу пускать ракеты, если есть такая возможность. Если что-то станет известно, тотчас дадим вам знать. Спокойной ночи, Андрей Викторович.

Дроздов с трудом поднялся и отправился в каюту.

Атмосфера в кают-компании изменилась. За столом собрались все офицеры «Гепарда», за исключением дежурного офицера и вахтенного механика. Одни только что покинули койки, другие собирались отдыхать, но все были молчаливы и замкнуты. Разговоров почти не было слышно. Даже доктор Кузнецов, всегда такой оживленный, хотя и был под хмельком, как обычно, выглядел сдержанным. И без слов было ясно: контакт с буровой не установлен. И это после пяти часов непрерывной работы!

Уныние и безнадежность тяжело нависли над кают-компанией; все осознавали, что с каждой минутой у бурильщиков остается все меньше шансов на спасение.

Мало-помалу офицеры разбрелись по отсекам, а доктор Кузнецов стал принимать больных. Молодой торпедист старлей Микоян наблюдал за работой своих подчиненных, которые вот уже два дня по двенадцать часов без перерыва копались в торпедах, отыскивая неполадки; третий помощник подменил стоящего на вахте Тяжкороба, трое других валялись по койкам. В каюте остались только трое – Грубозабойщиков, Ревунков и Дроздов. Несмотря на то, что Грубозабойщиков так и не прилег за всю ночь, у него был ясный взгляд хорошо отдохнувшего человека.

Ревунков как раз принес еще один кофейник, когда в коридоре вдруг послышался топот и в кают-компанию ворвался радист.

– Есть! – с ходу закричал он, а потом, спохватившись и вспомнив о субординации, уже тише продолжал: – Мы их засекли, товарищ командир. Засекли!

– Что? – мгновенно вскочил со своего места Грубозабойщиков.

– Установлен радиоконтакт с буровой, – уже вполне официально доложил радист.

Резко сорвавшись с места и опередив Ревункова, Грубозабойщиков ворвался в радиорубку. Оба дежуривших оператора сидели, пригнувшись к передатчикам, один чуть не уткнулся лбом в шкалу, другой склонил голову набок, словно это помогало отключиться от внешнего мира и сосредоточиться на малейшем шорохе, долетавшем из плотно прижатых головных телефонов. Еще один что-то машинально чертил в журнале записи радиограмм, повторяя снова и снова: 5461, 5461. Это был ответный позывной буровой.

– Мы засекли их, товарищ командир, это точно. Сигнал очень слабый и неустойчивый, но…

– Да плевать, что слабый! – забыв о субординации, воскликнул Ревунков. Он тщетно пытался скрыть волнение. – Пеленг! Вы взяли пеленг? Вот что важно!

Второй оператор развернулся вместе с креслом. Он с укором уставился на Ревункова.

– Как же иначе, товарищ капитан-лейтенант? Первым делом. Ноль-сорок шесть.

– Спасибо, Зубринский, – сухо заметил Грубозабойщиков. – Ноль-сорок шесть – это юго-восток. Координаты?

Пожав плечами, Зубринский повернулся к своему коллеге, краснолицему мужчине с бычьей шеей, чисто выбритым затылком и сияющей лысиной во все темя.

– Что скажешь, Колян?

– Ничего. Абсолютно ничего. – Колян поднял глаза на Грубозабойщикова. – Я двадцать раз запрашивал их координаты. И все без толку. Они посылают ответный позывной, и только. Вряд ли вообще они нас слышат, даже не знают, что мы их засекли, – просто шлют свой позывной. Может, радист забыл переключиться на прием?

– Такого не может быть, – возразил Грубозабойщиков.

– Может, Владимир Анатольевич, – сказал Зубринский. – Сначала мы с Коляном думали, что это сигнал слаб, но потом решили, что радист слаб или болен. Любитель, не иначе.

– И как же вы это поняли? – спросил Грубозабойщиков.

– Это… – Зубринский умолк на полуслове и насторожился, вцепившись в руку напарника.

Колян кивнул.

– Слышу, – сосредоточенно произнес он. – Он сообщает… Координаты неизвестны…

Никто не произнес ни слова. То, что радист не знает свои координаты, не имело никакого значения. Главное, они вступили с ним в контакт. Ревунков бросился на центральный. Вскоре они услышали, как он ведет по телефону торопливый разговор с вахтенным на верхнем мостике.

– Попросим их запустить зонд на пять тысяч метров, – решил Грубозабойщиков. – С освещением. Если они находятся где-то в радиусе пятидесяти километров, мы заметим его и примерно определим расстояние… В чем дело, Борисов? – обратился он к матросу, которого Зубринский называл Колян.

– Снова передают, Владимир Анатольевич, – доложил тот. – Сигнал затухающий. «Скорее». Что-то вроде этого, дважды подряд. «Ради бога, скорее…»

– Передайте вот это, – Грубозабойщиков продиктовал насчет аэростатов.

Колян кивнул и начал передачу. Ревунков бегом вернулся в радиорубку.

– Луна еще не зашла, – торопливо сообщил он Грубозабойщикову. – Градуса три или четыре над горизонтом. Попробую определиться по луне. Передайте, пусть делают то же самое. Это даст нам разность координат по широте.

Грубозабойщиков продиктовал еще одну радиограмму Борисову. Прошла добрая четверть часа. Лица у всех собравшихся были напряженные и отсутствующие, словно мысленно они находятся за много километров на дрейфующей буровой.

Борисов снова начал было писать, но вскоре перестал. Голос у него звучал по-прежнему деловито, но в нем проскользнули нотки усталости и разочарования.

– Аэростаты сгорели. Луны не видно.

– Луны не видно… – Ревунков не сумел скрыть разочарования. – Вот черт! Должно быть, там большая облачность. Или пурга. А может, и туман…

– Ни в коем случае, – возразил Дроздов. – На полюсе не бывает таких резких колебаний погоды. Просто для них луна уже зашла. Должно быть, они гораздо дальше к юго-востоку, чем мы считали.

– Спросите, есть ли у них сигнальные ракеты, – обратился Грубозабойщиков к Борисову.

– Теряем контакт, товарищ командир, – доложил Борисов. – Что-то насчет пищи, но конец не расслышал.

– Если у них есть ракеты, пусть запустят сейчас же, – сказал Грубозабойщиков. – Живее, Николай, пока совсем их не потеряли.

Три раза Борисов передавал сообщение, прежде чем получил ответ.

– Они сообщают: «Две минуты», – доложил он. – То ли парень рехнулся, то ли батареи сдохли. Вот и все. «Две минуты» – это все, что он передал.

Не говоря ни слова, Грубозабойщиков кивнул и вышел из радиорубки. Дроздов последовал за ним.

Одевшись и прихватив бинокли, они вскарабкались на верхний мостик. После тепла и уюта центрального мороз казался еще злее, а ледяные иголки острее и безжалостнее, чем прежде. Грубозабойщиков снял колпак с репетира гирокомпаса, установил пеленгатор на ноль сорок пять.

Прошла минута, две, пять минут. Дроздов вглядывался в ледяную темноту так напряженно, что у него заболели глаза, а незащищенные участки лица задубели. Он почувствовал, что оторвет окуляры только вместе с лоскутьями кожи.

Зазвонил телефон. Грубозабойщиков опустил бинокль; вокруг глаз образовалось два кровоточащих кольца, но он, казалось, ничего не ощущал и даже не замечал этого. Капитан взял трубку, немного послушал и снова повесил.

– Это радиорубка, – пояснил он. – Давайте спускаться. Ракеты запускали три минуты назад.

Они отправились вниз. Грубозабойщиков заметил свое отражение на стеклянной шкале и покачал головой.

– Должно быть, у них есть какое-то укрытие, – спокойно проговорил он. – Не иначе. Какой-то домик или строение… Иначе они бы давно уже отдали концы. – Зашел в радиорубку. – Контакт еще поддерживается?

– Да, – ответил Зубринский. – Но странное дело… То есть, то нет. Обычно, если батарея садится, то уж насовсем. А тут каждый раз возвращается. Что за чертовщина?

– Наверно, у них и батарей-то не осталось, – сказал Дроздов. – Скорей всего, крутят генератор вручную, а силенок-то не хватает.

Грубозабойщиков коротко взглянул на него – и тут же отвел глаза. Кроме него, майор никому не говорил, что начальник буровой – его друг.

– Передайте, пусть посылают позывные в течение десяти минут в начале каждого часа, – обратился командир к Борисову. – Сообщите, что свяжемся с ними снова, самое позднее через два часа, а может, даже через час. С буровой луны не видно. Поскольку погодные условия у нас должны быть примерно одинаковые, значит, луна у них зашла за горизонт. Зная положение луны здесь, у нас, и пеленг на буровую, можно определить хотя бы минимальное расстояние между нами.

– Сотня километров, – прикинув, сообщил Ревунков. – Самое малое.

– Ну, хорошо. Уходим отсюда курсом тридцать градусов, чтобы не слишком отклониться от общего направления и получить хорошую базу для контрольного крюйс-пеленга. Пройдем точно сто километров и поищем разводье. Передайте старпому – готовиться к погружению. – Он улыбнулся Дроздову. – Имея два пеленга и точно отмеренную базу, мы засечем их с точностью до сотни метров.

Через пару минут после того, как антенны были опущены, а крышки люков задраены, «Гепард», погрузившись на достаточную глубину, уже шел новым курсом. Двое рулевых на посту погружения сидели, лениво покуривая: управление было подключено к системе автоматического кораблевождения, которая вела корабль с недоступной человеческим рукам точностью. Впервые Дроздов почувствовал вибрацию, сотрясавшую корпус подлодки: «Гепард» выжимал из своих машин все, что можно.

В это утро Дроздов ни разу не покинул центральный пост. Кузнецов занял любимое место у ледомера. Сейчас его показания становились вопросом жизни и смерти для уцелевших буровиков. Надо было найти еще одну полынью, чтобы всплыть и взять второй крюйс-пеленг. В который раз Дроздов ломал голову над вопросом: сколько бурильщиков осталось в живых после пожара? Судя по тихому отчаянию, сквозившему в полученных радиограммах, не так уж много.

Линия, которую вырисовывала на бумажной ленте поскрипывающая головка принтера, не вселяла особых надежд. Лед над головой оставался не тоньше двух метров, а то и трех. Несколько раз головка делала скачок, показывая толщину в десять и даже двенадцать метров, а однажды чуть не выпрыгнула за пределы ленты – они оказались под подводным ледяным хребтом толщиной в 25 метров.

Только дважды за первые семьдесят километров плавания принтер обозначил тонкий лед. Но первая полынья годилась разве что для шлюпки-тузика, а вторая была ненамного больше.

Около полудня вибрация корпуса прекратилась: Грубозабойщиков приказал снизить скорость до крейсерской.

– Ну, что там? – обратился он к Кузнецову.

– Плохо. Все время тяжелый лед.

– Ну, что ж, очевидно, по нашему заказу полынья не появится, – рассудительно проговорил Грубозабойщиков. – Мы уже почти на месте. Начнем прочесывание по сетке. Пять километров на восток, пять километров на запад, потом четверть к северу – и все сначала.

Прошел час, второй, третий. Ревунков и его помощники не отрывали головы от штурманского стола, дотошно фиксируя каждый маневр «Гепарда».

К четырем часам дня на центральном наступила усталая тишина, всякие разговоры прекратились. Люди избегали смотреть друг на друга. Казалось, повисло отчаяние. Только Кузнецов еще время от времени повторял: «Толстый лед, все еще толстый», – но и его голос звучал все тише, печальней и только усиливал впечатление от придавившей всех гнетущей, как на похоронах, тишины.

Даже Грубозабойщиков перестал улыбаться. Перед его глазами постоянно стояла картина: изможденный, обросший бородой мужчина с темными пятнами обмороженной кожи, промерзший до костей, страдающий от боли, напрягая последние силы, крутит ручку генератора и негнущимися пальцами отстукивает позывной, а другой, склонившись над рацией, напряженно пытается в пронзительном вое ледового шторма поймать слабый голосок надежды. Надежды на помощь, которая никогда не придет. Впрочем, есть ли там еще кому работать на ключе?

Конечно, люди на буровой подобрались лучшие из лучших, но порой наступает такой момент, когда даже у самых стойких, смелых и выносливых опускаются руки и человеку остается одно: лечь и приготовиться к смерти. Может быть, последний из них как раз сейчас это и сделал.

– Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый…

В половине шестого Грубозабойщиков подошел к ледомеру и заглянул через плечо Кузнецова. Потом спросил:

– Толщина?

– От трех до пяти, – ответил Кузнецов. Голос у него звучал устало. – Пожалуй, ближе к пяти.

Грубозабойщиков взялся за телефон.

– Микоян? Как с торпедами?.. Готовы?..

Услышав ответ, он повесил трубку. Тяжкороб задумчиво произнес:

– Толщина нешуточная – пять метров льда. Лед самортизирует, и почти вся ударная волна уйдет вниз… Кто-нибудь до нас пробовал?

– Никто. Может, американцы, не знаю. У них, – сухо добавил Грубозабойщиков, – нет обыкновения делиться подобными сведениями.

– А взрыв не может повредить корпус? – уточнил Дроздов.

Против самой идеи у него возражений не было, хотя она и была ему не совсем по душе.

– Боеголовка взорвется, когда торпеда уйдет на тысячу метров. Кстати, предохранитель снимается, и боеголовка становится на боевой взвод вообще только после того, как торпеда пройдет семьсот метров. Развернем лодку носом к направлению взрыва, а если учесть, на какое давление рассчитан корпус, то взрывная волна не причинит нам особого вреда.

– Очень тяжелый лед, – проговорил Кузнецов. – Десять… Двенадцать… Пятнадцать… Очень, очень тяжелый лед…

– Если торпеда врежется в толщину вроде этой, – сказал Дроздов, – то вряд ли отколется хотя бы маленький кусочек.

– Постараемся, чтобы этого не произошло. Поищем местечко, где лед подходящей толщины, хотя бы такой, как был немного раньше.

– Тонкий лед! – Кузнецов даже не закричал, а заревел: – Да нет! Чистая вода!

«Гепард» забрал лево руля и, замедляя ход, круто развернулся назад, к точке, которую только что засек Кузнецов. Грубозабойщиков взглянул на карту и вполголоса отдал приказ, огромные бронзовые винты завертелись в обратную сторону, останавливая подлодку.

– Ну, что там? – громко спросил Грубозабойщиков.

– Чистая, совершенно чистая вода, – благоговейно выговорил Кузнецов. – Полынья довольно узкая, но мы в ней поместимся. Длинная, с резким изломом влево.

– Пятьдесят метров, – приказал Грубозабойщиков. Загудели насосы.

«Гепард» начал плавно подниматься, точно дирижабль, возносящийся в небеса. Вскоре вода снова хлынула в емкости. «Гепард» повис без движения.

– Поднять перископ.

Труба перископа с тихим шипением встала в боевое положение. Грубозабойщиков на миг прильнул к окулярам, потом махнул рукой.

– Посмотрите-ка, – широко улыбаясь, произнес он. – Такого вы еще никогда не видели.

Дроздов последовал его совету. Сплошные темные стены по сторонам – и чуть более светлая, с зеленым оттенком полоса точно по курсу лодки. Открытая щель в тяжелом ледовом поле.

Через три минуты они уже находились на поверхности Северного Ледовитого океана, в 250 километрах от Северного полюса. Нагромождения ледяных блоков самых причудливых очертаний возвышались метров на десять над верхушкой мостика и подступали так близко, что, казалось, можно было потрогать их рукой. Три или четыре таких ледяных горы виднелись на востоке, а дальше свет фонарей упирался в темноту.

На западе вообще нельзя было ничего разглядеть, тут недолго было и ослепнуть. Даже защитные очки не спасали от нестерпимого блеска, глаза мигом туманились и начинали слезиться. Наклонив голову и сильно прищурясь, удавалось только на долю секунды не то что различить, а, скорее, вообразить у самого борта «Гепарда» узкую полосу черной, уже подернутой ледком воды.

Пронзительно воющий ветер сотрясал мостик и поднятые антенны, удерживая стрелку анемометра на отметке 60 узлов. Теперь это был настоящий ледовый шторм: сплошная, грозящая смертью стена бешено мчащихся крохотных игл, перед которыми не устояло бы никакое дерево и вдребезги разлетелся бы даже стакан в руке. На барабанные перепонки давил ветер, но даже он не мог заглушить беспрестанный скрежет, грохот, басовитый гул, производимый миллионами тонн льда, который под воздействием могущественной силы сплющивался и передвигался с места на место, громоздя все новые и новые ледяные горы, хребты и ущелья и порой создавая новые щели, чернеющие чистотой воды и тут же, на глазах, начинающие покрываться наледью.

– Тут постоять – умом тронешься. Пойдемте вниз! – сложив рупором ладони, прокричал Грубозабойщиков в самое ухо, но даже тут Дроздов не столько расслышал, сколько догадался.

Они спустились вниз, в центральный – оазис тишины и покоя. Грубозабойщиков развязал капюшон, снял шарф и очки, почти полностью прикрывавшие лицо, посмотрел на Дроздова и недоуменно покачал головой.

– А кто-то еще толкует о «белом безмолвии». Да по сравнению со всем этим даже котельная покажется читальным залом, – он снова покачал головой. – Теперь я понимаю, отчего сошел с ума Седов.

– Да, погода мерзкая, – согласился майор. – Насколько безопасно наше положение, Владимир Анатольевич?

Грубозабойщиков пожал плечами.

– Кто его знает… Щель, в которой мы стоим, образовалась не больше часа назад. А вот надолго ли… Это зависит от состояния льда. Подобные полыньи могут порой чертовски быстро смыкаться. Как только восточный край подступит ближе, чем на пять метров, придется нырять. Я думаю, не стоит вам объяснять, что будет, если мы вмерзнем в лед.

– Товарищ командир! – раздался клич из радиорубки. – Сюда!

Грубозабойщиков припустил в радиорубку. Дроздов последовал за ним. Зубринский, сидя в кресле, развернулся на пол-оборота и, улыбаясь до ушей, протянул наушники Грубозабойщикову. Тот взял их, немного послушал, потом кивнул.

– 5461, – тихо сказал он. – 5461, Андрей Викторович. Мы их поймали. – Затем приказал: – Вызовите штурмана. Связь двухсторонняя?

Зубринский отрицательно покачал головой и отвернулся. Улыбки как не бывало. В радиорубку заглянул Ревунков и, забрав листок бумаги, отправился к своему столу. Минуты через три он поднял голову и сказал:

– Кто хочет прогуляться?

– Как близко? – спросил Грубозабойщиков.

– Рукой подать! Пять километров точно на восток, плюс-минус полкилометра.

– Нам повезло, – Грубозабойщиков вернулся в радиорубку. – Ну, как там?

– Сигнал угасает. Наверное, садится генератор… Даже моя шестилетняя дочка смогла бы запросто крутить такую машину целых пять минут подряд.

Грубозабойщиков взглянул на Дроздова и молча отвернулся. Они прошли к пульту погружения и всплытия. Сквозь приоткрытый люк в центральный доносились вой шторма, скрежет льда и барабанный стук маленьких острых ледышек. Грубозабойщиков сказал:

– Выразился очень точно… Интересно, как долго будет бушевать шторм?

18

Двадцатитысячетонный «Тайгер» своим лобастым носом бесшумно раздвигал водную толщу Норвежского моря. Он находился в двухстах милях севернее мыса Нордкап на Шпицбергене.

Армстронг лежал на кушетке в комнате отдыха. Единственным украшением в комнате было чучело орла. Радист вставил в его глаза лампочки, соединив их с диодами, отвечающими за глубину, и глаза орла меняли цвет – темнели при погружении и гасли при подъеме. Сейчас они горели ровным рубиновым огнем.

– Капитан, – захрипел микрофон. Это был вахтенный.

– Да, Вульф, – поднялся Армстронг.

– Есть контакт. По крайней мере, Фактороу так показалось…

– Сейчас буду.

Командир поднялся и направился в акустическую. Неужели «Гепард»? Не рановато ли?..

– Кажется, что-то есть, – доложил Фактороу. – Движется к северу. Расстояние сорок миль. Неожиданно сильный звук. Наверно, прет на всех парусах.

– Идентифицировали?

Акустик крутанул ручку осциллографа.

– Пока нет, – сказал он. – Здесь сильные донные помехи от хребта Ломоносова.

Мерцающий экран радара на сером фоне информационного пульта выглядел глазом циклопа. Зеленая лампочка на панели компьютера мигала – процессор анализировал и классифицировал звуки, полученные гидрофонами на носу и корме лодки. Навигационная система ставила их западнее острова Медвежий – последнего норвежского острова в Баренцевом море.

– Ну что же ты, милая? – пробормотал акустик, крутя ручку настройки гидрофона. – Давай…

Он взглянул на монитор, установленный на его столе. Синусоида с большой амплитудой медленно передвигалась по экрану справа налево. Акустик указал на очень узкую полоску между двумя пиками синусоиды и направил курсор на нее.

– В полосе этих частот где-то около 370 гц, – объяснил он, – сейчас посмотрим по каталогу.

– Где они могут быть?

– Довольно далеко, судя по слабой слышимости. Неопределенная вибрация до 50 децибел. Это может быть и вибрация нашей антенны. Думаю, надо снизиться, чтобы посмотреть точнее…

Начальная вибрация от выдвинутой антенны всегда вносила неопределенность в идентификацию звуков – компьютер не мог отделить реальные шумы от виртуальных помех. Но, снизив скорость, оставляя при этом все остальные параметры движения неизменными, можно было точно отделить помехи, вносимые донными отражениями, от настоящих шумов.

– Хорошо, сделаем, – сказал Армстронг и, повернувшись к рулевому, приказал: – Снизиться до двадцати…

Рулевой в голубой рубашке выключил автопилот и повернул рулевое колесо.

Прошло несколько минут, прежде чем колебания антенны прекратились и можно было высчитать ошибку.

– Точно справа, – выдохнул Берни, укладывая циркуль на карту. – Если их сравнить с данными Б-52, то совпадают вплоть до децибела.

Щелкнув кнопкой «мышки», он вырезал узкую полоску из частоты шумов на экране в появившемся окошечке справа. Затем картинка сменилась на таблицу, содержащую список известных источников звука на этой частоте. Он указал на таблицу.

– Самый ближайший по каталогу шум – это э-э-э… – он замялся.

– «Гепард»? – с надеждой воскликнул Стивенсон, который просматривал список.

В комнате повисла тишина, только висящие по стенам гидрофоны ловили шумное дыхание океана.

– Нет. Это русский траулер. Кажется, «Морозов». Возвращается на базу.

19

– У меня в каюте медицинская сумка, фляжка с медицинским спиртом и специальная защитная одежда, – сказал Дроздов. – Кроме того, мне нужны килограммов десять аварийных запасов продовольствия.

– Вы собираетесь идти? – медленно произнес Грубозабойщиков. – Или у меня уже котелок не варит?

– Если так, дело плохо. – Улыбка появившегося в дверях Тяжкороба свидетельствовала, что он слышал последние слова командира. – Тогда придется посадить вас под арест и взять на себя командование. Так, по-моему, в уставе корабельной службы?

– Доктор собирается прогуляться на буровую.

– Так вы их поймали? – Тяжкороб забыл про Дроздова. – И взяли пеленг?

– Только что. До них около пяти километров.

– Пять километров! – Радостное оживление у него на лице тут же пропало. – В такую погодку это все равно что пятьсот.

– А вот майор полагает, что способен превзойти Седова, – сухо сообщил Грубозабойщиков.

Тяжкороб взглянул на Дроздова долгим, оценивающим взглядом, потом снова повернулся к Грубозабойщикову.

– Я передумал: если кого-то и сажать под арест, так, скорее всего, Андрея Викторовича.

– Послушайте, – заговорил Дроздов. – Там же люди. Пусть даже немного, но они еще живы. Они на краю гибели. Перешагнуть эту грань – мгновенное дело. Я врач, я знаю. Все может решить сущий пустяк. Глоток спирта, несколько ложек еды, кружка горячей воды, какая-нибудь таблетка – и они останутся жить. А иначе им конец. Они имеют право рассчитывать на помощь. Я не требую, чтобы кто-то сопровождал меня, я только прошу, чтобы вы выполнили мою просьбу.

Опустив голову, Грубозабойщиков уперся взглядом в пол.

– Командир, его надо остановить, – заявил Тяжкороб. – Он сошел с ума… – Он стукнул кулаком по переборке. – Как, по-вашему, почему операторы дежурят на эхолоте даже сейчас, когда мы сидим в полынье? Да потому, что следят, когда лед сомкнется. А вахтенный на мостике ничего и не разберет в этой ледяной круговерти.

– Мы можем нырнуть, – сказал Грубозабойщиков. – Положение буровой известно. Поищем полынью в радиусе километра от нее.

– Что толку? – возразил Дроздов. – Это все равно что искать иголку в стоге сена. Если даже повезет, вам потребуется часа четыре, не меньше. И не говорите мне про торпеды, в этом районе толщина льда доходит до десятков метров. Короче, пока мы снова пробьемся наверх, пройдут часы или даже сутки. А я смогу добраться до буровой за два-три часа.

– Если не свалитесь с тороса и не сломаете себе ногу, – заговорил Тяжкороб. – И если не ослепнете в первые же секунды. И если не провалитесь в полынью. И если не окоченеете в первые же минуты… Ну, ладно, даже если с вами всего этого не случится, объясните мне, как вы собираетесь вслепую отыскать буровую? Компас в этих широтах бесполезен. Да если бы вы и сумели воспользоваться им, в такую пургу вы все равно можете не заметить стоянку или что там от нее осталось, пройдете в десяти метрах и ничего не увидите. И, наконец, если каким-то чудом вы все-таки доберетесь туда, как, черт вас побери, вы собираетесь отыскать дорогу назад? Привяжете за собой ниточку и будете пять километров разматывать?.. Это безумство.

– Да, я могу сломать ногу, утонуть или замерзнуть, – согласился Дроздов. – И все же попытка не пытка. Возьму с собой рацию и буду поддерживать с вами связь, а вы будете корректировать направление движения.

– Одна мелочь, – отрезал Тяжкороб. – У нас нет такой рации. Не предусмотрена типовой номенклатурой.

– У меня в чемодане лежит «Р-104» с радиусом действия двадцать километров, – сообщил Дроздов.

– Надо же, какое совпадение! – пробурчал Тяжкороб. – Случайно прихватили с собой, верно?.. У вас в чемодане еще много таких забавных вещичек?

– Что находится в багаже у майора, не наше дело, – с легкой укоризной произнес Грубозабойщиков. – Нас должно интересовать другое – он собирается уйти в одиночку. Это уже касается и нас. Андрей Викторович, вы в самом деле полагаете, что мы согласимся?

– Я не прошу вас ни с чем соглашаться, Владимир Анатольевич, – заявил Дроздов. – Ваше согласие мне до лампочки. Прошу вас об одном: не мешайте. Если можно, дайте мне кое-что из продовольствия. Если нет, обойдусь и так.

С этими словами он вышел из центрального и отправился в свою каюту. Притворив дверь, тут же заперся на ключ.

Полагая, что Тяжкороб будет не слишком обрадован, найдя дверь собственной каюты на замке, майор не стал терять времени даром. Набрав шифр, открыл чемодан. Почти половину его объема занимала защитная арктическая одежда, самая лучшая, какую только можно было достать на складе в порту.

Дроздов сбросил с себя одежду, натянул просторное вязаное белье, шерстяную рубашку и вельветовые штаны, а поверх – толстую шерстяную альпийку с подкладкой из чистого шелка. Слева под мышкой был пришит кармашек на суконной подкладке, еще один такой же карман виднелся и справа. Запустив руку на дно чемодана, майор извлек оттуда три предмета – «ПМ», который точно уместился в левом кармане, и две запасные обоймы, которые разместились в правом.

Дальше было проще. Две пары толстых грубошерстяных носков, фетровые боты и, наконец, верхняя парка из меха росомахи и брюки из оленьих шкур. Капюшон из волчьего меха, сапоги из тюленьей шкуры и рукавицы из меха северного оленя поверх перчаток из ситца и варежек из шерстяной пряжи довершили наряд.

Повесив на шею защитные очки и маску, он сунул во внутренний карман меховой парки водонепроницаемый фонарь, извлек «Р-104» и, закрыв чемодан, снова запер его на шифр – пусть будет хоть какое-то занятие Грубозабойщикову на время его отсутствия. Разместив в рюкзаке медицинскую сумку и стальную фляжку со спиртом, Дроздов отпер дверь каюты.

Когда он вернулся на центральный, то увидел, что Грубозабойщиков за это время не сдвинулся с места. К нему с Тяжкоробом добавились еще двое: матрос Рукавишников и радист Зубринский, самые крупные парни на корабле.

Увидев это, Дроздов обратился к командиру лодки:

– Хотите применить силу?

– Небольшая формальность, – заявил Грубозабойщиков. – Заявление для видеозаписи. Ваши намерения самоубийственны. Я должен иметь видеоподтверждение.

– Прекрасно, теперь мое заявление записано на пленку, причем в присутствии свидетелей. Что дальше?

– Я не могу дать свое согласие. Только что обнаружена опасная поломка. Сейчас выяснилось, что сгорело одно из защитных реле на ледомере. Запасных у нас нет, надо перематывать обмотку. Вы сами понимаете, что это значит. Если нам придется нырнуть, мы не сможем найти дорогу обратно. Тогда всем крышка. Я имею в виду тех, кто останется на льду.

Дроздов не стал осуждать командира за ложь, но он был немного разочарован: у того было время придумать что-то позаковыристее.

– Давайте НЗ, командир.

– Вы все равно идете?

– Перестаньте! В конце концов, я пойду и без НЗ.

– Моим ребятам, – Грубозабойщиков кивнул на Рукавишникова, Зубринского и Тяжкороба, его голос звучал теперь угрожающе, – все это может не понравиться.

– А мне плевать.

– Они просто не могут позволить вам совершить такую ошибку, – настойчиво продолжал командир.

Дроздов против этих великанов был как теленок против тигров. Конечно, у него был пистолет, но чтобы достать его из-под верхней одежды, ему пришлось бы раздеваться. Его противники успеют среагировать раньше. Но даже если он достанет пистолет – что с того? На испуг их не возьмешь. Не пускать же в ход оружие.

– И они не позволят вам совершить ошибки, – снова заговорил командир. – Если, конечно, вы не возьмете их с собой. Они сами вызвались сопровождать вас. Все добровольцы.

– Мы добровольцы, – фыркнул Рукавишников. – Особенно, когда в тебя ткнули пальцем.

Подводники стояли и мялись, чувствовалось, что им очень не хочется идти в ледяную пустыню.

– Мне не нужна помощь, – заявил Дроздов.

– Вот и вызывайся после этого добровольцем… – заметил Рукавишников, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Вы подвергаете опасности жизнь своих подчиненных.

– В походе шансы на успех у группы вдвое больше. Если мы позволим штатскому в одиночку отправиться на буровую, а сами будем отсиживаться, как зайцы, в тепле и уюте, то что о нас станут говорить во флоте?

– А что думают по этому поводу ваши подчиненные?

– Вы же слышали, что сказал командир? – произнес Рукавишников. – Мы вызвались добровольно. Да гляньте хоть на Зубринского. От одной его бороды все белые медведи разбегутся!

– Перестань, – сказал Зубринский. – А то передумаю!..

И Дроздов уступил. Иного выбора не оставалось. Да и в отличие от остальных он не был героем.

20

Поскользнувшись на гладкой поверхности льда, Тяжкороб упал на спину, его снежная маска слетела с лица и наполнилась доверху снегом. Зубринский, голова которого в шерстяном шлеме казалась страшно толстой, пришел к нему на помощь, помогая подняться.

– Смотри не свались, – сквозь пургу заорал сзади Рукавишников.

– А то что? – Зубринский подозрительно посмотрел на матроса.

– Если упадешь, тебя не подымешь…

Зубринский, сурово кося глазом из-за защитной маски, направился к нему, но идущий впереди Тяжкороб, внезапно оглянувшись, сказал:

– Давай, давай, плететесь, как мухи по струне…

Тут же Зубринский сделал попытку напомнить про привал.

– Все, больше не могу…

– Тогда падай и оставайся, – донесся до него бесчувственный голос Тяжкороба.

Он неутомимо шагал впереди, зорко вглядываясь в мутную темень. В накинутом на голову капюшоне он был похож на одного из первых покорителей полюса. В его рюкзаке находился пятнадцатикилограммовый груз, который он нес с завидной легкостью. Сзади него шел Рукавишников, подоткнув под ремень полы тулупа, за ним Дроздов, и замыкал колонну Зубринский с радиостанцией за плечами.

Вот уже три с половиной часа они по очереди выдвигались метров на десять вперед и прокладывали путь, держа в руке один конец страховочной веревки, а в другой – пешню или ледоруб. Двое ведомых отставали метров на десять – с таким расчетом, чтобы в случае необходимости подстраховать ведущего. Такая необходимость уже возникала. Скользя и скатываясь, старпом на четвереньках вскарабкался по иссеченной трещинами вздыбленной льдине и в то же мгновение упал вниз, пролетев больше трех метров. Рывок был для него столь же болезненен, как и для других, удерживающих веревку. Прежде чем они благополучно подняли его на поверхность, Тяжкороб с две-три минуты провисел над только что образовавшейся полыньей. Он висел буквально на волоске от гибели, ведь при минусовой температуре и ледяном ветре даже на миг окунуться в воду означало верную смерть. Шок, вызванный мгновенным перепадом температур в полусотню градусов, и скованность ледяным панцирем – человек неотвратимо гибнет от холода.

Вот почему Дроздов двигался очень осторожно, пробуя лед специальным щупом из трехметрового куска веревки, который окунули в воду: мгновенно затвердев на морозе, он стал тверже стали. Дроздов то шагал, скользя и оступаясь, то вдруг терял равновесие от неожиданного резкого порыва ветра и продолжал путь на четвереньках, слепо и монотонно двигая ногами и руками. Постепенно ветер потерял силу, и острые ледышки больше не хлестали по щекам.

Майор брел как во сне. Ремни от рюкзака врезались в грудь. Хотелось упасть и уснуть. Чтобы не упасть, он начал считать шаги. Каждый шаг около полуметра, скорее менее, нежели более… Возьмем пятьдесят сантиметров… С грузом – сорок… Тысяча шагов – четыреста метров. Они идут второй час, значит, прошли около двух километров. А сколько осталось? И когда доберутся до цели? Он продолжал считать шаги. Падал, вставал, закрывал глаза. Его тело было его врагом, оно было против него. Каждый раз, когда он пытался встать, оно не хотело подниматься. Приходилось устраивать небольшое, но жестокое сражение.

– Встать!

– Не могу…

– Сейчас же встать!

– Нет сил…

– Вставай!

А оно, налитое свинцовой тяжестью в ногах, мечтало: «Лечь бы и не проснуться».

Наконец идущий сзади Тяжкороб сдался. Вернее, не сдался, а проявил первые признаки разума. Схватив Дроздова за локоть и почти прижавшись губами к уху, он стащил снежную маску и прокричал:

– Все! Привал! Надо остановиться, ребята!

– У следующего тороса, – завопил в ответ Дроздов, не останавливаясь.

Тяжкороб сдвинул маску, прикрывающую лицо от жгучего ледяного ветра, на место, отпустил руку и двинулся дальше.

Вскоре они наткнулись на преграду: это была вертикальная ледяная стена. С чувством облегчения Дроздов устроился в укрытии и, подняв очки, вынул фонарик, указывая дорогу остальным. Ослепленные вспышкой, они двигались, как слепые, вытянув вперед руки. От защитных очков проку было мало.

Первым приблизился Тяжкороб. Очки, снежная маска, капюшон, одежда – вся верхняя часть его тела, от макушки до пят, была покрыта слоем сверкающего льда, потрескавшегося лишь на сгибах. За добрых пять метров Дроздов уже расслышал, как эта корка трещит и похрустывает при движении.

Они прижались друг к другу поплотнее под защитой стены. Всего в трех метрах над головами свистел ледяной вихрь, похожий на сверкающий сероватый поток. Сидевший слева от него Рукавишников поднял очки, поглядел на схваченный морозом мех и принялся сбивать кулаком ледяную корку.

– Оставь, – Дроздов схватил его за руку.

– Почему? – Маска приглушала его голос, однако не мешала майору слышать, как стучат у него зубы. – Эти доспехи тянут на тонну. Я не собираюсь таскать такую тяжесть.

– Если бы не эти доспехи, вы бы давно замерзли: они, как броня, защищают вас от ледяного ветра.

Дроздов осмотрел его и остальных – нет ли следов обморожений. Пока что им везло. Они посинели, покрылись царапинами, беспрестанно тряслись от холода, но пока что никто не обморозился.

Однако, если его спутники и не превратились в льдышки, то из сил уже почти выбились, это чувствовалось по их лицам и тяжелому дыханию. Мериться силами с арктическим штормом – все равно, что идти против течения горной реки. Приходилось карабкаться на торосы, катиться куда-то вниз, а то и обходить совсем уж неприступные ледяные горы. И все это с тянущим вниз грузом в полтора десятка килограммов за спиной, не считая добавочной тяжести льда, в темноте, не различая дороги, то и дело рискуя свалиться в какую-нибудь предательскую трещину.

– Дошли до ручки, что называется, – сказал Тяжкороб. Как и Рукавишников, он дышал очень часто, с присвистом, словно задыхаясь. – Боюсь, больше нам не выдержать. Ну, а вы, Андрей Викторович? Как себя чувствуете?

– Малость устал, – признался Дроздов. – Но не настолько, чтобы обращать на это внимание.

Ноги у него просто отваливались. Но признаться в этом мешало самолюбие. Скинув рюкзак, он достал фляжку со спиртом.

– Привал пятнадцать минут. А пока пропустим по капельке.

– Я слышал, в сильные морозы алкоголь не рекомендуется, – нерешительно произнес Тяжкороб. – Вроде бы поры расширяются…

– Врачи все считают вредным. Уж поверьте мне… Если всех слушать…

Зубринский, сложив ладони рупором, прикрывал микрофон и что-то говорил в него, над головой у него торчала антенна «Р-104», а в одно ухо под капюшоном был воткнут наушник. Ему, как специалисту-радиотехнику, Дроздов отдал рацию еще на «Гепарде». Вот почему Зубринский ни разу не шел впереди. Стоило ему упасть, а тем более окунуться в воду, как рация, висевшая у него за спиной, тут же вышла бы из строя. Тогда бы всем остальным пришел конец. Зубринский напоминал комплекцией средних размеров гориллу, но они обращались с ним, как с вазой из фарфора.

– Никак не разберу, – ответил Зубринский. – Сплошной писк и треск… Хотя нет, секунду…

Он приник к микрофону и, прикрывая его от бури, заговорил:

– Это Зубр… Это Зубр… Мы в порядке… Погодите, сейчас спрошу. – Он повернулся к Дроздову. – Как далеко мы ушли?

– Примерно четыре километра, – пожал Дроздов плечами.

Зубринский снова произнес несколько слов в микрофон, вопросительно посмотрел на Дроздова с Тяжкоробом и, когда те оба покачали головой, закончил сеанс.

– Штурман предупреждает, что мы на три-четыре градуса сбились к северу, так что нам надо взять западнее метров на сто.

Дроздов ожидал худшего. В течение часа, как с «Гепарда» был получен последний пеленг, они могли ориентироваться только по силе и направлению ветра, бьющего в лицо. Однако, когда лица полностью закрыты, они перестают быть надежными навигационными приборами. Есть опасность, что ветер может перемениться, а то и вообще повернуть в обратную сторону, а ты этого не почувствуешь. Так что могло быть гораздо хуже. Дроздов так и сказал Тяжкоробу.

– Вполне, – мрачно согласился старпом. – Мы могли ходить кругами, а то и вовсе отдать концы. – Он отхлебнул еще спирта, закашлялся, сунул фляжку Дроздову в руку. – Вот теперь веселее. Может, скинем часть груза здесь?

Меньше всего хотелось что-то здесь бросать, ничего лишнего они с собою не брали: тридцать килограммов продовольствия, печка, десять килограммов сухого горючего в брикетах, пара литров спирта, палатка и медицинская сумка с достаточным запасом лекарств, инструментов и материалов.

– Ничего оставлять не будем, – заявил Дроздов. Передышка или спирт пошли ему на пользу, голос звучал увереннее, зубы почти не стучали.

Они снова надели мутные, исцарапанные и теперь почти бесполезные в этих условиях очки, с усилием разогнувшись, поднялись на ноги и тронулись к западу, пытаясь обойти высокую гряду торосов, преградившую путь. Такой длинной стены еще не встречалось, но это было даже к лучшему: им все равно следовало изменить курс, а делать это было куда приятнее под прикрытием. Это позволяло им сберечь силы. Они отшагали около трехсот метров, когда ледяная стена неожиданно кончилась, и ледовый шторм набросился с такой яростью, что сбил Дроздова с ног. Схватившись за веревку, он с помощью остальных кое-как поднялся, и они продолжили путь, наклоняясь чуть ли не до земли, чтобы не упасть под напором пурги.

Следующий километр спасатели прошли меньше чем за полчаса. Идти стало гораздо легче, хотя по-прежнему то и дело приходилось обходить торосы и трещины, к тому же все они, кроме Зубринского, выбились из сил и поэтому часто спотыкались и падали. У Дроздова каждый шаг отдавался резкой болью в ногах, от щиколоток до бедер, ноги словно налились расплавленным свинцом. Однако у него была движущая сила, которая заставляла его шагать вперед даже после того, как усталые ноги отказались бы повиноваться. Женька… Жив майор Холмогорский или погиб? Он должен все узнать, и сколько бы километров ни оставалось до буровой, он проделает этот путь хоть на четвереньках. Он должен все узнать… И не только о судьбе друга. Была еще и другая причина, куда более важная, чем жизнь или смерть начальника буровой. Даже более важная, чем жизнь или смерть всех сотрудников этой оторванной от Родины ее частички. Ответственность за судьбу России, за неприкосновенность ее арктических границ.

Беспрерывный обстрел ледяных частиц внезапно прекратился, Дроздов оказался под защитой высокого ледяного хребта. Он подождал остальных, попросил Зубринского связаться с «Гепардом» и уточнить позицию.

И Тяжкоробу, и Рукавишникову приходилось очень туго; они дышали жадно, с присвистом и всхлипами, точно спринтеры на стайерской дистанции в последние минуты бега. Дроздов обнаружил, что и сам дышит точно так же, ему с трудом удалось задержать дыхание, чтобы проглотить немного спирта. Может, Тяжкороб прав и спиртное только вредит им? Нет. На вкус приятно, значит, помогает.

Прикрыв ладонями микрофон, Зубринский что-то проговорил в него. Через минуту он вытащил головной телефон из-под капюшона и убрал рацию в чехол.

– Нам везет, – сказал он. – Мы точно на курсе. Идем куда надо… – Он принял стакан и удовлетворенно вздохнул. – Это хорошая новость. Но есть и плохая. Края полыньи начинают смыкаться. И довольно быстро. По расчетам командира, через пару часов придется уходить. – Он помолчал, потом медленно закончил: – А ледомер все еще в ремонте.

– Ледомер… – как попугай, повторил Дроздов. – Значит, он…

– Конечно, – сказал Рукавишников. Его голос звучал устало. – А вы что, не поверили?

Матрос произнес это, по-прежнему стуча зубами и жадно втягивая в легкие воздух. Дроздов подумал, что именно такого человека, как Рукавишников, хорошо иметь рядом, когда дела складываются не в вашу пользу.

– Значит, у нас в распоряжении еще целых два часа, – протянул Дроздов. – Если возвращаться на лодку, ветер будет нам в спину. За час вполне успеем. Донесет, как пушинку.

– А как же бурильщики? – спросил Зубринский.

– Мы сделали все, что в наших силах.

Тяжкороб стал неуклюже подниматься на ноги.

– Осталось не больше километра. Двинулись.

При свете фонаря Дроздов заметил, как Рукавишников и Зубринский переглянулись и одновременно пожали плечами. Потом тоже медленно встали.

Через три минуты Зубринский сломал себе лодыжку.

Произошло это удивительно глупо и просто, оставалось только удивляться, почему этого не случилось гораздо раньше. Они решили, что, обходя стену льда, рискуют снова сбиться с курса, и стали карабкаться наверх. Хотя высота тороса достигала десяти метров, но, подсаживая и таща друг друга, они добрались до его вершины довольно легко. Спускаясь, Дроздов тщательно обследовал дорогу с помощью своего посоха: в этой кромешной тьме от фонарика не было никакого толку, да и очки совсем заиндевели. Они проползли по покатому склону метров десять, когда наконец достигли крутого обрыва, и Дроздов сунул вниз свой щуп.

– Полтора метра, – сообщил он спутникам, когда они приблизились к обрыву.

Всего полтора метра. Дроздов перевалился через край, спрыгнул и стал дожидаться остальных.

Первым за ним последовал Тяжкороб, потом Рукавишников. Оба благополучно. Что произошло с Зубринским, никто не видел: то ли он неверно рассчитал высоту, то ли ветер внезапно стих и сбил его с толку. Дроздов лишь услышал какое-то его восклицание, но ветер унес слова. Майору показалось, что радист приземлился рядом на ноги, казалось бы, вполне удачно, но вдруг тот громко выругался и тяжело рухнул на лед.

Дроздов повернулся спиной к ветру, снял ставшие бесполезными защитные очки и достал фонарик.

Зубринский полусидел на льду, опираясь на правый локоть, и без перерыва выкрикивал проклятия, при этом ни разу не повторяясь. Правая пятка у него была зажата в трещине шириной в десять сантиметров – одной из тысяч таких трещин, покрывающих ледовое поле, – а нога была неестественно вывернута. Не требовалось медицинского диплома, чтобы с первого взгляда определить: лодыжка, а может, и нижняя часть большеберцовой кости сломана. Дроздов надеялся, что перелом хотя бы закрытый, и, наверно, напрасно: когда нога вывернута под таким углом, сломанная кость почти всегда протыкает кожный покров. Но, в общем-то, разницы особой не было, все равно Дроздов не собирался тут же обнажать и обследовать ногу: несколько минут на открытом воздухе при такой температуре, и Зубринскому придется весь остаток жизни скакать на одной ноге.

С трудом приподняв его тяжелое тело, они освободили ни к чему не пригодную теперь ногу из трещины и осторожно усадили пострадавшего на лед. Дроздов снял сумку, опустился на колени и спросил:

– Больно?

– Нет, нога онемела, я ее почти не чувствую… – Радист выругался снова. – Вот невезуха! Какая-то трещина – и все! Идиот…

– Я так и думал, – сказал Рукавишников, – что в конце концов мне придется тащить этого болвана на спине.

Дроздов наложил шину на сломанную ногу поверх обуви и одежды и привязал так туго, как смог. Они не только лишились самого сильного участника экспедиции; теперь на их плечи ложились дополнительно еще по крайней мере пять килограммов веса.

Зубринский словно прочитал его мысли.

– Оставьте меня здесь, старпом, – обратился он к Тяжкоробу. Зубы у него стучали от холода и боли. – Мы почти у цели. Подберете меня на обратном пути.

– Не болтай! – резко возразил Тяжкороб. – Сам знаешь – мы не сможем отыскать тебя.

– Имей в виду: дуракам медалей не дают, – подал голос Рукавишников. Зубы у него отчетливо клацали, словно выдавали автоматную дробь. Он опустился на колено, поддерживая грузную тушу товарища. – Устав это запрещает.

– Но так вы никогда не доберетесь, – запротестовал Зубринский.

– Слышал, что я сказал? – прервал его Тяжкороб. – Мы тебя не бросим.

– Потому что ты хороший, – добавил Рукавишников. – Нет, парень, ты на героя не тянешь. Рожей не вышел… Ну-ка, пригнись чуток, я сниму со спины груз.

Кончив бинтовать шину, Дроздов торопливо натянул успевшие закоченеть варежки и меховые рукавицы: руки тоже успели замерзнуть в одних суконных перчатках. Они распределили ношу Зубринского между собой, снова надели защитные очки и маски, поставили радиста на здоровую ногу, повернулись лицом к ветру и двинулись в путь.

Точнее будет сказать – поковыляли.

21

Все это время «Тайгер» на всех парах двигался к 85-й параллели, взяв курс на запеленгованный неизвестный источник шума. Стивенсон был уверен, что это шум турбин русской подлодки. Но «Гепард» исчез, растаял, словно айсберг в Гольфстриме.

Азарт погони был настолько велик, что Армстронг забыл о еде. В четыре часа он почувствовал, что проголодался, и приказал принести обед в рубку. Стюард принес вино и закуску и поставил поднос на маленький столик в углу. В центральном распространился приятный запах резаного лимона. Акустик, почувствовав его, оторвал голову от приборов. Все последнее время он по-прежнему бесстрастно докладывал одно и то же: «Сектор обследован, горизонт чист».

– Ну? – сухо спросил его Армстронг.

– Бесполезно, сэр, – ответил Берни. – Нет никаких признаков лодки.

– Ты уверен?

Берни кивнул.

– Я бы засек ее в радиусе ста миль. Может, они не идут к полюсу, а где-то остановились?

Армстронг жестом пригласил Стивенсона к столу. Стивенсон подошел, взял рюмку с вином и посмотрел на капитана.

– Удовлетворены?

Армстронг пожал плечами.

– Мои люди знают свое дело. Но Берни прав – они могли и остановиться… Вопрос в том, где.

Стивенсон слегка пригубил рюмку.

– Даже стоя в полынье, они должны изредка включать турбину.

Капитан был недоволен, что Стивенсон едва прикоснулся к еде. Эта береговая крыса будет еще его учить?!

– Может быть, попробуете это?

– Спасибо, с меня достаточно. Я не голоден, – пробормотал Стивенсон, отодвигая тарелку.

Армстронг раздраженно приказал стюарду принести второе блюдо.

– Что вас беспокоит?

– Поговорим позднее.

Принесли курицу, но Армстронг потерял аппетит. Он начал волноваться. Он знал, что от русских следует ждать всяческих неожиданностей. Сейчас Грубозабойщиков вновь ускользал от него. В его распоряжении была вся акватория Северного Ледовитого океана. Понадобится много усилий, чтобы найти его.

Он отодвинул свою тарелку и откинулся на спинку стула. Стивенсон тоже отодвинул тарелку.

– Эти наши поиски… – пробормотал капитан, распрямляясь. – Мысль о том, что они уже нашли буровую и стоят в полынье, мне совсем не нравится. – Он повернулся к акустику. – Что нового? Никаких признаков?

– Ничего, сэр… Радар пуст.

– Хорошо. Следите за показаниями.

Армстронг повернулся к Стивенсону:

– Да вы ешьте. Может, немного сыра?

Принимаясь за десерт, Армстронг проклинал в душе своего неразговорчивого сотрапезника. Ему не нравился этот британец. С точки зрения Армстронга, у майора не было никаких достоинств, а его хмурая физиономия действовала ему на нервы. Но Армстронг знал, что этот человек несет основную ответственность за проведение операции, а главное – пользуется полным доверием адмирала. Одно его слово, и Армстронг рискует своей капитанской должностью. Он не строил никаких иллюзий по поводу адмирала. Когда Пауэлл разочаровывается в ком-нибудь, этот кто-то исчезает из флота навсегда. К тому же недолюбливает негров.

– О чем вы размышляете? – спросил Стивенсон.

– Пытаюсь поставить себя на место Грубозабойщикова, – ответил Армстронг, зажигая сигарету, – и начинаю думать, не догадывается ли он, что мы идем за ним. Тогда он введет на лодке режим тишины.

– Вряд ли это ему удастся. Я вот думаю: то, что мы приняли в прошлый раз за падение метеорита, было ударом корпуса лодки о лед. А шум, который вслед за этим последовал, – рев двигателя на форсаже. Он может попробовать снова выйти на поверхность.

– Похоже, что так. Что вы предлагаете?

В это время в центральный вошел радист. Вид у него был взволнованный.

– Срочное сообщение из штаба, – он протянул лист бумаги. – Спутник засек их. Они стоят в квадрате 1877. Известны более точные координаты.

– Так чего мы ждем? – обратился Стивенсон к Армстронгу. – Командуйте!

Черное лицо капитана посерело.

– Потише. Вы еще здесь не командир.

Стивенсон покраснел, глаза налились кровью. Он бросился к пульту и, оттолкнув рулевого, схватил микрофон.

– Полный ход! – заорал он в рупор.

Турбина дико взвыла, чтобы через секунду вдруг тихо заснуть. Лодка дернулась и вместо того, чтобы ускориться, стала терять ход. Армстронг подошел к пульту.

– Проклятье, – выругался он, наклоняясь к рупору. – В чем дело?

– Рули заклинило, – виновато захрюкала трубка, – слишком сильно переложили на полный вперед.

Стивенсон тоже грязно выругался.

– Перестаньте, – сказал ему Армстронг. – Вы же майор, а не портовый грузчик. Отремонтируем.

– Сколько времени уйдет на это? – помолчав, спросил Стивенсон.

Капитан хмуро посмотрел на него.

– Сначала надо узнать объем повреждений. – Он повернулся к старпому. – Вызывайте водолазов.

22

Через полчаса трудного, на четвереньках, пути спасателям впервые улыбнулась удача – перед ними открылось гладкое пространство, напоминающее гладь замерзшей реки. Ни гребней, ни завалов, ни расселин, ни даже узеньких трещин, вроде той, куда угодил Зубринский. Только чистый, ровный, как бильярдный стол, лед, к тому же даже не скользкий: от ударов несомых ветром крохотных ледышек его поверхность стала шероховатой и матовой.

Один из них по очереди выдвигался головным, а в это время остальные двое поддерживали с боков Зубринского, который молча, без единой жалобы скакал на одной ноге. Когда они прошли по гладкому льду метров пятьсот, Тяжкороб, шедший как раз впереди, вдруг остановился так неожиданно, что они чуть не налетели на него.

– Дошли! – прокричал он, перекрывая вой ветра. – Мы все-таки добрались! Чуете?

– Что?

– Гарью пахнет. Неужели не чувствуете?

Дроздов стащил защитную маску, прикрыл раскрытыми ладонями лицо и осторожно втянул в ноздри воздух.

Этого было достаточно. Запах горелой резины ударил в нос. Он снова надел маску, покрепче ухватил лежащую у него на плече руку Зубринского и последовал за Тяжкоробом.

Через несколько метров гладкий лед кончился. Перед ними вырос высокий курган, куда, израсходовав почти все оставшиеся силы, они кое-как взгромоздили Зубринского.

С каждым шагом едкий запах гари все усиливался. Теперь Дроздов шагал впереди. Обогнав остальных, он двигался спиной к ветру, сняв очки и водя по льду лучом фонарика. Запах теперь уже так бил в нос, что в ноздрях щекотало, и он морщился.

Похоже, его источник был совсем рядом. Дроздов снова развернулся лицом к ветру, прикрывая рукой глаза, и тут его фонарик ударился обо что-то прочное и твердое, похоже, о какой-то металлический предмет. Майор присмотрелся и сквозь плотную завесу ледовой пурги различил искореженные стальные конструкции, покрытые льдом с наветренной стороны и несущие явные следы огня с подветренной, – все, что осталось от буровой.

Они все-таки нашли ее, дрейфующую полярную буровую…

Дроздов подождал своих спутников, провел их мимо жутких остатков человеческого жилья, потом велел им повернуться спиной к ветру и снять очки. С минуту они осматривали руины при свете фонарика. Все молчали. Потом снова повернулись лицом к ветру.

Дрейфующая буровая состояла из высокой металлической ажурной конструкции бурильной вышки и восьми отдельных домиков, по четыре в двух параллельных рядах; расстояние между рядами составляло двадцать, а между домиками в рядах – двенадцать метров – противопожарный разрыв. Этого оказалось недостаточно. Взорвались емкости с соляркой, и тысячи литров пылающей жидкости понесло ветром по льду. Ирония положения заключалась в том, что огонь, без которого человек не может выжить в арктических льдах, являлся одновременно и врагом. Воды было много, но она заморожена и ее нечем растопить. Разве что тем же самым огнем…

Восемь сооружений, по четыре в каждом ряду. Первые два с обеих сторон были полностью уничтожены. Ни следа не осталось от стен, состоявших из двух слоев бакелизированной фанеры с прокладкой из полиуретанового утеплителя, даже крыши из листового алюминия словно испарились. В одном из домиков обнаружилась груда почерневших деталей аппаратуры; они были так искорежены и оплавлены, что разобраться в их назначении было невозможно. Какой же силы и ярости было пламя!

Пятый домик, третий справа, ничем не отличался от первых четырех, разве что каркас пострадал от жара еще сильнее. Спасатели как раз отошли от него, до глубины души пораженные увиденным и не в силах произнести ни слова, когда Рукавишников выкрикнул что-то нечленораздельное. Дроздов придвинулся к нему, откинув капюшон.

– Свет! – крикнул он. – Свет! Поглядите, вон там свет!

Действительно, из барака, расположенного напротив обугленного каркаса, у которого они задержались, пробивался длинный, узкий, необычно белый луч света.

Преодолевая порывы ветра, они потащили Зубринского туда. Фонарь высветил не просто нагромождение стальных конструкций. Это было некое подобие жилища.

Почерневший, местами обугленный, перекошенный дом с единственным окном, наскоро заколоченным листом фанеры, – но, тем не менее, дом. Свет выходил из приоткрытой двери. Дроздов протянул руку к двери; кажется, это была первая не тронутая огнем вещь на буровой. Петли заскрипели, словно ржавые кладбищенские ворота в полночь, и дверь подалась, пропустив их внутрь.

Висящая на крюке в центре потолка керосиновая лампа, шипя, бросала свой ослепительный, неестественно яркий, многократно усиленный зеркальной поверхностью дюралюминия свет, не оставляя в тени ни единого уголка, ни единой детали помещения размером шесть на девять. Толстый, хотя и прозрачный слой льда покрывал не только весь собранный из дюралюминиевых листов потолок, за исключением трехметрового круга точно над лампой, но и фанерные стены до самой двери. На деревянном полу, также покрытом льдом, лежали тела людей. Возможно, лед был и под ними.

За свою жизнь Дроздов перевидал много и знал, как выглядят покойники, и вот теперь перед ним снова лежали трупы. Глядя на эти безжизненные тела, бесформенной кучей громоздящиеся на грудах одеял, пледов, покрывал и мехов, Дроздов не сомневался, что не сумеет отыскать здесь хоть одно бьющееся сердце. Расположенные тесным полукругом в дальнем от входа углу, они выглядели невозмутимо спокойными и неподвижными, словно став частью этого мертвого пространства.

Посадив Зубринского у стены, Рукавишников сбросил со спины свой багаж, вытащил печку и, сняв варежки, принялся доставать сухой спирт. Тяжкороб поплотнее притворил дверь, оттянул лямки рюкзака и устало уронил на пол запас концентратов.

Рев шторма снаружи и шипение керосиновой лампы внутри только усиливали ощущение безмолвия, и грохот упавших банок заставил их вздрогнуть. Он заставил вздрогнуть и одного из мертвецов. Человек, лежащий ближе других к Дроздову у левой стены, неожиданно пошевелился, потом перевернулся на другой бок и сел, обратив к ним изможденное, обмороженное, в пятнах жутких ожогов лицо с неровными клочьями длинной темной бороды. Недоверчиво уставившись мутными, покрасневшими глазами, он долго, не мигая, рассматривал их, потом с трудом, покачиваясь и явно страдая от боли, поднялся на ноги. Его запекшиеся, растрескавшиеся губы растянулись в подобии улыбки.

– Долго же вы сюда добирались. – Хотя голос был хриплым и слабым, но можно было понять, что он явно принадлежал волжанину. – Позвольте представиться – Дмитрий Кожевников, радист.

– Выпьешь? – спросил Дроздов.

Человек снова улыбнулся, попытался облизать покрытые коркой губы и кивнул.

Добрый глоток спиртного исчез у него в глотке, как в пропасти. Он перегнулся пополам, надрываясь от кашля, из глаз у него хлынули слезы, но когда он снова выпрямился, то буквально ожил: затуманенный взгляд просветлел, а на бледных, впалых щеках проступил чуть заметный румянец.

– Если у тебя такая манера здороваться, дружище, – заметил Кожевников, – то недостатка в приятелях у тебя не будет… – Он снова пригнулся и потряс за плечо лежащего на полу соседа. – Саш, подымайся, у нас гости, а ты дрыхнешь.

Растолкать Александра оказалось не просто. Его пришлось как следует потрясти, чтобы он проснулся. Но затем, когда очнулся, то довольно резво вскочил на ноги. Это был круглолицый увалень с голубыми фарфоровыми глазами, который, несмотря на такую же, как у Кожевникова, щетину, вовсе не казался изможденным, хотя веки у него покраснели, а на носу и губах виднелись следы обморожения. Глаза расширились от изумления, в уголках глаз появились приветливые морщинки. Александр Григорьевич Дитковский, как Дроздов вскоре понял, умел быстро приспосабливаться к любым обстоятельствам.

– Гости? – В его густом голосе явственно звучал сильный южнорусский акцент. – Что ж, заходите, гостям мы всегда рады.

– Мы не представились, – сказал майор. – Доктор Дроздов, а это…

– Вот как? Доктор? Так мы коллеги? – прервал его Дитковский.

– Вы – тоже доктор?

– Совершенно верно. Штатный врач с буровой.

– Понятно. Это старпом Тяжкороб с подлодки «Гепард»…

– С подводной лодки? – Дитковский и Кожевников переглянулись, потом снова уставились на них. – Вы подводники?

– Потом я вам все объясню… Это торпедист Рукавишников, радист Зубринский.

Дроздов взглянул на лежащих людей, кое-кто при звуке голосов заворочался и даже привстал на локтях.

– Как дела у них?

– Трое здорово обгорели, – ответил Дитковский. – Остальные сильно обморозились и истощены, страдают от холода и недоедания. Но все, что им нужно, – это тепло и хорошее питание, через несколько дней оклемаются. Я заставил их вот так лечь в кучу, чтобы было теплей.

Дроздов посчитал лежащих. Вместе с Дитковским и Кожевниковым их оказалось двенадцать человек.

– А где же остальные? – спросил майор.

– Остальные? – в глазах у Кожевникова мелькнуло недоумение, но в следующую секунду лицо его помрачнело. Он ткнул большим пальцем через плечо: – В соседнем доме, приятель.

– Почему?

– Почему? – тыльной стороной ладони Дмитрий протер свои красные воспаленные глаза. – Потому что среди нас нет некрофилов.

– Не понял…

Кожевников как-то невесело усмехнулся.

– Кому охота спать в обнимку с мертвыми?

– С мертвыми?.. – Только теперь до майора дошел смысл сказанного. Он умолк и снова взглянул на лежащих на полу людей. Семеро уже проснулись, из них трое приподнялись на локтях, их лица, правда, в разной степени, выражали крайнюю степень недоумения и возбуждения, лица оставшихся троих, которые продолжали спать или находились без сознания, были прикрыты одеялом.

– Всего вас здесь было девятнадцать… – раздельно проговорил Дроздов.

– Девятнадцать, – невозмутимо отозвался Кожевников. – Остальные… Словом, им не повезло.

Дроздов промолчал. Внимательно вглядываясь в лица проснувшихся, он надеялся приметить среди них то, которое было ему знакомо, и утешал себя тем, что, возможно, из-за обморожения, ожогов или истощения не сумеет отыскать его сразу. Он глядел во все глаза, но уже отдавал себе отчет: никого из этих людей ему раньше видеть не приходилось.

Он нагнулся над одним из спящих и, подняв прикрывающее лицо одеяло, снова увидел чужое лицо. Майор опустил одеяло. Дитковский удивленно спросил:

– Что случилось? Что-то ищете?

Дроздов не ответил. Осторожно пробравшись среди лежащих, которые все еще тупо следили за ним, поднял одеяло с лица второго из спящих. И снова опустил одеяло, чувствуя, как сохнет во рту и свинцовой тяжестью наливается сердце.

Дроздов подошел к третьему спящему и в нерешительности остановился над ним, боясь того, что сейчас обнаружит. Потом резко нагнулся и поднял одеяло. Перед ним лежал человек, чье лицо было почти полностью забинтовано. Человек с перебитым носом и густой светлой бородой. Человек, которого Дроздов никогда в своей жизни не видел. Майор осторожно прикрыл ему лицо одеялом и выпрямился.

Рукавишников тем временем уже успел растопить печку.

– Температуру поднимем почти до нуля, – сообщил он Дитковскому. – Горючего у нас полно. Мы принесли с собой также пищу, алкоголь и полный комплект медикаментов.

– Старпом, это была полынья – тот гладкий участок, который попался нам как раз перед станцией? – спросил майор, поворачиваясь к Тяжкоробу.

– Скорее всего, – Тяжкороб как-то странно взглянул на него. – Ясно, что мы не в состоянии доставить этих людей на лодку. Значит, придется сообщать на лодку, пусть подплывают прямо к черному ходу.

– Они смогут найти эту полынью? Без ледомера?

– Запросто. Я отмерю точно триста метров на север, дам им пеленг, потом отмерю триста метров на юг и снова дам пеленг. Они засекут нас с точностью до одного метра. Потом отмерят пару сотен метров отсюда и окажутся точно посреди полыньи.

– Но подо льдом. А мы не знаем, какой толщины лед. К западу еще недавно была чистая вода. Александр Григорьевич, как давно это было?

– С месяц назад. Может, недели три, точнее сказать не могу.

– Тогда какой толщины лед? – спросил Дроздов у Тяжкороба.

– Метр-полтора… Вряд ли они сумеют пробиться. Но у капитана всегда чесались руки пустить в ход торпеды… – Старпом повернулся к Зубринскому: – Рация на ходу?

23

Дроздов не стал продолжать разговор. Ему было не до этого. Он плохо соображал, что говорит и делает, чувствуя себя разочарованным, опустошенным и смертельно усталым. Он преодолел 8000 километров, чтобы найти ответ на свой вопрос, но одолел бы еще столько же, чтобы не знать ответа. Но от суровой правды не скроешься. Правде надо смотреть в глаза, изменить ее никто не в состоянии. Мария никогда не увидит своего мужа, трое их детей никогда не увидят отца. Его друг мертв, и больше никто никогда его не увидит. Кроме него самого.

Выйдя из домика, он плотно прикрыл дверь, завернул за угол и низко пригнул голову, преодолевая сопротивление ветра. Через несколько секунд Дроздов уже стоял перед дверью последнего домика в этом ряду. Осветив фонариком ручку, повернул ее, толкнул дверь и зашел внутрь.

По-видимому, раньше здесь размещалась лаборатория, теперь она превратилась в морг. Оборудование было кое-как сдвинуто в сторону, а все очищенное пространство занимали мертвые тела. Дроздов знал, что это мертвецы, но только потому, что об этом ему сообщил Кожевников: эти бесформенные, обугленные, изуродованные груды плоти легче всего было принять за кучи мусора, но никак не за человеческие останки. Запах паленого мяса и выхлопных газов был невыносим. Должно быть, крепкие желудки у тех, кто перетаскивал сюда, в этот домик, леденящие душу останки своих товарищей.

Очевидно, смерть была скорой для всех погибших. Они разом вспыхнули и мигом сгорели дотла. Штормовой ветер обрушил на них море огня. Они умерли, крича и корчась в страшных муках, словно живые факелы. Страшнее смерти не придумать…

Одно из лежащих перед ним тел привлекло его внимание. Дроздов нагнулся и направил луч фонаря на то, что когда-то было правой рукой, а сейчас представляло собой почерневший коготь с выпирающей наружу костью. Жар был так силен, что оно искривилось, но все же не расплавилось, это странной формы золотое кольцо на безымянном пальце. Дроздов сразу же узнал его, они покупали его с Евгением вместе.

Дроздов не ощущал ни горя, ни боли, ни отвращения. Возможно, тупо подумал он, это придет, когда сгладится первое впечатление. Хотя вряд ли. Это был уже не тот человек, которого Дроздов так хорошо помнил, это был не его друг, которому майор был многим обязан и чьим должником останется теперь навсегда. Перед ним грудой золы и пепла лежал чужой, совершенно не знакомый ему человек, и отупевший мозг в измученном теле отказывался признать в нем того, кто так отчетливо сохранился в памяти.

Так он стоял какое-то время, опустив голову, потом что-то необычное привлекло его внимание. Дроздов нагнулся пониже и замер в таком положении. Потом медленно выпрямился – и тут услышал, как позади отворилась дверь. Вздрогнув, майор обернулся: это был Тяжкороб. Он опустил защитную маску, поднял очки и поглядел сперва на Дроздова, а потом на лежащие у его ног останки человека. Лицо у него помертвело.

– Сочувствую, – сквозь рев шторма до майора едва долетел его хриплый голос.

– Что вы хотите сказать?

– Это ваш друг? – он кивнул в сторону трупа.

– Командир рассказал вам?

– Да. Перед самым уходом с лодки. Потому-то мы с вами и отправились… – Побледнев, он обвел взглядом все, что лежало на полу, не в силах оторваться от страшного зрелища. – Извините…

Повернувшись, он поспешно бросился к двери. Какое-то время его не было. Через минуту он возвратился, выглядел чуть получше.

– Кто еще знает об этом? – спросил майор.

– Только командир и я.

– Пусть так и останется между нами, хорошо?

– Как скажете, – в его взгляде, помимо ужаса, проступили удивление и любопытство. – Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?

– Возвращаемся, – произнес Дроздов. – Здесь нам делать нечего.

Они вместе прошли в соседний домик. Кроме Дитковского и Кожевникова, еще трое оказались теперь на ногах: главный инженер буровой Филатов, необыкновенно длинный и тощий, с сильно обгоревшими лицом и руками, затем молчаливый темноглазый Хитренко, механик, отвечавший за работу дизелей, и, наконец, энергичный москвич Нечаев, исполнявший на буровой обязанности повара.

Дитковский, который уже успел распаковать аварийную аптечку и теперь менял повязки тем, кто еще лежал, познакомил Дроздова с ними и снова взялся за дело.

– Как связь с «Гепардом»? – спросил майор у Зубринского.

– Пока нет, – Зубринский перестал посылать свой позывной и зашевелился, поудобнее пристраивая больную ногу. – Похоже, полетел предохранитель.

– Этого только не хватало, – тяжело произнес Тяжкороб. – Мы что, не сможем связаться?

– Я их слышу, а они меня нет, – Зубринский виновато пожал плечами. – Выходит, когда грохнулся, сломалась не только моя нога.

– А починить?

– Вряд ли. Рация устаревшего типа, схемы нет, а все обозначения на английском языке, никаких инструментов и приборов, да еще и пальцы задубели.

– Так ищи инструменты здесь! Делай все что угодно, только исправь.

Зубринский, ничего не сказав, протянул Тяжкоробу наушники.

Тот взглянул на Зубринского, молча взял наушники и приложил к уху. Потом пожал плечами, вернул их радисту и сказал:

– Да, пожалуй, ремонтировать не к спеху.

– Да-а, – протянул Зубринский. – Сели мы в лужу, старпом.

– Что значит – в лужу? – спросил Дроздов.

– Похоже, нас самих скоро придется спасать, – угрюмо ответил Тяжкороб. – С «Гепарда» передают: «Лед смыкается, немедленно возвращайтесь».

24

– Я с самого начала был против этого безумия, – вмешался в разговор сидевший на корточках на полу Рукавишников. Он грустно помешивал вилкой начинающие таять куски концентрата. – Предприятие, конечно, благородное, но с самого начала обреченное на неудачу.

– Вынь грязные пальцы из супа и заткнись, – ледяным тоном приказал ему Тяжкороб. Потом вдруг повернулся к Кожевникову: – А что с вашей рацией?

– Генератор сгорел. – Кожевников неловко улыбнулся, как улыбаются призраки. – И батареи кончились.

– Тогда отчего затухал подаваемый вами сигнал во время передачи? – удивленно посмотрел на него Зубринский.

– Мы то и дело меняли батарейки, чтобы выжать из них все до последней капли. Их осталось всего полтора десятка, остальные сгорели. Вот и затухания.

Зубринский не произнес ни слова. Молчали и остальные. Шторм продолжал барабанить в восточную стену домика ледяной картечью, лампа шипела под потолком, печка, урча, пожирала брикет за брикетом, но все эти звуки только усиливали ощущение мертвой, непрошибаемой тишины, воцарившейся в помещении. Никто не смотрел на соседа, все уставились в пол.

Чувствуя, что пауза несколько затянулась, Дроздов обратился к Тяжкоробу:

– Значит, кто-то должен вернуться на «Гепард», причем немедленно. Пойду я.

– Нет! – возмутился Тяжкороб, но тут же взял себя в руки и уже спокойнее продолжал: – Вы останетесь здесь.

– Хорошо, Владимир Владимирович, останусь, – кивнул Дроздов. Он не хотел раньше времени размахивать пистолетом. – И все мы останемся здесь. И умрем. Спокойно, не сопротивляясь, без шума, без борьбы – просто ляжем и умрем… По-вашему, это лучше?..

Это было несправедливо, но ему сейчас было не до соблюдения моральных принципов.

– Никто никуда не пойдет, – повторил Тяжкороб. – Это верная гибель. Вы не в состоянии добраться до «Гепарда». Это первое. Второе: у вас нет рации. И третье: смыкающийся лед заставит лодку нырнуть еще тогда, когда вы будете на полдороге. А если вы не попадете на «Гепард», вы никогда не осилите дорогу обратно на буровую.

– Каковы перспективы на исправление ледомера?

Тяжкороб покачал головой, не сказав ни слова. Рукавишников снова принялся размешивать суп; он, как и Дроздов, старался не поднимать головы, чтобы не видеть полных ужаса и отчаяния глаз людей с изможденными, обмороженными лицами. Но ему все же пришлось поднять голову, когда главный инженер Филатов с трудом оторвался от стены и сделал пару неверных шагов в его направлении.

– Не понимаю, – сказал он едва слышно, с трудом разжимая обожженные, распухшие губы. – Что случилось? В чем дело?

– Все очень просто, – сказал Дроздов. – Ледомер на лодке сломан. Если его не починят, командир корабля никогда не сумеет найти тонкий лед в полынье. Вот почему я хочу вернуться на лодку. До того, как она уйдет под воду.

– Я тоже что-то не понимаю, старина, – вступил в разговор Дитковский. – Вы-то здесь при чем? Сумеете починить эту самую ледовую хреновину?

– Этого не понадобится. Грубозабойщиков знает расстояние до буровой с точностью до сотни метров. Мне только надо передать ему, чтобы он в полукилометре отсюда выпустил торпеду.

– Торпеду? – переспросил Дитковский. – Он пробьет лед торпедой?

– Они наверняка пришлют самолеты, – тихо сказал Зубринский. – Мы же передали сообщение сразу, как только добрались сюда. Им известно, что буровая найдена, известно ее точное положение. Самолеты доберутся сюда за пару часов.

– И что дальше? – спросил Дроздов. – Что они тут будут делать? Болтаться наверху безо всякой пользы? Даже если с самолетов сбросят груз, то мы вряд ли его найдем. А приземлиться они не смогут. Если мы не попытаемся что-то предпринять, то все погибнем. Если же мне удастся добраться туда, есть шанс, что останемся живы. – Дроздов стал надевать свои варежки. – А не доберусь – что ж, погибнет только один.

– Вы у меня даже слезу вышибли, Андрей Викторович, – Тяжкороб вздохнул и стал натягивать рукавицы. – С таким же успехом мы можем сделать это вдвоем.

Майора это не удивило, хотя сначала старпом и говорил о том, что у них нет никакого шанса на успех: такие люди, как Тяжкороб, выдержавшие строгий отбор, в критических ситуациях никогда не согласятся перекладывать свой груз на чужие плечи.

Дроздов не стал тратить время на споры. Рукавишников тоже поднялся на ноги.

– Если я не буду держать вас обоих за ручки, вы и до дверей-то не дойдете. А кроме того, за это мне уж точно дадут медаль.

– Нет, – отрезал Тяжкороб. – Здесь требуется специалист по размешиванию супа. Кто будет заботиться об остальных? Нужен хотя бы один ходячий. Нельзя думать только о себе, Серег…

Рукавишников постоял несколько долгих секунд, пристально глядя на старпома, потом вновь опустился на корточки и принялся размешивать суп.

– Ладно, остаюсь. Если вдруг Зубринский захочет облегчиться – обязательно сломает и вторую ногу… Чего вы ждете? «Гепард» нырнет в любую минуту…

Через тридцать секунд они были готовы. Тяжкороб вышел наружу первым. Дроздов обернулся и окинул взглядом больных, изможденных и раненых.

Филатов, Дитковский, Кожевников, Хитренко, Нечаев и еще семеро. Всего двенадцать человек. Хотел бы он знать, кто они, эти люди, одного из которых он бы уничтожил безо всякой жалости. Человека, который убил его друга и еще шестерых…

Потом закрыл за собой дверь и нырнул вслед за Тяжкоробом в кромешную тьму полярной ночи.

25

Еще перед дорогой они чувствовали себя страшно уставшими, если не сказать измученными. Ноги были налиты свинцом, все кости болели, казалось, еще одно усилие – и они свалятся. Несмотря на это, они почти летели сквозь воющую тьму, словно два белых призрака, скользящих по тускло белеющей снежной пустыне. Они больше не гнулись под тяжестью рюкзаков. Двигаясь с попутным ветром, шли в несколько раз быстрее и почти без усилий. Им не приходилось осторожничать, опасаясь свалиться в открытую трещину или налететь на неожиданное препятствие. Они сняли бесполезные сейчас очки и двигались резвой трусцой, а пляшущие лучи фонариков позволяли различать дорогу за пять, а то и за десять метров. Их пришпоривал острый, растущий с каждой секундой страх, что Грубозабойщиков как раз сейчас отдает приказ уйти на глубину.

Они бежали, но не слишком быстро, стараясь избежать переутомления. При низких температурах даже привычные ко всему чукчи больше, чем чумы€, боятся перенапряжения – в этих широтах оно убивает быстрее. Когда сильно напрягаешься, обязательно потеешь, а потом, когда напряжение спадает, чего избежать нельзя, пот замерзает прямо на коже. Единственный способ устранить пленку льда – возобновить движение. Поэтому они не бежали, а продвигались трусцой, стараясь не взмокнуть и не перегреться.

Через полчаса, может, чуть больше, Дроздов предложил Тяжкоробу немного передохнуть под прикрытием отвесной ледяной скалы. За последние две минуты его спутник дважды оступался и падал, хотя никакой видимой причины для этого не было. Да и у самого Дроздова ноги едва передвигались.

– Как самочувствие? – спросил он.

– Паршиво, – ответил Тяжкороб. Это было заметно: старпом дышал часто, коротко и с присвистом. – Сколько, по-вашему, мы прошли?

– Километра три, что-то вроде этого… – Дроздов похлопал рукой по ледяной стене. – Пару минут передохнем, а потом стоит попробовать забраться на этот торос. Мне кажется, он достаточно высокий.

Тяжкороб покачал головой.

– Что толку, Андрей Викторович? Пурга еще выше. «Гепард» будет не виден в этой круговерти.

– И все же давайте раскинем мозгами, – предложил Дроздов. – Что бы вы сделали на месте Грубозабойщикова?

26

Тридцатипятитысячетонный «Гепард», слегка покачиваясь, как огромный кит, на воде, время от времени с глухим стуком тыкался своим лобастым носом в стенку полыньи. Постепенно схватывающийся лед грозил заковать в свои цепи даже такую рыбину. И капитан лодки был единственным человеком на борту, знавшим, когда надо бросаться в спасительную глубину.

Большую часть времени, прошедшего с момента ухода четверых, Грубозабойщиков провел на центральном, нервно вышагивая между ЦИПом и приемным компьютером. Он собирался, получив координаты буровой, тотчас погружаться и искать полынью ближе к ней.

Но четверо его сотрудников после первого сеанса связи замолчали. Прошло три часа. Капитан терялся в догадках. Нашли ли они буровую? Или их замерзающие останки заносит в эту минуту бушующим снегом?

Грубозабойщиков представлял себе, какие трудности ждут ушедших во тьму. Как не обморозиться от встречного ветра на пятидесятиградусном морозе. Как избежать ледовой купели или, если сумеют выбраться, не превратиться в сосульку… Как переправиться через па-рящее на морозе километровое разводье, забитое кашей из снега и мелких ледяных обломков.

Неизвестно.

Первым его импульсивным движением, когда потерялась связь, было послать еще одну партию вслед за ними. Но затем он остановил себя – слишком рискованно. Ждать – единственное, что ему оставалось.

«Гепард» затаился в ожидании. Грубозабойщиков большую часть времени проводил в центральном, не отрывая глаз от экранов радаров. Ноги его затекли, и тело болело, как после долгой езды в автомобиле, но он не собирался уходить.

Полночи они простояли, прислушиваясь к сигналам в радиостанции и звукам снаружи.

Командир спал урывками на кушетке в комнате отдыха, приказав тут же разбудить его, как только появится связь.

С наступлением утра он почувствовал, как тяжело ему дается внешнее спокойствие. Ему с трудом удавалось сдерживать себя. Каждую секунду при малейших оплошностях кого-либо из личного состава он был готов сорваться и закричать. Капитан так измучился, что был готов отдать приказ на погружение, наплевав на сломанный ледомер. Если погрузиться, есть надежда найти полынью поближе и оттуда снова начать поиски.

Однако вскоре после обеда пришло долгожданное сообщение.

– Есть сигнал, – доложил акустик.

– Наконец-то, – капитан облегченно вздохнул. После напряженного ожидания последних часов это было радостное известие.

Он перешагнул порог центрального и подошел к ЦИПу.

– Что слышно?

Борисов был готов к этому вопросу – капитан задавал его каждые полчаса с самого утра.

– Они пытаются работать на своих частотах, но и у них это не получается.

Командир ударил кулаком по столу.

– Значит, у них проблемы с рацией?

– Значит, так.

Командир принялся мерить шагами центральный.

– Что они предпримут в этом случае? – попытался поставить себя на место ушедших Ревунков. – Попытаются пробиться обратно за подмогой?

– Вполне возможно. – Капитан не дал ему закончить, понимая, что в прозвучавших словах заключен скрытый укор ему. – Включите все прожектора и через каждые пять минут пускайте сигнальные ракеты.

– Есть пускать ракеты, – вытянулся Ревунков.

– Да помощнее… Их должны видеть на том краю океана.

Ревунков отдал приказ на подготовку сигнальной пушки.

Капитан зашел в акустическую, покосился на гидродинамический контур льда, изображенный на дисплее. Из динамиков не слышалось ничего, кроме бесконечных шумов бурана. Вернувшись на центральный, он решил, что было бы целесообразно добавить еще и звук.

– Включите ревун, – приказал он. – Вытащите его прямо на лед.

Шум от ломающихся льдин и схватывающегося на морозе льда был сильнее, но он надеялся, что и в этой какофонии звуков рев ревуна будет слышен за сотни метров.

27

– Командир сделает все, чтобы его блудные сынишки вернулись, – уверенно сказал Тяжкороб. – Я почти уверен: он догадывается, что мы решим возвратиться на лодку. Ведь сам приказал нам вернуться спустя какое-то время.

– Не обязательно. Он может думать, что мы все еще на пути к буровой.

– Ну, уж нет. Командир уверен, что мы не глупее его и встанем на его место. Он рассуждал бы следующим образом. Если рация у нас вышла из строя, прежде чем мы добрались до ледового лагеря, продолжать идти к нему было бы самоубийством. Самым разумным для нас решением оказалось бы возвращение на лодку. И на тот случай, чтобы мы не заплутали, он бы включил все прожектора на лодке.

– Ей-богу, вы правы. Ну конечно, он так и сделал. Как же иначе! – Дроздов поднялся и повернулся лицом к горе.

Таща и подсаживая друг друга, они стали карабкаться по склону торосистой гряды и вскоре забрались на ее верхушку.

Торос оказался не таким уж высоким: он возвышался меньше чем на десять метров над уровнем ледового поля. Пока они там стояли, напор ветра вдруг ослаб на какое-то мгновение, и им удалось увидеть над головой чистое небо – но совершенно случайно и всего на несколько секунд.

– Вон те торосы, выше! – крикнул Дроздов на ухо Тяжкоробу.

Тот молча кивнул. Оба думали одно и то же: они ничего не видят потому, что нечего было видеть. «Гепард» нырнул, чтобы не оказаться раздавленным сомкнувшимися льдами.

Шесть раз за последующие двадцать минут они карабкались на торосы и столько же раз спускались вниз, с каждым разом у них убывало надежды и прибавлялось горечи и отчаяния. Майор почти выбился из сил, Тяжкоробу было еще хуже, он шатался и раскачивался из стороны в сторону, словно пьяный. Дроздов знал о скрытых, порою неожиданных резервах, которые могут прийти на помощь изможденному человеку в экстремальных условиях, но понимал, что эти резервы не беспредельны. Когда же они закончатся, им останется только приткнуться к ледяной стене. А уж смерть не заставит себя ждать – старуха давно бродит в одиночестве по заснеженным равнинам.

Седьмой торос чуть не вымотал их окончательно. И забраться на него было вроде нетрудно, им то и дело попадались удобные выступы и выбоины для рук и ног, но даже такой подъем стоил непомерно больших усилий.

И тут до Дроздова наконец-то дошло: им так тяжело из-за слишком большой высоты тороса. Такого до сих пор не попадалось.

Стоя на самой вершине, они могли, держась друг за друга, чтобы их не снесло ураганом, видеть клубящийся под ногами буран. Зрелище было фантастическое: бескрайнее, бушующее, серовато-молочное море, простирающееся до самого горизонта. Весь этот вид дышал зловещей, потусторонней тайной; лишенная жизни и души пустыня казалась совершенно чуждой, заброшенной на землю с враждебной, давно уже остывшей планеты. Картина вселяла в сердца чувство ужаса.

Они до рези в глазах вглядывались в горизонт на востоке. Ничего, кроме стылой пустыни. Прошло три минуты. Дроздов почувствовал, как его кровь медленно превращается в ледяную воду.

В робкой надежде, что, может быть, они уже миновали «Гепард», обойдя его с севера или с юга, Дроздов повернулся и уставился на запад. Это было нелегко, от морозного штормового ветра на глаза мгновенно навернулись слезы, но все же было терпимо: теперь не приходилось укрываться от острых ледяных иголок. Дроздов медленно обвел глазами горизонт, сделал паузу, потом обвел еще раз.

– Посмотрите-ка туда, – он схватил Тяжкороба за локоть. – Метров триста – не больше…

Несколько секунд Тяжкороб, прищурившись, исподлобья вглядывался в указанном направлении, потом тряхнул головой.

– Ничего… А что там?

– Не знаю… Не уверен… Мне кажется, что-то светится.

С полминуты Тяжкороб разглядывал поверхность ледяного моря, прикрывая глаза ладонями. Наконец заключил:

– Бесполезно. Ничего не вижу.

Дроздов отвернулся, дал отдохнуть слезящимся от напряжения и ветра глазам, потом снова уставился на запад.

– Черт бы его побрал! – сказал он. – Не уверен, что там что-то есть. Но почему-то мне кажется, там…

– Свет? – устало, без особой надежды спросил Тяжкороб.

– Да. Вертикальный луч прожектора.

– Самообман, – почти обреченно заметил Тяжкороб. – Вам просто очень хочется его увидеть. Разве мы уже миновали «Гепард»?

– Могло быть и так. Я потерял ощущение времени и пространства.

– Вы все еще видите что-нибудь? – В голосе у старпома звучали пустота и безразличие, он явно не верил майору и даже разговаривал нехотя. – Чего только человеку не привидится, когда он этого захочет.

– Может быть, у меня тоже галлюцинации, – признался Дроздов. – Но, черт меня побери, все равно… Слышите? Вроде какой-то вой с той стороны…

– Это воет ветер, – невесело усмехнулся Тяжкороб. – Ну, ладно, Андрей Викторович, давайте двигать дальше.

– Куда?

– Откуда я знаю? – У старпома так стучали зубы, что Дроздов едва мог разобрать слова. – По-моему, это уже не имеет никакого значения…

Внезапно из середины пригрезившегося майору светящегося пятна, в какой-то четверти километра от них взвилась вверх пылающая ракета. У Дроздова даже дыхание перехватило, когда, оставляя позади искрящийся след, она унеслась в небо на высоту с полкилометра и там взорвалась, рассыпавшись ослепительно яркими красными звездочками. Ураганный ветер подхватил эти звездочки и понес на запад, и они, постепенно угасая, стали медленно опускаться на землю, оставляя небо пустым и холодным.

– Ну? Что теперь скажете? Или снова не заметили?

– Это самое прекрасное зрелище, которое я видел… – благоговейно произнес старпом. Он хлопнул майора по спине, едва не сбив его с ног. – Добрались! – заорал он во все горло. – Мы это сделали! Ты смотри, откуда и силы взялись!

И офицеры рванули к лодке. Никогда еще они не бежали с такой неутомимой яростью. Дроздов немного согрелся, но стыли ноги – унты стали затвердевать, покрываясь коркой льда.

Силуэт корабля все увеличивался. В считаные минуты они достигли его. Метров за сто стал слышен вой ревуна, время от времени подающего такие пронзительные звуки, что при приближении к нему пришлось зажать уши руками.

Возле лодки дежурила тревожная группа. Их под руки подвели к рубочной двери. В лицо ударил спертый машинный запах лодки. Дроздову он показался приятней воздуха кондиционера.

В душевой с них сняли оледеневшую одежду, уложили на лавку и принялись нещадно растирать спиртом. С послушным безразличием они делали все, что им приказывали: сгибали и вытягивали ноги, потряхивали руками, блаженно переваливались с боку на бок. Всезнающий и всемогущий Кузнецов обрабатывал их тело с такой профессиональной изощренностью, будто состоял в должности массажиста при знаменитых Сандуновских банях. От этой процедуры постепенно к Дроздову возвратилось ощущение собственного тела. Кожу саднило, мышцы ломило, бедра почему-то промерзли больше всего. Приняв горячий душ и напившись чаю, он окончательно пришел в себя.

28

– Вам повезло. Эта ракета была последней перед погружением, мы и так их запускали около часа… Как там остальные?

– Конечно, там холодрыга, – заверил Тяжкороб, переводя довольный взгляд с командира на Дроздова, а потом с майора на стакан, который держал в руках, – но дня два о них можно не беспокоиться.

Майор прекрасно понимал, что перед взором старпома встает обугленная бесформенная груда плоти – все, что осталось от нескольких людей, – но тот не хотел сейчас говорить об этом.

– Вот и отлично, – улыбнулся Грубозабойщиков. – С полчаса назад разводье начало смыкаться, но это уже не имеет особого значения – мы в любое время можем нырнуть. Главное, мы нашли неполадку в ледомере. Повозиться еще придется, но через несколько часов, думаю, все будет в порядке. Подождем, пока заработает эхолот, потом аккуратненько пощупаем ледяное поле и выпустим торпеду точно в центр полыньи. Если толщина льда не превышает двух метров, отверстие пробьем без труда.

– Отлично, – Тяжкороб выпил медицинский спирт из стакана. Затем неуклюже поднялся на ноги и потянулся. – Сколько у нас торпед в рабочем состоянии?

– Четыре, не меньше.

– Пожалуй, пройдусь, помогу Микояну с пуском. Если вы, конечно, не против, Владимир Анатольевич.

– Конечно, против, – мягко заметил Грубозабойщиков. – Посмотри на себя в зеркало. Тебе член в дырку не вставить, а ты хочешь торпеду… Только спать!

Тяжкороб не стал спорить. Он направился к двери.

– А вы, Андрей Викторович?

– Сейчас.

– Спасибо. – Старпом положил руку майору на плечо, и в его воспаленных запавших глазах появилась улыбка. – Спокойной ночи!

Когда он ушел, Грубозабойщиков спросил:

– Паршиво было?

– Да уж не воскресная прогулка по Арбату.

– Мне очень жаль, Андрей Викторович.

Дроздов глянул на него и медленно кивнул, зная, о чем он говорит. В таких случаях трудно найти что-нибудь подходящее. Поэтому Дроздов просто заметил:

– Не он один – семь человек погибли, Владимир Анатольевич.

– Оставим мертвых здесь?

– Можно еще спиртику, командир? Боюсь, его запасы у вас за последнее время здорово уменьшились…

Дроздов подождал, пока он наполнит стакан.

– Мы не должны их оставлять. Надо провести экспертизу… Да и вообще, надо бы передать родственникам для захоронения…

У Грубозабойщикова словно камень упал с души. Он понял, что Дроздов это заметил, и поторопился переменить тему:

– А эта аппаратура для наблюдения за запуском американских ракет? Она погибла?

– Да.

Скоро командир и сам убедится, что такой аппаратуры и не существовало. Какова будет его реакция, когда он узнает, что майор вешал ему лапшу на уши, Дроздов даже не мог себе представить. Но это уже не имело никакого значения.

– А что с образцами донного грунта? Вы нашли их?

– Не знаю, не искал… Там нет ничего похожего на это.

Внезапно майора охватило ощущение безмерной усталости. С усилием поднявшись на ноги, он попрощался с хозяином и вышел.

Когда он вошел в каюту, Тяжкороб уже лежал на койке. Меховая его одежда валялась там, где он ее снял. Убедившись, что он спит, майор разделся, повесил одежду в гардероб и убрал свой «ПМ» в кобуру. Потом лег на койку, пытаясь уснуть. Но возбужденный мозг не хотел покоя. Хотя Дроздов и был ужасно измучен, но сон не шел.

В голову лезли всякие мысли, нервы были взвинчены. Он поднялся с постели и, натянув рубашку и хлопчатобумажные брюки, направился на центральный, где и провел остаток ночи. Расхаживая взад-вперед, он наблюдал, как возятся с ледомером два техника, читал радиотелеграммы, не перестававшие поступать с берега, и пил кружку за кружкой кофе. Так он скоротал ночь, и хотя не сомкнул глаз, когда наступило утро, чувствовал себя свежим и почти отдохнувшим.

Все, кто собрался в кают-компании завтракать, были спокойны и веселы. Люди сознавали, что отлично сделали свое дело, каждый считал, что главные трудности позади. Ни у кого не было сомнений, что «Гепард» сумеет пробить отверстие во льду.

– Засиживаться за кофе не придется, – сказал Грубозабойщиков. – На буровой ждут нас. Ледомер на ходу почти час. Прямо сейчас погружаемся, проверяем, как он действует, а потом готовим торпеды – пары, по-моему, хватит.

Спустя пятнадцать минут «Гепард» снова был в своей стихии, на глубине 50 метров от поверхности моря – вернее, от полярной шапки льдов. Минут десять, отмечая на штурманской карте свое положение относительно буровой, они крутились туда-сюда, пока не убедились, что ледомер работает нормально. Грубозабойщиков удовлетворенно кивнул головой.

– Порядок, – обернулся он к Тяжкоробу и командиру торпедистов Микояну. – Можете приниматься за дело. Если хотите, можете составить им компанию, Андрей Викторович.

Грубозабойщиков знал или подозревал, что Дроздов не только угнетен смертью друга, но и встревожен чем-то еще. Он, конечно, уже слышал, что майор провел ночь, бесцельно слоняясь по центральному, хотя даже словом об этом не обмолвился. Капитан понимал, что Дроздов будет рад отвлечься хотя бы на минуту от тяжелых раздумий, найти какое-нибудь занятие, позволяющее хоть на время забыть про заботы и волнения. Вероятно, этот человек с необыкновенно острым умом еще многое знал и о многом догадывался. Решив, что все равно ничего нового он не узнает, майор пошел вместе с Тяжкоробом и Микояном в торпедный отсек.

29

Тяжкороб подошел к пульту управления погружением и всплытием и принялся изучать световое табло. Ночной сон пошел старпому на пользу: если не считать иссеченной ледышками кожи на лбу и скулах, он полностью стал самим собой – жизнерадостным, раскрепощенным, бодрым и чуть циничным. Тяжкороб показал рукой на панель.

– Сигнальные лампочки торпедного отделения. Если горит зеленая, значит, крышка торпедного аппарата закрыта. Шесть люков открываются в море – носовыми крышками, – а шесть служат для загрузки торпед в аппараты. Всего двенадцать лампочек. Горят только зеленые? – обратившись к Микояну, спросил он.

– Только зеленые, – эхом отозвался Микоян.

Они двинулись дальше, миновали кают-компанию, по широкому трапу спустились вниз, в матросскую столовую, а уже оттуда направились в носовой отсек запасных торпед. Там их уже ожидали пять человек: четверо матросов и старшина Быковский.

– Сейчас вы поймете, – повернувшись к Дроздову, заметил Тяжкороб, – почему офицеры получают больше, чем матросы и старшины.

Засмеявшись, Быковский открыл первую дверь в первой защитной переборке. Они перешагнули через высокий порожек-комингс, подождали, пока за ними повернут задрайки, потом отдраили люк в следующей переборке и, переступив еще через один порожек, очутились в тесном торпедном отсеке. На сей раз дверь была оставлена открытой и закреплена стопором.

Тяжкороб открутил несколько металлических рукояток на задней крышке аппарата, протянул руку, достал микрофон на стальной пружине и нажал кнопку.

– Действуем по инструкции. Готовы к проверке торпедных аппаратов. Все ручные рычаги закрыты. Все зеленые?

– Все лампочки зеленые… – Голос из динамика над головой прозвучал металлически-гулко и безлико.

– Какие трубы у нас должны быть, Артур?

– Третья и четвертая.

На круглых задних крышках торпедных аппаратов виднелись бронзовые таблички с четными цифрами по правому борту и нечетными по левому. Сняв висящий на переборке фонарь в резиновом чехле, Микоян направился к номеру 3 и, открыв контрольный вентиль на крышке, уточнил, нет ли в аппарате воды. Открыл крышку и, посветив внутрь фонариком, посмотрел, нет ли внутри аппарата посторонних предметов.

– Ну, как там, Артур?

– Номер три порядок. – Микоян трижды поднял рукоятку вентиля, но вода не появилась. – Открываю крышку.

Он нажал на большой рычаг, освободил его и потянул на себя тяжелую круглую крышку. Посветил фонариком по всей длине аппарата, выпрямился.

– Сухой как лист.

– Ладно, Артур, теперь номер четыре.

Микоян улыбнулся, закрыл крышку третьего аппарата и перешел к четвертому. Повернул ручку краника и сказал:

– Ого!

– Что там? – спросил Тяжкороб.

– Вода, – лаконично бросил Микоян.

– И много?

– Да так, чуть капает.

Тяжкороб дернул ручку вверх и вниз, вытекло еще немного воды.

– Осторожность и еще раз осторожность… – Он снова потянулся к микрофону. – У нас тут появилась вода. Крышка четыре зеленая?

– Зеленая.

Тяжкороб взглянул на Микояна.

– Сильно идет?

– Как при менструации. Чуть капает…

– Центральный, – произнес Тяжкороб в микрофон. – На всякий случай посмотрите карту дифферентировки.

После небольшой паузы динамик включился вновь.

– Говорит командир. Все аппараты свободны от воды. Подпись старпома Тяжкороба и старшего инженера.

– Спасибо, товарищ командир. – Тяжкороб повесил микрофон и улыбнулся. – Подписи старпома Тяжкороба я доверяю… Ну, что там?

– Течь прекратилась.

– Тогда открывайте…

Микоян потянул тяжелую рукоятку на себя. Та сдвинулась на пару сантиметров и застряла.

– Что-то туго идет, – заметил Микоян.

– Рычаги надо смазать, – поторопил его Тяжкороб. – Навались посильнее.

Микоян навалился. Рычаг сдвинулся еще на пару сантиметров. Каптри нахмурился, приподнялся на цыпочки и рванул изо всех сил. Одновременно раздался крик Тяжкороба:

– Нет! Отставить! Стой!..

30

Но было уже поздно. Тяжкороб опоздал на целую жизнь.

Рычаг громко лязгнул, крышку торпедного аппарата буквально вышибло страшной силой, и в отсек с ревом хлынула вода. Сотрясая все вокруг, она била мощным столбом, словно из водяной пушки. Подхватив Микояна, и без того травмированного сорвавшейся крышкой, она протащила его через весь торпедный отсек и ударила о заднюю переборку. Какую-то долю секунды он еще держался на подгибающихся ногах, а потом рухнул на палубу.

– Продуть главный балласт! – закричал в микрофон Тяжкороб. Он уцепился за крышку торпедного аппарата, чтобы удержаться на ногах. Несмотря на адский рев воды, его голос был слышен вполне отчетливо. – Авария! Продуть цистерну главного балласта! Аппарат номер четыре открыт в море. Продуть главный балласт!..

Он отпустил крышку, и его чуть не сшибло с ног потоком воды, поднявшейся примерно до уровня щиколотки.

– Быстро отсюда! Быстро!..

Он мог бы поберечь силы и дыхание. Дроздов уже продвигался к выходу.

Подхватив Микояна под мышки, майор попытался перетащить его безвольное тело через высокий комингс в носовой аварийной переборке, но все его усилия были тщетны. Из-за того, что «Гепард» за несколько секунд принял на борт столько воды, дифферентовка нарушилась и нос лодки резко ушел вниз. Тащить Микояна, сохраняя равновесие в бурлящей, доходящей уже до колен воде, оказалось непосильной задачей. Потеряв равновесие, майор споткнулся о комингс и упал в тесное пространство между аварийными переборками.

Микоян рухнул туда же следом за ним.

Тяжкороб еще оставался в торпедном отсеке. Дроздов слышал, как он беспрерывно ругается, стараясь освободить тяжелую дверь люка от удерживающей ее защелки. Из-за дифферента на нос это требовало всех сил. Стоя в бушующей воде на скользкой палубе, он мог провозиться с этим долго. Дроздов, оставив Микояна, перепрыгнул через порожек и уперся плечом в неподдающуюся дверь. Громко щелкнув, стопор освободился, дверь резко развернулась и потащила их за собой, швырнув прямо в мощный поток, по-прежнему бьющий из четвертого аппарата. Кашляя и отплевываясь, они кое-как поднялись на ноги и, перешагнув через порожек, попробовали закрыть дверь, уцепившись каждый за свою задрайку.

Дважды они попытались сделать это – и дважды потерпели неудачу. Вода, пенясь, хлестала из аппарата, едва не достигая края комингса.

С каждой секундой нос «Гепарда» опускался все ниже, и с каждым градусом дифферента захлопнуть тяжелую дверь становилось все труднее. Вода начала переливаться через комингс прямо им под ноги. Тяжкороб оскалил зубы. Зубы у него были крепко стиснуты, а в глазах была злость. Перекрывая рев воды, он крикнул:

– Теперь или никогда! Навались!

Держась одной рукой за дверные ручки, а другой за переборку, они по знаку Тяжкороба одновременно навалились на задрайки и подняли дверь на три сантиметра. Но она осталась открытой. Еще одна попытка. Снова те же три сантиметра – и Дроздов понял, что их силы на исходе.

– Сможешь удержать ее на секунду? – прокричал он.

Тяжкороб кивнул. Ухватившись обеими руками за нижнюю задрайку, Дроздов лег спиной на палубу, уперся подошвами в комингс и затем рывком выпрямил ноги… Дверь с треском захлопнулась. Они были спасены. На какое-то время…

Тяжкороб повернул свою задрайку, Дроздов сделал то же самое со своей. Предоставив старпому задраивать оставшиеся запоры, Дроздов принялся отпирать дверь в кормовой защитной переборке. Не успел он повернуть одну, как остальные начали открываться как бы сами по себе. Находившимся по ту сторону старшине Быковскому и его матросам не нужно было объяснять, что делать. Дверь рывком распахнулась, в ушах у майора щелкнуло от перепада давления. Слышался ровный несмолкающий рев: это сжатый воздух врывался в балластные емкости. Майор приподнял Микояна за плечи. Сильные, ловкие руки подхватили его и перенесли через порожек. Через пару секунд они с Тяжкоробом очутились по ту сторону комингса.

– Что стряслось? – обращаясь к старпому, воскликнул Быковский. – Говорите!

– Четвертая труба… открыта…

– Черт!..

– Задрайте дверь, – приказал Тяжкороб. – Да как следует…

И сломя голову помчался прочь по вздыбившейся палубе. Мельком взглянув на Микояна, Дроздов последовал за ним.

31

Рев сжатого воздуха наполнил лодку, балластные емкости быстро пустели, но «Гепард» продолжал стрелой лететь в темную глубь океана: даже мощные резервуары со сжатым воздухом не могли так быстро исправить положение. Десятки тонн забортной воды, проникшие в носовой торпедный отсек, давали о себе знать. Когда, крепко держась за поручни, чтобы устоять на бешено кренящейся палубе, Дроздов проходил коридором мимо кают-компании, то вдруг почувствовал, как вся подводная лодка затряслась у него под ногами. Значит, Грубозабойщиков приказал запустить главные турбины на всю мощность и дать полный назад; теперь гигантские бронзовые винты бешено вращались в обратную сторону, пытаясь замедлить страшное пикирование.

Наклон на нос стал таким сильным, что ощущался всем телом. Старпом провел глазами по приборам. Стрелка глубиномера быстро двигалась по кругу. Двадцать, сорок, сто метров…

– Командир! – воскликнул рулевой. – Лодка падает.

Стрелка уже миновала отметку «200 метров». Двести. Ни одна обычная субмарина не смогла бы уцелеть на такой глубине.

Двести пятьдесят. Дроздов представил гигантскую массу воды над ними, и у него мороз пробежал по коже. Молодой моряк, обслуживающий пульт погружения и всплытия, сжал кулаки так, что побелели суставы, щека у него пульсировала в нервном тике, выглядел он так, будто уже видел перед собой смерть, призывно манящую костлявым пальцем.

Триста метров. Триста пятьдесят. Четыреста… Дроздов никогда не слыхал, чтобы субмарина нырнула на такую глубину и уцелела. Грубозабойщиков, очевидно, тоже.

– Мы только что поставили новый рекорд, ребята, – сказал он. Голос у него звучал спокойно, даже безмятежно, он был слишком умен, чтобы не понимать всей опасности положения, но ни голосом, ни манерой поведения он не подал и вида, что испытывает страх. Никакой паники. – Скорость падения?

– Без изменений.

– Скоро изменится. Торпедный уже почти заполнен… – Взглянув на шкалу, Грубозабойщиков задумчиво постучал по зубам ногтем указательного пальца. Для него это было, похоже, то же самое, что нормальному человеку забиться в истерике. – Продуть емкости с дизельным топливом! Продуть емкости с пресной водой!

Хотя все это было произнесено бесстрастным ровным голосом, командир, как никогда, был близок к отчаянию: за тысячи километров от базы он решился отправить за борт всю соляру и питьевую воду. Но сейчас выбирать не приходилось: надо было любым способом облегчить корабль.

– Емкости главного балласта продуты, – хриплым голосом доложил командир БЧ-3.

Грубозабойщиков молча кивнул. Рев сжатого воздуха уменьшился почти наполовину, и возникшая тишина казалась пугающей и зловещей. Казалось, что «Гепард» отказывается от дальнейшей борьбы.

Оставалась слабая надежда на то, что небольшие запасы дизельного топлива и пресной воды все же сохранены. Однако при той скорости, с какой «Гепард» продолжал погружаться, Дроздов уже сомневался, понадобятся ли им эти запасы.

Тяжкороб стоял рядом с ним. С левой руки у него на палубу капала кровь, и, присмотревшись повнимательнее, Дроздов понял, что два пальца у него сломаны. Должно быть, это произошло в торпедном… Но в ту минуту это не имело значения. Старпом, казалось, даже не замечал этого.

Наклон на нос стал таким сильным, что ощущался всем телом. Старпом провел глазами по приборам. Стрелка глубиномера быстро двигалась по кругу. Четыреста шестьдесят, семьдесят… Пятьсот…

Из всех приборов, заполнявших панель управления, глубиномер стал главным. Взоры всех, словно магнитом, тянуло к нему. Стрелка беззвучно двигалась, показывая набегающие метры, приближаясь к красной отметке на циферблате. Дроздов уже не сомневался, что это конец. Лодка тряслась, помещение центрального едва не лопалось от наполнявшего его оглушительного шума, похожего на рев водопада. В этот момент прозвенел звонок. Грубозабойщиков взял микрофон, нажал кнопку.

– Машинное, – прозвучал металлический голос. – Командир, нужно уменьшить обороты. Коренные дымятся…

– Не сбавлять оборотов!

– Вот-вот загорятся… – В металлическом голосе послышались жалобные нотки.

Не отвечая, Грубозабойщиков повесил микрофон.

Юноша у пульта глубины, у которого дергалась щека, принялся твердить: «Господи, только не «Курск», Господи, только не «Курск»…», не останавливаясь ни на минуту, сначала тихо, потом все громче и громче, приближаясь к истерике. Грубозабойщиков сделал три шага, коснулся его плеча.

– Нельзя ли потише, парень, а то думать мешаешь…

Бормотание прекратилось, матрос застыл, словно гранитное изваяние, только жилка на шее по-прежнему трепетала с частотой отбойного молотка.

– Пятьсот десять метров, чуть больше, – сказал Грубозабойщиков. – Если шкала настроена правильно, то мы уже на пятьдесят метров глубже критической отметки.

Самообладание капитана, его ледяное спокойствие потрясали воображение. Лодка неумолимо погружалась на глубину, на сотни метров превосходящую ту, на которую рассчитаны подводные лодки любого класса, а ему хоть бы хны. Командир был именно тем человеком, который был нужен в данную минуту в данном месте.

– Кажется, скорость погружения снижается, – прошептал Тяжкороб.

– Да, уменьшается, – кивнул Грубозабойщиков.

Уменьшалась она гораздо медленнее, чем хотелось бы. Вряд ли корпус сможет долго выдерживать такое давление. На секунду Дроздов попытался представить себе, каким будет их конец, но тут же отбросил эту мысль: проверить, как это будет на самом деле, все равно не успеет. Здесь, где давление достигает примерно пятисот тонн на квадратный метр, их раздавит раньше, чем они почувствуют, как начнут рваться переборки – эти стальные мышцы корабля.

Снова зазвенел звонок из машинного отделения. На этот раз в голосе механика звучало отчаяние.

– Надо уменьшить обороты, товарищ командир! Редуктор раскалился докрасна.

Длинная сигара лодки дрожала и прогибалась, словно мост на подвижных опорах. Никогда майор не ощущал отчетливее, как гибок ее более чем стометровый позвоночник. Подобно мосту, по которому идут тяжелые танки, корабль пульсировал, обнаруживая свою телесность, обычно застывшую в стальном оцепенении.

– Когда раскалится добела, тогда и обращайтесь, – бросил в ответ Грубозабойщиков.

Пусть даже машины разнесет, но пока они на ходу, надо выжать из них все, на что они способны.

Здесь, среди литых корпусов и балок, среди неподвижных либо вращающихся каждый в своем ритме приборов, майор испытывал такое же физическое единение с гигантом-кораблем, как если бы находился на крохотном ялике посреди бушующего моря, где ощутимо чувствуется натяжение шкотов и упругое сопротивление руля.

Новый звонок.

– Центральный? – Голос был резкий, пронзительный. – Это матросская столовая. У нас вода…

Глаза всех присутствующих на центральном оторвались от пульта глубины и обратились в сторону динамика. Подвергнутый сокрушительному давлению весом воды корпус лодки, кажется, начал сдавать. Одна крохотная трещинка не толще паутинки – и все, этого достаточно, чтобы прочный корпус подводной лодки сплющился, словно детская игрушка, угодившая под паровой молот. Вмиг стало душно, засосало под ложечкой, как будто из помещения выкачали весь воздух.

– Где? – сердито спросил Грубозабойщиков.

– У переборки с левого борта.

– Много?

– Литра полтора… Струится по переборке. Но течь усиливается. Все время усиливается… Что нам делать, товарищ командир?

– Возьмите швабру и вытирайте ее, черт вас побери! Я не собираюсь терпеть грязь на своей лодке!.. – И с этими словами командир повесил микрофон.

Дроздов стоял и смотрел на товарищей по несчастью. Зная, что через несколько минут тебя не будет, крайне поучительно наблюдать таких же, как ты, смертников. Здесь человек помимо своей воли раскрывается. Никакие попытки скрыть истинное состояние души не помогают. Смерть смотрит тебе в глаза, леденит душу, парализует ум и волю. Она уже обняла тебя своими костлявыми руками, но душит не сразу, а медленно сжимает в своих холодных объятиях, наслаждаясь твоими душевными страданиями.

И все-таки никто из собравшихся на центральном не хотел показаться малодушным и не приходил в безнадежное состояние перед неизбежным роком.

Медленно, страшно медленно тянулись минуты обреченных на смерть, но и они сокращали путь к неизбежному.

32

– Погружение прекратилось! – Эти слова прозвучали гласом господа в пустыне.

Значит, не все уставились на динамик. Матрос с бьющейся на шее жилкой, сидевший у пульта глубины, продолжал выполнять свои обязанности.

– Она остановилась, – подтвердил и командир БЧ-4. Его голос с едва заметным кавказским акцентом чуть дрогнул.

Никто не произнес ни единого слова. С изуродованных рук Тяжкороба продолжала капать кровь.

Дроздову показалось, что на лбу у Грубозабойщикова выступила испарина, но он мог и ошибиться.

Палуба у них под ногами все так же содрогалась. Могучие механизмы изо всех сил старались вырвать «Гепард» из смертельной бездны. Дроздов уже не видел шкалы глубиномера, командир БЧ-4 наклонился над нею так низко, что почти закрыл ее от него своим телом.

Прошло две минуты, показавшихся им долгими, как високосный год, сто двадцать бесконечных секунд, в продолжении которых они ждали, когда море вот-вот прорвется в корпус лодки и поглотит всех их навсегда. Затем командир БЧ-4 произнес:

– Десять метров… Вверх…

– Ты уверен? – переспросил Грубозабойщиков.

– Мамой клянусь! – радостно выкрикнул офицер с кавказским акцентом.

– Подожди, когда выкарабкаемся, – осторожно заметил Грубозабойщиков. – Еще бы сотню метров – и тогда у нас появится шанс. По крайней мере, пятьдесят на пятьдесят…

– Подъем продолжается, – перебил его офицер. – Глубина уменьшается. Скорость подъема растет.

Подойдя к пульту глубины, Грубозабойщиков стал наблюдать за медленным перемещением стрелки глубиномера.

– Сколько пресной воды осталось?

– Двадцать процентов.

– Прекратить продувку цистерн с пресной водой. Машинам – средний ход назад.

Рев сжатого воздуха почти стих, палуба тоже почти перестала дрожать под ногами.

– Скорость подъема без изменений, – сообщил командир поста погружения и всплытия. – Тридцать метров вверх.

– Отставить продувку цистерн с топливом.

Рев сжатого воздуха стих окончательно.

– Все машины – малый назад.

– Глубина уменьшается.

Грубозабойщиков достал из кармана шелковый платок и вытер лицо и шею.

– Я тут малость разнервничался, – произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Никто случайно не заметил?

Он взял микрофон, его голос разнесся по всему кораблю.

– Говорит командир. Все в порядке, мы начали подниматься. Можете расслабиться и получить удовольствие. Но для любознательных сообщу: мы и сейчас еще на сто метров глубже предельной глубины. Всем постам! – он внезапно стал серьезным. – Доложить о повреждениях!

Захрипел микрофон, принимая доклады из отсеков.

– Первый отсек – повреждений нет… реактор – повреждений нет… трюмный отсек – повреждений нет…

– Пронесло? – улыбнулся Тяжкороб, подмигнув Дроздову.

И в этот момент микрофон захрипел снова.

– Пробоина во втором отсеке. Поврежден главный впускной клапан.

– Течь? – Грубозабойщиков наклонился к микрофону.

– Пока небольшая.

Командир обвел глазами помещение. Люди застыли на своих постах. Грубозабойщиков повернулся к старпому.

– Володя, тебе идти.

– Где наша не пропадала! – Тяжкороб бросился в коридор.

– Продуть носовые цистерны, – приказал командир. – Володь, что с течью? – спросил он через минуту в микрофон.

– Заводим пластырь…

– Помощь нужна?

– Пластолит кончается…

– Быстро НЗ-пластырь на нос, – распорядился Грубозабойщиков.

Тут же двое или трое из рубки бросились выполнять приказание.

Глубиномер показывал триста десять метров – все еще больше предельной глубины. Корпусные переборки угрожающе скрежетали. Лодка скрипела, как старый парусник под напором ветра. Рулевой, вобрав голову в плечи, не отводил взгляда от приборов. Тяжкороб, отодвинув его плечом, сам стал к штурвалу. Он до боли в пальцах стиснул здоровой рукой штурвал, почувствовав выступивший на лбу пот.

Через пять минут, показавшихся вечностью, микрофон донес хриплый голос вахтенного.

– Кажись, все… Включаю насосы.

Послышался шипящий звук стравливаемого воздуха. Лодка, задрав нос кверху, стала постепенно выравниваться.

У командира отлегло от сердца.

– Плавно и медленно на перископную глубину, – сказал он, передавая штурвал рулевому. – Следите за ускорением.

Дроздов чувствовал себя так, словно его только что пропустили через мясорубку.

– Кто угостит сигареткой? – произнес Тяжкороб, появляясь на центральном. Повернувшись к Дроздову, он пояснил: – Никогда в жизни не курил, теперь закурю.

– После такого можно и запить, – сказал Грубозабойщиков. – И пить без перерыва всю оставшуюся жизнь… Но лучше напоить тех, кто построил этот корабль… Водки всем, – приказал он вахтенному.

– По такому случаю можно и коньячка, – осторожно заметил старпом.

– Тебе, может, и коньячка, а мне водки, – командир внезапно умолк, потом резко спросил: – Что у тебя, Володь, с рукой?

Тяжкороб поднял левую руку и удивленно посмотрел на нее.

– Видно, об эту проклятую дверь в торпедном отсеке… Вон там аптечка. Андрей Викторович, не забинтуете?

Внезапно он отдернул руку.

– Вот черт! – виновато произнес он. – Совсем забыл. Хрен с ней, с рукой. Артур! Как он там? Его же здорово стукнуло!

Дроздов снова взял его руку.

– Спешить незачем. Артуру теперь все равно.

– Черт возьми! – У Тяжкороба на лице возникло выражение потрясенности от того, что он слышит. – Когда он придет в себя?..

– Он больше не придет в себя, – сказал Дроздов. – Он мертв. Размозжило затылок.

– Что? – Если бы Тяжкороб вовремя не опомнился, майору бы не поздоровилось. – Что вы сказали?

– Мертв, – повторил майор. – Убит.

Грубозабойщиков пристально посмотрел на него, на его лишенном выражения лице, казалось, жили только глаза, испытующие, усталые и внезапно постаревшие. Он сам весь как-то разом состарился. Резко развернулся, подошел к командиру поста погружения и всплытия, сказал ему несколько слов и вернулся.

– Идите со мной, – коротко бросил он майору.

33

Стивенсон проснулся с ощущением, что находится запертым в гробу. Темнота и теснота давили на него всей тяжестью. Какое-то время он лежал, пытаясь успокоиться.

С момента прибытия на лодку англичанин не находил себе места. Ему хотелось занять положение, соответствующее его званию и должности командующего походом, но после того, как это у него не получилось, он махнул на все рукой. Всеми действиями на лодке продолжал руководить Армстронг. Люди привычно выполняли его команды. А ему никто не подчинялся. Ему даже не отдавали честь в жилых отсеках и относились как к забредшему на лодку по странной случайности пассажиру. Как же он сможет отдать команду на уничтожение русской лодки, если в этом возникнет необходимость? Стивенсон решил при первом подходящем моменте выяснить, каким оружием может в этом случае располагать.

Большую часть времени он проводил в кают-компании, наблюдая за игрой офицеров в карты. А вечерами, запершись в своей каюте, проклинал русских за то, что очутился здесь, в этом плавающем гробу.

В это утро британец, как всегда, сидел в кают-компании. Помещение постепенно наполнялось людьми с ночной вахты, которые не спешили расходиться по каютам. На лодке числилось около тридцати офицеров, в то время как кают-компания вмещала только половину. Те, кому не досталось места, толпились вокруг столика с «бриджистами».

В углу помещения стоял бар-холодильник с холодным пивом и водой. Находясь на дежурстве, никто не пил спиртного, но после вахты можно было позволить себе немного расслабиться.

Увидев вошедшего старпома Хиггинса, Стивенсон окликнул его. Ему хотелось обсудить возможные варианты действия на случай обнаружения «Гепарда».

– Я понимаю капитана Армстронга, – сказал он старпому, – русские теперь наши друзья. Но наш долг – выполнить любой приказ, который придет из адмиралтейства. Это понятно?

– Да, – еле заметно кивнул старпом, заметно погрустнев.

– Я слышал, у нас на борту новые торпеды. «Стрелы Посейдона», кажется? Каковы их возможности?

Старпом тотчас оживился – он был специалистом по торпедам.

– Мы называем их «танцующие торпеды». Эта штучки самые быстрые и умные, – увлеченно стал объяснять он. – Лазерная боеголовка, программированная система наведения… В сопле установлены пластины, управляемые процессором и отклоняющие струю газов в нужную сторону. С их помощью торпеду можно заставить остановиться, зависнув в воде, пойти вбок и даже в обратном направлении.

Он вытащил из нагрудного кармана лист бумаги и стал чертить на нем схему торпеды.

– Торпеда сама может выбирать цель, как собака, стоит только крикнуть «фас». Но главное – то, что на нее можно воздействовать на всем пути ее следования к цели. Правда, только до того момента, пока она не приблизится на расстояние до полукилометра. Дальше она становится неуправляемой. Даже если ее поразят защитные системы цели, образовавшиеся осколки имеют такую энергию, что способны поразить ее самостоятельно… Что вы хотите, – усмехнулся старпом. – Тысяча пятьсот миллиметров калибр…

Он поерзал на стуле, давая понять, что хотел бы уйти. Стивенсон помолчал, запоминая сказанное.

– А сколько понадобится «Стрелам Посейдона», чтобы добраться до цели?

Старпом сдержал тяжелый вздох.

– Ну, – задумался он, – это зависит от расстояния. Если, допустим, две мили, то примерно 5–6 минут.

«Ну, что ж, – подумал Стивенсон, – кажется, это то, что нужно».

Его лицо засветилось от удовлетворения, рот полуоткрылся. Старпом посмотрел на него с сомнением – торпеды «Стрелы Посейдона» еще никто никогда не использовал в настоящем деле.

34

– Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? – спросил Грубозабойщиков. – Вы предъявляете обвинение…

– Да бросьте вы, – бесцеремонно, почти грубо перебил его Дроздов. – Мы с вами не на заседании райсуда. Я только заявляю, что совершено убийство. Тот, кто оставил крышку торпедной трубы открытой, несет прямую ответственность за смерть капитан-лейтенанта Микояна.

– Почему вы так уверены, что кто-то оставил ее открытой? Она могла по разным причинам открыться сама. И даже в том случае, если она была оставлена открытой, нельзя же обвинять человека в преднамеренном убийстве из-за халатности, забывчивости или же…

– Владимирович Анатольевич, – возразил Дроздов. – Вы, пожалуй, лучший морской офицер из всех, кого я встречал. Но это вовсе не значит, что вы лучший следователь. Здесь нужен особый склад ума, хитрость, жесткость, изворотливость – а вам этих качеств явно не хватает. Вы говорите о каких-то объективных факторах. Каких?

– Мы несколько раз здорово врезались в лед, – медленно проговорил Грубозабойщиков. – От таких ударов крышка могла сдвинуться. Сталактит или просто сосулька, кусок льда, к примеру, мог…

– Крышки аппаратов находятся в углублениях. Каким это образом сталактит мог изогнуться под острым углом и зацепить ее? Но допустим, что так и случилось. Даже в этом случае он бы только прижал ее плотнее.

– Каждый раз, когда мы приходим на базу, крышки открываются и проверяются, – негромко, но твердо заявил, все еще упорствуя, Грубозабойщиков. – А в любом доке полно всяких обломков, обрезков, словом, мусора, который болтается на воде. Что-то могло попасть внутрь и заклинить наружную крышку.

– А зеленые лампочки?

– Она могла быть чуть приоткрыта, и контакты не сработали.

– Если вы видели столб воды, который вырвался из трубы и убил Микояна, вы бы так не говорили. Приоткрыта… Как эти крышки открываются?

– Во-первых, есть дистанционное управление – надо просто нажать кнопку, – и во-вторых, рукоятки в самом торпедном отсеке.

Дроздов повернулся к Тяжкоробу, который молча сидел на койке рядом с ним. Когда майор накладывал тугую повязку на его сломанные пальцы, лицо у старпома побелело.

– Рукоятки находились в закрытом положении?

– Конечно. Вы же слышали, что я тогда сказал. Это же первым делом…

– Кому-то вы поперек горла, – сказал Дроздов Грубозабойщикову. – Или же ваш «Гепард». А вернее всего, кому-то пришлось не по вкусу, что «Гепард» отправляется на поиски буровой. Вот и устроили небольшую диверсию.

– Я вас слушаю, – тихо сказал Грубозабойщиков. Теперь он действительно слушал Дроздова, подняв бровь.

Вновь зашумела вода, заполняя балластные емкости. Грубозабойщиков настороженно поднял брови, взглянув на указатель глубины, дублирующий показания основного прибора: 150 метров. Должно быть, он приказал держаться на этом уровне. Нос «Гепарда» все еще был опущен вниз примерно на 15 градусов.

– Наш хитроумный приятель оставил крышки открытыми, пересоединил рычаги так, что они находились в положении, когда крышки закрыты, а потом перекинул пару проводков в распределительной коробке. Вот почему при открытой крышке горела зеленая лампочка, а при закрытой красная. Человек, который знал, зачем ему это нужно, мог сделать это в считаные секунды. Если вы проверите остальные аппараты, то обнаружите то же самое.

– Но из вентиля четвертой трубы все же вытекло немного воды, – возразил Тяжкороб.

– Плохая жвачка попалась.

– Вот подлец! – воскликнул Грубозабойщиков. – Он же мог всех нас укокошить!

– Он никого не собирался угроблять, – возразил Дроздов. – Перед отплытием вы намечали провести небольшие испытания под водой. Сообщили ли вы об этом команде?

– Разумеется.

– Значит, наш приятель знал об этих планах. Такие испытания проводятся обычно в полупогруженном положении или на очень небольшой глубине. Стало быть, вода хлынула бы в лодку и не позволила закрыть заднюю крышку, но не под таким большим давлением. В этом случае вы вполне успели бы закрыть дверь в передней аварийной переборке и спокойно убраться из отсека. А дальше легли бы на дно и стали ждать там помощи. Наш неведомый приятель не хотел никого убивать. Он просто хотел вас задержать в порту. Но из-за спешки мы ушли без корректировки дифферентовки под водой.

– А зачем кому-то понадобилось нас задерживать? – спросил Грубозабойщиков.

Дроздову показалось, что во взгляде у командира мелькнуло подозрение, но тут нетрудно было и ошибиться: лицо у Грубозабойщикова выражало всегда только то, что ему хотелось.

– Хороший вопрос… – раздраженно произнес он.

– Нет… Нет, я понимаю… – Грубозабойщиков мог бы произнести это и поубедительнее. – Скажите, Андрей Викторович, вы подозреваете кого-то из экипажа?

– Вам действительно нужен ответ?

– Нет, конечно, – вздохнул он. – Пойти ко дну – не очень-то привлекательный способ самоубийства. Если бы кто-то из команды подстроил нам такую пакость, он бы тут же все привел в порядок, как только узнал, что мы не собираемся проводить испытания на мелководье. Значит, остаются только портовики… Но все они проверены, все имеют допуск к совершенно секретным работам.

– Это еще ничего не доказывает! У нас хватает самых проверенных фээсбэшников, и все же они пачками перебегают на Запад… Что вы намерены предпринять, товарищ командир?

– Ломаю голову, как быть, – заявил Грубозабойщиков. – В нормальной обстановке мы бы закрыли носовую крышку четвертого аппарата и откачали воду из торпедного отсека, затем проникли внутрь и закрыли заднюю крышку. Но наружная крышка не закрывается. Как только вы доложили, что четвертый аппарат открыт в море, командир БЧ-2 тут же нажал кнопку гидравлического управления, но ничего не произошло. Что-то не в порядке. Вероятно, в крышке перекос.

– И еще как не в порядке, – мрачно заметил Дроздов. – Тут понадобится не кнопка, а кувалда.

– Можно было бы вернуться в ту полынью, из которой мы недавно ушли, и послать под лед водолаза. Но я не хочу заставлять людей рисковать. Я мог бы вернуться в открытое море, всплыть там и провести ремонт. Но на это уйдет слишком много времени.

– Ну, что ж, – произнес Дроздов, – у вас есть под рукой нужный человек, командир. Я знаю, что такое высокое давление и как к нему приспосабливаться, а главное – как на него реагирует мой организм.

– Что у вас на уме?

– Вы сами прекрасно знаете, – нетерпеливо произнес Дроздов. – Надо просверлить отверстие в кормовой переборке, подать туда шланг высокого давления, открыть дверь, влезть в узкий промежуток между переборками, подать сжатый воздух и ждать, пока давление между переборками сравняется с давлением в торпедном помещении. Задрайки на двери в носовой защитной переборке уже ослаблены, дверь откроется от легкого толчка. Тогда кто-то зайдет в торпедный отсек, закроет заднюю крышку четвертой трубы и спокойно уйдет. Так?

– Приблизительно, – признался Грубозабойщиков. – С одним исключением: этот кто-то будете не вы. Каждый член экипажа обучен аварийному выходу. И почти все намного моложе вас.

– С чем вас и поздравляю, – сказал Дроздов. – Только способность противостоять давлению не зависит от возраста. Для смерти законов нет, порой молодые быстрее отдают концы, чем старики.

– Пожалуй, вы правы, – медленно проговорил Грубозабойщиков. По его губам скользнуло некое подобие улыбки, но, учитывая, что им только что удалось избежать гибели, что трудности далеко не кончились и что его командир БЧ-3 погиб ни за что ни про что, ему было не до смеха. Он взглянул на Тяжкороба: – А ты что скажешь, Владимир?

– Майор к слабакам не относится, – проговорил тот.

– Да, он обладает качествами, которых трудно ожидать от заурядного доктора… Ладно, Андрей Викторович, уговорили. Но вас будет сопровождать один из членов моего экипажа. Таким путем мы примирим здравый смысл с честью мундира.

Операция по задраиванию крышки прошла не так быстро, как хотелось бы, но вполне успешно. «Гепард» подвсплыл, в просверленное отверстие вставили армированный шланг и закачали сжатый воздух. Спустя несколько минут Дроздов уже стаскивал с себя водолазный костюм. Грубозабойщиков поинтересовался:

– Были какие-нибудь сложности?

– Никаких.

Командир снизил голос.

– Вы случайно не заглянули…

– Как же иначе, вы прекрасно знаете, что заглянул, – ответил Дроздов, поняв, о чем спрашивает командир. – В распределительной коробке нет ни воска, ни жвачки, ни краски. Это был столярный клей! Самое надежное средство для такого дела.

35

«Гепард» содрогнулся всем корпусом. Из третьей трубы – единственной, на которую Грубозабойщиков мог полностью положиться, – с шипением выскользнула торпеда.

– Ведите отсчет, – приказал Грубозабойщиков Тяжкоробу.

Тот взглянул на секундомер, который держал в перебинтованной руке, и молча кивнул. Секунды потянулись, как годы. Дроздов видел, как шевелит губами старпом. Люди на центральном замерли в тревожном ожидании. Из-за сильной отдачи при выходе торпеды из трубы было трудно удерживать заданную глубину хода. Отдача было столь велика, что на какое-то время даже был потерян контроль над глубиной лодки.

– Должен быть взрыв, – проговорил старпом. И через две или три секунды добавил: – Сейчас… Вот!..

Тот, кто устанавливал взрыватели и вел расчеты, знал свое дело. Корпус «Гепарда» содрогнулся и задребезжал – это вернулась ударная волна от взрыва. Палуба резко ушла из-под ног. И все же удар был не таким сильным, как ожидал майор. Когда реверберация от взрывов улеглась, он с облегчением перевел дух. Все остальные сделали то же самое. Никогда еще ни одна подводная лодка не находилась поблизости от взрыва торпеды под паковым льдом.

– Отлично, – пробормотал Грубозабойщиков. – Просто превосходно. Оба двигателя – малый вперед. Надеюсь, льду досталось больше, чем нам… – Он обратился к Кузнецову, склонившемуся над ледовой машиной: – Скажешь, когда приблизимся к разводью.

Он двинулся к столу для прокладки. Ревунков поднял глаза и сказал:

– Шестьсот метров прошли, осталось еще столько же.

– Стоп всем машинам! – приказал Грубозабойщиков.

Легкая вибрация корпуса прекратилась. От взрыва могли образоваться куски льда в несколько тонн весом. Не хотелось бы встретиться при подъеме с такой глыбой.

– Осталось сто метров, – произнес Ревунков.

– Все чисто. Вокруг все чисто, – доложил гидроакустик.

– По-прежнему толстый лед, – нараспев сообщил Кузнецов. – Ага! Вот она! Мы прямо под полыньей. Толстый лед. Ну, примерно метр-полтора.

– Шестьдесят метров, – сказал Ревунков. – Скорость уменьшается.

«Гепард» двигался вперед по инерции. По приказу Грубозабойщикова винты крутанулись еще пару раз и затем снова замерли.

– Пятнадцать метров, – отметил Ревунков. – Уже близко.

– Ледомер?

– Без изменений. Полтора метра.

– Скорость?

– Один узел.

– Позиция?

– Прошли триста метров. Проходим точно под целью.

– И полтора метра на самописце… Полтора?

– Полтора… – пожав плечами, Кузнецов поднял взгляд на Грубозабойщикова. Капитан пересек помещение и уставился на головку принтера, чертившую на бумаге извилистые линии.

– Странно, мягко выражаясь, – пробормотал Грубозабойщиков. – В заряде было триста килограммов аммонита высшего сорта… Должно быть, в этом районе исключительно толстый лед… Ладно, спустимся до тридцати метров и прочешем пару раз окрестности. Включить прожекторы и телекамеру.

Лодка спустилась на глубину в тридцать метров и несколько раз прошлась туда-сюда. Bода была мутной, огни и телекамера ничего не давали. Эхоледомер упрямо регистрировал лед от метра до полутора метров.

– Так что? – сказал Тяжкороб. – Может, еще пульку?

– Не знаю, – задумчиво ответил Грубозабойщиков. – Попробуем нажать плечиком.

– Что значит – нажать? – Тяжкоробу идея не понравилась. – Это ж какую силищу надо иметь: все-таки полтора метра!

– Ну, не знаю. Дело в том, что мы исходили из ложных предпосылок, а это всегда опасно. Мы полагали, что если торпеда не разнесет лед вдребезги, то хотя бы пробьет в нем дыру. А получилось иначе. Резкий напор воды поднял лед и расколол его на довольно большие куски, которые после взрыва опустились обратно в воду, заполнив всю полынью в том же порядке. Короче, сплошного льда уже нет, есть отдельные куски. А трещины настолько узкие, что эхоледомер не в состоянии их регистрировать… – Он повернулся к Ревункову: – Наше положение?

– По-прежнему в центре.

– Подъем, пока не коснемся льда, – скомандовал Грубозабойщиков.

Он даже не стал добавлять насчет осторожности. Командир БЧ-2 и сам поднял лодку бережно, как пушинку. Они ощутили только легкий толчок при соприкосновении корпуса со льдом.

– Держите так, – приказал Грубозабойщиков, вглядываясь в телеэкран. Кивнул командиру поста погружения и всплытия: – Нажми-ка, да покрепче…

– Как сильно? – Офицер на секунду замялся.

– Ты когда-нибудь целку ломал?

Офицер усмехнулся.

– Понял, товарищ командир…

Сжатый воздух с ревом устремился в балластные емкости. Прошло несколько секунд. Потом «Гепард» всем корпусом вздрогнул, словно наткнувшись на что-то тяжелое и очень прочное. Тишина, потом новый удар – и на телеэкране появился огромный кусок льда, скользящий вниз.

– Похоже, я не ошибся, – заметил Грубозабойщиков. – По-видимому, мы угодили как раз в середину… Глубина?

– Двенадцать.

– Значит, пять метров рубки торчит над поверхностью. Не думаю, что мы сможем приподнять сотни тонн льда, лежащих на остальной части корпуса. Запаса плавучести хватит?

– С избытком!

– Тогда будем считать, что сегодня у нас знаменательный день… Так, боцман, отправляйтесь наверх и доложите, какая там погода.

Дроздов не стал дожидаться метеосводки. Конечно, она его интересовала, но гораздо больше он заботился о том, чтобы Тяжкороб не заглянул в каюту как раз тогда, когда он прячет под меховую одежду «ПМ».

Правда, на этот раз он положил оружие не в специальную кобуру, а в наружный карман меховых штанов. Так будет сподручнее.

36

Армстронг находился на центральном уже 12 часов. Только пара часов сна отделяли его нынешнюю вахту от предыдущей. За это время капитан съел тарелку супа и проглотил на ходу несколько бутербродов. Он уставился на дымящуюся чашку, из которой время от времени отхлебывал кофе. За это время успели заменить муфту на рулях, и лодка вновь приобрела ход. Но оставались проблемы с «Гепардом». Он словно ушел под воду.

– Господин капитан!

Армстронг недовольно повернулся на голос. Стивенсон, дремавший на кушетке в комнате отдыха, приоткрыл один глаз.

Это был командир БЧ-4 старлей Вульф.

– Да, слушаю, – капитан оторвался от тактического дисплея, который привлекал его внимание все последнее время. Вульф стоял в тамбуре у входа в центральный. Сзади него в коридоре топтался нескладный Фактороу, держа в руках какую-то черную коробку, напоминающую калькулятор. Он нервно водил головой, не решаясь зайти в тамбур.

– Сэр, тут у Фактороу есть кое-что…

Армстронгу не хотелось, чтобы его отвлекали, но акустик выглядел нетерпеливым и немного возбужденным.

– Хорошо, проходите.

– Дело вот в чем, сэр, – начал Фактороу, несколько более взволнованно, чем обычно. – Я знаю, что вы заняты. Но мне кажется, я слышал какой-то взрыв… Можно освободить стол для этой штуки?

Без разрешения он сдвинул в сторону несколько бумаг, лежащих на столе, и освободил матовую поверхность жидкокристаллического экрана главного стола. Это был плоский горизонтальный двадцатидюймовый экран, на котором курсограф вычерчивал направление движения и скорость лодки. С таким столом бумажные карты становились ненужными. Однако Армстронг на всякий случай продолжал хранить их в верхнем ящике – карты, в отличие от компьютеров, не имели привычки зависать.

Курс «Тайгера» был показан на экране толстой красной линией, которая фиксировалась точками с пятнадцатиминутным интервалом.

Армстронг хотел сделать замечание, но вовремя сдержал себя – акустику можно было позволить определенную свободу.

Фактороу вытащил из бокового кармана несколько остро заточенных карандашей.

– Вот здесь я поставил точку, когда мы впервые, помните, 4 часа назад засекли странный звук на поверхности. Это было в 9.15 или приблизительно в это время. – Он указал на точку на карте чуть слева и впереди нынешней позиции «Тайгера» и положил карандаш острием на запад. – Квадрат IVS был 201.

IVS – Internal Voice Sourse они называли внешний шумовой источник неизвестного происхождения.

– Затем в 12.30 новый взрыв и последовавшая вслед за ним серия ударов о лед. Конечно, я мог немного ошибиться – сигнал был довольно слаб, но ошибка вправо влево должна погасить саму себя. Я снова обнаружил его – теперь уже в 204-м квадрате. – Фактороу положил еще один карандаш на карту, теперь уже справа от красной линии. – Последние пеленги были самыми отчетливыми, и мне не составило труда зафиксировать их, – он провел рукой по волосам.

– Так, продолжай, – заинтересовался Армстронг. Увидев, что акустик нервничает, он добавил: – Расслабься, Берни… Кури, если хочешь…

Фактороу вытащил сигареты и закурил. Он не собирался отвлекать капитана по пустякам. Армстронг был внимательным и терпеливым командиром, умеющим слушать, если у тебя было что сказать, но он не любил тратить время на пустяки и мог одернуть любого.

– Теперь мы видим, – продолжил Фактороу, – что они все время метались туда и сюда на маленькой территории в несколько миль.

Он указал на цепочку из нескольких карандашей, вытянувшуюся на карте рядом с красной линией.

– М-да, и зачем?

– Я думаю, били в лед, – Фактороу уложил еще один карандаш.

– Делали полынью? – подсказал Вульф.

– Да-а-а, – Армстронг уже и сам догадался об этом. – И кто же это может быть?

У Фактороу был готов ответ на этот вопрос.

– Я не мог знать точно, поэтому записал первый контакт на пленку. Я пропустил ее через компьютер несколько раз, чтобы очистить от мусора, затем переписал при нормальной скорости, – он положил пленку на стол.

Запись была почти бесшумна. Только каждые несколько секунд раздавались звуки, напоминающие вой сирены. За две минуты прослушивания можно было установить, что шум периодически повторяется. Командир БЧ-4, выглядывающий из-за плеча Фактороу, многозначительно крякнул.

– Похоже на искусственный… слишком регулярный.

– Ну, так что это? – спросил Армстронг.

– Сэр, – ответил Фактороу, – то, что мы слышали, является шумом искусственного происхождения, могу поспорить…

– А вы что думаете? – Армстронг повернулся к командиру БЧ-4.

– Вроде убедительно, – ответил Вульф. – Но определенно это не шум винтов. Никогда не слышал такого.

– Если включить ревун… – заметил Фактороу.

Он перемотал пленку и включил магнитофон снова.

– Что бы это ни было, оно ревело как белуга, – сказал он, обращаясь в основном к капитану.

– Значит, это подлодка, – согласился капитан. – Но откуда такие звуки?

– Дело в том, что мы ищем среди звуков, так сказать, нормального происхождения, – ответил Фактороу. – А если предположить, что они выставили ревун на лед? Как это будет выглядеть с точки зрения пеленга?

– Кто ж его знает? – задумался Вульф. – Никто не записывал подобные звуки – никому и в голову не приходило реветь белугой на льду.

– Зачем? – спросил Армстронг.

– Они могли подавать сигнал на буровую, – ответил Вульф. – Или своей спасательной партии, отправившейся туда, – добавил он задумчиво.

– Вот именно, – тотчас согласился Фактороу. – Если резать свинью, спектр будет похожим.

– Взрыв? – промолчав, спросил капитан. – Откуда этот взрыв?

– Они могли искать полынью поближе к буровой и, не найдя, применить торпеды.

– Значит, мы нашли их? – заметил Армстронг. – Давно этого жду…

Дремавший на кушетке Стивенсон открыл глаза и сел, с интересом прислушиваясь к разговору.

– Тогда надо сделать ее потесней, – продолжил капитан. – Какое расстояние? – спросил он у рулевого.

– 20 градусов 44 минуты западной долготы и 87 градусов 56 минут северной широты…. это примерно 50–60 миль.

Капитан уселся в расположенное рядом со штурманом кресло. Он высчитывал новый курс, чтобы приблизиться. Если идти со скоростью 25 узлов, тогда через пару часов они сядут IVS на хвост.

Он щелкнул мышкой, вызвав маленькое оконце сбоку экрана. Через секунду плоский жидкокристаллический экран замигал, и на нем появилась карта с проложенным красным цветом курсом.

– И все-таки, – задумчиво произнес он, – кто же это может быть?

Судя по лицам собравшихся, всем был ясен ответ на этот вопрос. Кто еще, кроме «Гепарда»?

Армстронг бросил взгляд на проложенный курс. Он пытался дать какое-то другое объяснение имеющимся фактам, но ничего другого не приходило ему в голову.

Стивенсон положил руку на плечо Армстронгу и отвел его в сторону.

– Если это «Гепард», капитан…

Ему не нужно было заканчивать фразу. Армстронг в упор посмотрел на собеседника.

– Ну?

Стивенсон выдержал этот взгляд.

– Мы не каждый день получаем такие подарки… Пойдемте-ка переговорим.

37

Дроздов перелез через поручни мостика и, держась за спущенный вниз трос, скатился с огромной, косо вздыбленной льдины, чуть ли не касавшейся ограждения рубки. На избыток света жаловаться не приходилось, небо было покрыто тяжелыми серыми тучами. Воздух все так же обжигал щеки, но погода заметно улучшилась. Ветер почти стих, повернул на юго-восток, поднимая ледяную пыль на два-три метра над поверхностью льда.

Их было одиннадцать человек: сам командир, доктор, восемь матросов и Дроздов. Четыре моряка несли с собой носилки.

Даже полтонны высокосортной взрывчатки не сумели заметно разрушить ледовое поле. Взрыв раздробил лед примерно на площади в двести квадратных метров, но огромные куски самой разнообразной формы сложились в прежнем порядке так, что в трещину между ними не пролезла бы даже рука, и тут же начали снова смерзаться. Большая часть ударной мощи взрывчатки ушла вниз, и все же она сумела вздыбить и расколоть массив льда не меньше 500 тонн весом. Не так-то и плохо.

Добравшись к восточному краю канала, они вскарабкались на паковый лед и огляделись. Луч прожектора, как белый палец, неподвижно упирался в небосвод. Заблудиться сейчас было невозможно. Без ветра и ледяной пыли, здесь легко разглядеть свет в окне на расстоянии в десятки километров. В отличие от первого впечатления, сейчас Дроздов подумал, что в этой белесой безжизненности заключена жизнь. Не верилось этой тишине. Как будто что-то затаилось в этих льдинах, способных протаранить железный корпус корабля, в этом снегу, под которым погребены смелые люди. Коварство живого неведомого существа…

Искать буровую на этот раз не пришлось. Стоило отойти на несколько сотен шагов от ледяной равнины – и они сразу же увидели ее. Ажурная буровая вышка, три сохранившихся домика, один из которых сильно обгорел, и пять почерневших каркасов – все, что осталось от буровой. И ни души.

– Так вот она какая, – прямо в ухо Дроздову проговорил Грубозабойщиков. – Вернее, то, что от нее осталось, долго же нам пришлось добираться, чтобы увидеть подобное зрелище.

– Еще немного – и мы с вами обозревали бы совсем другие пейзажи, товарищ командир, – заметил Дроздов. – Почище этого… Я имею в виду на дне океана.

Грубозабойщиков медленно покачал головой и двинулся дальше. До буровой было рукой подать, каких-то двести метров. Дроздов подвел его к ближайшему уцелевшему домику, отворил дверь, и они оказались внутри.

В помещении было градусов на тридцать теплее, чем раньше, но все равно довольно холодно. Зубринский и Рукавишников бодрствовали. Пахло гарью, йодом, морфием и специфическим ароматом булькающего в котелке несъедобного на вид варева, которое Рукавишников старательно размешивал.

– А, это вы, – как ни в чем не бывало проговорил он, словно увидел соседа по улице. – Как раз к обеду, Владимир Анатольевич. Садитесь с нами.

– Чуть позже, спасибо, – вежливо ответил Грубозабойщиков. – Зубринский, как нога?

– Слегка поцарапал, товарищ капитан, – радист вытянул вперед негнущуюся ногу. – Здешний лекарь загипсовал…

– Носилки сюда! – распорядился Грубозабойщиков. – Сначала Зубринский. А ты, Рукавишников, бросай свою стряпню. До «Гепарда» пара сотен метров. Через полчаса будем на борту.

Дроздов услышал позади какое-то шарканье. Доктор Дитковский уже встал на ноги и помогал подняться главному инженеру Филатову. Последний выглядел хуже, чем вчера.

– Главный инженер Владимир Фролович Филатов, – представил его Дроздов. – Врач Александр Григорьевич Дитковский. А это командир «Гепарда» Владимир Анатольевич Грубозабойщиков и судовой врач Игорь Николаевич Кузнецов.

– Похоже, конкуренция обостряется. – Дитковский поднял брови. – Не слишком ли много докторов для здешних мест?

Сочетание южнорусского акцента с московским жаргоном девяностых годов как-то особенно резануло слух. Он безалаберно смешивал чистый, правильный, даже дистиллированный язык москвича с речевыми штампами сорокалетней давности.

Грубозабойщиков посмотрел на сгрудившихся на полу людей, которых можно было принять за живых только благодаря легкому пару, выходящему изо ртов, и улыбка его погасла.

– Ну и видок!

Филатов пошевелился и хотел что-то сказать, но изо рта у него вырывались лишь нечленораздельные звуки. Левая сторона головы выглядела немного получше, но и она судорожно дергалась, а левый глаз был почти закрыт веком. Похоже, главный инженер испытывал жуткие муки.

– Морфий остался, Александр Григорьевич? – Дроздову казалось, что он оставил этого добра предостаточно.

– Кончился, – устало ответил Дитковский. – Все съели до единой капли, Андрей Викторович.

Кузнецов мигом открыл свою медицинскую сумку. Увидев это, Дитковский улыбнулся с видимым облегчением. Он тоже выглядел гораздо хуже, чем вчера. В нем и так-то душа еле в теле держалась, а он ведь еще и трудился восемь часов кряду. Даже наложил Зубринскому гипс на лодыжку.

Он попытался приподнять Филатова, Дроздов пришел ему на помощь, но тут доктор буровой опустился на пол, прислонившись к стене.

– Виноват, – проговорил он. Его обросшее щетиной лицо скривилось в подобии улыбки. – Мы не очень-то гостеприимны.

– Теперь все, доктор, можете положиться на нас, – тихо заметил Грубозабойщиков. – Всю необходимую помощь получите. Один вопрос: эти люди транспортабельны?

– Не знаю, – Дитковский сильно потер рукой налитые кровью глаза, покрытые копотью веки. – Некоторым за последнюю ночь стало хуже. Вот у этих двоих, по-моему, воспаление легких. Дома мы их поправили бы в считаные дни, а тут… Все из-за холода… Вся энергии уходит не на борьбу с увечьями, а на выработку тепла. Иначе организм дойдет до точки…

– Не стоит падать духом, – сказал Грубозабойщиков. – Нам потребуется полчаса, чтобы забрать всех на борт. Кого первого, Игорь Николаевич?

– Зубринского, доктора, Филатова и вот этого, – мгновенно сообщил Кузнецов.

– Кожевников, радист, – представился тот, на которого указал врач. – Мы уж и не надеялись, что вы вернетесь. – Он кое-как поднялся и встал, сильно пошатываясь. – Я сам.

– Не спорьте, – жестко бросил Грубозабойщиков. – Рукавишников, кончай со своим пойлом. Пойдешь с ними. Сколько времени тебе понадобится, чтобы провести сюда с лодки кабель, установить пару мощных обогревателей и освещение?

– Одному?

– Бери в помощь любого!

– За четверть часа управимся. Могу протянуть еще и телефон, Владимир Анатольевич.

– Это будет кстати. Кто там с носилками – когда будете возвращаться, прихватите одеяла, теплую одежду, горячую воду. Канистры с водой заверните в одеяла… Что еще, Кузнецов?

– Пока ничего, товарищ командир.

– Тогда все. Отправляйтесь!

Рукавишников вынул ложку из котелка, аппетитно облизал, одобрительно чмокнул и печально покачал головой.

– Эх, такое добро пропадет! – горестно произнес он, отправляясь за носильщиками.

Из людей, лежащих на полу, четверо бодрствовали – водитель вездехода Хитренко, кок Нечаев и двое бурильщиков братья-близнецы Харламовы. Они даже обгорели и обморозились почти одинаково, основные ожоги располагались на правой стороне лица. Остальные не то спали, не то находились в глубоком обмороке. Дроздов с Кузнецовым принялись их осматривать. Причем, конечно, корабельный врач осматривал их более внимательно, пользуясь градусником и стетоскопом.

Грубозабойщиков с немалым любопытством оглядывал помещение. Временами он принимался махать и хлопать руками по бокам и груди, чтобы не озябнуть. Температура здесь, несмотря на печку, держалась, как в холодильнике.

Первым Дроздов осмотрел человека, лежавшего на боку в правом углу помещения.

Глаза у него были полузакрыты, так что виднелись только нижние полукружья зрачков, виски ввалились, лоб приобрел мраморно-белый оттенок, а свободная от повязки часть лица казалась на ощупь такой же холодной, как мрамор.

– Кто это? – спросил Дроздов.

– Грустный, – ответил темноволосый невозмутимый водитель вездехода Хитренко. – Радиооператор. Помощник Кожевникова… Что с ним?

– Мертв. Умер уже давно.

– Умер? – резко спросил Грубозабойщиков. – Вы уверены?

Дроздов бросил на него снисходительный взгляд и промолчал. Тогда командир обратился к Кузнецову:

– Есть такие, кого нельзя транспортировать?

– Думаю, эти двое, – ответил Кузнецов.

Он доверительно вручил Дроздову стетоскоп. Через минуту майор выпрямился и кивнул.

– Ожоги третьей степени, – сообщил Кузнецов командиру. – У обоих высокая температура, очень слабый и неровный пульс. Похоже, отек легких.

– На борту им будет лучше, – заметил Грубозабойщиков.

– Переноска для них – верная смерть, – заявил Дроздов. – Даже если укутать как следует, они не выдержат.

– Мы не можем без конца торчать в этой полынье, – заявил Грубозабойщиков. – Я беру ответственность за их транспортировку на себя.

– Извините, товарищ командир, – Кузнецов твердо покачал головой. – Теперь я здесь главный. Я согласен с доктором Дроздовым.

Грубозабойщиков молча пожал плечами. Через несколько минут вернулись моряки с носилками, а следом появился и Рукавишников с четырьмя другими матросами, которые несли кабели, электрообогреватели, осветительные лампы и телефон. Через несколько минут заработало отопление, загорелся свет.

Рукавишников покрутил ручку полевого телефона и бросил в микрофон несколько слов. Ярким светом загорелись лампы, начали потрескивать, а спустя несколько секунд накаливаться электропечи.

Моряки уложили на носилки Хитренко, Нечаева и близнецов Харламовых. Когда они ушли, Дроздов снял с крюка лампу.

– Вам она теперь не нужна, – сказал он. – Сейчас вернусь.

– Вы куда? – ровным голосом спросил Грубозабойщиков.

– Покурить…

– А я думал – по нужде…

Дроздов шагнул через порог, завернул за угол жилого дома и остановился. В домике послышалось жужжание ручки, потом кто-то заговорил по телефону. Разобрать слова ему не удалось.

Пламя в керосиновой лампе подрагивало на ветру, но не гасло. Ледяная пыль хлестала по стеклу. Дроздов направился по диагонали к единственному домику, уцелевшему в южном ряду. На наружных стенах – никакого следа огня и даже копоти. Рядом, должно быть, находилось хранилище топлива – в этом же ряду, только восточнее, прямо по ветру. Судя по степени разрушения других домиков, чьи уцелевшие каркасы были чудовищно покорежены, именно здесь был очаг пожара.

К одной из стен оставшегося целым домика приткнулся добротный на вид сарай. Дверь открылась легко. Деревянный пол, обшитые алюминием стены и потолок, снаружи и внутри – большие масляные радиаторы. От них отходили черные провода, которые шли к разрушенному сейчас домику, где стояла сгоревшая дизель-генераторная установка. Значит, пристройка обогревалась круглые сутки. Занимавший почти все помещение небольшой приземистый вездеход можно было завести в любое время одним нажатием кнопки. Теперь дело обстояло иначе: чтобы запустить двигатель, пришлось бы использовать паяльные лампы и физическую силу двух-трех человек, чтобы провернуть коленвал хотя бы один раз.

Дроздов закрыл дверь и направился в основной блок. Тот был забит металлическими столами, скамейками, механизмами и новейшими приборами для автоматической записи и обработки результатов бурения и метеорологических данных. Лаборатория. Дроздов торопливо осмотрел помещение, но не сумел обнаружить ничего интересного. Где же хранились образцы?

В одном углу на пустом деревянном ящике стоял переносной радиопередатчик с телефонами-наушниками. Рядом, в коробке из крашеной фанеры, лежали пятнадцать элементов «Дюраселл», соединенных в батарею. С крюка на стене свисала двухвольтовая контрольная лампочка. Дроздов прикоснулся обнаженными проводами лампочки к наружным контактам батареи и замкнул их. Ни искорки. Если бы в них сохранилась хоть ничтожная часть первоначального заряда, нить лампы раскалилась бы добела. Но она даже не зарделась. Выходит, Кожевников был прав, говоря, что батарея села окончательно.

Затем майор направился в домик, где лежали обгорелые останки семерых погибших во время пожара. Отвратительный запах горелого мяса и дизельного топлива стал еще сильнее. Дроздов остановился в дверях, не испытывая никакого желания двигаться дальше. Снял меховые рукавицы и шерстяные варежки, поставил лампу на стол, вынул свой фонарик и опустился на колени возле мертвеца, лежащего с краю.

Прошло десять минут. Единственным его желанием было поскорее покинуть помещение. Скоро он ощутил дурноту, но решил, что все равно не бросит это дело, пока не закончит.

Дверь со скрипом отворилась. Дроздов обернулся и увидел Грубозабойщикова.

38

Он ожидал прибытия командира гораздо раньше.

Следом появился Тяжкороб. Рука у него была обернута толстым шерстяным бинтом. Смысл телефонного разговора после ухода Дроздова из жилого дома стал ясен: командир вызывал подкрепление. Грубозабойщиков выключил свой фонарик, поднял защитные очки и опустил снежную маску. При виде кошмарного зрелища он прищурился, а нос его невольно сморщился от нестерпимой вони, кровь мгновенно отхлынула от раскрасневшегося на морозе лица. Сначала показалось, что его стошнит, но тут скулы у него чуть заметно порозовели, и Дроздов понял – командир сумел взять себя в руки.

– Андрей Викторович, – произнес Грубозабойщиков, и чуть заметная хрипотца только подчеркнула сугубую официальность обращения. – Предлагаю вам немедленно вернуться на корабль. Я предпочел бы, чтобы вы сделали это добровольно, в сопровождении старпома Тяжкороба. Если попытаетесь сопротивляться, за дверью стоят Рукавишников и Умеренков.

– Звучит угрожающе, Владимир Анатольевич, – заявил Дроздов в ответ. – Ребята могут там и замерзнуть. – Он сунул руку в карман, где лежал пистолет, и внимательно посмотрел на Грубозабойщикова. – Вы что, что-то не то съели?

Грубозабойщиков взглянул на Тяжкороба и кивнул в сторону двери. Старпом двинулся было к двери, но приостановился, услышав, как Дроздов сказал:

– Что за дела? В чем дело?

Вид у Тяжкороба был смущенный. Ему не по душе была роль, которую он играл. Похоже, так же обстояло и с Грубозабойщиковым. Но он намеревался выполнить то, что считал своим долгом, спрятав чувства в карман.

– Если вы плохо соображаете, – заговорил командир, – то я объясню вам. Когда вы появились на борту «Гепарда», то заявили про какое-то оборудование, позволяющее обнаруживать запуск американских ракет. Что с ним случилось, доктор Дроздов? Испарилось? Так, что ли? Растаяло, как химическое оружие Хусейна?

Дроздов набрал было воздуха, но все же не стал его прерывать.

– Здесь никогда ничего подобного и в помине не существовало, ведь так? Вы окончательно заврались, мой друг. В чем именно дело, я не знаю, и пока что меня это мало интересует. Единственное, что меня заботит, это безопасность корабля, жизнь и благополучие команды и доставка уцелевших буровиков на борт.

– Приказы вашего собственного командующего – все это для вас пустой звук?

– У меня возникли очень сильные сомнения относительно того, как эти приказы получены, – угрюмо сказал Грубозабойщиков. – Слишком много у вас загадок, да к тому же и лжете на каждом шагу.

– А вот грубость вам не к лицу, товарищ командир.

– Что ж, правда глаза колет… Так вы пойдете с нами?

– Я еще не закончил.

– Понятно… Старпом Тяжкороб, приступайте.

Черты мясистого добродушного лица Тяжкороба обострились, будто ему предстояла жестокая схватка. Повернувшись в сторону Дроздова, он застрял в позе, выражающей готовность действовать немедля.

– Я вам все объясню, – сказал майор. – Придется… Вы собираетесь меня выслушать?

– Еще одну байку? – командир резко мотнул головой. – Нет!

– А я не собираюсь идти с вами. Так что, тупик?..

Грубозабойщиков взглянул на Тяжкороба, тот повернулся к выходу.

– Ладно, зовите свою свору, – устало сказал Дроздов. – К вашему счастью, у вас, кроме меня, сейчас целых два дипломированных врача.

– При чем здесь это? Почему это «к вашему»?

– А вот при чем!..

В свете аварийной лампы вороненый металл пистолета, который Дроздов держал в руке, отсвечивал зловеще и угрожающе.

– Вы не посмеете выстрелить, – хладнокровно заявил Грубозабойщиков.

– Разговоры окончены. Мне надоело упрашивать, чтобы меня выслушали. Зовите свою свору, Владимир Анатольевич.

– На пушку берешь, майор! – разъяренно воскликнул Тяжкороб. – Не посмеешь!

– Нет уж, слишком многое поставлено на карту. Не посылайте их под пули… – Дроздов щелкнул предохранителем. – Попробуйте отобрать сами.

– Стой на месте, Владимир, – быстро крикнул Грубозабойщиков. – Он не шутит. Похоже, у него в чемодане целый арсенал.

– Верно. Но пока мне хватит и этого… Так вы будете меня слушать?

– Да.

– Тогда отправьте назад Рукавишникова и Умеренкова. Мне вовсе не улыбается, чтобы кто-то еще об этом узнал. К слову, они, должно быть, промерзли до костей.

Грубозабойщиков кивнул. Тяжкороб подошел к двери, открыл ее, что-то коротко произнес и тут же вернулся. Дроздов положил пистолет на стол, поднял фонарик и сделал несколько шагов.

– Подойдите сюда… – резким голосом приказал он.

Они подошли. Проходя мимо стола с пистолетом, оба даже не взглянули на оружие. Дроздов остановился над грудой обугленной плоти. Грубозабойщиков приблизился вплотную, вгляделся повнимательнее. Лицо его побелело как мел, какой-то странный звук вырвался из горла.

– Посмотрите сюда. На спину. Мне пришлось удалить часть обугленной плоти.

– Шея, – прошептал Грубозабойщиков. – Она перешиблена. Наверно, упало что-то тяжелое, возможно, балка…

– Вы же видели, тут нет балок. Посмотрите, здесь не хватает полутора сантиметров позвоночника. Если бы что-то очень тяжелое свалилось ему на хребет и сломало его, то отломанный осколок остался бы на месте. Его просто вдавило бы внутрь… А его нет. Он просто вырван…

– Каким образом?

– Он был застрелен спереди. Пуля попала в горло и прошла через шею насквозь. Стреляли из пистолета крупного калибра, скажем, из «беретты».

– О черт! – На этот раз Грубозабойщиков был действительно потрясен. Он всмотрелся в лежащие на полу останки, потом перевел взгляд на майора: – Убит… Выходит, совершено убийство?

– Кто мог это сделать? – яростно выкрикнул Тяжкороб. – Кто? И зачем?

– Не знаю.

Грубозабойщиков продолжал глядеть на Дроздова, глаза у него сузились.

– Вы обнаружили это только что?

– Вчера.

– И все это время ни словом не обмолвились? – Грубозабойщиков произнес это медленно, с расстановкой. – Ни словом… Даже вида не подали… Ей-богу, Андрей Викторович, в вас нет ничего человеческого…

– Совершенно верно, – согласился Дроздов. – Видите вон тот пистолет? Когда я пристрелю того, кто это сделал, я даже глазом не моргну…

– Извините. – Заметно было, что Грубозабойщикову с трудом удается взять себя в руки. Он взглянул на «ПМ», потом на Дроздова, потом снова на пистолет. – О самосуде не может быть и речи.

– Не смешите, а не то расхохочусь. А здесь не совсем подходящее место для этого. Я показал вам еще не все. Есть еще кое-что. – Дроздов указал пальцем на другой труп. – Хотите осмотреть?

– Не стоит, – ровным голосом ответил Грубозабойщиков. – Скажите сами.

– Вам будет видно даже оттуда. Поднимаю голову. Видите? Я соскоблил горелое. Крохотная дырочка впереди на лбу, чуть правее середины, и выходное отверстие на затылке. Гораздо большего диаметра…То же оружие. Тот же убийца.

Оба офицера не проронили ни слова. Они были слишком потрясены, чтобы что-то сказать.

– Пуля прошла по довольно странной траектории, – продолжил Дроздов. – Как будто стрелявший лежал или сидел, а жертва стояла прямо перед ним…

– Да… – Грубозабойщиков, казалось, не расслышал его слов. – Убийство. Двойное убийство… Это работа для органов.

– Конечно, – сказал Дроздов. – Сейчас позвоним в 02 и вызовем участкового.

– Это не входит в наши обязанности, – упорствовал Грубозабойщиков. – Я должен сообщить по команде.

– Значит, по-вашему, убийца на борту не подвергает корабль опасности?

– Неизвестно, находится ли он еще…

– Вы сами не верите тому, что говорите. Сами знаете, он будет на борту. Вы, как и я, прекрасно понимаете, отчего возник пожар, вы знаете, что это вовсе не несчастный случай. Единственная случайность – это сила и площадь распространения огня. В этом убийца просчитался. Но как иначе он мог уничтожить следы преступления? Только устроив пожар достаточной силы. И это сошло бы ему с рук, если бы сюда не прибыл я и если бы меня еще до отплытия не предупредили, что в этом деле что-то нечисто. Но, разумеется, убийца принял все меры, чтобы не погибнуть самому. Ему пришлось немало потрудиться для этого… Так что, нравится вам или нет, товарищ командир, а убийца окажется на борту.

– Но ведь все уцелевшие получили ожоги, некоторые очень тяжелые…

– А как же иначе, черт возьми? Естественно, ему тоже пришлось слегка поджариться.

– Вовсе не обязательно, – возразил Тяжкороб. – Он же не мог заранее знать, что у кого-то возникнут подозрения…

– Знаете, что я вам скажу? Вам и вашему капитану? Не суйте нос не в свое дело! В этом деле замешаны серьезные люди, возможно, чья-то военная разведка, чьи щупальца тянутся даже сюда. Вспомните незакрытую крышку торпедного аппарата на вашем судне… Такие специалисты ничего не оставляют на волю случая. Они всегда работают исходя из предположения, что их могут раскрыть. И принимают все меры предосторожности. Так вот, убийца, скорее всего, бросался в самое пекло и вытаскивал из огня обгоревших. Если бы он этого не сделал, то попал бы под подозрение. Я бы удивился, если бы он этого не делал.

– Вот черт! – У Грубозабойщикова уже зубы стучали от холода, но он даже не замечал этого. – И что… Что нам теперь делать?

– Действовать буду я. У меня сейчас больше власти, больше официальной поддержки, больше прав, силы и свободы действий, чем у любого следователя. Вы должны мне доверять.

– Я начинаю верить, что это правда, – в раздумье произнес Грубозабойщиков. – За эти последние сутки я много думал о вас. Я старался убедить себя, что ошибаюсь, всего четверть часа назад я еще убеждал себя, что ошибаюсь… Вы из ФСБ?

– ГРУ… Морская разведка. Мои документы в чемодане, но я имею право предъявить их только в чрезвычайном случае… – Сейчас не время было сообщать, каким широким выбором документов он располагает. – Этот случай чрезвычайный…

– Но вы… Вы же врач!

– Кроме всего прочего, еще и врач. Моя специальность – расследование диверсий в армейских частях и на флотах. Врач – идеальное прикрытие. Обязанности у него расплывчатые, он имеет право совать свой нос во все дырки, а как ученому-психологу ему позволительно беседовать с самыми разными людьми.

Наступила долгая пауза, потом Грубозабойщиков с горечью заметил:

– Вы могли бы рассказать все это и раньше.

– Может быть, прикажете еще и объявить по радио? С какой стати, черт побери, я стал бы это делать? Помощники мне не нужны. Не хватало еще, чтобы всякие сыщики-любители путались у меня под ногами. Не надо пыхтеть и возмущаться по этому поводу. Я не мог вам доверять, опасаясь не того, что вы специально ограничите мою свободу, а того, что вы можете помешать мне неумышленно, с самыми лучшими намерениями. Теперь у меня нет выбора, потому-то я и сообщил о себе все, что вы услышали, и готов к возможным последствиям. Почему вы отказались выполнять приказ командования предоставить мне практически неограниченную свободу действий?

– Поймите меня, Андрей Викторович, – начал Грубозабойщиков, и в его голосе, кажется, послышались просительные нотки. – Я не люблю действовать в темноте, с завязанными глазами, и, разумеется, я отнесся к вам с подозрением. Вы были скользким, как уж. Изложили какую-то туманную теорию насчет слежки за американскими ракетами… Естественно, у меня появились сомнения. А у вас, будь вы на моем месте, их бы не было?

– Пожалуй, да… Не знаю…

– Но на этот раз вам можно поверить? – спросил Грубозабойщиков.

– Можно. История, которую я рассказал вам перед отплытием, не была простым трепом. Эта буровая – действительно чрезвычайно важный объект. На ней получены доказательства принадлежности арктического дна к России. Здесь хранились образцы грунта, взятого со дна на глубине двух километров. Их надо найти.

– Где они хранились?

– Не знаю. Может, на полке, может, в металлическом сейфе.

– Кто-нибудь на буровой знал о них?

– Нет. Для всех остальных это был обычный грунт. Что это на самом деле, знали только четверо: начальник буровой майор Холмогорский и еще трое; все они спали в том же домике, где, видимо, хранились образцы. Теперь этот домик полностью разрушен. Теперь вас не удивляет, почему я здесь?

– Четверо? – Грубозабойщиков взглянул на майора, в глазах у него все еще мелькала тень сомнения. – Кто именно, Андрей Викторович?

– И вы еще спрашиваете? Четверо из семи лежащих здесь, уважаемый Владимир Анатольевич.

39

«Тайгер» своим тупым носом упрямо раздвигал водную толщу океана. После получения сообщения об обнаружении неизвестной подлодки Армстронг приказал увеличить скорость до крейсерской и сблизиться с противником.

Вместе со Стивенсоном капитан вышел в коридор. Он шел первым, его движения были непривычно резкими, Стивенсон едва успевал за ним. Он понимал, что Армстронг взволнован предстоящим разговором, но считал нужным начать его. Другого подходящего момента могло и не быть.

Закрыв дверь в каюту, капитан уселся на свою койку, предложив Стивенсону кресло. Майор плюхнулся в него, утонув почти наполовину и оказавшись чуть ниже Армстронга – койка капитана была выше всех остальных на лодке.

– Мы не должны упустить их, – многозначительно сказал Стивенсон, глядя в лицо Армстронга.

Капитан с показным равнодушием рассматривал фотографию жены, стоящую на столе.

– Знаю… И полагаю, что смогу незаметно следовать за ними…

– Ну, а дальше?

Армстронг молчал. Приняв его молчание за нерешительность, Стивенсон продолжил:

– Вы знаете приказ – мы должны ждать сигнала на частоте 1283. Это значит, что мы должны быть готовы ко всему.

– Что вы имеете в виду?

– Абсолютно все.

– Даже атаковать русскую лодку?

– Вот именно.

– Черт, не могу в это поверить! – сказал Армстронг. – Зачем?

– Это вас не касается.

Вскочив, капитан засунул руки в боковые карманы мундира и стал ходить из угла в угол радиорубки.

– Черт! – взорвался он, остановившись и взглянув на Стивенсона. – Атаковать… Каково, а?

– Таков приказ, полученный мною перед отплытием…

– И что же? – Армстронг почти кричал. – Уничтожить из-за этого экипаж русской лодки? Почему? Они что, там, на берегу, совсем сдурели? Я никогда не пойду на такую глупость…

Приближалась ночь, и он чувствовал себя усталым. Каждый час им приходилось подниматься на перископную глубину для прослушивания эфира. Это зверски выматывало.

– Разговорчики!.. – взбеленился Стивенсон. – И это командир лодки… Родина… Соединенные Штаты…

– Забудем об этих пустяках, поговорим о деле, – прервал его Армстронг.

– Вот как? – резко сказал Стивенсон. – Для вас Родина пустяки? – Он задохнулся от возмущения. – Предупреждаю – или вы выполните приказ, или…

Армстронг пристально смотрел на тлеющий кончик сигареты.

– Что? Отстраните? Сами, что ли, поведете? – усмехнулся он. – Лодка не лошадь, сама к месту не придет.

Стивенсон лихорадочно соображал. Было б ошибкой оставлять последнее слово за капитаном. Но и ссориться с ним пока рано. Он сдержал себя.

– Учтите, я здесь главный.

– Ладно, – сказал Армстронг, загасив сигарету в пепельнице, – учтем…

Едва заметный блеск в глазах британца зажегся и сейчас же погас. Стивенсон кивнул и сухо сказал:

– Учтите…

40

Когда они вернулись в домик, где ютились уцелевшие бурильщики, то обнаружили, что он почти опустел, остались только Кузнецов и двое самых тяжелых. Домик казался гораздо просторнее, чем прежде, повсюду царил беспорядок, как после переезда.

Эти двое не то спали, не то находились в глубоком обмороке. И все-таки Дроздов не стал рисковать. Он вызвал Кузнецова наружу, к западной стене домика и только там рассказал ему все.

Наверное, доктор был сильно удивлен, но ничем не обнаружил этого. Достав из-за пазухи знакомую фляжку, он крепко приложился к ней. Теперь трое из команды «Гепарда» имели представление о случившемся. Дроздов надеялся, что они узнали не слишком много.

– Где вы собираетесь расположить больных? – спросил Грубозабойщиков.

– Там, где удобнее, – ответил Кузнецов. – В офицерских каютах, в матросских кубриках – словом, распределим повсюду.

– Не годится, – сказал Грубозабойщиков. – Последние события сильно меняют дело.

– Тогда половину – в кают-компанию, половину – в матросскую столовую… Тогда все они постоянно будут находиться под контролем. Возьму в союзники Дитковского. С ним, похоже, договориться можно.

– Всех пациентов раздеть, вымыть и переодеть в больничное белье.

– А что с одеждой?

– Соображаешь, – похвалил Грубозабойщиков. – Всю одежду забрать и пометить.

– Любопытно было бы узнать, что мы ищем, – высказал мнение Кузнецов.

Грубозабойщиков перевел взгляд на майора.

– А бог его знает, – признался Дроздов. – Все, что угодно. Одно могу сказать точно: пистолет мы не найдем. Особенно тщательно помечайте рукавицы: там могут быть следы пороха.

– Если на борт корабля попадет что-нибудь крупнее мухи, я это найду, – заверил Кузнецов.

Они ушли, а Дроздов с Грубозабойщиковым зашли обратно в домик. Первый проверил, действительно ли больные находятся без сознания, и они приступили к работе. Прошло, должно быть, немало лет с тех пор, как Грубозабойщиков в последний раз драил палубу или убирал кубрик, но действовал он, как заправский сыщик. Он был усерден, неутомим и не пропускал ни единой мелочи. Они освободили один угол домика и постепенно переносили туда все, что лежало на полу или висело на все еще покрытых коркой льда стенах.

Каждую вещь они трясли, переворачивали, открывали и очищали от содержимого. Через пятнадцать минут с этим было покончено. Ничего не обнаружив, они разбросали все обратно по полу, и вскоре домик выглядел так же, как и до обыска.

– Плохие из нас сыскари, – сказал Грубозабойщиков. Он был явно разочарован.

– Трудно найти то, чего нет. Плохо еще то, что мы не знаем, что искать. Надо попробовать найти хотя бы пистолет. По нему можно выйти на убийцу, и тогда уж тот скажет нам, где спрятаны образцы. Пистолет может быть где угодно, даже среди торосов, хотя это и маловероятно. Убийца не любит расставаться с оружием, тем более что оно всегда может понадобиться. Здесь, в этом домике, он вряд ли оставил бы его: все время народ. Значит, остаются только метеостанция и лаборатория.

– А не мог он спрятать его на пепелище? – спросил Грубозабойщиков.

– Ни в коем случае. Там его занесет снегом. Полы уже покрыты сплошным льдом толщиной в четыре-шесть сантиметров. С таким же успехом он мог сунуть пистолет в цементный раствор.

Начав с метеостанции, они осмотрели все полки, ящики, шкафы и уже принялись отвинчивать задние стенки металлических стендов с метеорологическим оборудованием, когда Грубозабойщиков неожиданно заявил:

– Вернусь через пару минут.

Он вернулся даже быстрее, держа в руках четыре предмета, влажно отсвечивающих в лучах фонаря и сильно пахнущих бензином. Пистолет, автоматический «Люгер», рукоятка ножа с отломанным лезвием и два свертка, завернутых в прорезиненную ткань. В них обнаружились две запасные обоймы к «Люгеру».

– Где вы это нашли?

– В тракторе. В топливном баке. Я все думал над вашим замечанием, что оружие ему может еще понадобиться. Только две вещи не замерзают при очень низких температурах: спирт и бензин. Ну, а раз спрятать пистолет в бутылке с водкой затруднительно…

Он остановился и проследил, как Дроздов вынимает пустой магазин, потом спросил:

– А может, не стоит трогать?

– Вы про отпечатки? Нет, он же лежал в бензине. Да и к тому же тот парень наверняка работал в перчатках.

– Тогда зачем он вам понадобился?

– Проверить номер. Может, удастся проследить, откуда он взялся. Кроме того, не забывайте: убийца уверен, что никто ничего не заподозрит, а уж тем более не станет вести поиски пистолета… А вот нож… Теперь ясно, почему убийца взялся за пистолет, хотя и рисковал разбудить всю буровую. Но ему пришлось пойти на такой риск, потому что нож подвел. Лезвие очень тонкое, к тому же сталь на морозе становится хрупкой. Скорее всего, попал в ребро. Отломанный кусок должен сидеть у кого-то в груди. Но искать бесполезно, да и времени отнимет много.

Грубозабойщиков покачал головой:

– Давайте возвращаться. Не знаю, как вы, а я промерз до костей.

Дроздов отказался. Он трясся от холода, а зубы стучали безостановочно, хотя он и сжимал челюсти изо всех сил. Майор озяб, устал и чувствовал себя ужасно одиноким. Опускалась темнота, идти в барак с мертвецами совсем не хотелось. Кому охота оказаться среди обезображенных трупов? Любой другой в здравом уме и твердой памяти убежал бы от них как от чумы. Но именно поэтому он туда и пошел, потому что как раз из-за этого никто добровольно не пошел бы туда, не будь у него особой на то причины. Скажем, забрать очень нужный предмет, спрятанный ранее в полной уверенности, что никому другому и в голову не придет сунуться туда. Все эти рассуждения даже для него показались чересчур мудреными. И к тому же он очень устал. Не забыть бы, вернувшись на «Гепард», выяснить, кто предложил собрать все трупы именно там, в одном месте.

На стенах лаборатории висело множество полок и шкафчиков с бутылочками и баночками, ретортами и колбами и прочими химическими посудинами, но его все это не интересовало. Он направился в самый угол, где кучей лежали трупы, провел лучом фонаря вдоль стены и сразу обнаружил то, что искал. Это был деревянный щит, на котором лежали две груды, некогда бывшие людьми. Пересилив себя, он отодвинул их в сторону, после чего доска свободно приподнялась.

То, что он увидел под ней, походило на подсобку универмага. В подполье высотой сантиметров двадцать были аккуратно сложены дюжины консервных банок: супы, мясо, фрукты, овощи, словом, разнообразный рацион с достаточным набором белков и витаминов. Здесь хранился даже небольшой примус и канистра с парой литров керосина, чтобы можно было разогреть банки. И тут же тускло поблескивали уложенные двумя ровными рядами железоникелевые элементы. Майор насчитал их штук сорок, не меньше.

Дроздов приладил половицу на место, вышел из лаборатории и направился обратно к метеостанции. Он пробыл там больше часа, отвинчивая задние стенки приборов и перебирая все их содержимое, но не сумел найти ровным счетом ничего. Вернее сказать, того, что надеялся обнаружить. Но кое-что весьма примечательное все-таки было: небольшая, выкрашенная в зеленый цвет ультракоротковолновая рация в металлическом корпусе.

Майор повернул выключатель, и один из «глазков» загорелся, там появились зеленые лепестки. Вторая шкала не подавала признаков жизни. Дроздов повертел регулятор громкости, но ничего не произошло. Для того, чтобы заработал оптический индикатор, нужен был, очевидно, радиосигнал. Отверстие сбоку, по всей видимости, предназначалось для наушников.

Он еще раз осмотрел портативную рацию и использованные батареи элементов, которые ее питали. На шкале настройки все еще стояла волна, на которой «Гепард» поймал сигналы бедствия. Ничего особенного там майор не обнаружил. Он присмотрелся к элементам и обратил внимание, что они соединены между собой и подключены к клеммам рации с помощью пружинных зубчатых захватов – «крокодилов»: такие захваты часто употребляются для обеспечения хорошего контакта. Он отсоединил два захвата, взял фонарь и вгляделся в контакты: на них отчетливо виднелись неглубокие щербинки, оставленные зубчиками.

Он снова вернулся в лабораторию, поднял половицу и осмотрел при свете фонаря лежащие там железоникелевые элементы. По крайней мере половина из них имела такие же характерные метки. Элементы казались совсем новыми, но метки на них уже были.

Когда он возвратился в жилое помещение, оба пациента едва дышали. То же самое можно было сказать и о нем самом: он весь трясся от холода, а зубы стучали безостановочно, хотя он и сжимал челюсти изо всех сил. Дроздов подсел к мощному электрообогревателю и наполовину оттаял, после чего взял фонарик и снова отдался в руки ветра, мороза и темноты.

В следующие пятнадцать минут он раз десять обошел вокруг лагеря концентрическими кругами, каждый раз на несколько метров увеличивая диаметр. В общей сложности майор прошагал с километр, но ничего не добился, разве что мороз как следует прихватил скулы, не защищенные маской. Он почувствовал, что они уже почти омертвели, потеряли чувствительность, решил, что тратит время без всякой пользы, и направился обратно в лагерь.

Дроздов уже миновал метеостанцию и лабораторию и поравнялся с восточным углом домика, когда вдруг краешком глаза приметил кое-что необычное. Он навел фонарик на восточную стену и вгляделся в наросший за время шторма слой льда.

Почти вся его поверхность была одинаково серовато-белой, очень гладкой, чуть ли не полированной, но в некоторых местах часть ее была испещрена странными пятнышками разной формы и размеров. Дроздов попробовал отодрать эти пятнышки, но не мог, так как они прятались в толще отсвечивающего льда. Он отправился к восточной стене метеостанции, но она была девственно-чиста, никаких пятнышек не нашлось и на восточной стене лаборатории.

После непродолжительных поисков майор нашел в помещении метеостанции молоток и зубило. Отколов кусок льда с черными пятнами, он отнес его в жилое помещение и положил на пол у одного из обогревателей. Через десять минут перед ним в лужице воды плавали клочки обгоревшей бумаги. Любопытно. Значит, в лед на восточной стене жилого дома вмерзли обрывки сгоревшей бумаги? Только там – и нигде больше. Разумеется, объяснение могло быть самым заурядным. А может, и нет. Это как посмотреть.

К этому времени погода заметно ухудшилась. Коварное живое существо, прятавшееся в снегу, выпустило когти. В какие-то несколько минут почернел снег, ветер рванул флаг, который они подняли на вбитой в лед мачте. Ветер закрутил вовсю, сбоку как будто громыхнул гром – началось сжатие льдов. Пора было возвращаться.

Войдя в домик, Дроздов снова поглядел на двух человек, лежавших без сознания. В помещении было сравнительно тепло, но не более того. Он позвонил на корабль, попросил прислать сопровождающего и, когда прибыли два матроса, отправился с ними на «Гепард».

41

Здесь майора ждала еще одна потрясающая новость – Тяжкороб сообщил, что Кузнецов и Дитковский, оба без сознания, лежат в амбулатории.

– Как это произошло? – спросил ошеломленный Дроздов, когда они прошли в каюту старпома.

– Трап был уложен прямо на ограждение мостика, – объяснил Тяжкороб, присаживаясь на койку. – Доктор поднимался по нему, стал перелезать через поручень, поскользнулся и упал на Дитковского, который тоже упал и тем самым несколько самортизировал удар, хотя и ему тоже досталось.

– Выходит, Дитковский спас доктора?

– Еще неизвестно. Кузнецов так стукнулся черепком о лед, что даже я слышал.

– Неудивительно, – с легкой укоризной сказал Дроздов. – Он, по-моему, был под хмельком…

– А где вы вообще видели на лодке трезвого доктора? – огрызнулся старпом. – Идемте, их надо осмотреть.

Они прошли в медпункт, и Дроздов склонился над лежащим на койке Кузнецовым. Правая часть его головы выше уха представляла собой кровавое месиво. От удара треснула височная кость. Дроздов надеялся, что остальная часть черепа цела…

Дыхание было неглубоко, грудная клетка почти не поднималась. Не в пример ему Дитковский дышал глубоко и ровно. Дроздов тщательно ощупал его голову и обнаружил небольшую шишку слева от темени. Значит, Дитковский оказался на пути падающего и спас его, но и ему досталось.

Первым делом Дроздов занялся Кузнецовым, хотя особого проку от своей помощи не ожидал. Едва он начал обрабатывать ушиб на голове Дитковского, как тот захлопал ресницами и застонал. Постепенно доктор пришел в сознание. Он попытался потрогать ушибленное место, стал приподниматься, но Дроздов удержал его.

– Вот черт, голова… – Дитковский несколько раз крепко зажмурился, затем широко открыл глаза и уставился на развешанные по переборке фотографии. – Вот это треснулся!.. Кто это меня так?

– Вы что, ничего не помните? – поинтересовался Грубозабойщиков.

– Помню? – раздраженно отозвался Дитковский. – Откуда?.. – Его взгляд наткнулся на лежащего в соседней постели Кузнецова, у которого из-под груды одеял торчал только перебинтованный затылок. – А-а-а… Вот кто это. Он свалился на меня, верно?

– Точно, – подтвердил Дроздов. – Вы что, хотели его поймать?

– Даже не пытался. Все произошло мгновенно. Толком даже не помню… – Он чуть слышно застонал и снова взглянул на Кузнецова: – Здорово он грохнулся?

– Похоже на то. Сотрясение мозга. Придется отправить на рентген. Да и вам тоже досталось.

– Ничего, проехали, – скривился тот. Отведя руку, все-таки сел.

– Вам помочь?

– Незачем, – вмешался Грубозабойщиков. – Ужинать и двенадцать часов спать, потом завтрак и снова спать. Это вам мое медицинское предписание. Ужин в кают-компании.

Минуту спустя Дитковский неуверенной походкой покинул медпункт.

– И что теперь? – поинтересовался Грубозабойщиков.

– Надо выяснить, кто был ближе всех к Кузнецову, когда тот перелезал через ограждение. Только осторожно.

– На что вы намекаете?

– Хочу знать, упал он сам или его толкнули.

– Упал или же… – Командир остановился, потом устало произнес: – А зачем кому-то понадобилось сталкивать его?

– А зачем кому-то понадобилось убивать семерых… нет, теперь уже восьмерых с буровой?

Не ответив, Грубозабойщиков молча вышел из медпункта.

Два рентгеновских снимка, сделанных майором, едва ли вызвали бы восторг в Минздраве, но его самого они вполне удовлетворили.

Через какое-то время Грубозабойщиков появился снова. Когда он плотно закрыл за собою дверь, Дроздов сказал:

– Что выяснили?

– Боцман Патенков перелезал через ограждение как раз перед Кузнецовым, – сказал Грубозабойщиков. – По его словам, он услышал, как тот вскрикнул, тут же обернулся и увидел, как тот падает на спину. Ему показалось, что перед тем, как упасть, доктор рукой и коленом уже был на мостике.

– Из такого положения упасть на спину? – заметил Дроздов. – Даже если бы он потерял сознание, он должен был свалиться внутрь ограждения.

– Может, в самом деле поскользнулся? – предположил Грубозабойщиков. – Не забывайте, поручни обледенели.

– Когда Кузнецов свалился, что сделал Патенков?

– Конечно, кинулся к нему, – устало ответил Грубозабойщиков. – По его словам, в радиусе трех метров от мостика не было ни души.

– А в трех кто-то был?

– Он не разглядел. Было же темно, а Патенкова слепил яркий свет с мостика.

Кивнув, Дроздов подошел к шкафчику, достал два еще мокрых рентгеноснимка в металлических зажимах и поднес их к свету, чтобы Грубозабойщиков мог рассмотреть.

– Эта полоска вот здесь – трещина? – спросил командир.

– Да. Ему крепко досталось.

– Дело плохо. Кома?

– И неизвестно, когда выйдет. Может, через два-три дня… Судя по всему, органических повреждений нет… Теперь вы знаете об этом столько же, сколько и я.

– А как другие? – тревожно спросил Грубозабойщиков. – Те, что остались на буровой?

– Навещу их после ужина. Кстати, хотел попросить вас об одном одолжении. Можете передать в мое распоряжение Рукавишникова? Я хочу доверить ему наши секреты.

– Почему именно Рукавишникова? Вы можете взять любого.

– Он именно тот человек, что мне нужен. Сообразительный, с быстрой реакцией, а главное, по его лицу никогда не разберешь, что он там про себя думает. А это – очень ценное качество в игре. Наш приятель с пистолетом вряд ли будет опасаться простого матроса, в уверенности, что рядовому не решатся доверить такие секреты.

– Зачем он вам?

– Охранять Кузнецова.

– Кузнецова? – Лицо Грубозабойщикова оставалось невозмутимым, только веки, как показалось Дроздову, чуть дрогнули. – Значит, вы уверены, что это не был несчастный случай?

– Честно говоря, не знаю. Но не хочу рисковать. Если это не был несчастный случай, значит, наш приятель постарается довести дело до конца.

42

Рукавишников прибыл через две минуты. Впервые за время знакомства он не улыбнулся в знак приветствия. Даже не взглянул на лежащего в постели Кузнецова. Лицо у него было каменное.

– Явился по вашему приказанию, товарищ майор.

– Садитесь, Сергей.

Когда он сел, Дроздов заметил, что один из больших карманов его комбинезона заметно оттопыривается.

– Не мешает?

Он и тут не улыбнулся.

– Это инструменты.

– Покажите.

Поколебавшись, матрос пожал широкими плечами и извлек из кармана тяжелый разводной ключ.

– Вы меня удивляете, Сергей! – Дроздов взвесил его на ладони. – Стоит даже легонько ткнуть такой штуковиной, и вас обвинят в убийстве… – Он взял пакет бинта. – Если же обмотать вот этим – только в хулиганстве.

– Не понимаю, о чем вы? – ровным голосом отозвался Рукавишников.

– Должно быть, сегодня утром, когда мы с Грубозабойщиковым и Тяжкоробом беседовали на буровой, вы с Умеренковым, стоя снаружи, не удержались и приложили ушко к двери. Сообразив, что творится что-то неладное, вы решили держать ухо востро. Так?

– Верно.

– Умеренков что-нибудь знает?

– Нет.

– Я – офицер военно-морской разведки. Хотите, чтобы это подтвердил капитан?

– Да зачем? – Легкий проблеск улыбки. – Я видел, как вы наставили пистолет на командира, и раз он не упек вас под арест, стало быть, с вами все чисто.

– На буровой убиты четверо. Трое из пистолета, один ножом. Их тела сожжены, чтобы скрыть следы преступления. Еще трое погибли при пожаре. Убийца на борту корабля.

Рукавишников не вымолвил ни слова, только его лицо побледнело.

– Кузнецов получил тяжелую травму. Не знаю, по какой причине, но на его жизнь, очевидно, кто-то покушался.

Рукавишников уже успел взять себя в руки. Лицо снова стало невозмутимым.

– Значит, он может попробовать снова?

– Может. Никому из членов команды, кроме командира, старпома и меня, не позволяйте сюда заходить. Если же кто-то попытается…

– С метр бинта достаточно, доктор?

– Вполне. Бей не сильно. Чуть выше уха. Можешь спрятаться вот здесь, за занавеской.

– Надеюсь, хоть кто-то заявится…

Оставляя Рукавишникова, майор испытывал некоторое сочувствие к тому, кто попытается сюда забраться.

Оставшихся пациентов, их было девять, разместили в матросской столовой. Хуже всех дела обстояли у главного инженера Филатова. Опасности для жизни, конечно, не было, но лицо было обожжено страшно. Близнецы Харламовы, бурильщики, были обожжены меньше, но сильно пострадали от голода и холода. Тепло, уход и хорошее питание поставят их на ноги буквально за пару дней. Хромов, тоже бурильщик, и Денисов, лаборант, имели ожоги средней тяжести, умеренные обморожения и чувствовали себя получше. С остальными четырьмя – старшим радистом Кожевниковым, доктором Дитковским, поваром Нечаевым и, наконец, Хитренко, трактористом, – дела обстояли совсем благополучно. Все они сильно обморозились, особенно Кожевников, у всех были небольшие ожоги и общая слабость, но силы восстанавливались очень быстро. Постельный режим был нужен только Филатову и близнецам Харламовым, остальным Дроздов прописал различные физиотерапевтические процедуры.

– Мы не можем сидеть сложа руки, – нотка раздражения в голосе командира была вполне оправдана. – Что будем делать?

– Завтра утром устроим опрос всех уцелевших, – ответил Дроздов. – По-моему, мы сумеем узнать немало интересного.

43

– Извините, что надоедаю вам своими вопросами, – извиняющимся тоном произнес Дроздов. – Но командир поручил мне собрать всю нужную информацию. Первым делом надо выяснить, как возник пожар.

– По-моему, я первым заметил огонь, – неуверенно произнес Нечаев, повар.

Его волжский акцент прозвучал как никогда отчетливо. Он все еще выглядел больным, но гораздо лучше, чем накануне. Ему и всем восьмерым, кто присутствовали этим утром в кают-компании, явно пошли на пользу тепло, долгий ночной сон и усиленное питание. Правда, у главного инженера Филатова лицо было так сильно обожжено и забинтовано, что трудно было разглядеть, как он себя чувствует. Впрочем, завтракал он с большим аппетитом.

– Дело было примерно в два часа ночи, – продолжал Нечаев. – Да, около двух. Полыхало уже вовсю. Я…

– А где именно? – прервал его Дроздов. – Где вы спали?

– На кухне. Там же, где и обедали. Самый крайний домик с запада в северном ряду.

– Вы спали один?

– Нет, вместе с Хитренко, а еще Фомин и Манпиль. Оба погибли. Они были бурильщиками. Мы с Хитренко спали в задней части домика, там по обе стороны стояли два больших шкафа, где хранились припасы, а Фомин и Манпиль спали в столовой, возле камбуза.

– Значит, почти у самых дверей?

– Точно. Я вскочил, закашлялся. Дыма полно, в голове мутится – и вдруг вижу пламя: вся восточная стена дома уже полыхает. Я тряхнул Хитренко, а сам бросился к огнетушителю. Но он не сработал – замерз. Я бегом обратно. А сам уже ничего не вижу, такой дымище! Я тряхнул Фомина и Манпиля, крикнул, чтоб они вставали, а потом наткнулся на Хитренко и велел ему разбудить главного инженера.

Дроздов перевел взгляд на Хитренко.

– Разбудили?

– Нет. Весь лагерь был в огне, пламя подымалось метров на двадцать и распространялось как раз между рядами домов. Ветром по воздуху несло горючее, оно тоже пылало. Мне пришлось сделать солидный крюк к северу, чтобы не попасть в огонь.

– Ветер дул с востока?

– Не совсем. В ту ночь, я имею в виду. Скорее, с юго-востока. А еще точнее – с юго-юго-востока. Держась на всякий случай подальше от генераторного блока, он находился рядом с помещением столовой, добрался до жилого барака. Того самого, где вы нас обнаружили.

– То есть вы разбудили его не сразу?

– Да, он встал сам. Как только я выскочил из столовой, начали взрываться топливные цистерны на складе горючего. Тут и мертвый проснулся бы. Короче, этот шум разбудил его и без меня. Он и Денисов, – Нечаев кивнул на человека, сидящего напротив него за столом, – схватили огнетушители и побежали тушить барак начальника.

– Он находился западнее от склада горючего?

– Точно. Но там творился сущий ад! У Филатова огнетушитель работал отлично, но приблизиться к огню было невозможно. По воздуху летело горящее топливо.

– Погодите минутку, – остановил его Дроздов. – Давайте вернемся к моему первому вопросу. Как все-таки возник пожар?

– Мы раз сто пытались это выяснить, – устало произнес доктор Дитковский. – И без толку. Хорошо известно только, где именно он возник. Если принять во внимание, какие именно сооружения сгорели, и учесть направление ветра, вывод один: все началось со склада горючего. Но каким образом возник пожар, не знает никто. Да и какое это теперь имеет значение?

– Я с вами не согласен. Имеет, и большое. Если нам удастся выяснить, с чего начался пожар, мы, возможно, сумеем предотвратить подобные случаи в будущем. Хитренко, вы отвечали за склад горючего?

– Ума не приложу, как все это случилось, – отозвался дизелист Хитренко. – Скорее всего, виновата электрика. Похоже, какая-то цистерна подтекала, и в воздухе накопилось много паров горючего. В помещении склада работали два обогревателя, они поддерживали температуру, чтобы топливо не загустело. Должно быть, что-то замкнуло в термостатах. Но это всего лишь предположение.

– А не могли ли стать причиной пожара самовозгорание ветоши или непотушенный окурок?

Хитренко побагровел.

– Послушайте, товарищ майор. Я свое дело знаю. Не учите меня, как вести свое хозяйство. Это мне хорошо известно.

– Не тратьте свое красноречие, – оборвал его Дроздов. – Никто не хотел вас обидеть. Надо разобраться. – Он повернулся к Нечаеву: – Что произошло после того, как вы отправили Хитренко будить Филатова?

– Кинулся в радиорубку – это домик к югу от пищеблока и к западу от дома майора…

– А эти двое бурильщиков – Фомин и Манпиль? Встали они или нет?

Нечаев опустил глаза, нахохлился, лицо у него посерело.

– Моя вина, признаю. Вы даже не представляете, что там творилось. Вся восточная стена полыхала, вокруг полно дыма и копоти, я не мог ничего разглядеть, даже дышать не мог. Я тряхнул их обоих, тряхнул очень крепко, крикнул.

– Могу подтвердить, – спокойно произнес Хитренко. – Я стоял рядом с ним.

– Ждать я не стал, – продолжал Нечаев. – Я думал, они выскочат из домика сразу же следом за мной. Хотел предупредить остальных. Только через несколько минут заметил, что их нигде не видно. Но тогда… Тогда уже было слишком поздно…

– …И помчались к радиостанции. Вы, Кожевников, спали там?

– Да, спал, – рот у радиста скривился. – Я и мой помощник Сергей Грустный, тот парень, что умер вчера. Там же спал Дитковский, за перегородкой в восточной части домика, где был медпункт.

– Значит, загорелось сначала с вашей стороны, Александр Григорьевич? – спросил Дроздов у Дитковского.

– Наверное, – согласился тот. – Честно говоря, я вспоминаю все это, как кошмарный сон. Первое, что я помню, – это Серега, он наклонился надо мной, трясет меня и что-то кричит. Не помню, что я сделал, наверно, ничего, потому что потом уже отчетливо помню, как меня шлепали по обеим щекам, причем довольно сильно. Но, слава богу, подействовало! Я поднялся на ноги, и Грустный помог мне выбраться. Я обязан ему жизнью. Я только успел чисто машинально схватить аптечку, которая у меня всегда под рукой.

– А кто разбудил Грустного?

– Да вот он, Нечаев, и разбудил, – сказал Кожевников. – Он нас обоих разбудил, орал и барабанил в дверь, как бешеный. Если бы не он, и я, и Александр Григорьевич – мы оба погибли бы: в домике было полно углекислого газа, и если бы Нечаев не поднял нас своим криком… Я велел Грустному поднять Александра Григорьевича, а сам попытался открыть наружную дверь.

– Она была заперта?

– Ее заело. Днем в домике обогреватели работали на полную мощь, и лед на дверях подтаивал. А по ночам, когда мы залезали в спальные мешки, обогреватели притушивались и двери примерзали к косяку. Так бывало почти каждый раз.

– А потом?

– Я выбежал из домика, – ответил Кожевников. – Из-за дыма и горящего топлива вокруг ничего нельзя было разобрать. Мне показалось, что весь лагерь в огне. Но, слава богу, хватило ума догадаться, что надо подать SOS. Поэтому я полез обратно в радиорубку.

– Мы все обязаны жизнью Кожевникову, – в первый раз заговорил Денисов, коренастый рыжеволосый украинец. – А вот если бы я оказался ловчее, нам всем была бы крышка.

– Слушай, заткнись, – пробурчал Кожевников.

– И не подумаю, – упрямо отвечал Денисов. – Андрею Викторовичу нужно знать все подробности. Я выскочил из жилого барака сразу вслед за Владимиром Фроловичем. Виктор Хитренко уже говорил, что мы пытались сбить огонь с барака начальника. С самого начала это было безнадежное занятие, но мы все равно старались как могли. Там находилось четыре наших товарища. Но только зря потеряли время. Главный инженер крикнул, что возвращается с новым огнетушителем, и велел мне сходить посмотреть, что с радиорубкой. Там было настоящее пекло. Когда я подошел к двери с западной стороны, то увидел, что Нечаев стоит над Александром Григорьевичем. Выбравшись на свежий воздух, тот сразу упал как подкошенный. Нечаев крикнул мне, чтобы я поскорей оттащил доктора от горящего барака. Я только взялся за него, а тут летит Кожевников. Смотрю: он прямо к дверям радиорубки кинулся. – Денисов невесело улыбнулся и продолжил: – Ну, думаю, у парня крыша поехала. Я перегородил ему дорогу. Он крикнул, чтобы я не мешал. Я ему говорю: «Не валяй дурака». А он как заорет на меня – хотя, наверно, иначе из-за рева пламени я бы его не услышал – и сказал, что должен вытащить портативную рацию. И еще сказал, что горючее сгорело и что генераторному блоку вместе с запасами пищи тоже крышка. Сбив меня с ног, он кинулся в дверь. Оттуда вырывалось пламя и дым. Как он остался жив, ума не приложу.

– Это там вы получили ожоги лица и рук? – спросил Грубозабойщиков. Он стоял в дальнем углу кают-компании и до сих пор не произнес ни слова, хотя и ловил каждое произнесенное слово. Для этого Дроздов и попросил его поприсутствовать – от внимания командира не ускользнет ничто.

– Полагаю, что так.

– За такое полагается медаль «За отвагу на пожаре».

– Чихать мне на медаль, – вдруг резко выкрикнул Кожевников. – Кто вернет мне Серегу? Его тоже наградят? Вы хоть знаете, что он сделал? Когда я ворвался в радиорубку, он все еще сидел там. Сидел за передатчиком и посылал сигнал SOS на закрепленной за нами частоте. На нем уже горела одежда. Я стащил его со стула, крикнул, чтобы он захватил с собой несколько батарей и выметался. Схватив рацию и ящик с элементами питания, бросился к двери. Думал, что Серега бежит за мной. Из-за рева пламени и взрывов бочек с горючим стоял такой гул, что я ничего не слышал. Чтобы понять, что там творилось, надо увидеть все это собственными глазами. Я отбежал в сторону, чтобы спрятать в безопасное место рацию и аккумуляторы. Потом вернулся. Я спросил у Нечаева, который пытался привести в чувство Александра Григорьевича, вышел ли из помещения Сергей. Он сказал, что нет. Я кинулся к двери и тут потерял сознание.

– Это я ему врезал сзади, – с угрюмым удовлетворением произнес Денисов. – Другого выхода не было.

– Когда я очухался, то хотел прибить тебя, – хмуро заметил Кожевников. – Но ты, пожалуй, спас мне жизнь.

– А как же, – криво усмехнулся Денисов. – В ту ночь от меня было много пользы. Все, что я делал, – хватал и сшибал с ног собственных товарищей. После того, как Нечаев очухался, он стал кричать: «Где Фомин и Манпиль?» Ведь они оба ночевали в пищеблоке – там же, где и он с Христенко. К тому времени к нам подошли еще несколько человек, которые находились в жилом бараке. Через какое-то время мы заметили, что Фомина и Манпиля среди них нет. Нечаев побежал к пищеблоку, кинулся к двери, а двери и не видно, сплошная стена пламени. Я бросился на него, шарахнул по голове, он упал и стукнулся виском о лед. – Посмотрев на Нечаева, Денисов сказал: – Прости, Володь, но ты тогда был словно чокнутый.

Нечаев потер густую бороду и криво усмехнулся.

– Я и сейчас еще не в себе. До сих пор ощущаю твой кулак. Но ты был прав…

– Тут появился Владимир Фролович, с ним Фрумкин, он тоже спал в жилом бараке, – продолжил Денисов. – По их словам, ни один огнетушитель не действовал, все замерзли. Услышав, что Грустный остался в радиорубке, они с Фрумкиным накинули на себя одеяла и стали поливать их водой. Я попытался их отговорить, но Владимир Фролович приказал мне отойти в сторону… – Денисов изобразил на лице жалкое подобие улыбки. – А когда Филатов приказывает… Лучше его послушаться. Потом, обмотавшись мокрыми одеялами, они вместе с Фрумкиным вбежали в радиорубку. Через несколько секунд Владимир Фролович появился снова, таща Грустного. Оба горели как факелы. Что случилось с Фрумкиным, я не знаю, но из радиорубки он так и не выбрался. В бараке начальника обвалилась крыша. Никто бы не смог остаться в живых. Александр Григорьевич сказал, что они не очень мучились, – скорее всего, задохнулись еще до того, как сгорели.

– Ну, что ж, – медленно проговорил Дроздов. – Пожалуй, я получил ясную картину. Значит, к дому Холмогорского подобраться было никак нельзя?

– Ближе пятнадцати метров – никак, – резко ответил Нечаев.

– А что произошло потом?

– А потом за дело взялся я, – проговорил Дитковский. – Кожевников, несмотря на сильные ожоги, помогал мне. Мы притащили самых тяжелых. Грустный был в шоковом состоянии; боюсь, уже тогда он был безнадежен. И… Ну, пожалуй, это все, что мы можем вам рассказать.

– И вы несколько суток не ели?

– Ни корки. Да и согреться было нечем, не считая аварийных элементов в трех уцелевших бараках. Кое-как исхитрились растопить немного льда, вот и все. Чтобы сохранить оставшиеся тепло и энергию, я распорядился, чтобы все уцелевшие легли на пол и закутались как следует.

– Досталось вам, – сказал майор, обращаясь к Кожевникову. – Каждые два часа приходилось вылезать на холод, чтобы передавать SOS.

– Не только мне, – отозвался Кожевников. – Другим тоже. Доктор потребовал, чтобы все, кто может, поочередно работали на передатчике. Дело несложное. Рация была заранее настроена на нужную волну. Следовало только передать сигнал и ждать ответа, надев наушники. Если приходил ответ, я стрелой мчался в метеоблок. С радиолюбителем на Таймыре связался Хитренко. А Денисов поймал траулер, рыбачивший в Баренцевом. Ну и я, конечно, работал. Кроме них двоих, помогали доктор и Нечаев. Так что особых трудностей я не испытывал. Хромов нес дежурство у рации на следующий день. Во время пожара он подпортил зрение.

– Так вы все время были за старшего, Александр Григорьевич? – спросил у доктора Дроздов.

– Нет, конечно! Только первые сутки, пока Владимир Фролович, – доктор указал на Филатова, – находился в шоке. А потом он немного опомнился и принял командование на себя.

– Ну, что ж, могу сказать одно: вы действовали правильно, – Дроздов окинул взглядом собравшихся. – Вы, ребята, обязаны жизнью Александру Григорьевичу… На этом закончим. Вам, должно быть, не так-то легко было вновь пережить события той ночи. Вряд ли нам удастся установить, каким образом возник пожар. Страховщики говорят в таких случаях – форс-мажор. Уверен, Христенко, и тени сомнения не может пасть на вас. Ни о какой халатности не может быть и речи. Пожалуй, ваше предположение о возникновении пожара заслуживает доверия. Хотя пришлось заплатить за этот урок слишком высокую цену, впредь будем знать: ближе чем за сто метров от лагеря размещать склад горючего не следует. Ну, ладно, это все.

Собравшиеся стали расходиться. Доктор отправился в лазарет, не слишком скрывая радость от того, что ему единственному из медиков удалось остаться целым и невредимым. Впереди его ждало немало хлопот: поменять повязки, осмотреть Кузнецова, сделать рентгеноснимок лодыжки Зубринского и проверить состояние других больных.

44

Придя к себе в каюту, Дроздов открыл чемодан, достал небольшое портмоне, снова запер его и двинулся в каюту Грубозабойщикова. Он обратил внимание, что командир улыбался сейчас куда реже, чем при первом их знакомстве в Видяево. Едва майор вошел, капитан лодки взглянул на него и сказал безо всяких предисловий:

– Если тех двоих, что остались в лагере, можно как-то перенести на корабль, это надо сделать немедленно. Чем скорее мы вернемся на берег, тем легче у меня будет на душе. Я предупреждал, что ваше расследование ничего не даст. Как знать, может, еще кто-то скоро станет очередной жертвой. Сами подумайте, Андрей Викторович: среди нас разгуливает убийца!

– У меня есть три возражения, Владимир Анатольевич, – заметил майор. – Во-первых, никаких жертв больше не будет, это почти наверняка. Во-вторых, не следует пренебрегать медицинскими показаниями при переноске больных на борт. И в-третьих, сегодняшняя встреча кое-какую пользу все же принесла. Трех человек можно исключить из числа подозреваемых.

– Должно быть, я что-то упустил, не в пример вам.

– Не в этом дело. Просто мне было известно то, что неизвестно пока вам. Я знал, что в лаборатории под половицей спрятано около сорока железоникелевых элементов в превосходном состоянии.

– Черт бы вас побрал, – проронил Грубозабойщиков. – А мне даже словом не обмолвились. Из памяти выскочило?

– Знаете, в таких делах я никогда, никому и ничего не сообщаю просто так, если не уверен, что это принесет мне пользу. Нравится ли это кому-то или нет. Пока вы храните тайну – вы ее хозяин, как только выболтаете – она становится вашей хозяйкой.

– С такими взглядами вы, должно быть, завоевали уйму друзей, – сухо заметил Грубозабойщиков.

– Вот что меня заботит… кто мог использовать элементы? Только тот, кто время от времени выходил из жилого барака, чтобы отправить сигнал SOS. Таким образом, главный инженер Филатов и близнецы Харламовы исключаются: о том, чтобы они выходили из жилого дома, не может быть и речи. Они не могли даже подняться. Значит, остаются Хитренко, Нечаев, доктор, Денисов, Хромов и Кожевников. Кто именно, решайте сами.

– А зачем им понадобились запасные элементы? – спросил Грубозабойщиков. – И потом, если они у них были, на кой черт рисковать жизнью, используя севшие батареи? В этом, по-вашему, есть какой-то резон?

– Резон есть во всем, – ответил Дроздов. – Если вам нужны доказательства, то они у меня есть.

Достав из кармана портмоне, майор раскрыл перед Грубозабойщиковым документы и положил перед собеседником. Тот взял их, внимательно изучил и положил обратно в бумажник.

– Вот, значит, как, – невозмутимо обронил он. – Долгонько же вы собирались мне все это выложить, а? Я имею в виду правду. Офицер ГРУ, контрразведка. Секретный агент, верно?.. Ну, что ж, Андрей Викторович, плясать и хлопать в ладоши от радости по этому поводу я не собираюсь. Я еще вчера поверил. Да и кем бы вы еще могли быть? – он испытующе взглянул на майора. – Люди вашей профессии никогда не раскрывают карты без крайней необходимости… – Можно было предположить, что моряк задаст вопрос, но он промолчал.

– Я сообщаю, кто я такой, по трем причинам. Вы вправе рассчитывать на мое доверие. Я хочу, чтобы вы были на моей стороне. А еще… Есть еще одна причина, которую вы скоро узнаете. Слыхали когда-нибудь о ссоре за принадлежность арктического дна к континентальному шельфу России?

– Краем уха, – пробормотал Грубозабойщиков. – В общем, нет.

– А о том, что там нашли нефть?

– Да, слыхал. И какая же связь может быть между этим и безжалостным убийцей, орудующим на буровой?

Дроздов поведал ему, какая тут может быть связь. Связь, которая существует не теоретически, а вполне реально. Грубозабойщиков слушал его внимательно, не прерывая, а под конец откинулся на спинку стула и кивнул.

– Без сомнения, вывод правильный. Вопрос только в одном: кто? Мне просто не терпится упечь этого мерзавца в кутузку под строгую охрану.

– Значит, вы бы его заперли прямо сейчас?

– А как же иначе! – Командир пристально взглянул на майора. – А вы – нет?

– Не знаю. Вернее, знаю. Я бы оставил его еще погулять. Полагаю, что наш приятель знает, где найденные на буровой образцы и куда они спрятаны. Кроме того, я не уверен, что убийца действовал в одиночку; до сих пор убийцы всегда старались иметь сообщников.

– Значит, двое? Вы считаете, что на борту моего корабля разгуливают двое убийц? – Грубозабойщиков закусил губу и сжал рукой подбородок: так, видимо, проявлялось у него крайнее волнение. Потом он решительно покачал головой. – Нет, скорее всего, он один. Если это так и если я узнаю, кто он, немедленно его арестую. Не забывайте, Андрей Викторович, нам еще предстоит пройти сотни миль подо льдом, прежде чем мы выйдем в открытое море. Мы не можем постоянно следить за всеми шестерыми, а между тем у человека, хоть немного знакомого с подводными лодками, есть сто один способ поставить нас всех здесь раком. Вы знаете, насколько мы уязвимы. В открытом море – еще куда ни шло, но здесь, подо льдом, любая мелочь может стать крайне опасной.

– А вам не приходила в голову следующая мысль: если он поставит в опасное положение вас, то и сам разделит вашу участь?

– Знаете, я не совсем уверен, что он психически нормален. Все убийцы немного с приветом. Неважно, по какой причине они совершают убийство, уже сам этот факт исключает их из числа нормальных людей. К ним нельзя подходить с обычными мерками.

Он был прав, но только наполовину. К сожалению, эта половина могла в данной ситуации оказаться решающей. Большинство убийц совершают преступление под влиянием аффекта, который случается раз в жизни. Но нынешнему убийце, похоже, эмоциональные потрясения вообще не были знакомы; кроме того, он убивал, судя по всему, уже много раз.

– Возможно, вы правы… – с сомнением произнес майор, – все может быть. Да, пожалуй, я соглашусь с вами. – Дроздов не стал уточнять, в чем именно они сходятся во мнениях. – Ну, и кто ваш кандидат на вышку, Владимир Анатольевич?

– Будь я проклят – не знаю! Я слушал каждое слово, произнесенное сегодня утром. Наблюдал за лицами тех, кто эти слова произносил, и тех, кто молчал. До сих пор ломаю голову – и будь я проклят, если нашел ключ к этому делу!.. Что скажете о Кожевникове?

– Самый подозрительный из всех, верно? Но только потому, что он опытный радист. А между тем научиться принимать и передавать азбуку Морзе можно за два дня. Медленно, с ошибками, понятия не имея о том, как устроена рация, но все-таки можно. Так что на рации вполне мог быть любой из них. А то, что Кожевников мастер своего дела, может, наоборот, говорить в его пользу.

– Батареи были вынесены из радиорубки и спрятаны в лаборатории, – отметил Грубозабойщиков. – Легче всего это было сделать Кожевникову. Кроме доктора, который устроил медпункт и свою спальню в том же домике.

– Выходит, подозрение падает на Кожевникова или Дитковского?

– А разве нет?

– Да, конечно. Тогда согласитесь, что консервы в тайнике под половицей ставят под подозрение Хитренко и Нечаева, которые спали в пищеблоке, где хранились запасы продовольствия, а радиозонды и баллоны с водородом бросают тень на Денисова и Хрошина, потому что именно метеорологу и технику проще всего взять их со склада.

– Ну-ну, запутывайте меня окончательно, – раздраженно бросил Грубозабойщиков. Как будто и без того путаницы мало!

– Я ничего не собираюсь запутывать. Просто хочу подчеркнуть, что если уж вы допускаете одну возможность, то надо допускать и другую. Кроме того, у нас есть и свидетельства в пользу Кожевникова. Он рисковал жизнью, вытаскивая из радиорубки рацию. Практически шел на верную смерть, когда лез в пекло второй раз, пытаясь спасти своего помощника Грустного. И наверняка погиб бы, если бы Денисов не оглушил его. Вспомните, что случилось с Фрумкиным, который пошел туда, накинув на голову мокрые одеяла. Ведь он так и не выбрался из огня. И потом, разве упомянул бы Кожевников об аккумуляторах, если бы был замешан в каких-то манипуляциях? А ведь он это сделал. Возможно, именно поэтому скончался Грустный: Кожевников велел ему забрать батареи, а он никак не мог их отыскать, потому что их там уже не было. И последнее обстоятельство: Нечаев уверял, что дверь в радиорубку заклинило. Если бы Кожевников чуть раньше баловался со спичками, дверь успела бы обледенеть?

– Если вы исключаете Кожевникова, – медленно произнес Грубозабойщиков, – то вам придется исключить и доктора. – Он улыбнулся. – Мне трудно представить вашего коллегу бегающим по лагерю и дырявящим людей. Ваше дело штопать дырки, а не делать их, верно, Андрей Викторович? Гиппократу это пришлось бы не по душе.

– Я вовсе не исключаю Кожевникова из числа возможных преступников, Владимир Анатольевич, – сказал Дроздов. – Но и вешать на него ярлык убийцы тоже не собираюсь. А что касается представителей моей профессии… Может, напомнить вам список лекарей, украшавших скамью подсудимых?.. Конечно, против Дитковского у нас нет ровным счетом ничего. Похоже, он и делал-то всего ничего: выбрался из радиорубки, свалился без чувств на лед да так и пролежал почти все время, пока пожар не кончился. Правда, неизвестно, какую роль он сыграл в событиях, предшествовавших пожару. С него снимает подозрения заклиненная дверь.

– Вы удачно выступаете защитником Дитковского и Кожевникова, – пробормотал Грубозабойщиков.

– Вовсе нет. Я лишь говорю то, что заявил бы любой адвокат.

– Хитренко, – раздельно проговорил Грубозабойщиков. – Или Нечаев. А может, Хитренко и Нечаев. Не кажется ли вам странным, что эти двое, спавшие у дальней восточной стены пищеблока, которая вспыхнула первой, все-таки успели выскочить, а другие двое – Фомин и Манпиль, спавшие ближе к выходу, задохнулись? Не забывайте про пистолет. Он был спрятан в бензобаке трактора – странное место для тайника. Но если это придумал Хитренко, тогда ничего странного нет, правда? Ведь он же тракторист.

– Да, командир, из вас получился бы неплохой обвинитель. Но не кажется ли вам, что против Хитренко уж слишком много фактов, его дискредитирующих? Разве умный человек допустил бы это? Не кажется ли вам, что он обязательно изобразил бы из себя героя или хотя бы проявил активную деятельность во время пожара, чтобы выставить себя в выгодном свете?

– Нет, не кажется. Не забывайте, что у него не было никаких оснований ждать расследования причин пожара. Разве мог он или кто-то другой допустить, что может возникнуть ситуация, когда ему или кому-то другому придется отчитываться в своих действиях?

– Такие люди, как наш приятель, никогда не надеются на везение. Они всегда действуют с учетом того, что их могут разоблачить.

– Но как их разоблачить? – возразил Грубозабойщиков. – Как вообще они могли предвидеть, что возникнут какие-то подозрения?

– А вам не приходило в голову, что преступник опасается нас?

– Слава богу, что у меня такая простая, непыльная работенка – командовать атомной субмариной, – тяжело уронил Грубозабойщиков. – Честное слово, я теперь вообще не знаю, что и думать… А как насчет этого кока Нечаева?

– Вы считаете, они с Хитренко сообщники?

– Если мы согласимся, что те, кто спал в пищеблоке и не участвовал в преступлении, были убиты, а Нечаев остался жив, то так и получается, верно? Хотя… Черт побери, он же пытался спасти Фомина и Манпиля!

– Возможно, это был рассчитанный шаг. Он видел, как Денисов оглушил Кожевникова, когда тот пытался во второй раз сунуться в радиорубку, и решил, что тот окажет ему такую же услугу, когда он изобразит из себя благородного спасателя.

– Пожалуй, вторая попытка Кожевникова проникнуть в радиорубку тоже была инсценировкой, – предположил Грубозабойщиков. – Ведь Денисов уже один раз пытался его остановить.

– Все может быть, – согласился Дроздов. – Но если он преступник, зачем ему понадобилось заявлять о том, что дверь в радиорубку промерзла и ему пришлось вышибать ее… Это отводит подозрения от Кожевникова и Дитковского, а какой убийца станет кого-то выгораживать?

– Случай безнадежный, – вздохнул Грубозабойщиков. – По-моему, все эту компанию надо арестовать – и под замок!

– Разумное решение, – отозвался Дроздов. – Так и сделаем. И никогда не узнаем, кто убийца. Имейте в виду, дело сложнее, чем вы думаете. Ведь вы еще забыли про двух наиболее подозрительных субъектов – Денисова и Хромова, умных и решительных ребят. Если убийцы именно они, то у них хватит мозгов сообразить, что против них нет ни единой улики. Хотя, конечно, может быть и так, что Денисов не хотел, чтобы кто-нибудь вообще увидел, в каком состоянии находятся Фомин и Манпиль, и поэтому остановил Нечаева, когда тот попытался забраться снова в камбуз. А может, и нет…

Грубозабойщиков готов был съесть майора глазами. А ведь когда субмарина потеряла управление и шла ко дну, пройдя четырехсотметровую отметку, он только слегка поднял бровь.

– Ну, ладно, – произнес он. – Позволим убийце разгуливать на свободе, пусть делает с «Гепардом» что хочет. Вы завоевали мое полное доверие, Андрей Викторович. Но скажите мне вот что. Вы не задали ключевой вопрос, как мне кажется…

– Кто предложил перенести трупы в лабораторию?

– Точно, – улыбнулся Грубозабойщиков. – У вас, разумеется, были для этого причины.

– Да, были… Сейчас убийца не знает, что мы идем по его следу. А вот если бы я задал этот вопрос, он сразу бы догадался. Кроме того, полагаю, что это был главный инженер, хотя подбросил ему эту идею кто-то другой, причем так хитро, что теперь и сам Филатов вряд ли это вспомнит…

45

Очередной сеанс связи с берегом прошел без всяких эксцессов, и Стивенсон немного расслабился. Чтобы полностью прийти в норму, он решил побриться. Раньше у него не было на это времени. Руки все время тряслись из-за вибрации корпуса лодки, и он несколько раз порезался.

Британец знал, что пора бы перекусить, но одна лишь мысль о пище вызывала у него приступы рвоты. Тем не менее он заставил себя проглотить принесенный дежурным завтрак и выпить немного крепкого чаю – этого должно было хватить до вечера. Потом улегся на кровать, желая немного вздремнуть. Но сон не шел.

Его мозг продолжал работать. Мысль о предстоящем переполняла Стивенсона. Выполнить приказ во что бы то ни стало! Что будет дальше, майора не волновало.

Было слишком поздно спрашивать чьих-либо советов. Нет, он должен довести дело до конца.

Слабый стук в дверь заставил его вскочить на ноги.

– Да.

– Можно, господин майор? – Это был капитан.

– Да. Конечно, – Стивенсон вновь опустился на койку.

Армстронг осторожно вошел в каюту и, медленно прикрыв за собой дверь, в нерешительности остановился посредине каюты.

– Я хотел бы уточнить нашу задачу, господин майор, – начал он. – Мы в чужих водах… совершенно одни…. Я командир лодки, но абсолютно не в курсе, куда и зачем мы идем. Почему стараемся не шуметь и ведем себя тихо, как мышь. Зачем движемся к полюсу. Зачем ищем русских. Ребята спрашивают, а я не знаю, что ответить…

Его голова с курчавыми короткими волосами тряслась в такт его словам, черные глаза уставились в одну точку чуть выше головы майора.

– Я уже все сказал, каперанг, – тихо проговорил Стивенсон. Углы его губ были жестко искривлены. – У меня приказ идти на север. Это все, что я могу сказать… Вы знаете, что за оружие у вас на борту. Теперь вы сможете и сами совместить эти два факта. Но надеюсь, что нам не придется применять его. Что вы еще хотите от меня?

– Но экипаж… – замялся командир.

– Что экипаж? – повысил голос майор. – Экипаж будет выполнять приказ. Кто не потянет – примем меры. Разве не так по уставу?

– Я понимаю… Но… Но я ведь тоже должен знать, мало ли что… – Их глаза встретились, и командир увидел, что за внешним вызовом в глазах майора стоит испуг. – Я присяду…

Стивенсон сделал разрешающий жест рукой, как бы извиняясь за то, что сразу не предложил сесть. Командир, конечно, прав, он должен знать, куда и зачем движется лодка. Но насколько можно раскрыть цель похода? И можно ли вообще? Ведь ему самому до конца еще не все ясно в задуманной операции.

– Еще одна вещь, – начал Армстронг, усевшись на стул. – Даже не знаю, как сказать… Не думайте, что я лезу не в свое дело. Вы, конечно, наши союзники… Но на лодке идут разговоры, что у британцев могут быть свои интересы на полюсе…

Стивенсон выпрямился на койке.

– Что ж, – он говорил тихо, но каждое слово словно молот обрушивалось на голову командира, – похоже, кому-то не терпится поссорить нас…

– Но…

– Черт! – не в силах больше сдерживаться, вспылил майор. – Вы что, будете оспаривать решение вашего собственного командования? Кто сказал это? – Он соскочил с койки и зашагал по каюте, едва не касаясь коленок капитана. – Я положу конец этим сплетням!

– Господин майор, я только передаю то, что говорят.

– Кто говорит? Фамилии! – Он протянул ручку Армстронгу. – Пишите… всех…

– Сэр, – заговорил тот, отодвигая указательным пальцем ручку, – вы должны понять… Люди на взводе… Необычное задание… ограничения по связи… Опасаемся и своих, и чужих…

– Вы ставите под сомнения мои полномочия? – резко спросил Стивенсон.

Его голос угрожающе захрипел, лицо покраснело. Армстронг с опаской наблюдал, как красный кадык растворяется на фоне багровеющей шеи.

– Ну?

Настала очередь испугаться командиру. Он не был готов к ссоре и потому отвел глаза.

– Нет, сэр, – глухо ответил он. – В ваших полномочиях я не сомневаюсь…

Майор, тяжело вздохнув, положил ему руку на плечо.

– Ладно, – устало сказал он. – Проехали…

– Только хотел вас предупредить, – забормотал Армстронг, – это моя обязанность…

– Хорошо, – сказал Стивенсон, он сумел овладеть собой. – Закроем эту тему. Не думайте, что я не понимаю… Мне самому тяжело.

Он замялся, сомневаясь, стоит ли говорить, и решил, что стоит.

– Слушайте… Мы здесь старшие командиры… На нас вся ответственность… Вы знаете, мы ищем русскую лодку, которая направляется к полюсу… мы должны продемонстрировать, что полюс им не принадлежит. К этому нас готовили… Теперь я могу добавить – возможно, придется стрелять. Возможно, ракетами… Возможно, не холостыми…

– Что? – Командир чуть не задохнулся.

– А на хрена ж, вы думаете, они у нас на борту? – разозлился Стивенсон. – Для учений? – Он придвинулся ближе, зашептал: – Презерватив надевают, чтобы трахаться. Мы рядом с русской лодкой. Это конечный пункт нашего следования.

Лицо Армстронга посерело.

– Вот как? Но почему боевыми?

Стивенсон обнял его за плечи.

– Этого я не могу сказать. Не хочу пока тревожить людей. Вам надо знать, «зачем и почему», мне же достаточно знать, «как».

В каюте наступила тишина.

– Как насчет получения кодов? – спросил командир после паузы. – Будем связываться с берегом?

– Нет, – Стивенсон сделал отрицательный жест рукой. – Нам не нужны коды. У меня они уже есть.

Черное лицо командира посерело еще больше. Его зрачки расширились, в глазах появился страх.

– Это пока все. – Стивенсон отвернулся. Смотреть на серого негра ему было противно. – Я и так сказал слишком много. И запомните – все, что я сообщил вам, строго между нами. Только вы и я… понятно?

– Так точно, – встав, командир направился к выходу.

– Обождите, – остановил его голос майора. – Ваша задача – обеспечить готовность людей. Я хочу, чтобы вы меня предупредили, если недовольство на борту станет организованным. Пусть поменьше треплют языком. Главное – задание. – Он помолчал. – Хорошо?

Армстронг еле заметно кивнул.

– А теперь, если не разразится Третья мировая война, если мы не пойдем ко дну или нас не атакует гигантский спрут, я хотел бы побыть один…

Капитан повернулся и вышел из каюты. Беседа с британцем глубоко взволновала его. Уже получил все коды? Это значит, что он уже все знает? Знает, но молчит? Остается только принять решение, когда начать? Значит, решение начать Третью мировую войну будет принимать самолично британский представитель? Но для этого нужны холодная голова и здравый разум. Обладает ли ими майор Стивенсон?

46

Во время ужина Дроздов обнаружил, что медикаменты в лазарете закончились. Где Кузнецов хранил свои запасы? Грубозабойщиков поручил Ревункову проводить майора туда. К вечеру, осмотрев двоих пациентов на буровой, Дроздов вернулся на «Гепард», и Ревунков повел его через пустой центральный пост к трапу, ведущему в приборный отсек. Ревунков отдраил тяжелый люк в углу приборного отсека и с помощью Дроздова – люк весил не меньше 50 килограммов – откинул его назад. Послышался щелчок, и крышка встала на фиксаторы.

На внутренней стороне люка им открылись три скобы, а дальше – вертикальный стальной трап, ведущий на нижнюю палубу. Светя фонариком, Ревунков стал спускаться первым, Дроздов последовал за ним.

На складе чего только не было. Уже через три минуты Дроздов нашел все, что требовалось. По трапу он поднялся первым, остановился, немного не дойдя до верха, забрал у Ревункова рюкзак с медикаментами, развернулся, чтобы поставить его на палубу приборного отсека, а потом ухватился за среднюю скобу на люке, собираясь подтянуться и выбраться туда самому.

Но подтянуться не удалось. Люк сдвинулся и стал падать на майора. Пятьдесят килограммов стали со всего размаха опустились ему на голову. Случилось это все так быстро, что Дроздов ничего не успел сообразить.

Все еще держась за перекладину, майор откинулся на спину. Вероятно, сработал инстинкт. С головой обошлось более или менее удачно: если бы ее зажало между люком и комингсом, череп треснул бы как орех, но майор нырнул так стремительно, что удар пришелся вскользь. Но вот руке досталось. Тяжелый люк опустился на кисть. Несколько секунд Дроздов висел, точно в мышеловке, болтаясь на левой руке, затем под тяжестью собственного тела рухнул на нижнюю палубу. Ему показалось, что его хватили кувалдой по голове, и он потерял сознание.

– Вам крупно не повезло, – голос доктора Дитковского вывел его из темноты. – Мы коллеги, так что уж тут темнить… Средний палец и мизинец сломаны, причем средний в двух местах. На безымянном и мизинце порваны сухожилия. Словом, до конца своих дней вам придется обходиться без них.

Грубозабойщиков негромко выругался и повернулся к Ревункову.

– Черт возьми, Геннадий! Ты же был обязан убедиться, что зафиксировал люк.

– Я это сделал, товарищ командир, – с еще более подавленным и унылым, чем обычно, видом произнес штурман. – Я слышал щелчок, кроме этого, подергал. Люк был зафиксирован, это точно.

– Посмотри на его руку!

Ревунков молча уставился себе под ноги. Дитковский, выглядевший ничуть не лучше, чем Дроздов, собрал инструменты, посоветовал пару деньков передохнуть, всучил пригоршню пилюль и полез по трапу наверх.

– Можешь идти, Ревунков. – Наверное, это был первый случай, когда к штурману кто-то обратился по фамилии, – явный признак того, что Грубозабойщиков находил его проступок непростительным. – Завтра я решу, что с тобой делать.

– Лучше послезавтра, Владимир Анатольевич, – сказал Дроздов после того, как Ревунков их покинул. – Или даже позже. Тогда вам придется извиняться перед ним. Люк был прочно зафиксирован. Я сам проверял.

В глазах у Грубозабойщикова мелькнула холодная ярость. Помолчав, он тихо спросил:

– Вы полагаете…

– Кто-то пошел на риск, – сказал Дроздов. – Да и риск невелик. Все уже спали, даже в центральном посту в нужный момент никого не было. Этот человек подкараулил, пока я вернусь с буровой. Потом последовал за нами. Ему повезло: вахтенный как раз вышел на мостик, чтобы уточнить положение корабля по звездам, и на центральном никого не оказалось. Ему осталось только освободить фиксаторы. Конечно, тут он понадеялся на удачу, ведь необязательно первым стал бы подниматься именно я. Думаю, его постигло разочарование: он надеялся, что мне достанется сильнее.

– Разберемся, – сказал Грубозабойщиков. – Кто-нибудь обязательно должен был что-нибудь видеть. Или услышать, как он встал с койки…

– Не тратьте зря время, командир. Мы имеем дело с умным и предусмотрительным противником, он не упустит из вида ни единой мелочи. Вы просто спугнете его.

– Тогда я замкну всю эту компанию под замок до нашего прибытия в Полярный, – угрюмо заметил Грубозабойщиков. – Только таким путем мы избавимся от дальнейших неприятностей.

– В таком случае мы никогда не установим, кто убил восьмерых… Нет, кто бы он ни был, ему надо дать некоторую свободу действий. Тогда он сам попадет в ловушку.

47

В свою каюту Дроздов вернулся только к полуночи. Тяжкороб спал, так что майор не стал зажигать свет, чтобы не беспокоить его. Не раздеваясь, сняв только ботинки, он лег на койку и укрылся одеялом.

Левая рука от самого локтя до кончиков пальцев ныла так, будто побывала в медвежьем капкане. Дважды он доставал болеутоляющие и дважды убирал их обратно. Нельзя, чтобы таблетки помешали думать. Вместо этого устроился поудобнее и принялся размышлять. Почему именно врачи? За что убийца невзлюбил представителей самой гуманной в мире профессии?

Спустя полчаса он перестал напрягать мозги, потихоньку встал и на цыпочках отправился в медпункт.

Войдя, Дроздов тихо прикрыл за собой дверь. При тусклом свете горевшей в углу красной ночной лампы он едва мог различить фигуру лежащего на койке Кузнецова. Майор включил главное освещение, на секунду зажмурился от хлынувшего в глаза яркого света и повернулся к занавеске в другом углу медпункта.

– Вижу, руки у тебя так и чешутся, но все-таки спрячь колотушку, Сергей.

Занавеска дрогнула и отодвинулась, перед ним появился Рукавишников с разводным ключом в руке. На его лице было написано разочарование.

– Я ждал другого, – с сожалением произнес он. – Господи, что у вас рукой?

– Наш друг постарался. Хотел убрать меня с дороги. Еще немного – и ему бы это удалось… – Дроздов рассказал, что случилось, потом спросил: – Кому из команды ты доверяешь полностью?

Ответ он знал заранее.

– Зубринскому, – без колебаний сказал Рукавишников.

– Сумеешь пробраться к нему и привести сюда так, чтобы никого не разбудить?

– Он не может ходить, доктор, вы же сами знаете.

– Притащи его на себе. Он сменит тебя.

Рукавишников ухмыльнулся и вышел из медпункта. Через три минуты он вернулся вместе с Зубринским. Отпустив Рукавишникова отдыхать, Дроздов не спеша вернулся в свою каюту.

Тяжкороб все еще спал. Он не проснулся даже тогда, когда Дроздов включил одну из лампочек на стене. Майор медленно, неуклюже, покряхтывая от боли, надел свою теплую одежду, вынул из чемодана «люгер», две хорошо упакованные обоймы и сломанный нож, – все то, что Грубозабойщиков нашел в бензобаке трактора на буровой. Положив это все в карман, Дроздов вышел из каюты. Проходя через центральный пост, сообщил вахтенному офицеру, что собирается еще раз осмотреть находящихся на буровой пациентов. На его поврежденную руку была надета меховая рукавица, поэтому вахтенный даже глазом не моргнул.

Тщательно обследовав пациентов, состояние которых постепенно улучшалось, Дроздов попрощался с двумя часовыми. Затем завернул в сарай, где стоял трактор, и сунул пистолет, обоймы и нож обратно в бензобак.

И лишь после этого зашагал на «Гепард».

48

За тридцать пять часов, прошедших с того момента, как они с Тяжкоробом совершили свой безумный поход к «Гепарду», кинжальный ветер стих, от клубов ледяной пыли не осталось и следа. Температура поднялась градусов на двадцать, а видимость для зимней поры установилась вполне достаточная.

Грубозабойщиков решил воспользоваться прекрасной погодой и предложил всем свободным от вахты размять ноги на свежем воздухе.

Из-за резкого подъема температуры и круглосуточной работы обогревателей в жилом домике стало относительно тепло, наросты льда на стенах и потолке растаяли без следа. Один из больных, Брагинский, пришел в сознание и теперь, поддерживаемый одним из дежуривших здесь матросов, сидел и ел суп.

– Ну вот! – обратился Дроздов к Грубозабойщикову. – Этого можно переносить.

– Согласен, – подтвердил Дитковский. Потом наклонился над Бологовым, но через несколько секунд выпрямился и покачал головой. – А этот плох, командир. Я не могу взять на себя ответственность за его переноску.

– Что ж, придется взять мне, – жестко отозвался Грубозабойщиков.

Дроздов пожал плечами и, склонясь над Бологовым, тщательно, насколько это позволила его больная рука, осмотрел больного. Потом выпрямился и сказал:

– Александр Григорьевич прав. Состояние очень тяжелое.

– Беру ответственность на себя, – еще раз подтвердил Грубозабойщиков. – Александр Григорьевич, возьмите на себя руководство транспортировкой больных на борт. Предоставляю в ваше распоряжение столько людей, сколько потребуется.

Дитковский попытался было протестовать, но, убедившись, что без толку, сдался.

Дроздов задержался на буровой, наблюдая, как Рукавишников с другими матросами убирают обогреватели и сворачивают кабели. После того, как последний из них отправился на «Гепард», он, оставшись один, двинулся к сарайчику, где стоял трактор. Сломанный нож остался в бензобаке. Пистолет и две обоймы испарились.

49

Вторая половина дня и вечер прошли быстро и в приятных хлопотах. Задраив люки, они вырвались из добровольного ледяного плена. Факт этот имел и символическое значение. Ледяной полог, сомкнувшийся над лодкой, стал занавесом, отгородившим их от многострадальной буровой. Оборвалась физическая связь с ледовым лагерем, которому суждено теперь веками и тысячелетиями кружиться вокруг полюса. А когда связь нарушилась, вместе с нею исчезли ужас и растерянность, которые обрушились на экипаж за последние сутки, а вместе с ними притупилось и потрясение. Дверь ледяного ада захлопнулась у них за спиной.

Выполнив поставленную перед ними задачу, моряки возвращались домой. А курс на дом – это всегда облегчение, чувство, которое можно было чуть ли не осязать.

Общая атмосфера на корабле была веселой и даже слегка легкомысленной. Но Дроздов не испытывал ни облегчения, ни радости: слишком дорого было для него то, что оставил он там, позади. Не было спокойствия и в душах Грубозабойщикова, Тяжкороба, Рукавишникова и Зубринского: они-то знали, что на борту – убийца, на совести которого смерть нескольких человек. Знал это и Кузнецов, но доктор не в счет: он еще не пришел в себя. Пусть какое-то время побудет в бессознательном состоянии, думал майор. Ведь когда человек выходит из комы, он теряет над собой контроль и становится многословным.

Некоторые из буровиков попросили разрешения осмотреть корабль, и Грубозабойщиков скрепя сердце дал на это согласие, но недовольства своего не выдал. На его улыбающемся лице не появилось даже тени сомнения. Отказать в подобной просьбе было бы невежливо, тем более что все секреты «Гепарда» были надежно упрятаны от глаз непосвященных. Но согласие командира корабля объяснялось отнюдь не желанием быть джентльменом. Отказ мог быть воспринят как настороженность и вызвать подозрение.

Экскурсию по кораблю проводил Тяжкороб, увязался с ним и Дроздов. Не столько для удовлетворения собственного любопытства, сколько затем, чтобы проследить за реакцией спасенных. Они обошли весь корабль, кроме реактора и отделения инерционной навигации, куда доступ был закрыт даже для Дроздова. Не подавая вида, он внимательно наблюдал за экскурсантами, но, как и предполагал, ничего подозрительного не заметил.

Было наивно даже надеяться на это: их приятель с пистолетом надел на себя маску, снять которую пока никому не удавалось, она давно приросла к лицу и выглядела вполне естественной. И все же Дроздов надеялся, что ему повезет и в этой азартной игре ему выпадет самый ничтожный шанс.

После ужина он помогал Дитковскому при приеме больных. Как бы ни относиться к нему, но лекарем он был отменным. Быстро и умело осматривал ходячих пациентов; если было нужно, менял им повязки. Осмотрел и обработал раны Кузнецова и Филатова, после чего попросил Дроздова сходить с ним на корму, в дозиметрическую. Лишние приборы были оттуда вынесены, и на их месте стояли койки для четверых лежачих: близнецов Харламовых, Брагинского и Бологова. Еще на двух койках, стоявших в самом медпункте, лежали Кузнецов и Филатов.

Вопреки мрачным прогнозам Дитковского, Бологов довольно легко перенес транспортировку на борт, главным образом благодаря умелому и заботливому участию Дитковского. Придя в сознание, Бологов стал жаловаться на страшные боли в сильно обожженной правой руке. Дитковский снял повязку. Кожи почти не осталось, рана представляла собой сплошной гнойник с красными пятнами.

У каждого врача свой способ лечить ожоги. Дитковский предпочитал накладывать на пораженную поверхность смазанную бальзамом алюминиевую фольгу, слегка закрепляя ее повязкой. После этого он сделал Бологову обезболивающий укол и дал снотворное. Бегло осмотрев других пациентов и сменив им повязки, Дитковский решил поспать.

Дроздов присоединился к мудрому решению. Он не спал две ночи: накануне не мог уснуть из-за дикой боли в руке. Когда он добрался до каюты, Тяжкороб уже спал.

В эту ночь снотворное ему не понадобилось.

50

Проснулся майор через три часа, чувствуя себя совершенно разбитым. Ему показалось, будто он проспал не больше пяти минут. Но сон как рукой сняло, когда раздался пронзительный свист, вонзавшийся в барабанные перепонки. Свист шел из аварийного репродуктора над койкой Тяжкороба. По сравнению с этим сигналом даже вопли преступника на дыбе показались бы детской считалкой.

Успевший вскочить Тяжкороб уже стремительно одевался. Дроздов даже не предполагал, что этот неторопливый, немногословный сибиряк мог оказаться таким расторопным.

– Что это? – спросил Дроздов, повысив голос, чтобы его расслышали.

– Пожар! – с мрачным видом проговорил Тяжкороб. – Да еще подо льдом, будь он неладен!

На ходу застегивая рубашку, он перепрыгнул через койку и с треском распахнул дверь.

Пронзительный свист внезапно стих, и наступившая тишина подействовала словно удар. Чуть погодя майор осознал, что корпус лодки перестал вибрировать. Значит, остановлен реактор. По спине у него пополз холодок.

Что произошло?.. Неужели пожар? Ему в свое время пришлось наблюдать через толстое свинцовое стекло контрольного люка атомного котла фантастическое свечение – почти неземное смешение синего, зеленого и лилового цветов. Неужели этот ужасный свет вырвался из-под контроля?

Из-за поврежденной руки он одевался медленно. Если реактор вышел из строя, а превосходно обученный под руководством знающего командира экипаж не в силах взять обстановку под контроль, вряд ли будет прок от доктора Дроздова, который как безумный начнет носиться по кораблю с криком: «Горим!..»

Через три минуты после ухода Тяжкороба майор подошел к двери центрального и заглянул внутрь. Увидев и почувствовав бурый едкий дым, он услышал резкий голос, кажется, Грубозабойщикова:

– Закройте дверь!

Майор вошел внутрь и все понял. Он остановился прямо у двери и не сделал ни одного шага вперед. Только стоял и смотрел. Сделать это было нелегко. Глаза резало, словно в них попал молотый перец. Помещение наполнилось густым зловонным дымом, гораздо более плотным и удушливым, чем дым от московских пожаров. Видимость не превышала нескольких метров, но он заметил, что все члены экипажа находились на своих боевых постах. Одни хрипели, другие давились от кашля, третьи вполголоса костерили судьбу, но не было и следа паники.

– Сидели бы лучше в каюте, – сухо заметил Грубозабойщиков.

– Где горит?

– В машинном, – спокойно, словно делясь впечатлением о погоде на веранде собственного дома, произнес командир. – Где именно, пока не известно. А это никуда не годится – дым опасен. Механик докладывает, что у них там даже собственную ладонь не видно.

– А реактор? – произнес Дроздов. – Цел?

Грубозабойщиков вытер глаза платком, что-то сказал матросу, надевавшему резиновый костюм и противогаз, и снова повернулся к майору.

– Цел, не бойтесь, – произнес он, казалось, даже улыбнувшись при этом. – Он в безопасности, защита сработала. Мы остановили реакцию вручную. Там не видно даже шкалы приборов и невозможно следить за положением стержней. Так что выхода не было, пришлось заглушить реактор.

Теперь хоть что-то выяснилось. Опасность взорваться или испариться от радиации им не грозила, их ожидала старая добрая смерть от удушья.

– И что же делать? – спросил Дроздов.

– Следовало бы немедленно всплыть. Но над нами лед в пять метров. Можно было бы вернуться к полынье, мы недалеко ушли, но машины стоят… Прошу прощения…

С этими словами Грубозабойщиков повернулся к полностью облачившемуся в защитный костюм матросу, державшему в руке небольшой приборчик с цифровой шкалой. Пройдя мимо штурманского столика и ледомера к тяжелой двери, открывающейся в коридор над реакторным отделением, по которому можно было проникнуть в машинное, и повернув задрайки, матрос с силой толкнул дверь, нырнул в образовавшуюся щель и тотчас закрыл за собой дверь.

Грубозабойщиков задраил ее, на ощупь прошел обратно к своему месту и отыскал микрофон.

– Говорит командир. – Его голос гулко прозвучал в помещении. – В машинном пожар. Пока неизвестно, из-за чего. Сейчас выясняем, нет ли утечки излучения… – Дроздов понял, что у матроса в руках был радиометр. – Если нет, станем искать утечку пара. После этого постараемся выявить очаг пожара. Дело нелегкое, видимость нулевая. В машинном отключены все электросистемы, включая освещение, перекрыты клапаны вентиляции и системы очистки воздуха. Возможно, после поглощения всего кислорода пожар сойдет на нет. Курить запрещается. Выключить все обогреватели, вентиляторы и все остальное, кроме связи, включая освещение, кроме самого необходимого. Ограничить перемещения. Все.

Почувствовав, что рядом с ним кто-то стоит, Дроздов обернулся. Это был Дитковский. По его некогда веселому лицу катились слезы.

– Ну это уж слишком, – с жалобным видом произнес он. – Меня что, спасали для того, чтобы задохнуться здесь? Не курить, не пользоваться электричеством, не шевелиться… Неужели все это на полном серьезе?

– Боюсь, что да, – вместо Дроздова ответил Грубозабойщиков. – Сбывается самый кошмарный сон командира: пожар подо льдом. Мы не просто опустились до уровня обычной дизельной. Мы еще ниже. Во-первых, дизельная никогда не полезет под лед. А во-вторых, у нее множество аккумуляторов. А вот наша запасная батарея такая слабенькая, что мы не сможем добраться до чистой воды. Она нужна для питания регенераторных установок, освещения, вентиляции, отопления. Боюсь, что на корабле скоро станет очень холодно.

– Звучит не слишком ободряюще, командир? – посетовал Дитковский.

– Да, особых поводов для веселья нет, – сухо отозвался Грубозабойщиков.

– А поискать полынью? – сказал Дроздов.

– Я бы отдал за это свою и вашу пенсию, – заметил Грубозабойщиков. – А пока что проку от нашей дизельной установки не больше, чем от пианино.

– А как насчет компасов?

– Любопытная мысль, – согласился капитан. – Если напряжение упадет ниже определенного уровня, все три гирокомпаса выйдут из строя. И тогда мы пропали. Стрелка магнитного здесь просто крутится по кругу.

– Как и мы… – задумчиво произнес Дитковский. – Честное слово, командир, лучше бы вы оставили нас наверху.

– Мы пока еще живы, доктор… В чем дело, Владимир? – обратился он к Тяжкоробу.

– Может, дать Сидорову противогаз? Он на ледомере, глаза заливает слезами.

– Все, что угодно, – сказал Грубозабойщиков. – Удвой количество людей на ледомере. Если появится трещина толщиной хотя бы с волосок, мы воспользуемся ею. Если толщина льда снизится до двух-трех метров, немедленно докладывайте. И передайте механику, чтобы выключил регенераторную установку и систему сжигания двуокиси углерода. У нас каждый ампер на счету. Пусть наши изнеженные морячки хлебнут чуть-чуть лиха, как их деды, которые сутками лежали на дне.

– Это может быть вредно для больных, – заметил Дроздов. – У них и без того хватает проблем.

– Знаю, – отозвался Грубозабойщиков. – Мне их чертовски жаль. Позднее, когда дышать совсем станет невмоготу, мы включим систему очистки воздуха, но только в медпункте и в лаборатории…

Он замолчал, увидев, как из внезапно открывшейся двери хлынула новая волна ядовитого дыма. Это из машинного вернулся матрос в противогазе. Несмотря на то, что из глаз майора в этой удушливой атмосфере струились слезы, он определил, что матросу не по себе. К вошедшему тут же бросились Грубозабойщиков и двое моряков, подхватили его и втащили в центральный; третий быстро захлопнул тяжелую дверь, отрезав доступ зловещему черному облаку.

Грубозабойщиков стащил с матроса противогаз. Это был Меренков. Такие люди, как Меренков и Рукавишников, всегда оказываются там, где трудно.

Лицо его было белым, как мел, глаза закатились, он судорожно хватал ртом воздух. Было похоже, что матрос в полуобморочном состоянии. По-видимому, по сравнению с машинным отделением атмосфера на центральном могла показаться горным воздухом. Через какие-то полминуты он успел прийти в себя и, опустившись на поставленный стул, даже сумел выдавить из себя кривую улыбку.

– Там кошмар, – отдуваясь, произнес он. – Но утечки нет.

– А где радиометр? – спокойно спросил Грубозабойщиков.

– Извините, товарищ командир, выронил. Там ничего не было видно. Тыкался, как слепой котенок, споткнулся и чуть не упал в механический. Счетчик выскользнул. Искал, искал – нигде не видать… – Он открепил от плеча пленочный дозиметр. – Сами посмотрите, товарищ командир.

– Сейчас же проявить… Ты все сделал отлично, Михаил, – произнес Грубозабойщиков. – А теперь ступай в столовую. Там почище.

Через пару минут пленочный дозиметр был проявлен. Взглянув на пленку, командир улыбнулся и облегченно присвистнул.

– Точно, утечки нет. Слава богу, иначе нам крышка.

Открылась и тотчас закрылась носовая дверь, и в центральный зашел еще кто-то, дверь за ним быстро захлопнулась. Кто это, Дроздов догадался, даже не успев рассмотреть вошедшего.

– Разрешите, товарищ командир, – произнес Рукавишников сугубо официальным тоном. – Я только что видел Меренкова, он сам не свой, и я решил, что салаг вроде него не следует посылать на проверку утечки радиоактивного пара…

– Как я понимаю, Рукавишников, вы вызываетесь следующим? – спросил Грубозабойщиков.

Груз напряжения и ответственности, тяжелым бременем лежащий у него на плечах, давал о себе знать, но майор заметил, что командир внешне оставался невозмутим.

– Не то чтобы вызываюсь… Но кому еще?

– БЧ-3 никогда не отличалась скромностью.

– Возьми кислородный аппарат для работы под водой, – предложил Тяжкороб. – От этих респираторов, похоже, никакого толку.

– Это костюмчик Меренкова? – Рукавишников ткнул пальцем в лежащий на полу комбинезон.

– Да. А что?

– Если бы там была утечка пара, то на нем были бы следы конденсата.

– Возможно. Но возможно и другое. Дым и копоть не дают пару сконденсироваться. А может, там такая жара, что влага успела испариться. Да мало ли что!.. Долго не задерживайся.

– Выясню обстановку и назад, – доверительно сообщил Рукавишников. – Теперь-то медаль я все-таки заработаю!

– Снять маску ты там не сможешь. Но если будешь давать вызов нам по телефону каждые четыре или пять минут, тогда мы будем знать, что с тобой все в порядке.

Грубозабойщиков кивнул. Рукавишников надел скафандр, кислородку и вышел. В третий раз за последнее время открывалась дверь, ведущая к машинному, и третий раз на центральный добавлялась новая порция черного, режущего глаза дыма. Дышать становилось все труднее, некоторые надели противогазы.

51

Зазвонил телефон. Тяжкороб взял трубку, коротко с кем-то переговорил.

– Это Карпенков, – кавторанг Карпенков командовал БЧ-2, боевой частью, ответственной за транспортные механизмы корабля, его пост обычно располагался в центральном, но оттуда ему пришлось перебраться в кормовой отсек. – Похоже, из-за дыма ему не удалось пробиться, и он вернулся в кормовой. Просит прислать противогазы для него и его людей: поодиночке в двигательный не попасть.

– Пошлите к нему кого-нибудь.

– Пожалуй, я сам схожу к ним.

Грубозабойщиков, с сомнением бросив взгляд на раненую руку Тяжкороба, заколебался.

– Сразу назад.

Минуту спустя Тяжкороб вышел из центрального. Через пять минут он вернулся и снял кислородный аппарат. Его побледневшее лицо было покрыто каплями пота.

– Горит в двигательном, – угрюмо заявил он. – Ни искр, ни пламени не видно. Но это еще ничего не значит: там такой дымище, что в двух шагах ничего не разглядишь.

– Рукавишникова видел? – спросил Грубозабойщиков.

– Нет. А он еще не звонил?

– Два раза, но… – Его прервал звонок. – Ага, значит, с ним пока все в порядке… Что с кормовым, Володь?

– Гораздо хуже, чем здесь. Больным плохо, особенно Бологову. Похоже, там набралось порядком дыма еще перед тем, как задраили дверь.

– Пусть включают систему очистки. Но только в лаборатории. Остальные пока потерпят.

Прошло пятнадцать минут. Трижды звонил телефон. Дыму прибавилось, дышать становилось все труднее. За это время на центральном собралась группа моряков, снаряженная для тушения пожара. В задней части поста снова открылась дверь, и еще одно облако дыма ворвалось внутрь.

Это был Рукавишников. Он потерял столько сил, что ему пришлось помогать снять дыхательный аппарат и комбинезон. По лицу ручьями струился пот. Костюм и волосы также были мокрые от пота, хоть выжимай. Однако на его лице сияла торжествующая улыбка.

– Утечки пара нет, это точно, – произнес он, с трудом переводя дух. – А пожар – внизу, в дизельном. Искры летят во все стороны, но пламя небольшое. Очаг пожара в правой турбине низкого давления. Горит изоляция.

– Ты заработал свою медаль, Анатолий, – заявил Грубозабойщиков, – даже если мне придется самому ее изготовить… – Он повернулся к аварийной группе. – Турбина по правому борту. Работать по четыре. Не больше пятнадцати минут. Лейтенант Ревунков, отправляйтесь с первой партией. Ножи, кувалды, молотки, углекислотные огнетушители… Обшивку сперва обработать, потом отдирать. Будьте осторожнее, из-под нее может вырваться пламя. Ну, насчет паропроводов предупреждать не стану… Все.

После того, как партия покинула центральный, майор обратился к Грубозабойщикову:

– Как долго это продлится? Десять минут, четверть часа?

Тот мрачно взглянул на майора.

– Самое малое три, а то и четыре часа. Это если повезет. Там такие джунгли, что сам черт ногу сломит. Вентили, трубы, конденсаторы, да еще километры паропроводов, к ним не прикоснуться. Там и в обычных-то условиях работать невозможно. Слой тепловой изоляции – сантиметров десять, установлен на веки вечные. Каждый сантиметр, какой они отдерут, придется обрабатывать порошком, иначе пропитанная маслом изоляция снова вспыхнет.

– Маслом?

– В том-то и беда, – объяснил Грубозабойщиков. – Без смазки никуда. В дизельном полным-полно всяких машин и масла тоже. А эта тепловая изоляция гигроскопична, впитывает масло, как губка.

– Но почему она загорелась?

– Самовозгорание. Лодка прошла уже свыше шестидесяти тысяч миль, так что изоляция очень сильно изношена и пропиталась маслом. Мы почти все время идем полным ходом, турбины, черт бы их побрал, перегрелись, вот и… Анатолий, от Карпенкова никаких известий?

– Никаких.

– Он там уже четверть часа.

– Пожалуй… Когда я уходил, он как раз начал надевать костюм, он и Череповский. Сейчас позвоню в кормовой… – Повесив трубку, Рукавишников нахмурился: – Из кормового докладывают, что они оба ушли двадцать минут назад. Разрешите выяснить, в чем дело, товарищ командир?

– Оставайтесь здесь. Я не хочу…

В эту минуту с грохотом распахнулась кормовая дверь, и оттуда, шатаясь, вывалились два человека. Один почти падал, а второй поддерживал его. Закрыв за собой дверь, оба сняли противогазы. В первом человеке Дроздов узнал матроса: он уже приходил с Ревунковым, а второй был Карпенков. Кавторанг находился в полубессознательном состоянии, но упорно боролся с полным помрачением рассудка.

– Череповский, – выдавил он из себя. – Пять минут назад… Мы возвращались…

– Череповский, – тихо, но требовательно повторил Грубозабойщиков. – Что с ним?

– Упал… В турбинный отсек… Я вернулся… спустился за ним, попытался поднять его по трапу. Он закричал… Господи, как он кричал… Я… Он… – Карпенков осел на стуле и тотчас бы упал, если бы его не подхватили, посадили обратно.

– У Череповского или перелом, или повреждение, – сказал Дроздов.

– Черт! – негромко выругался Грубозабойщиков. – Перелом. Этого еще недоставало… Иван, прикажи Карпенкова перенести в матросскую столовую… Перелом!..

– Попрошу приготовить мне защитное снаряжение, – торопливо вмешался Дитковский. – Захвачу из медпункта медицинскую сумку.

– Вы? – Грубозабойщиков покачал головой. – Очень вам признателен, но не могу…

– Да бросьте вы свои дурацкие уставы, – проговорил Дитковский. – Имейте в виду, командир, я тоже на борту. Так что тонуть будем вместе.

– Но вы не знаете, как обращаться с аппаратурой…

– Научусь! Что тут сложного? – упрямо проговорил Дитковский и, не дождавшись ответа, вышел.

Грубозабойщиков взглянул на Дроздова. На нем были очки, но они не могли скрыть его озабоченности. В его голосе прозвучала необычная для него нерешительность.

– Вы полагаете…

– Разумеется, Дитковский прав. У вас нет другого выбора. Если бы Кузнецов был здоров, вы бы отправили его туда, не задумываясь. Кроме того, Дитковский хорошо знает свое дело.

– Вы еще не были там внизу, Андрей Викторович. Это настоящие джунгли.

– Не думаю, что Дитковский начнет там перевязывать или фиксировать. Он просто сделает Череповскому обезболивающий укол, чтобы парня можно было без хлопот перенести сюда.

Грубозабойщиков кивнул, поджал губы и отправился к ледомеру.

– Ну, что, Владимир Владимирович, плохи наши дела? – спросил Дроздов у Тяжкороба.

– Да, Андрей Викторович. Хуже не бывает. Обычно воздуха нам хватает на шестнадцать часов. Но сейчас почти половина запаса практически непригодна для дыхания. Оставшегося воздуха нам хватит на несколько часов. Мы в безвыходном положении. Если не включим систему очистки воздуха, то работающим в турбинном отсеке придется туго. Видимость почти нулевая, да еще кислородные маски… Но если включить систему регенерации, то в машинное пойдет кислород и пожар усилится. Кроме того, при этом будет расходоваться все больше энергии, которая нужна для запуска реактора.

– Весьма утешительно, – проронил Дроздов. – А сколько потребуется, чтобы вновь пустить реактор?

– Не меньше часа. Естественно, после того, как пожар будет потушен и все будет досконально проверено.

– По мнению командира, на тушение пожара уйдет три или даже четыре часа. Выходит в общей сложности пять. Это очень много. Почему не потратить немного энергии, чтобы поискать полынью или вернуться в ту, в которой мы были?

– Слишком большой риск. Тут я согласен с командиром. Не стоит искать лишних приключений на свою голову.

52

В центральный, кашляя и чихая, вернулся Дитковский с медицинской сумкой в руках. Он стал надевать спасательный костюм. Тяжкороб показал ему, как управляться с кислородным прибором. Дитковский, кажется, все усвоил. В сопровождающие ему был выделен Брыкин, тот самый матрос, что привел в центральный пост лейтенанта Карпенкова. Дитковский даже не представлял себе, где находится трап, ведущий из машинного отделения в дизельный отсек.

– Одна нога здесь, другая там, – напутствовал его Грубозабойщиков. – Не забывайте, Александр Григорьевич, вы к такой работе непривычны. Жду вас через десять минут.

Они возвратились ровно через четыре. Без потерявшего сознание Череповского. Брыкин полунес, полутащил бесчувственное тело Дитковского.

– Так и не понял, что случилось, – отдуваясь, доложил он.

Его трясло от перенапряжения: Дитковский весил килограммов на двенадцать больше, чем он сам.

– Как только зашли в машинное – я показывал дорогу, – доктор вдруг упал мне на спину, может, обо что-то споткнулся. Сбил и меня. Когда я поднялся, он не двигался. Я направил на него фонарь – он без сознания. И маска порвана. Я его в охапку и сюда…

– Ну и ну, – задумчиво произнес Тяжкороб. – Для медиков на «Гепарде» наступили опасные времена… – Он угрюмо проследил, как неподвижное тело доктора тащат к задней двери, где воздух был относительно чище. – Теперь все три наших знахаря вышли из строя. Очень кстати, не так ли, товарищ командир?

Грубозабойщиков промолчал.

– Этот укол Череповскому – вы-то сами знаете, что давать, как и куда?

– Нет.

– А кто-нибудь из экипажа?

– Что толку об этом говорить, Андрей Викторович?

Открыв медицинскую сумку Дитковского, Дроздов пошарил среди бутылочек и флакончиков, нашел, что надо, наполнил шприц содержимым ампулы и сделал себе укол в левую руку, чуть выше повязки.

– Болеутоляющее, – пояснил он. – Рука болит, а мне сейчас понадобятся все пальцы… – Майор бросил взгляд на Рукавишникова, который уже пришел в себя, несмотря на то, что ему было нечем дышать. – Как себя чувствуете?

– Засиделся без дела. – Встав со стула, он поднял свой кислородный аппарат. – Без паники, Андрей Викторович, имея под рукой такого классного специалиста…

– В отсеках полно свежих людей, Андрей Викторович, возьмите их, – остановил его Грубозабойщиков.

– Пусть Рукавишников отличится. Это в его же интересах. Может, отхватит не медаль, а орден.

Рукавишников ухмыльнулся и натянул на голову маску. Две минуты спустя они оказались в машинном отделении.

Здесь было невыносимо жарко. Несмотря на мощные фонари, видимость не превышала полуметра, но в остальном дела обстояли более-менее сносно. Кислородный аппарат действовал отлично, и майор пока чувствовал себя вполне нормально.

Взяв за руку, Рукавишников подвел его к трапу, ведущему в турбинный отсек. Майор услышал характерное шипение огнетушителей и огляделся, пытаясь установить, откуда доносится этот звук. Открывшееся перед ним зрелище напоминало ад.

Над правой турбиной было укреплено два мощных прожектора, позволяющих видеть предметы на расстоянии двух-трех метров. Их лучи едва пробивались сквозь густой дым, испускаемый обугленной, но все еще тлеющей изоляцией. Участок обмотки был покрыт толстым слоем белой пены: подаваемая под давлением углекислота немедленно замораживала все, с чем соприкасалась. Как только моряк аварийной партии отступил в сторону, трое других тут же заняли его место и принялись в клубящейся полутьме кромсать и отдирать изоляцию. Едва сняли наружный жесткий слой, как нижний слой тут же вспыхнул, пламя взвилось выше роста человека. Одетые в комбинезоны фигуры отшатнулись прочь, чтобы не сгореть в огне. И снова вперед выступил человек с огнетушителем, снова нажал на клапан, пламя отступило и погасло, задушенное коричневато-белым пузырящимся покрывалом… Затем все повторялось заново. Движения участников аварийной группы, клубы дыма, яркий свет прожекторов, сыплющиеся вокруг искры – все это напоминало таинственные обряды язычников, совершающих кровавые обряды у алтаря.

Дроздов понял, насколько прав был Грубозабойщиков: при таких темпах сбить огонь за четыре часа не удастся. Он старался не думать о том, чем придется дышать к тому времени.

Заметив их, человек с огнетушителем – это был Ревунков – оторвался от дела и провел их сквозь лес труб и паропроводов туда, где находился Череповский. Моряк лежал на спине, не двигаясь, но был в сознании: сквозь стекла очков майор заметил, как мечутся его зрачки. Он наклонился к нему, коснувшись его маски.

– Нога? – прокричал он.

Моряк кивнул.

– Левая?

Раненый снова кивнул, потом осторожно потрогал больное место чуть выше колена. Дроздов открыл медицинскую сумку, достал ножницы и, зажав между большим и указательным пальцами верхнюю часть рукава, вырезал в нем отверстие. Затем сделал укол, и через две минуты Череповский уснул. С помощью Рукавишникова майор наложил шины на сломанную ногу и наспех закрепил ее. Двое из аварийной партии помогли ему поднять раненого по трапу, а там уже они сами с Рукавишниковым потащили его по коридору. Только теперь Дроздов ощутил, что дыхание у него затруднено, ноги подкашиваются, а тело обливается потом.

Добравшись до центрального, он снял с себя маску и принялся кашлять и чихать, да так, что из глаз потекли слезы. За тот короткий промежуток времени, что они отсутствовали, воздух здесь сильно ухудшился. Обеспокоенный, майор повернулся к Грубозабойщикову.

– Спасибо, доктор, – произнес командир подлодки. – Как там дела?

– Плохо. Терпеть можно, но не более того. Десяти минут для смены участников аварийной группы больше чем достаточно.

– Пожарников у меня хватает. Пусть работают по десять.

Два плечистых матроса отнесли Череповского в лазарет. Рукавишникову было велено отдыхать, чтобы в сравнительно чистой атмосфере столовой восстановить силы, но он предпочел задержаться в медпункте.

Взглянув на забинтованную руку майора, он заметил:

– Три руки лучше, чем одна.

Кузнецов метался и что-то бормотал, но в сознание все еще не приходил. Филатов спал крепким сном. Это удивило Дроздова, но Рукавишников пояснил, что в лазарет не проведены сигнальные ревуны, а дверь звуконепроницаема.

Они положили Череповского на столик, и Рукавишников большими ножницами разрезал ему штанину. Перелом большеберцовой кости оказался не сложным, как того можно было опасаться. Вскоре они соединили оба обломка и наложили шину.

Едва «костоправы» закончили дело, как зазвонил телефон. Рукавишников быстро поднял трубку, чтобы не разбудить Филатова. Односложно ответив, повесил ее.

– Центральный, – сообщил он. По его непроницаемому лицу майор понял, что новость, которую он собирается сообщить, не принесет радости. – Насчет Бологова, которого перенесли вчера с буровой. Он умер. Две минуты назад… – Он сокрушенно покачал головой. – Еще одна смерть!..

– Нет, – возразил Дроздов. – Еще одно убийство.

53

Направляясь к центральному, Армстронг понял, что пришло время действовать.

– Есть разговор, – прошептал он старпому Хиггинсу, пройдя к штурманскому столу. – Ты, я и Слэйд. В 9.00 в моей каюте.

Старпом кивнул. Внешне он казался совершенно спокойным, хотя внутри у него все бурлило.

– Хорошо. Я как раз освобожусь после обхода.

В 9 часов все были в сборе. Слэйд, командир БЧ-3, боевой части, ответственной за вооружение, сидел за столом. Капитан опустился в кресло и сдвинулся к кровати, едва не касаясь коленками Слэйда.

– Теперь все ясно, – заявил он. – Нужно действовать, или окажемся в дерьме.

– Стивенсон подослан, – поддержал командира Хиггинс. – Надо его нейтрализовать!

В каюте повисло тяжелое молчание. Здесь собрались самые старшие после капитана офицеры на лодке, и от их решения зависела судьба всего экипажа.

– Не решимся, век будем жалеть, – добавил он с ударением на последнем слове.

– Чего тут решаться? – вскочил Хиггинс. – Арестовать – и все…

– Обождите, господа, – Слэйд сделал протестующий жест рукой. – Как бы не наломать дров…

Командир удивленно посмотрел на него. Меньше всего Армстронг ожидал возражений с его стороны.

– Чего тянуть? – взвился Хиггинс. – У него на лбу написано – провокатор. Знаете, о чем он завел со мной разговор? О «Стрелах Посейдона»… Ждать, когда он прикажет пустить их в дело?

Слэйд оторвал взгляд от крышки стола и посмотрел на старпома.

– Ребята, – с хрипом выдохнул он, – поверьте, мы можем рассуждать сколько угодно, но это не дает нам права не выполнять его команды. Допустим, я даже соглашусь, что тоже замечал за ним кое-какие странности. Ну и что с того?

Слэйд выглядел слегка растерянным, когда начал говорить.

– Так, значит, нам наплевать и забыть? – перебил его старпом. – Начхать, как страусам?

Его голос, как звук натянутой струны, становился все выше, он медленно поднялся с рундука, и так же медленно покрывалась синевой его подергивающаяся щека.

– Я не говорю забыть, – Слэйд тоже встал со стула. – Я говорю, мы должны быть очень осторожны…

Армстронг поднялся с кровати и, обняв обоих за плечи, усадил на прежние места.

– Обождите. Мы же не убивать его собрались. Дойдем до берега, сдадим союзникам в целости и сохранности. Скажем, что его поведение нам показалось весьма странным. Но для этого нам нужно держаться вместе.

Слэйд не двигался, и только под его натянутыми скулами ходили желваки.

– Какие ваши планы? – спросил он.

– Без тебя – никаких, – ответил командир, – на тебе торпеды. Как ты поступишь, если во время твоего дежурства он захочет запустить парочку «Стрел»?

– Потребую получения кодов с берега, – не задумываясь, ответил Слэйд.

– А если он скажет, что коды у него уже есть?

– Как это? – растерялся кавторанг.

– А вот так… – Армстронг колебался – раскрывать ли содержание разговора с Стивенсоном или нет. Британец предупредил его не говорить никому – он пообещал. А, ладно, решил командир, придется рассказать.

– Он сам мне сказал, что у него уже есть все указания и он один примет решение, когда посчитает нужным, – продолжил капитан. – Знаешь, что это значит? Мы находимся в водах, которые русские считают своими, и здесь даже слова «боевая задача» следует произносить тихо, иначе нас через минуту не будет. Что, если он втянет нас в войну? Как тебе это, а? – Он многозначительно взглянул на кавторанга. – Ты что, не веришь мне?

– Ну, решайся, – добавил с горячностью Хиггинс. – Подумай о своей семье.

Слэйд замялся. Он встал, распрямился, хрустнув косточками.

– Что ж, если дело дойдет до торпед – я с вами.

Командир дружески ударил его по плечу.

– То-то, – сказал он. Затем повернулся к Хиггинсу: – А ты, Джордж?

– Я и так с тобой.

Из груди командира вырвался вздох облегчения.

– Тогда предупредите остальных, – сказал он. – Без лишнего шума. Главное – поставить надежных людей в нужных местах. Прежде всего в оружейной и на пультах управления…

– Сделаем… – вытянулся Хиггинс.

– Не перестарайся, – предупредил Армстронг. – Не надо вербовать всю команду. Только ключевые фигуры. Начнем с офицеров…

54

В лодке было холодно, как в склепе. За последние четыре с половиной часа после начала пожара на корабле появился только один новый мертвец – Бологов. Но, глядя воспаленными глазами на сидящих и лежащих по всему центральному моряков, – держаться на ногах уже никто не мог, майор понимал, что через час, самое большее через два на алтарь смерти взойдут новые жертвы. И не позднее чем через десять часов «Гепард» станет огромным склепом, наполненном трупами.

Как корабль «Гепард» уже перестал существовать. Ни пульсирующего рокота мощных двигателей, ни воя генераторов, ни гула установки для кондиционирования воздуха, ни характерных щелчков гидролокатора и потрескивания в радиорубке, ни тихого шипения воздуха и жужжания вентиляторов, человеческих шагов или разговоров. Исчезли все звуки, свидетельствующие, что корабль жив. А вместе с этими звуками умерло и сердце корабля. Но на смену этому пришла не тишина, а кое-что похуже, свидетельствующее о медленном угасании: частое, хриплое дыхание цепляющихся за жизнь людей, жадно и торопливо хватающих каждый глоток воздуха.

Им недоставало кислорода, этого самого необходимого для жизни продукта, хотя в огромных цистернах имелось его столько, что хватило бы для тысячи людей. На борту имелись также индивидуальные дыхательные приборы, с помощью которых можно было получать смесь кислорода с азотом прямо из цистерн, но их оказалось слишком мало, и каждому члену экипажа разрешалось по очереди всласть подышать только три минуты. Остальные же моряки пребывали в это время в мучительной непрекращающейся агонии от удушья. Были еще изолирующие противогазы, но они предназначались только для тех, кто боролся с пожаром.

Время от времени кислород все же подавался в жилые помещения, но это не улучшало положения: наоборот, из-за роста давления дышать становилось все труднее и труднее. Весь кислород планеты не мог бы им помочь, поскольку с каждой минутой повышался уровень судорожно выдыхаемого углекислого газа. Обычно воздух на «Гепарде» очищался и обновлялся через каждые пять минут, но гигантская система очистки потребляла слишком много энергии, а, по оценке электриков, запас ее в батареях и без того подошел к опасной черте. Поэтому концентрация углекислоты постепенно приближалась к критической, и ситуация становилась угрожающей.

К смеси, заменявшей им воздух, добавлялись также фреон и водород, которые выделялись холодильными установками. Вскоре дым настолько сгустился, что даже в носовых помещениях видимость не превышала полуметра, и бороться с этим было нечем, потому что фильтры потребляли слишком много электроэнергии, и когда их все же порою включали, им не хватало мощности, чтобы справиться с таким количеством частиц взвешенного в воздухе углерода. Каждый раз, когда дверь в машинное открывалась – а это происходило все чаше и чаще по мере того, как у пожарных иссякали силы, – в отсеки корабля проникали все новые клубы едкого ядовитого дыма. Пожар в дизельном уже два часа как удалось потушить, но остатки тлеющей обшивки испускали, казалось, даже больше дыма, чем прежде.

В общем, как в сердцах заявил один из членов экипажа, их ждала участь экипажа «Нерпы», где люди задохнулись внутри корабля.

Но моряков подстерегала еще одна опасность. Сбывалось мрачное пророчество командира «Гепарда»: температура лодки из-за того, что паровые трубы остыли, а обогреватели были выключены, опускалась к точке замерзания. Холод стоял собачий. Каких-то два градуса ниже нуля по Цельсию, но у большинства моряков теплой одежды не было – зачем, если в нормальных условиях температура на «Гепарде» поддерживалась в районе 22 градусов и им было запрещено – да и сил не хватало – двигаться, чтобы хоть как-то бороться с холодом. Все силы уходили на то, чтобы дышать, а на выработку биологического тепла их уже не оставалось. Было слышно, как люди дрожат, как судорожно трясутся у них конечности, заставляя вибрировать палубу и переборки, как стучат зубы и как тихонько хнычут те, кто вконец ослаб. Но все эти проявления человеческой жизни поглощал один доминирующий звук, от которого мурашки бежали по коже: приглушенный хрип, издаваемый людьми, которые с силой втягивали воздух в свои натруженные легкие.

В эту ночь каждому на «Гепарде», кроме больных, довелось спуститься в турбинный, чтобы сразиться с красным чудовищем. Каждый раз число участников аварийных партий увеличивалось. Вместо четырех их стало десять. Время работы уменьшилось до четырех-пяти минут, зато все выкладывались до конца. Из-за все более сгущающегося мрака и тесноты работа продвигалась медленно. Моряки ослабли и чуть не плакали, как дети, отчаянно, но без каких-либо видимых результатов сдирая дымящиеся куски изоляции. Но ведь они и на самом деле были малыми детьми, эти восемнадцатилетние пацаны…

Дроздов лишь однажды спустился в дизельный в половине шестого утра, когда вытаскивал сломавшего ногу матроса. Никогда в жизни он не забудет того, что там увидел: темные, похожие на призраков фигуры еле двигались в мрачном, призрачном, клубящемся паре, спотыкались и падали на палубу, покрытую похожей на снег пеной и бесформенными дымящимися лохмотьями отодранной от корпуса изоляции. Это были люди, находящиеся на пределе своих возможностей, люди в крайней стадии изнурения. Весь парадокс ситуации заключался в том, что стоило вспыхнуть искре, этой мельчайшей частичке огня – и все блестящие технологические достижения двадцатого столетия были сведены на нет, а человек, находившийся на переднем крае науки, в мгновение ока оказался отброшенным назад в первобытную эпоху.

Героем дня стал доктор Дитковский. Он на удивление быстро справился с последствиями своего неудачного похода в машинное отделение и появился на центральном уже через несколько секунд после того, как Дроздов покончил со сломанной ногой Череповского. Тот тяжело воспринял известие о смерти Бологова, но ни словом не дал понять майору и Грубозабойщикову, что именно они несут ответственность за гибель бурильщика. В благодарность за это Грубозабойщиков уже собирался извиниться перед ним за то, что не прислушался к предостережению доктора, но в этот момент из машинного прибыл пожарный, доложивший, что еще один из его смены поскользнулся и не то вывихнул, не то сломал лодыжку. Это был второй за ночь серьезный случай. Прежде чем его успели задержать, Дитковский, схватив один из лежащих под рукой кислородных аппаратов, исчез за дверью.

Вскоре они уже и счет потеряли его вылазкам, которые он совершил в эту ночь. Их было по меньшей мере десяток. Недостатка в пациентах у него не было. Наиболее часто встречались ожоги от соприкосновения с раскаленной докрасна изоляцией и паропроводами и обморожения в результате небрежного обращения с огнетушителями. Дитковский не оставил без внимания ни один вызов, даже после того, как сам основательно расшиб себе голову о трубу. Время от времени он только горько укорял капитана за то, что тот заставил его покинуть тихий и спокойный ледовый лагерь, после чего надевал кислородную маску и отправлялся в новую вылазку.

Примерно без четверти семь на центральный заявился старшина Патенков. Он зашел через дверь, но оттуда, где между Грубозабойщиковым и Тяжкоробом сидел на палубе Дроздов, разглядеть ее было уже невозможно.

Патенков подполз к Грубозабойщикову на четвереньках; голова у него моталась из стороны в сторону, он то и дело заходился в кашле и часто дышал. На нем не было защитной маски, и он безостановочно дрожал всем телом.

– Надо что-то делать, Владимир Анатольевич, – хрипло выговорил он. Слова вылетали у него изо рта без всякого порядка, как при выдохе, так и при вдохе. – Семеро уже лежат… Трое между носовым помещением и столовой, остальные у входа в центральный.

– Спасибо, старшой, – Грубозабойщиков тоже был без маски и чувствовал себя не лучше Патенкова; грудь его тяжело вздымалась, в горле хрипело, по серым щекам обильно стекали пот и слезы. – Сейчас что-нибудь придумаем.

– Кислорода, – вмешался Дроздов. – Надо срочно добавить кислорода.

– Больше кислорода? – Грубозабойщиков покачал головой. – Атмосферное давление и так слишком высоко.

– От давления люди не умрут. – Майор жестоко страдал от холода и режущей боли в груди и глазах, голос его звучал так же странно, как и голоса его собеседников. – Их убьет окись углерода. Именно она подтачивает силы. Надо поддерживать соотношение кислорода и окиси углерода. Сейчас этой отравы слишком много. Она постепенно прикончит всех нас.

– Добавить кислорода, – приказал Грубозабойщиков. Даже это небольшое усилие далось ему нелегко. – Открыть вентили на пол-оборота…

55

Открыли вентили, и кислород с шипением устремился на центральный и в жилые помещения. От подскочившего давления заложило уши, но больше ничего особенного майор не ощутил. Дышать легче не стало, и это впечатление подтвердилось, когда через какое-то время снова приполз Патенков, выглядевший еще слабее, чем в прошлый раз, и прохрипел, что теперь у него на руках двенадцать человек, потерявших сознание.

Вместе с Патенковым, захватив с собой один из немногих еще не израсходованных ИП-3, Дроздов направился в носовые помещения. Он прижимал кислородную маску на минуту-две к лицу потерявшего сознание моряка, но все это помогало, как мертвому припарки: чистый кислород поначалу приводил их в чувство, но стоило снять маску, как они тут же снова впадали в полубессознательное состояние. Майор вернулся на центральный, напоминавший мрачную темницу, битком набитую обессилевшими, теряющими сознание узниками. Он и сам уже с трудом держался на ногах. Интересно, мелькнуло у него в голове, чувствуют ли и все остальные, как жаркий огонь из легких распространяется по всему телу, замечают ли они, что их лица покрылись зловещим пурпурным пламенем – первым признаком отравления окисью углерода. Дитковский все еще не возвращался из машинного, по-видимому, он изо всех сил старался помочь тем, кто, слабея и теряя способность к самоконтролю, мог причинить вред себе и своим товарищам.

Грубозабойщиков сидел на прежнем месте, прислонившись к главному столу. Когда Дроздов опустился на стул между ним и Тяжкоробом, командир слабо улыбнулся.

– Ну, как там, Андрей Викторович?

Даже в шепоте прозвучала сталь. До майора дошло, что перед ним человек цельный, как скала. Ни единой трещинки. За всю жизнь среди миллионов можно встретить лишь одного такого, как Грубозабойщиков.

– Плохо, Владимир Анатольевич, – ответил майор. Для ответа врача это звучало скуповато, в нем отсутствовали детали, но суть была ясна, и ему не хотелось расходовать силы. – Через час или раньше люди начнут умирать от угара.

– Так скоро? – в голосе послышалось удивление, а в покрасневших, опухших, слезящихся глазах появилось сомнение. – Не может быть, Андрей Викторович. Окись углерода только начала действовать…

– Да, так скоро, – ответил Дроздов. – Она действует очень быстро. В течение часа погибнут первые. За два следующих – половина. Как минимум половина.

– Вы лишаете меня выбора, – негромко проговорил Грубозабойщиков. – И все же спасибо… Володя, где наш старший механик? Настал его час.

– Сейчас вызову.

Тяжкороб с трудом, точно старик со смертного одра, поднялся на ноги. В эту минуту дверь отворилась, и в центральный, шатаясь, вошли несколько изнуренных, почерневших моряков. Готовые сменить их матросы зашевелились.

– Это ты, Александр? – спросил Грубозабойщиков у одного из вошедших.

– Так точно, товарищ командир.

Штурман Ревунков стащил маску и надсадно закашлялся.

Грубозабойщиков переждал, пока приступ пройдет.

– Как там дела внизу, Саша?

– Дыма больше нет, Владимир Анатольевич. – Ревунков вытер мокрое лицо, зашатался, словно у него закружилась голова, и вяло опустился на палубу. – По-моему, мы полностью затушили изоляцию.

– Сколько времени уйдет, чтобы убрать оставшуюся?

– А хрен его знает. В нормальных условиях – минут десять. А сейчас… Не меньше часа; может, больше.

– Спасибо… Ага! – Капитан скупо улыбнулся, приветствуя возникших из облака дыма Тяжкороба и Карпенкова. – Вот и наш механик. Виктор Георгиевич, пора разогревать свой чайник. Какой там у вас рекорд для запуска и поднятия пара?

– Виноват, не знаю, товарищ командир. – Черный от дыма, с покрасневшими веками, с искаженным от боли лицом, Карпенков тем не менее расправил плечи и слабо улыбнулся. – Но можете считать: он уже побит!

С этими словами командир БЧ-2 ушел. Сделав над собой усилие, Грубозабойщиков тяжело поднялся на ноги. За исключением двух кратких вылазок в машинное отделение, он за все эти нескончаемые мучительные часы так ни разу и не надел кислородного прибора.

Распорядившись подать питание на трансляционную сеть, командир снял с крюка микрофон. Он говорил чистым, спокойным, уверенным голосом – свидетельство самообладания и победы разума над телом:

– Говорит командир. Пожар в машинном ликвидирован. Запускаем энергетику. Открыть двери по всему кораблю и не закрывать до особого распоряжения. Худшее уже позади. Благодарю всех за службу…

Он повесил микрофон и повернулся к Тяжкоробу.

– Самое худшее останется позади тогда, Владимир, когда нам хватит энергии для запуска реактора.

– Худшее еще впереди, – вмешался Дроздов. – Сколько уйдет на то, чтобы раскрутить турбогенераторы и подготовить к включению систему кондиционирования? А сколько времени, по-вашему, понадобится, чтобы очистить атмосферу?

– Полчаса. Не меньше. А то и больше.

– То-то и оно. – В голове у майора стоял такой туман, что он с трудом облекал мысли в слова. Да и вообще сомневался, что они представляют хоть какую-то ценность. – Итого полтора часа, самое малое… – Дроздов тряхнул головой, пытаясь припомнить, что еще собирался сказать. Наконец вспомнил: – Через полтора часа каждый третий из экипажа будет мертв.

Грубозабойщиков улыбнулся. Дроздов не поверил своим глазам: командир улыбался! Потом проговорил:

– Ошибаетесь, Андрей Викторович! От отравления не умрет никто. Через пятнадцать минут весь корабль будет дышать чистым воздухом.

Майор с Тяжкоробом переглянулись. Неужели все-таки нервная нагрузка оказалась слишком велика для командира? Похоже, старик двинулся. Заметив их безмолвный диалог, Грубозабойщиков расхохотался, но хохот тут же перешел в судорожный кашель – в легкие попало слишком много отравленного воздуха. Какое-то время он боролся с приступом, потом наконец утих.

– Поделом мне, старому дураку, – просипел он. – Но у вас были такие рожи… Как вы думаете, доктор, зачем я приказал открыть все двери?

– Понятия не имею.

– Владимир?

Тяжкороб покачал головой. Грубозабойщиков испытующе посмотрел на него, потом распорядился:

– Соединитесь с машинным. Пусть включат дизель.

– Слушаюсь, Владимир Анатольевич… – напряженно ответил Тяжкороб. Но с места не сдвинулся.

– Кавторанг Тяжкороб сейчас прикидывает, где взять смирительную рубашку, – проговорил Грубозабойщиков. – Кавторанг Тяжкороб досконально знает, что дизель нельзя запускать в подводном положении, если не поднять плавшноркель, а подо льдом, как вы понимаете, это невозможно. Ведь дизель забирает воздух не только из машинного отделения, но и из остальных помещений, причем он к тому же глотает его так жадно, что за считаные минуты буквально высосет весь воздух из корабля… Что и требовалось доказать. Мы пустим сжатый воздух под солидным давлением в носовую часть лодки. Отличный, чистый сжатый воздух. И запустим дизель на корме. Сперва он будет работать с перебоями из-за низкого содержания кислорода – но все же заработает. И отсосет большую часть этого загрязненного воздуха, выбрасывая отработанные газы за борт. А в результате? Давление уменьшится, и чистый воздух потечет с носа по всему кораблю. До сих пор делать это было бы самоубийством: свежий воздух только раздул бы пламя. Но сейчас мы можем так поступить.

– Что толку? – глухо отозвался Тяжкороб. – Кислорода из цистерн хватит не больше чем на полчаса.

– Вы так думаете? – спросил с издевкой командир.

– Да знаю. Я знаю, что дизель пожрет весь воздух из цистерны за четверть часа.

Грубозабойщиков посмотрел на старпома с такой иронией, что майору показалось – Тяжкороб сейчас его ударит. Старпом выглядел удручающе.

– А за это время мы успеем добраться до нашей полыньи! Конечно, мы дадим дизелю поработать всего четверть часа, но этого вполне достаточно… Вы согласны, капитан второго ранга?

Тяжкороб промолчал. Он просто встал и ушел.

56

Прошло три минуты. Из-за двери, выходившей в коридор, послышался сначала звонкий треск пускача, а затем характерное покашливание дизеля. Он схватился, заработал было, потом умолк, закашлялся, снова заработал. С минуту или две дизель работал неустойчиво, а воздух оставался все таким же отравленным. На затем буквально на глазах, сперва чуть различимо, а там все живее и живее клубы дыма, освещаемые единственной включенной лампочкой, вдруг нехотя зашевелились и как живые устремились в коридор. Bскоре дизель уже вовсю сосал зараженный воздух. Дым, редея, заклубился в углах центрального, а из столовой по переходу, постепенно светлея, повалили все новые и новые облака, вытесняемые поступающим из носового отсека чистым воздухом.

Через несколько минут произошло чудо. Дизель постукивал теперь гораздо увереннее, откачивая из центрального ядовитый дым, а на смену ему из носовой части корабля поступал реденький серый туман, который и дымом-то назвать было нельзя. Вскоре это уже был не туман, а воздух, насыщенный кислородом, воздух, в котором концентрация углекислоты и окиси углерода приближалась к нулю. Так, по крайней мере, казалось.

Глядя на членов экипажа, Дроздов не верил своим глазам. Казалось, по кораблю прошел волшебник и каждого коснулся своей волшебной палочкой.

Потерявшие сознание люди, которым до кончины оставалось всего каких-то полчаса, вдруг начали шевелиться, открывать глаза. Больные, изможденные, обессилевшие, только что в отчаянии лежавшие или сидевшие на палубе с видом полнейшего отчаяния, они распрямлялись, вставали, на их лицах появлялось выражение недоверия и изумления, когда, хватая жадным ртом очередную порцию воздуха, они вдыхали не ядовитую, а чистую, богатую живительным кислородом смесь. Люди, уже приготовившиеся к смерти, теперь недоумевали, как вообще им могла прийти в голову столь нелепая мысль. В действительности качество сжатого воздуха оставляло желать много лучшего, но для них он был чище и слаще напоенного ароматом горных растений и родников воздуха.

Грубозабойщиков внимательно следил за датчиками, регистрирующими давление воздуха. Стрелка медленно опустилась до нормы, потом пошла еще ниже. Командир приказал добавить сжатого воздуха, и когда стрелка опять вернулась к норме, дал распоряжение снизить обороты и закрыть вентили подачи сжатого воздуха.

– Владимир Анатольевич, – сказал Дроздов. – Если надумаете стать адмиралом, готов дать рекомендацию от ГРУ.

– Спасибо, – улыбнулся тот. – Нам просто повезло.

Разумеется, им повезло, как везет всем, кому довелось плавать под командой Грубозабойщикова. Теперь особенно ясно стало, что не с неба ему падали на погоны звезды. Шел он к командирству, конечно, с большими перепадами глубины. Зато теперь останутся легенды. Командир совершил воинский подвиг. Он не бросался с автоматом в руках в атаку, не закрывал грудью амбразуру. Но он тоже отдал жизнь: флоту, лодке, морю… А проще – Родине…

Вскоре послышался шум насосов и моторов: Карпенков начал медленно возвращать к жизни ядерную установку. Все на корабле знали, что запустить реактор удастся, только если в батареях сохранилось достаточно электроэнергии, но все были уверены, что Карпенков с этим справится. Видимо, слишком многое им пришлось пережить, чтобы допустить даже мысль о возможной неудаче. Человеку вообще всегда свойственно несколько преувеличивать вероятность наступления благоприятных для него событий и преуменьшать вероятность противоположных. Поэтому никогда не услышишь, чтобы кто-то сказал про самого себя: «Я пессимист».

Так оно и вышло. Ровно в восемь утра Карпенков доложил по телефону, что пар в турбины подан и «Гепард» снова обрел способность к передвижению.

Субмарина шла малым ходом к оставленной недавно полынье. Тем временем кондиционеры работали на полной мощности, до конца очищая воздух на лодке. Затем Грубозабойщиков постепенно увеличил скорость хода до половины экономической. Идти с большей скоростью командир БЧ-2 посчитал небезопасным, ведь не все турбины были исправны. Поскольку с правой содрали изоляцию, Карпенков опасался сильно раскручивать ее.

Таким образом, чтобы добраться до полыньи, требовалось гораздо больше времени, чем обычно. Но командир по корабельной системе оповещения разъяснил, что, если полынья осталась там, где была – а ее положение вряд ли могло измениться больше, чем на несколько миль, – они выйдут к ней уже через полчаса.

К трем часам пополудни, работая посменно, членам экипажа удалось наконец очистить турбинный отсек от накопившегося там за прошлую ночь мусора и застывшей углекислотной пены. После этого Грубозабойщиков оставил на вахте минимальное количество людей, позволив тем, без кого пока что можно было обойтись, отсыпаться сколько душе угодно. После того, как радостное воодушевление от одержанной победы схлынуло, моряки, поняв, что им больше не надо, задыхаясь в агонии, ждать страшного конца в насквозь промерзшей железной гробнице, наступила реакция.

Долгие бессонные ночи, часы каторжного, на пределе сил, труда в металлических джунглях машинного отсека, бесконечное ожидание смерти – все это, вместе взятое, легло на них тяжким грузом, подорвав их духовные и физические силы. Вот почему они чувствовали себя, как никогда, усталыми и опустошенными, и как только их головы коснулись подушек, уснули, как убитые.

Сам Дроздов не спал. Ему было не до сна. Он думал о том, что по существу по его вине или недосмотру «Гепард» и его экипаж оказались в почти безвыходном положении. О том, что скажет ему Грубозабойщиков, когда обнаружит, как мало он ему сообщил и как много скрыл. Но раз он так долго держал командира в неведении, ничего не произойдет, если он поводит его за нос еще немного. Еще успеет доложить ему все, что известно. Любопытно будет увидеть его реакцию. Возможно, он будет добиваться медали не только для Рукавишникова, но и для него, Дроздова. Во всяком случае, после того как майор ему все расскажет.

Рукавишников. Вот кто ему был нужен. Найдя моряка, Дроздов поделился с ним своими планами и попросил его пожертвовать ради этого несколькими часами своего сна. Как всегда, Рукавишников охотно пошел ему навстречу.

Позднее майор осмотрел одного пациента. Дитковский, измученный ночным трудом, спал мертвым сном, и Грубозабойщиков попросил заменить его. Дроздов согласился, но из кожи вон не лез. Все пациенты, за единственным исключением, крепко спали, и срочной необходимости будить их не было. Упомянутым исключением был Кузнецов, который к вечеру пришел в сознание. Он явно шел на поправку, но жаловался, что голова у него трещит, как тыква, к которой кому-то срочно понадобилось приставить пневмомолоток. Майор дал ему несколько таблеток, и все дела. Он только спросил корабельного врача, не помнит ли он, что послужило причиной его падения, но Кузнецов либо еще не совсем оклемался, либо просто не знал.

57

Казалось, в этой ситуации на лодке не осталось ни одного человека, который продолжал бы быть начеку, оценивая обстановку не только внутри, но и снаружи лодки. Однако такой человек в экипаже нашелся. Это был дежурный акустик. Дроздов находился на центральном, когда из акустической донесся его крик.

– Есть контакт!

На этот раз отличился Борисов, тот самый, с красной лысиной, которого Зубринский звал Коляном. Гидроакустик, как знал майор, была его смежная профессия, да он, собственно, на вахте и не стоял, дублировал все еще не пришедшего в себя Зубринского. Поэтому и обнаружил «цель» раньше признанного аса, который по одним только ему известным звукам «чвирь» и «фью-фью» мог определять вид резвящихся под водой касаток.

– Черт, – выругался командир, поворачиваясь к акустику, – только этого нам не хватало. Ты уверен?

Борисов рассказал, что его насторожило именно внезапное исчезновение этих специфических звуков – писка касаток.

– Подключить гидролокатор к общей трансляции, – приказал Грубозабойщиков.

Приказ был незамедлительно выполнен, и все явственно различили шум винтов, идущий из динамиков.

– Кто это к нам? – задумчиво спросил командир.

– Похоже, «Айова», – сказал акустик. У него были все еще красные от дыма глаза, и они слезились. – Точно не могу сказать. Но кому тут еще?

– Я сам буду решать, кому, – оборвал его Грубозабойщиков. Он явно был взволнован новым известием. Сейчас любое такое новое известие могло нести только неприятности. – Идентифицируйте!

Борисов молча наклонился к приборам. Он готов был согласиться с капитаном в том, что несколько поспешил, назвав неизвестный шумовой объект «Айовой» – американской подводной лодкой класса «Трайдент». Ему самому показалось несколько странным, что некоторые шумовые характеристики весьма напоминали ему свой родной «Тайфун».

Борисов подтянул к себе атлас.

– Похоже, это «Тайгер», – через минуту сказал он.

Взгляды всех присутствующих на центральном обратились к нему. Откуда здесь очутилась американская подводная лодка? Жизнь, которую они выбрали добровольно – месяцами не видеть родных, неба, земли, делить сутки на вахты и подвахты, стоять у приборов, у пульта ракет, нырять под лед, – обретала смысл именно в такие минуты, когда они встречались с подводной лодкой вероятного противника.

– Так вот почему он тянул… – задумчиво произнес Дроздов. Он, наверно, был единственным на центральном, мысли которого текли совсем в другом направлении.

– Кто? – переспросил Грубозабойщиков, поворачиваясь к нему.

– Надо поговорить, – не отвечая на его вопрос, произнес майор. – С вами и старпомом. Без свидетелей.

Всеми клеточками своего тела он ощущал напряжение, которое повисло в атмосфере центрального.

Командир испытующе посмотрел на майора, кивнул и, предупредив акустика внимательно следить за чужой подводной лодкой, направился к выходу.

Дроздов зашел в свою каюту, умылся и побрился так тщательно, насколько позволила больная рука. Народный судья, намеревающийся вести судебное разбирательство, обязан предстать перед публикой в достойном виде.

Постучавшись, зашли Грубозабойщиков с Тяжкоробом и плотно прикрыли за собой дверь.

– Я знаю, кто убийца, – Дроздов не стал тратить время на преамбулу. – У меня пока нет очевидных доказательств, но я их получу. Попрошу собрать бурильщиков. У меня есть что им сказать. Хочу только, чтобы вы при этом присутствовали. Если, конечно, у вас найдется время.

После произошедшего капитан и старший помощник были не способны ни на что реагировать. Они исчерпали весь запас эмоций, поэтому не стали ни всплескивать руками, ни наперебой задавать вопросы или как-то иначе выражать свое недоверие. Грубозабойщиков лишь задумчиво посмотрел на Дроздова, встал из-за стола и сухо произнес:

– К чему терять время, Андрей Викторович. Сейчас всех и соберем. Мне еще никогда не приходилось встречаться с убийцей… – Фраза прозвучала бесстрастно, почти легкомысленно, но чистые серые глаза капитана буквально поледенели. – Любопытно будет познакомиться с преступником, на чьей совести целых девять жизней.

– Можете считать, нам повезло, что только девять, – заметил Дроздов. – Вчера утром он чуть не довел свой счет до сотни.

Наконец-то эти слова задели Грубозабойщикова за живое. Вытаращив на майора глаза, он тихо спросил:

– Что вы хотите этим сказать?

– Наш приятель носит при себе не только пистолет, но и спички, – пояснил майор. – Вчера рано утром это он достал коробок в машинном отделении.

– Кто-то преднамеренно устроил на лодке пожар? – Тяжкороб недоверчиво уставился на майора. – Ни за что не поверю, Андрей Викторович.

– А я поверю, – отозвался Грубозабойщиков. – Поверю всему, что сообщит доктор. Мы имеем дело с маньяком, старпом. Лишь душевнобольной стал бы рисковать собственной жизнью ради того, чтобы погубить сотню людей.

– Он просто немного просчитался, – угрюмо пояснил Дроздов. – Пойдемте, Владимир Анатольевич…. Нас, наверное, уже ждут.

– А не лучше ли, если убийца известен, изолировать его прямо сейчас? – предложил Тяжкороб.

– Возможно, так было бы безопаснее, – согласился Дроздов. – Но в этом случае мы никогда не узнаем, где он прячет образцы и зачем к нам движется американская подлодка.

58

Как Дроздов и предполагал, в кают-компании собралось одиннадцать человек: Рукавишников, Зубринский, Филатов, Дитковский, оба брата Харламовых, с трудом вставшие на ноги, Нечаев, Хитренко, Хромов, Кожевников и Денисов. Все расположились вокруг стола.

– Доброе утро, – жизнерадостно прогудел Дитковский. – Любопытно, зачем нас собрали.

– Позволю себе раскрыть один секрет. Я вовсе не тот, за кого себя выдавал. На самом деле я офицер ГРУ.

Реакция была ожидаема. Собравшиеся недоуменно загудели. Некоторые раскрыли рты. Дитковский вскочил с кресла. Он первым пришел в себя.

– Что привело вас сюда?

– Сущие пустяки, – ответил Дроздов. – Групповое убийство.

– Убийство! – воскликнул Филатов впервые за время своего пребывания на борту. Голос его прозвучал, как приглушенное кваканье. – Убийство?

– Убийство и диверсия. Четверо зимовщиков были мертвы до того, как возник пожар. Трое – выстрелом в голову, четвертый зарезан. Я бы назвал это убийством. Есть другое мнение?

Схватившись, словно слепой, за крышку стола, Дитковский неуверенно опустился в кресло.

– По-моему, излишне добавлять, что убийца находится в этом помещении, – добавил Дроздов.

Он медленно обвел взглядом собравшихся.

– Вы, конечно, догадываетесь, какой ценности данные получены на вашей буровой. Это доказательства принадлежности арктического дна к континентальному шельфу России. В случае их опубликования наши права на Арктику не смогло бы оспаривать ни одно другое государство. Могли ли наши противники оставить это без своего внимания? Нет. Они постарались помешать этому. Они или направили своего человека на буровую, или подкупили кого-то из вас. Он должен был похитить образцы. К несчастью для самого себя, Холмогорский и три его товарища тоже понимали это. Поэтому они по очереди присматривали за образцами. Один из них, видимо, столкнулся с человеком, пытавшимся похитить образцы. Это стоило ему жизни. Под ребро ему всадили нож… – Дроздов поочередно оглядел всех буровиков. – В груди нож сломался. Видя, что часовой не возвращается, Холмогорский встревожился и послал за ним. На этот раз преступник воспользовался пистолетом. Убийца понял, что майор и его единственный оставшийся в живых товарищ, не дождавшись возвращения посланца, через минуту появятся здесь. Не теряя времени, он сам пошел к бараку и застрелил обоих. После этого оставалось только убрать следы преступления. Существовал единственный способ – сжечь трупы. Он выкатил со склада два бочонка с горючим, облил стены барака и поджег. На всякий случай поджег и склад горючего. Перед нами человек, который не делает ничего кое-как.

Сидевшие вокруг стола были потрясены услышанным. Они ничего не могли понять и смотрели недоверчиво. Это объяснялось лишь тем, что им не под силу было осознать масштабы преступления. Но это относилось не ко всем.

– Мне захотелось выяснить, – продолжил майор, – зачем больным, обожженным, изнуренным людям понадобилось тратить время и остаток сил на то, чтобы перенести мертвецов в лабораторию. Да потому, что кто-то предложил это сделать. Дескать, так будет лучше всего. На самом деле ему нужно было помешать людям заходить туда. Я поднял половицы – и что же там нашел? Сорок элементов питания в отличном состоянии, запасы продовольствия, аэростат для радиозонда, баллон с водородом для заполнения аэростата. Я предполагал, что мне удастся обнаружить элементы питания. По словам Кожевникова, на буровой был большой их запас, а в огне они сгореть не могли. Ну, слегка подгорели бы, покоробились, но не больше. Все остальное было для меня неожиданностью, но зато теперь практически все прояснилось до конца. Я не рассчитывал найти что-то иное, но то, что обнаружил, позволило мне понять происходящее.

Убийце не повезло. Во-первых, его разоблачили, во-вторых, ему не благоприятствовала погода. Он намеревался отправить образцы в небеса на шаре-зонде, а самолет этот зонд подобрал бы. Поймать аэростат ничего не стоит. Почти не использованные элементы наш приятель применял для поддержания связи со своими хозяевами: ему надо было предупредить их, когда погода улучшится и он соберется запустить аэростат. Радио сейчас слушают все, кому не лень, поэтому он пользовался специальным шифром, а когда шифр стал ему не нужен, он уничтожил его все тем же единственно пригодным для Арктики способом – огнем. Клочки обгорелой бумаги вмерзли в стену одного из домов, куда ветер отнес их от метеопоста, после того как наш приятель развеял пепел. Там я их и обнаружил.

Убийца позаботился и о том, чтобы для передачи SOS и связи с «Гепардом» использовались севшие элементы. Он старался оттянуть наше прибытие на буровую до того дня, как погода улучшится и ему удастся запустить радиозонд. Но самолеты перестали летать: наш приятель передал своим хозяевам, что надежды на улучшение погоды нет, а «Гепард» уже прибыл и теперь ему придется забрать образцы на субмарину…

– Минуточку, Андрей Викторович, – озабоченно прервал его Грубозабойщиков. – Вы утверждаете, что образцы до сих пор находятся на буровой?

– Меня бы очень удивило, Владимир Анатольевич, если бы их там не было… К слову, попытка задержать нас была предпринята еще в самом начале нашего пути сюда. Когда стало известно, что именно «Гепард» отправляется на поиски буровой, в Видяево был передан приказ вывести корабль из строя. Как наши, так и западные спецслужбы не постесняются использовать все законные и незаконные способы для достижения своих целей, но в мирное время к убийствам стараются не прибегать. Убийства в планы наших противников наверняка не входили.

– Кто это сделал, Андрей Викторович? – чуть слышно проговорил Денисов. – Не тяните, скажите, кто это? Здесь нас девять человек и… Вы знаете, кто он?

– Да, знаю. Но подозревать нужно не девятерых, а только шестерых. Тех, кто дежурил на рации после пожара. Главный инженер Филатов и близнецы Харламовы были практически не в состоянии выйти из помещения. На этом сошлись все. Итак, Денисов, остаются, кроме вас, Кожевников, доктор Дитковский, Христенко, Нечаев и Хромов. Преднамеренное убийство и измена Родине. Кара может быть только одна.

– Кто он? – нетерпеливо прервал майора Грубозабойщиков. – Вы знаете, кто убийца?

– Знаю. Он очень умен. Но его песенка спета. Правда, доктор?

59

Сначала никто ничего не понял. Первые несколько секунд все оставались неподвижны, потом, потрясенные, одновременно повернули голову к Дитковскому. Тот с трудом поднялся на ноги и сделал два шага по направлению к майору. Глаза его расширились, лицо побелело.

– Я? – произнес он удивленно. Голос его охрип и был едва слышен. – Я? Вы с ума сошли?

– Неужели никому не показалось странным, что когда Дитковский вышел из охваченного пламенем барака и рухнул наземь, то остался лежать недвижим? Он утверждает, что, наглотавшись дыма, потерял сознание. Странно. Ведь на свежем воздухе люди обычно быстро приходят в себя.

– Вряд ли это можно назвать доказательством его вины, – вмешался Грубозабойщиков.

– Это косвенная улика. Второе. Вы, Нечаев, корили себя за то, что не сумели разбудить своих товарищей Фомина и Манпиля. Вы могли трясти их хоть битый час и все равно не сумели бы растормошить. Доктор усыпил их с помощью эфира или хлороформа. Это произошло после того, как он убил майора и еще троих бурильщиков, но раньше, чем начал баловаться со спичками. Он понимал, что если спалит буровую, то помощи придется ждать очень долго. Наш же «друг» вовсе не собирался голодать. Если бы вы все умерли с голода, вам бы просто не повезло. Запастись продовольствием самому ему мешали Манпиль и Фомин. Разве вас не удивило, Нечаев, что ни ваши крики, ни встряхивание не произвело должного эффекта? Объяснение одно – этим людям был введен какой-то препарат. А доступ к медикаментам имел лишь один человек. Улика номер три. Сегодня утром я поинтересовался у главного инженера, кто отдал распоряжение отнести мертвецов в лабораторию. Выяснилось, что такой приказ отдал он сам. Но вспомнил, что сделал это по совету Дитковского.

– Бред, – произнес доктор хладнокровно. – Полный бред.

– Четвертая улика. Дитковский ждал, когда прибудет «Тайгер», поэтому хотел задержать отплытие «Гепарда». Для этого он решил убедить нас, будто Бологова и Брагинского невозможно транспортировать на лодку. На его беду, на борту находилось еще два врача, которые могли бы возражать. Поэтому он попытался устранить нас, и это ему почти удалось. Сперва Дитковский взялся за Кузнецова. Он позаботился занять место за ним при подъеме на лодку и в кромешной тьме столкнул его с трапа.

– Вы сошли с ума, – произнес Дитковский бесстрастно. – Чушь!

– Он уверял, будто Кузнецов на него упал, но что-то слишком быстро оклемался после падения. И вот тут я совершил первую ошибку после того, как его заподозрил. Именно тогда мне следовало понять, что надо быть начеку, так как я стал для него опасен. Но я этого не сделал, и поплатился. Он слышал, как я спрашивал насчет медикаментов. Пробравшись вслед за мною, он вывел из стопора крышку на люке. Но и на этот раз не добился желаемого результата.

Долгим взглядом посмотрев на Дитковского, Грубозабойщиков повернулся к майору и покачал головой.

– Этот довод неубедителен, товарищ майор, – произнес он. – Стопор мог и не сработать.

– А что вы скажете, если мы обнаружим его пальчики на люке?

– Каждый может ошибиться, – снисходительно произнес доктор. Он подошел к Филатову и, глядя прямо ему в глаза, дрожащим голосом проговорил: – Владимир Фролович! Мы столько времени работали вместе. Вы меня знаете… Как вы можете верить всем этим вздорным обвинениям?

Сунув руку в карман, он зашарил там. Потом вытащил сигарету и снова сунул руку в карман за спичками.

– Где у вас карцер? – Майор посмотрел на Грубозабойщикова.

– Я сам его отведу туда, – мрачно заявил командир, протянув руку к доктору.

– Это вряд ли, – спокойно произнес Дитковский, глядя не на него, а на Дроздова.

В руке он держал пистолет. Кажется, это был «Люггер». Он словно прилип к его ладони и нацелен был прямо между глаз майора.

Рука Грубозабойщикова замерла в воздухе, затем медленно опустилась.

Дитковский оскалил зубы.

– Вы оказались догадливее, чем я думал, – он сумел справиться с охватившим его волнением. – Но теперь командую я…

Дроздову не впервые приходилось оказываться под прицелом оружия. Это не слишком испугало его, а только разозлило.

– Сволочь, – сквозь стиснутые зубы процедил он.

Осторожно вытерев платком вспотевший лоб, Дитковский поднялся и, подойдя к Дроздову сзади, провел ладонями по одежде сверху вниз.

– Повернитесь спиной, – произнес он. – А вы, товарищ командир, прикажите доставить сюда радиостанцию.

– Вы что, намерены вызвать подмогу? – спокойно спросил Грубозабойщиков. – Не удастся.

Дитковский повернулся к Дроздову и приставил пистолет к его животу.

– Считаю до трех. Раз, два, три… Станцию!

Подняв руки в знак поражения, Грубозабойщиков подошел к висевшему на переборке телефону и, отдав соответствующее распоряжение, вернулся к столу. При этом он посмотрел на майора взглядом, в котором было все, кроме уважения. Остальные были настолько ошеломлены, что и не думали сопротивляться. Холодный пот стекал Дроздову за шиворот, волосы прилипли ко лбу.

– С-сука, – майор угрожающе надвинулся на доктора. Дитковский попятился, не отводя с него дула пистолета.

Через минуту появился радист с Р-104 в руках. Включив ее, Дитковский повозился с пультом, настраиваясь на нужную волну.

60

Армстронг и Стивенсон обедали на центральном, когда из акустической донесся крик.

– Есть контакт на частоте 1283.

Стивенсон бросил взгляд на телефон. Он так долго ждал этого звонка, что, когда это произошло, в первую минуту растерялся, но потом положил руку капитану на плечо.

– Говорите…

Армстронг взял трубку.

– Говорит Тринадцатый, – раздалось в микрофоне. – Как меня слышите и с кем я говорю?

– Слышу вас хорошо, – с трудом повинующимися ему губами ответил командир. – Я капитан Армстронг.

– Слушайте дальше, капитан. Я нахожусь на борту «Гепарда». Через полчаса мы будем возле буровой. Ваша задача – забрать меня отсюда. Вы должны найти полынью в ста метрах к востоку от буровой. Я буду ждать вас вверху. На всякий случай, чтобы мои теперешние хозяева не захотели сыграть с нами в какую-нибудь игру, приведите пару торпедных аппаратов в боевую готовность. Если получите сигнал опасности – в этом случае я дважды подам сигнал SOS, – открывайте огонь на поражение. Вам все ясно?

– Ясно, – едва слышно ответил все еще потрясенный Армстронг.

Он положил трубку и повернулся к Стивенсону.

– Что за черт? Какая боевая готовность? Вы слышали, что он…

Ему не нужно было заканчивать фразу. Стивенсон в упор посмотрел на него.

– Я все слышал. Выполняйте приказ.

Армстронг выдержал этот взгляд. Постепенно он стал овладевать собой.

– Первым делом подойдите как можно ближе к русским, – твердым голосом приказал Стивенсон. – Как только они погрузятся, займите их место в полынье.

– Вы думаете, они уступят нам просто так?

– Я думаю, тот, кто нам звонил, знает, что делать.

Армстронг повернулся к рупору, чтобы не выдать своих чувств.

– Малый вперед, – приказал он. – Курс на «Гепард». Расстояние – два кабельтовых. Готовиться к всплытию.

Всеми клеточками своего тела он ощущал напряжение, которое повисло на центральном.

61

Дроздов знал английский, но был так взволнован, что пока Дитковский переговаривался с «Тайгером», не смог уловить смысла разговора, за исключением отдельных слов. Но даже этого ему было достаточно, чтобы понять – доктор готовится к побегу. В создавшихся условиях это, возможно, было бы лучшим выходом. Майор знал, что Грубозабойщиков не позволит доктору завладеть лодкой даже ценой жизни майора.

– Вы, кажется, хотели найти образцы? – обратился к нему Дитковский. – Могу предоставить вам такую возможность. – Он повернулся к Грубозабойщикову: – Отдайте приказ – возвращаемся к буровой.

На этот раз Грубозабойщиков не сопротивлялся. Он молча кивнул офицеру поста погружения и всплытия. Офицер взял телефон и отдал соответствующие распоряжения. Через несколько минут лодка задрожала и наклонилась к носу – «Гепард» разворачивался.

– Мы подойдем к буровой под водой, – тем временем объяснял Грубозабойщикову Дитковский. – Подготовьте для нас с майором два глубоководных скафандра. Нам предстоит подводная прогулка.

– Так образцы в скважине? – не удержавшись, воскликнул Дроздов, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди.

– Вот именно, – самодовольно подтвердил доктор. – Вы зря так долго искали их на поверхности. Там их нет.

– Вы опустили их в скважину, а потом лед смерзся, и вы не смогли забрать их оттуда?

Дитковский снова ухмыльнулся.

– Я знал, что всегда смогу достать их снизу. Сделаем это вместе, Андрей Викторович?

– Вы можете пойти и один, – вмешался Грубозабойщиков.

– Вполне, – согласился Дитковский. – Но если я пойду один, есть риск, что вы, Владимир Анатольевич, перекроете мне кислород. А я этого не хочу. Поэтому мы с майором будем соединены одним шлангом. Если вы решитесь по каким-то причинам устранить меня, мы умрем вместе.

Продолжая держать направленный на Дроздова пистолет, он подтолкнул его к двери. Они прошли на нос в торпедный отсек. Сзади трое матросов тащили два глубоководных костюма и водолазное оборудование. Дитковский приказал захватить также ножовку и подводный линемет.

– С ним под водой надежнее, – пояснил он. – Там эта штука, – он указал глазами на пистолет, – бесполезна.

Войдя в отсек, матросы положили скафандры на пол и вышли. Дитковский запер дверь на ключ.

– Теперь нам никто не помешает. Воспользуемся торпедной трубой.

Они молча облачились в костюмы, приладили друг другу запасные кислородные баллоны и навинтили гидрошлемы. Дитковский винтил шланги системы воздухоподачи таким образом, что воздух от воздуходувки шел сначала к нему, а затем к майору.

Через полчаса корпус лодки перестал вибрировать, показывая, что она остановилась, и динамик на переборке произнес голосом командира:

– Мы у буровой…

Дитковский усмехнулся.

– Вот мы и на месте. Давайте воду… – сказал он в микрофон. Затем повернулся к Дроздову: – Пойдете первым.

Подойдя к переборке и повернув рычаг, Дроздов открыл люк для впуска забортной воды. Вода стала прибывать с шумом, напоминающим плеск горной речушки на перекатах.

Не дожидаясь, когда она дойдет до подбородка, он пригнулся и, нырнув, поплыл к открытому люку, борясь со встречным течением. Приблизившись к нему, просунул в него голову. Дитковский, стоя по шею в воде, следил за ним. Не упуская Дроздова из вида, он повторил его путь и тоже очутился в шахте.

Оказавшись внутри, Дроздов щелкнул фонариком. Шахта оказалась сантиметров на тридцать шире, чем люк, и он, упираясь ногами в стенки, полез наверх. Дитковский неотступно следовал за ним.

– Открывайте крышку… – послышался его голос из ларингофонов.

Майор крутанул рычаг кремальеры, открывающий зев. Несколько сильных толчков – и тяжелая крышка сдвинута в сторону. Голова Дроздова вышла наружу. Он огляделся, лучом фонарика скользнул по борту лодки. Сквозь плотную толщу воды он заметил темнеющую громаду рубки с рубочными иллюминаторами. За рубкой луч терялся в темноте.

Он вылез на палубу и, встав на край люка, помог Дитковскому выбраться наружу.

Доктор привязал один конец веревки к поручню люка, а другой конец с привязанным к нему куском пенопласта выпустил из рук. Пенопласт, как воздушный шар, пошел кверху, потянув за собой веревку. Высоко вверху угадывался свет.

– Вперед…

Оттолкнувшись от палубы, они заскользили к свету. С каждой секундой линь, связывающий их с лодкой, натягивался все сильнее. Через несколько взмахов Дроздов почувствовал, как участился пульс. Проплыв еще немного, он заметил, что дышит с такой силой, что резиновый загубник втягивается в рот, – давала себя знать разница в давлениях. Если через несколько метров они не остановятся, им угрожает кессонная болезнь. Знает ли об этом Дитковский?

– Стой! – послышался приказ.

Они остановили подъем.

Наступила тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием майора. Он стал отсчитывать про себя секунды. Потекли томительные минуты ожидания.

62

Тем временем «Тайгер» на малом ходу приближался к полынье. Расположенная на рубке видеокамера позволяла видеть темное пятно, обозначающее русскую подводную лодку. Армстронг подошел к визиру целеуказания и навел его на лодку. Многократно приближенная оптической системой, она вдруг выросла перед глазами капитана до размеров гигантской медузы, зыбкой в водяном мареве. Капитан различил контуры кормового сонара. Он медленно растворялся в зеленой мути.

Отдав приказ готовиться к всплытию, Армстронг присел за штурвальный столик и, чтобы унять волнение, полез за зажигалкой.

«Я должен уничтожить русскую лодку, – думал он. Уничтожить? Да, конечно. Последние слова человека, говорившего по подводному телефону, не оставляли никаких сомнений на этот счет. «Привести торпедные аппараты в боевую готовность!» Разве это не прямое указание использовать все средства вплоть до уничтожения!»

Но готов ли он? Нет. Он не сделает этого! Ни за что!

Приняв его молчание за нерешительность, стоявший за его спиной Стивенсон сказал:

– Вы знаете приказ. Это значит, что мы должны быть готовы ко всему.

Армстронг почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. С трудом повинующимися ему руками он вытащил из верхнего ящика стола пачку сигарет. Зажег одну, сделал глубокую затяжку. Курить на центральном категорически запрещалось правилами пожарной безопасности, но это был как раз тот случай, когда можно было наплевать на правила.

– Чей это приказ? – как можно равнодушнее спросил он.

– Того, кто использовал частоту 1283…

– А вы не забыли, что русские тоже могут открыть ответный огонь?

– Они не знают о наших планах, – быстро ответил Стивенсон. – К тому же мы зайдем к ним сзади…

– Значит, бить в спину? – едва сдерживаясь, спросил Армстронг.

Стивенсон ухмыльнулся.

– У вас неправильное представление о ситуации. Сейчас они – наш противник, а противника надо бить и с флангов, и с тыла.

Армстронг молча пускал к потолку клубы дыма, внимательно изучая лицо Стивенсона. Плотно сжатые губы, тяжелый подбородок… И вот такой хочет топить экипаж из более чем ста человек. Лицо капитана пересекла гримаса отвращения.

– Не говорите «противник» и не говорите «наш», – он смахнул пепел в металлическую пепельницу.

– Но все-таки, – продолжал настаивать Стивенсон. – Если мы получим сигнал… Что вы сделаете?

Армстронг сделал глубокий вдох.

– Там больше сотни человек… – стараясь говорить спокойно, ответил он. – Я лично знаю командира… Я никогда… слышите, никогда… – Он задохнулся.

– Это зависит от сигнала, не так ли? – возразил Стивенсон. – Получите – сделаете все как миленький. Вы же не хотите, чтобы вас разжаловали.

Армстронг выпустил клубы дыма к потолку.

– Не забывайте, я пока еще здесь командир.

63

Через три минуты Дитковский подал сигнал – можно трогаться дальше. Вскоре они оказались наверху. Прямо над ними был зеленый, истыканный сталактитами лед и тонкая прослойка воздуха между ним и поверхностью воды. Дитковский перевернулся в толще воды и стал короткими экономными гребками продвигаться вперед. Сверху сквозь лед проступал слабый солнечный свет. Доктор ориентировался в водной среде, словно у себя дома. По его мелькающим ластам майор понял, что он направляется к буровой.

Наконец, вверху показалось большое черное пятно. Маска мешала смотреть, и Дроздов поправил ее рукой. По очертанию пятна он догадался, что это остатки буровой – ажурная конструкция из металлических профилей. От нее в глубину уходил тонкий металлический трос диаметром около сантиметра. На уровне полуметра от поверхности льда к нему был прикреплен какой-то блестящий предмет. Что это такое, в темноте майор сразу не мог разобрать, но, приблизившись, без труда понял, что это металлический цилиндр длиной около метра и диаметром сантиметров пятнадцать.

– Начинайте… – Дитковский протянул ему ножовку. В другой руке он держал направленный на майора линемет.

Дроздов взял ножовку. Пилить было неудобно – мешал скафандр. Мозг сверлила мысль – что будет дальше, когда цилиндр окажется в руках Дитковского? Сразу убьет – или подождет, пока они не окажутся на поверхности?

Наконец последняя жилка была перепилена, и тросик, скрутившись кольцом, рывком ушел вверх, оставив в руках майора цилиндр, который Дитковский тут же выхватил у него из рук.

– Вперед… – Он приподнял линемет и стволом указал направление к полынье.

Натыкаясь головой на сталактиты, майор двинулся к светящемуся белому пятну, которое виднелось примерно метрах в двухстах впереди. Что же делать? – думал он, постепенно освобождая ножовочное полотно из зажимных устройств держака. Если ему удастся вытащить полотно, в его руках окажется нечто вроде ножа. Хоть какое-то, да оружие!

Минут через пять они достигли края полыньи и, как пробки, выскочив на поверхность, закачались на воде, покрытой тонким слоем наледи. Наверху было светло от снега и тусклого света солнца. Снег слепил глаза, и майор на минуту прикрыл их.

– Выходи, – приказал Дитковский.

Поверхность воды была практически на одном уровне с верхней кромкой льда, и, перевалив через нее, майор с шумом выбрался на лед. Хотя подъем был нетрудным, он задыхался.

– Снимай костюм, – сказал Дитковский, продолжая оставаться в полынье. Сквозь стекло маски виднелось его лицо. Зубы обнажились – то ли в оскале, то ли в улыбке.

Все еще не понимая, что последует за этим, майор скинул ставший ненужным скафандр и остался в одном шерстяном костюме и резиновых ботах. Он почувствовал на губах соленую воду и ощутил, как мороз мгновенно сковал грудь. Значит, Дитковский решил не марать рук. Зачем? Мороз сделает это быстрее.

Ветра не было, иначе бы Дроздов мгновенно превратился в ледяную сосульку. Сквозь шерстяной костюм майор почувствовал, как ледяной холод охватывает его тело. У него захватило дух, и он сжался в комок, пытаясь удержать тепло. На какое-то время ему это удалось, но как только он сделал шаг, холод вновь дал о себе знать.

– Эй! – Дитковский из воды протянул ему цилиндр.

Дроздов нагнулся и, забрав цилиндр из его рук, тут же с глухим стуком опустил его на лед – груз тянул килограммов на пятьдесят. Продолжая оставаться в воде, доктор протянул ему руку, показывая, что хочет выбраться наверх. Наклонившись, майор ухватился за нее. И в тот же момент почувствовал, как что-то сильно толкнуло его в грудь.

Толстый плотный свитер сгладил силу удара. Стрела линемета отрикошетила от металлического жетона, висящего на цепочке на груди. Потеряв равновесие, майор стал медленно опрокидываться на спину. Падая, он увидел, что его противник заряжает новую стрелу в ствол.

Дитковский видел, как Дроздов упал после выстрела. Он не знал, убил ли майора, но был уверен, что не промахнулся.

Дроздов лежал на припорошенной снегом ледяной поверхности в трех метрах от края полыньи. Ледяные наросты скрывали его от противника. Первым его желанием было броситься в воду, чтобы там схватиться со своим врагом, но он сдержал себя. Поднявшись, он представлял бы собой удобную мишень для повторного выстрела, и на этот раз доктор вряд ли бы промахнулся. Он медленно и осторожно стал ощупывать лед рядом с собой, пытаясь найти надежное место, чтобы опереться, и чувствуя удары собственного сердца.

Тем временем, тяжело дыша, Дитковский с трудом выбрался из воды на ледяную кромку. Он лег на краю льда и лежал, не двигаясь, в трех метрах от майора. Перезарядив линемет, он с напряжением вслушивался в тишину, пытаясь в шуме ветра уловить дыхание Дроздова.

Майор медленно приподнял голову. Сколько еще ему придется так лежать? Голые руки начали мерзнуть. Он не видел ничего, кроме ледяных глыб, внимательно всматриваясь в их причудливые формы, пытаясь найти выроненное им при падении полотно от ножовки, и, наконец, обнаружил его на расстоянии вытянутой руки справа от себя.

Приподняв голову, Дроздов неожиданно увидел и доктора. Маска на его гидрошлеме блеснула в едва заметном блике солнечного света. Между ними было не более трех метров.

Дитковский тоже обнаружил майора. Пар от дыхания выдавал его местонахождение. Доктор замер, пытаясь разглядеть очертания фигуры противника. Перед собой он держал линемет, по лицу струился пот. Он старался уловить хотя бы малейшее движение.

Дроздов скорее почувствовал, чем увидел, направленное на него оружие. «Ему не известно, жив я или нет, – подумал он. – Если я пошевелюсь, он наверняка выстрелит».

Кусок полотна лежал в полуметре от него. Чтобы достать его, надо было протянуть руку. Но любое движение могло выдать его. Он осторожно стал перемещать кисть по направлению к полотну. Наконец его пальцы охватили лезвие и, перебирая, дотянулись до другого конца. Сантиметр за сантиметром он стал подтягивать полотно к себе.

Дитковский лежал на спине, всматриваясь в лежащего на расстоянии трех метров противника. Он не знал, что делать. Он был неплохим стрелком, но сейчас цель была слишком сложной для него, к тому же водолазный костюм сильно сковывал движения. Сознание предостерегало его, что, если он снова промахнется, это будет для него роковой ошибкой.

Он лежал, пытаясь принять какое-то решение и справиться с охватывающей его паникой. Дроздов следил за ним, сжимая в руке ножовочное полотно.

Прошло пять минут, показавшихся вечностью. Дроздов мертв, сказал Дитковский себе. Ни один раненый не может так долго неподвижно лежать на лютом морозе. Он должен убедиться в этом. Побуждаемый страхом, он привстал на колени, выпрямился и осторожно стал выглядывать из-за глыбы льда.

Дроздов немного отставил руку и, когда голова Дитковского показалась надо льдом, выбросил ее вперед. Стальное полотно скользнуло по жилету. Дитковский, увидев движение майора, прыгнул в сторону. Из открытого рта со свистом вырывалось тяжелое дыхание. Огромное тело в маске поднялось со льда и метнулось к нему. Дитковский выстрелил не целясь.

Стальная стрела ударила в маску майора, покрыв сеткой трещин ее стекло, но не помешала ему закончить прыжок. Дитковский не успел выстрелить еще раз. Дроздов обеими руками обхватил его ноги и резко дернул их на себя. Не удержавшись, доктор завалился на спину и с шумом плюхнулся в воду. Линемет выскочил из его рук.

Жуткий холод сковал его тело. Стиснув зубы, он сопротивлялся холоду, царапал руками лед, с ужасом осознавая, что сейчас уйдет под воду. У него не было даже сил крикнуть о помощи. Глаза его выпучились, как у пойманной на гарпун рыбы. Собрав последние силы, он нащупал в кармане портативную рацию и два раза нажал на кнопку опасности.

64

– Сигнал SOS на частоте 1283, – доложил радист.

Армстронг побледнел. Выпустив телефон из рук, он упал в кресло.

– Черт, не могу поверить!

Кроме него в радиорубке находились Стивенсон и старпом Хиггинс.

– Сигнал? – британец протянул руку к телефону. – Все ясно – готовьтесь к атаке.

– Но ведь в таком случае погибнет и тот человек, который находится на русской лодке, – попытался возразить Армстронг.

– Он сознательно идет на гибель, – ответил майор. – Это же русские. С ними нельзя договориться.

Услышав это, старпом только присвистнул.

– Да-а-а! Дела…

– Сколько до цели? – спросил Армстронг, подавляя в себе желание бежать отсюда сломя голову, и невольно ужаснулся сказанному – он назвал «Гепард» целью.

Треугольник, обозначающий русскую лодку, ярко засветился, показывая, что расстояние до нее вычислено. Оператор ударил по клавише, вызывая информационное окошко.

– Расстояние полторы мили.

– Я командую! – видя нерешительность Армстронга, выкрикнул Стивенсон. – Привести боевые системы в готовность.

Молодой безусый командир БЧ-2 лейтенант-командор Рипси недоуменно посмотрел на командира.

– Выполняйте, – хмуро бросил тот.

– Есть. – Рипси выглядел не совсем уверенно, но изо всех сил старался скрыть свое волнение под маской внешнего спокойствия.

– Надо стрелять, – прошептал Стивенсон, – пускайте их в воду.

Капли пота катились по лицу Армстронга. Он думал о торпедах. О том, как поймает «Гепард» в перекрестье боевого радара. О глухом хлопке, когда торпеда, выскочив из шахты, пойдет к цели. О «Гепарде», который вздрогнет от взрыва, и океан ворвется в его нутро, захлестывая замерших в ужасе людей. Как сусликов… Нет, невозможно представить.

Он повернулся к Хиггинсу.

– Что думаешь, помощник?

– Надо пускать, сэр, – сказал старпом. – У нас еще будет возможность перепрограммировать их, если придет отбой.

Армстронг замер у пульта. Огневой оператор ловил треугольник, обозначающий «Гепарда», на экране точного наведения, подгоняя его к центру. Световая волна экрана высвечивала его бледное лицо.

Армстронг повернулся к пульту. Повисла долгая пауза. Единственный звук, который отдавался в его ушах, был учащенный стук его сердца.

– Открыть люк торпедной шахты номер два, – приказал он.

65

Грубозабойщиков ничего не мог поделать, и сознание собственного бессилия мучило его. Сидя в кресле возле экрана видеокамеры, он видел, как две темные фигуры в скафандрах поднялись на поверхность промоины и затем выбрались на лед. То, что происходило на льду, не попадало в видеозахват камеры.

– Товарищ командир! – тревожный голос акустика внезапно поставил его на ноги. – Открыты люки торпедных шахт.

– Что? – не понял Грубозабойщиков.

– На «Тайгере» открыты торпедные люки…

Наступило молчание, прерываемое лишь шумом океана из гидрофонов.

– Ты уверен? – Лицо командира побледнело.

– Абсолютно, – подтвердил акустик.

Как мог он спутать этот звук с другим, если на занятиях в учебке они изучали его по нескольку раз в день?

– Они что, хотят атаковать нас? – неуверенно спросил Тяжкороб.

Грубозабойщиков повернулся к вахтенному.

– Подключите систему автоматического слежения и не упускайте их из виду.

Волна страха захлестнула его. Надо как можно быстрее переговорить с американцами. Но для устойчивой работы подводного телефона требовалась полумильная дистанция, а между ними были все две.

– Похоже, мы им чем-то не угодили, – сказал Тяжкороб. – Что будем делать?

– Подойдем ближе и выясним, – решил Грубозабойщиков. – Малый вперед, курс 407, готовить подводный телефон.

Инженер связи покрутил ручку телефона.

– До объекта полторы мили.

– Полторы! – в отчаянии выкрикнул Грубозабойщиков – это было слишком много для телефона. – Ты уверен?

– Вы же сами видите, – оператор указал на яркий треугольник, рядом с которым зажглась сопроводительная таблица.

– Курс 377, – приказал Грубозабойщиков. Надо было сменить курс, чтобы носовая антенна могла нацелиться прямо на «Тайгер». – Мы должны переговорить с ним. Через пять минут будем рядом.

– Поздно! – закричал акустик из акустической. – Они на пусковой…

Грубозабойщиков повернулся к нему. Из-под прижимной планки наушников струились две тонкие струйки пота.

– Они что там, с ума посходили?!

В центральном повисла напряженная тишина.

В течение нескольких секунд они со старпомом молча смотрели друг на друга. Грубозабойщиков никогда не думал, что тишина может быть такой угнетающей. Инженер связи не мигая уставился на мерцающий экран радара. Штурман все пытался направить курсор на цель и никак не мог – то мышка заедала, то курсор сбивался.

– Что делать-то? – нарушил молчание Тяжкороб. – Что делать-то, а?

Командир понял, что теперь все зависит от него.

– Черт с ними! – закричал он. – Подойдем поближе.

66

Армстронг нагнулся к микрофону.

– Второй! Доложить готовность!

Взвыли внутриотсечные динамики, ежесекундно донося отрывистые слова рапортов.

– Бортовые приборы готовы!

– Вводзадание закончено!

– Подготовка шахт закончена!

– Лодка на пусковой!

– Прости меня, боже, – Армстронг перекрестился. – Огонь!

Нос «Тайгера» задрался, будто его приподняли чьи-то могучие руки, когда десятитонная торпеда скользнула в воду, оставляя за собой пузырьки выходящего воздуха. Дичайшая сила, с необычной легкостью швырнувшая несколько тонн металла в пасть океана, с той же силой толкнула лодку назад.

Армстронг прильнул взглядом к экрану. К светящемуся треугольнику «Гепарда» направлялась серебристая точка. Сначала она шла под углом к цели, затем, словно почуяв ее, выровнялась и двинулась напрямик.

– Мы должны были сделать это. – Стивенсон положил руку на плечо капитана.

– Торпеда! Торпеда! Торпеда! – закричал акустик, одновременно оглушительно заверещал ревун боевой тревоги.

– Черт, – вырвалось у Грубозабойщикова, он повернулся к рулевому. – Полный вперед! – его голос прозвучал твердо и решительно. – Фальшмишень за борт! Закрепить рули! Попробуем уйти. Готовьте торпеды для перехвата.

Спокойствие капитана передалась Тяжкоробу. Облизав пересохшие губы, старпом нажал клавишу выброса фальшмишеней, отправив за борт цилиндрический снаряд, набитый электроникой для имитации шумов и магнитных полей лодки. Еще можно было надеяться, что торпеда примет выбрасываемое за борт отвлекающее устройство за цель.

Набрав скорость, лодка пошла вперед, и гул обтекающей корпус воды вскоре превратился в надсадный рев.

– Ну, – Грубозабойщиков повернулся к недавно назначенному вместо погибшего Микояна командиру торпедного отсека лейтенанту Славину. – Как готовность?..

– Пока не готовы, – ответил командир БЧ-3. – Идет прокачка воздуха.

– Почему тянете? – взревел Грубозабойщиков. – Сколько осталось?

Славин посмотрел на часы.

– Полминуты…

Томительно потянулись секунды ожидания. Наконец на пульте замигала зеленая лампочка готовности.

– Пуск! – приказал Грубозабойщиков, взглянув на часы.

Лодка вздрогнула, когда две пятитонные торпеды выскользнули из шахты.

– 500 метров до цели, – доложил огневой оператор Армстронгу. – Самонаводящаяся головка активируется.

– Есть признаки ответного залпа? – спросил капитан.

– Слышу шум двигателей торпеды, – лицо Фактороу приняло напряженное выражение. – Определенно, они посылают ответную.

– Есть! Пошла! – прокричал оператор радара, указывая на экран, где от треугольника, обозначающего «Гепард», отделились две красные светящиеся точки. – Две торпеды.

– Мы можем что-то сделать? – спросил Стивенсон, направляясь к боевому пульту. – Уничтожьте их!

– Пошел к черту! – Армстронг оттолкнул британца. – Я выполнил ваш приказ! Как отреагируют русские, меня не волнует!

Две серебристые точки на экране слегка поменяли курс и двинулись к пятну, показывающему торпеду «Тайгера». Вскоре все три точки, соединившись, исчезли с экрана – торпеды «Гепарда» накрыли цель.

Тройной взрыв в толще воды вызвал чудовищный резонанс на поверхности. Раздался ужасный треск ломающихся льдин. Взрывная волна вздыбила лед, подняв его словно гигантским домкратом. Затем льдины, громоздясь одна на другую, с грохотом и треском обрушились вниз в океан.

Дроздов вскочил на ноги. Грохот оглушил его. Льдина под ним задрожала, затем вспучилась, словно под ней оказалось какое-то животное, приподнявшее ее, и озарилась изнутри таинственным сине-зеленым светом, став похожей на исполинское ожерелье.

Какое-то время майор неподвижно стоял, чувствуя дрожь под ногами и не в силах оторваться от этого зловещего зрелища. Затем льдина снова опустилась на свое место и закачалась на волнах. Как по команде наступила тишина.

Он молчал, не отрывая глаз от блеска льда на изломе льдины. Мысли мешались. Что произошло на глубине? Неужели американцы атаковали «Гепард»?

67

Взрывная волна от тройного взрыва за бортом подняла «Тайгер», сжав бока словно гигантским прессом. Затем, накренившись, он как-то боком стал глотать глубину.

Все, кто не успел ухватиться за крепления, попадали на пол. Армстронг ударился головой о выступающий металлический край пульта и на мгновение потерял сознание.

Первое, что бросилось ему в глаза, когда он очнулся, была ярко мигающая лампочка аварийной сигнализации. Он лежал на пульте управления, навалившись телом на штурвал. В голове стучало, и он снова закрыл глаза, но красный тревожный свет проникал сквозь прикрытые веки и резал воспаленные глаза.

Кто-то подошел к нему, загородив свет.

– Джон, жив? – раздался глухой, словно со дна колодца, голос старпома. Он прижимал к носу окровавленный платок.

– Пока да, – тихо ответил Армстронг, указав на висевшую как плеть правую руку. – Вот, крыло, кажись, сломал.

Какое-то время он сидел, не в силах ни говорить, ни двигаться. Навалились тьма и тяжесть, которые ни с чем не сравнить. Ухватившись левой здоровой рукой за край стола, капитан выпрямился и обвел взглядом помещение.

Стивенсон лежал на полу сбоку от пульта, тупо уставившись широко раскрытыми глазами с казавшимися странными выпуклыми белками в потолок. Пот каплями блестел у него на лбу.

Плохо видя, как в тумане, Армстронг шагнул вперед.

– Продуть цистерны! – его голос прозвучал негромко, но твердо.

Британец, держась правой рукой за плечо, продолжал тупо смотреть в потолок.

Армстронг подошел к микрофону.

– Всем постам. Доложить о повреждениях!

Захрипел микрофон, принимая доклады из отсеков.

– Первый отсек – повреждений нет, реактор – повреждений нет, трюмный отсек – повреждений нет.

– Пронесло? – улыбнулся старпом, подмигнув Армстронгу.

– Кажется, пронесло… – ответил тот одними губами. – Надо только посмотреть, нет ли повреждений снаружи.

– Готовить водолазов?

– Нет. Будем всплывать.

Сидя на льду, Дроздов бесцельно смотрел вдаль на раскинувшуюся перед ним ледяную равнину, вся поверхность которой до самого горизонта была покрыта многочисленными изогнутыми трещинами, пересекающимися между собой во всех направлениях. Кое-где море после подводного взрыва полностью освободилось от льда, и на поверхности воды качались отдельные льдинки.

Что предпринять? Он понимал, что сделать ничего не может. Оставалось только сидеть возле полыньи и ждать, что будет дальше. Заберет ли кто его отсюда? И вообще, осталось ли кому еще его забирать или «Гепард» в эту минуту с развороченным брюхом погружается в темную глубь океана?

Он тупо глядел в глубь зеленой воды, чувствуя, как холод все ощутимее проникает под тонкий шерстяной костюм.

Внезапно прямо перед собой в глубине он увидел какую-то огромную серую тень. В ее очертаниях было что-то обтекаемое, напоминающее огромного кита с громадным спинным плавником, резко выделяющимся на фоне округлого тела. Темная громада надвигалась из глубины во вскипающем потоке воды.

Своим тупым носом она, как веслом, быстро раздвигала водную толщу, отражая тусклые красные отблески низко висящего над горизонтом солнца. Нос чудища слегка задрался, показывая хищный оскал гидролокатора, и с него отрывались и поднимались вверх белые пузыри. Затем водная поверхность раскололась на тысячи осколков, и из нее показалась темная рубка, вся в космах стекающей с нее воды. Словно голова огромного змея, она приподнялась над поверхностью воды. Когда ее высота достигла трех метров, на лобовой поверхности появились очертания большого раскинувшего крылья орла. Увидев его, Дроздов облегченно вздохнул. Наконец-то! Но он тут же задержал дыхание, когда до его затуманенного сознания дошло, что это не тот привычный двуглавый российский орел, а одноглавый и белоголовый…

Даже на расстоянии двух миль тройная детонация от взрыва трех торпед сотрясла весь корпус «Гепарда» так, как будто кто-то ударил по нему огромным молотком.

– Попал! – Тяжкороб хлопнул огневого по плечу так, что тот чуть не свалился со стула. – Черт возьми, ты попал!

– Неплохо, – согласился Грубозабойщиков, глядя на поблескивающий на экране зеленый треугольник «Тайгера». – Думаю, они получили наше послание и не станут повторять свои попытки вновь. Что все-таки заставило их атаковать? Готовьте телефон для переговоров.

Соблюдая осторожность, «Гепард» замедлил ход, приближаясь к «Тайгеру».

– Расстояние полмили, – объявил вахтенный. – Они в надводном положении.

– В надводном? – удивился командир.

– Да, стоят в нашей полынье.

Оператор связи крутанул ручку настройки подводного телефона. Командир подождал несколько секунд, ожидая, когда тот закончит работу.

– Готово? – он нажал на кнопку.

Офицер кивнул.

Капитан поднес микрофон ко рту, но тут акустик сказал:

– Идет забор забортной воды. Они погружаются.

Грубозабойщиков с удивлением посмотрел на экран. Радар показывал, что «Тайгер», наклонясь к носу, начинает погружаться. Капитан выглядел озадаченным.

– Они знают, что мы под ними, и все равно погружаются. Почему?

На экране видеокамеры было видно, как огромная махина «Тайгера» скользит в глубину.

– До контакта – сто метров, – предупредил радарный инженер.

Черт! Это уже становилось опасным!

– Малый вперед, – приказал командир.

Внезапно раздался громкий звук из громкоговорителя. Грубозабойщиков невольно вздрогнул.

– Эй, рюски! Говорит «Тайгер». Как слышать?

Командир сорвал коробочку микрофона с пояса.

– Слышу вас хорошо.

Понадобилось несколько секунд, необходимых для того, чтобы звук пересек водное пространство, прежде чем громкоговоритель ожил снова. Теперь слова стали более понятны.

– Вы говорить по-английски?

– Кто у нас может спикать? – спросил Грубозабойщиков.

Общее молчание было ему ответом.

– Ну, что за народ! – взвился командир. – Учат их, учат с первого класса до института, а как поговорить – никого нет.

Из толпы притихших людей выступил штурман Ревунков.

– Попробую я, товарищ командир.

Какое-то время он с видимым напряжением на лице слушал, наклонив ухо к тарелке громкоговорителя, потом повернулся к Грубозабойщикову.

– Если я правильно понял, – его лицо было сосредоточенно, – они приносят нам свои извинения.

– Это точно? Почему же они стреляли?

– Непроизвольный пуск, – пояснил Ревунков. – Тэхникэл инцидент, так они говорят.

– Тэхникэл инцидент, – передразнил его Грубозабойщиков. – Что за глупости? Мы тут чуть не поседели… – Он тут же вновь стал серьезным. – Там наверху должен находиться Дроздов. Спроси, что с ним?

Коверкая английские слова, Ревунков перевел вопрос командира.

– Да, он там, – после паузы передал он ответ. – Будет ждать нас наверху.

– Один? – непроизвольно вырвалось у Тяжкороба. – А второй? Их было там двое.

– Второй утонул… – ответил Ревунков. – Несчастный случай, «тэхникэл инцидент», так они сказали…

Грубозабойщиков какое-то время молчал.

– Он же там замерзнет, – наконец произнес командир, видимо, имея в виду Дроздова.

Ревунков впервые усмехнулся.

– Успокойтесь, – сказал он. – Ему есть чем согреться. Они говорят, что оставили ему ящик виски.

Командир среагировал неадекватно.

– Целый ящик? – сделав круглые глаза, переспросил он. – Так чего ж мы ждем? – Он повернулся к вахтенному: – Командуйте «Срочное всплытие»!

– Есть срочное всплытие! – радостно продублировал вахтенный.

Content

Сергей Зверев
Экстренное погружение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67