Снегурка в постель

Мария Зайцева

1. Сказка не про меня

Когда утром просыпаешься и чувствуешь, как всё тело ломит, это не очень хорошее утро.

С одной поправочкой.

Когда утром просыпаешься, а все тело ломит от того, что ночью был классный секс…

То это очень хорошее утро.

Потому смело могу сказать, что первое утро нового года выдалось у меня отличным.

Проснуться в огромной свежей постели, в спальне с панорамными окнами, с видом на заснеженные елки, украшенные новогодними гирляндами… Блин, как в голливудских фильмах прям. Помню, я как-то «Один дома» смотрела, офигевала… Утро, дом большущий, весь украшенный гирляндами… Красотища. Неужели люди реально так живут?

И вот теперь, лежа и сладко потягиваясь на кровати, установленной так, чтоб прямо с нее можно было видом любоваться, я понимаю, да. Люди так живут.

И даже рядом со мной, в одном и том же городе, а не на другом конце света, живут.

И мужик, с которым я провела эту сладкую новогоднюю ночь, так живет.

Роскошный дом, чистая мягкая постель, ни разу не скрипнувшая за всю ночь, хотя трахал он меня жестко, не жалея своего имущества вообще. Обстановка, как из журнала…

Я неловко поворачиваюсь, тут же в щеку упирается что-то острое, тихо охаю, убирая мешающий предмет.

Корона.

Дурацкая корона Снегурки, что так и не отцепилась от моих несчастных волос!

Как я умудрилась ее вчера присобачить, намертво буквально? Ведь как только меня этот зверюга не валял в постели, и нифига! Как влитая, зараза! Что там за крепление такое бронебойное?

Хотя, этот вопрос вообще не стоит задавать.

Потому как — не важен в свете сегодняшней ситуации.

А важен другой. Более глобальный.

Как я вообще вчера умудрилась так встрять?

Сашка, это особое твое идиотское умение. И удача, что оно тебя в тюрьму не привело.

А могло бы.

Все же, залезть в новогоднюю ночь в богатый дом, даже если уверена на сто процентов, что хозяин на Мальдивах загорает, это преступление.

Всласть полазить в его гардеробной, потырив все дорогущие мужские цацки, конечно, тоже преступление.

А вот нарядиться в найденный там же, в гардеробной, костюмчик Снегурки с явно не по-снегурковски дорогущей короной, что никак теперь не хотела отцепляться от моей пустой башки, и в таком виде попытаться открыть сейф… Это, наверно, подходит под отягчающие. Может, даже вандализм… Или издевательство над предметами искусства… Корона-то — явно произведение искусства. И костюмчик, украшенный камнями и драгоценным мехом, кстати, тоже.

Но костюмчик не пережил наглых лап неожиданно вернувшегося и заставшего меня за непотребным делом хозяина. Так что я за него отвечать не собираюсь.

А вот корону… Корону надо все же выдрать из волос и вернуть.

Перед тем, как сваливать соберусь.

Потому что, несмотря на то, что хозяин этого охеренного дома и оказался очень даже клевым мужиком, и в постель меня практически и не силой затащил, и удовольствия я получила вагон и еще парочку вагонов в придачу, но…

Но мы, детдомовские девчонки, с малых лет научены не верить сладким мужским словам, особенно тем, что во время секса говорятся, и заботиться о спасении своих шкур самостоятельно.

А потому обещаниям про каникулы на Красной поляне я не поверила, хотя это была очень сладкая, новогодняя сказка. В которую очень хотелось попасть.

Но где Сашка и где сказка?

В одном предложении — только в качестве насмешки.

Я поворачиваюсь, все еще цепляясь за проклятый предмет искусства, разглядываю лежащего в постели мужика.

Уже по-новому, по-утреннему. Без вчерашнего испуга, переродившегося в полное сумасшествие.

Клевый. Мама дорогая, какой клевый!

На животе лежит, спина мощная, прокачанная. Плечи широченные, руки раскинул, мышцы бугрятся даже в спокойном состоянии… Зверюга, из одних жестких мускулов состоящий. Там и с животом все в порядке, все кубики, зараза, на месте. И с тем, что ниже живота, тоже вполне. И не просто вполне. А даже очень ого-го!

У меня, по-крайней мере, такого мужика точно не было.

Хотя, у меня, за мои девятнадцать, всего два парня были. И первый вообще не в счет. Еще в детдоме, один раз. Я тогда не поняла ничего толком.

Да и второй, как я теперь понимаю, тоже не фонтан.

По сравнению с этим зверем, мой бывший Рустик — дохляк и скорострел.

Живот сладко вздрагивает, тело словно само по себе вспоминает, насколько ему было клево этой ночью. Сколько раз оно, глупое, такое глупое тело, получило кайф. Я закусываю губу, оставив, наконец, в покое дурацкую корону.

Тяну ладонь к мощной спине.

Не знаю, зачем.

Может, хочется лишний раз убедиться, что не глюк у меня, не сон праздничный, дурацкий и горячий, а реальность?

Сказка новогодняя, сбывшаяся, для взрослых девочек?

С невинной (ну, условно), Снегуркой и горячим похотливым Зверюгой, утащившим эту Снегурку в свою постель?

Может же такое быть?

Вчера я имела неосторожность и дурость поверить.

Вовремя вспомнив, что сказки и Сашка — не совместимые вещи, я отдергиваю пальцы.

Оглядываюсь опять, прикидывая, как добраться до кабинета, в какой он, мать его, стороне.

Потому что именно там остались мои вещи.

Он их вчера из рюкзачка вытряс, выискивая, что я утащить успела. Совсем немного, кстати. Ну, часы какие-то коллекционные. Парочку запонок с камнями. Костюм Снегурки этот дурацкий, что на мне не задержался. И все.

Он это дело все по кабинету раскидал, а потом меня на столе в том же самом кабинете и трахнул.

Зверь.

Хорошо так трахнул.

Учитывая, что я не сопротивлялась, то даже и с удовольствием.

А фиг ли сопротивляться?

На горячем поймал.

И мог вполне в полицию оформить.

И тогда бы меня трахали менты в приемнике.

Новогодняя ночь, праздник все же.

А так…

Очень, вот очень неплохо получилось.

Я даже думаю, что, если б мы с ним встретились по-другому… Ну, например, меня бы по невероятной случайности в клуб занесло пафосный… Или просто на улице… И ведь все бы могло так же и завершиться… В его дорогом доме, на этой охеренной по ширине и крепости постели.

Я мысленно прикидываю, как мы могли бы встретиться иначе… И нифига у меня не прикидывается. Фантазии не хватает. Слишком разные мы. Из разных миров. Настолько разных, что никаких точек соприкосновения у нас бы нет. Может, потом, если бы я поступила на дизайнерский и выбилась в люди, как мечтаю… То, возможно, на каком-нибудь из приёмов…

Я, такая, красивая, в платье… Ага, Снегурки…

Сашка, все!

Приди в себя!

И вали. Вали уже отсюда!

Я делаю движение, чтоб мягко перекатиться на край кровати, и в этот самый момент здоровенная лапища перехватывает меня за талию и по-медвежьи уминает под горячий бок.

Успеваю только глаза вытаращить от неожиданности и легкой паники.

Мама…

Надо же, размечталась, овца…

Нужно было сразу валить, как проснулась, а не спину своего случайного любовника разглядывать!

Мужик, Виктор, так его зовут. Красивое имя, Виктор. Победитель, значит. Или защитник? Не помню, как переводится, блин…

И почему тебе эти глупости в башку лезут именно сейчас, Сашка?

Так вот, Виктор, судя по всему, даже и не просыпается. Просто захотелось мягкую теплую зверушку потискать, вот и пригребает к себе поближе в полусне.

А ты, зверушка, притихни теперь и молись. Чтоб продолжал спать.

Тогда можно будет тихооонечко… Ай!

Ладонь, полностью накрывшая мой живот, скользит ниже, по-хозяйски так, нагло! Прямо между ног! А там, вообще-то, натерто! И очень живо откликается на такое вот вторжение!

Крупный палец настойчиво раздвигает припухшие складки и проникает внутрь. Словно проверяя, как там дела. Рады ли ему.

И убеждаясь, что да. Рады.

Несмотря на бурную ночь, на то, что непривычный к таким нагрузкам мой бедный организм болит с разной степенью интенсивности в разных местах, и там, внизу, между прочим, тоже, но ощущение горячего мощного тела на мне, сильных наглых прикосновений знающего, что делает, мужчины, творят свое гнусное дело.

Я захлебываюсь воздухом, тихо шиплю сквозь зубы от остроты и жгучести грубой ласки, сама не понимая, когда успеваю раздвинуть шире ноги, позволяя уже двум пальцам проникать в меня, делать так хорошо, так больно. Так мало.

— Снегуркаааа… — хрипит Виктор, а я мимолетно думаю, помнит ли он, как меня зовут? И так ли это сейчас важно?

Он полностью наваливается сверху, прижимает животом к кровати, как-то очень быстро и невероятно мягко скользит по уже разведанной дорожке своим здоровенным членом, и мне остается только зубами в подставленное мощное запястье впиться. И выгнуться, принимая его в себя полностью.

Виктор обхватывает меня одной рукой, позволяя кусать и облизывать свое предплечье, переплетает пальцы второй руки с моими, я тут же цепляюсь за него с удвоенной силой, как за якорь в бурном море, утыкается горячими губами в висок и двигается, двигается, двигается все это время! Неторопливо и мощно, кажется, с каждым толчком наполняя меня собой все больше и больше.

Мне горячо, тяжело, не хватает воздуха, не хватает сил хоть как-то реагировать на его ласку, кроме поскуливания еле слышного и мягких укусов в руку. Он полностью опутал мое тело своим, и движения такие обволакивающие, глубокие. Задевают во мне что-то настолько чувствительное, что каждый раз — как микровзрыв кайфа.

Ааааа… Черт… Я так на него подсяду, как на наркотик!

Это же… Так же нельзя! Так просто нельзя!

Я задыхаюсь, бормочу какие-то совершенно глупые слова, о чем — то упрашиваю, кажется, еще, прошу, еще, еще, еще, чтоб не останавливался, чтоб не прекращал это…

Я не знаю, сколько проходит времени, он словно машина неутомимая, чувствуется, что ему тоже все это дико нравится. Он бормочет, какая я классная, маленькая и нежная, настоящая Снегурка, светленькая снежинка, а мне каждое его слово — словно маленькая сладкая смерть от удовольствия. И голос его, такой хриплый, такой низкий, и запах его, перемешанный с запахом секса, это все — чистый незамутненный приход от кайфа.

И я плавлюсь, умираю и возрождаюсь заново. И так снова и снова.

А когда он ускоряется, неожиданно, но так же, как и до этого, тяжеловесно и сильно, я взрываюсь.

И, кажется, кричу. Потому что выдерживать это все больше не в силах.

Он следует за мной, выдыхает в висок, поворачивает меня к себе за подбородок, жадно и долго целует, окончательно этой сладкой лаской утаскивая в проспать.

Мы так и засыпаем, обнявшись, в это чудесное новогоднее утро. Он только чуть смещается, чтоб дать мне возможность дышать.

Я, сладко уставшая, вымотанная, измученная долгим сексом. И он, абсолютно довольный.

Просыпаюсь примерно через пару часиков, и несколько секунд не могу толком разлепить ресницы, настолько ярок отраженный от снега солнечный свет, льющийся из окон.

В этот раз, без размышлений и всяких нежностей, соскальзываю с кровати и практически ползком двигаюсь на поиски кабинета.

К счастью, схему я помню хорошо, кабинет нахожу сразу.

Там переодеваюсь в свое шмотье, прихватываю рюкзак, вытираю все поверхности, до которых могла дотронуться и, особенно тщательно, стол, помнящий творящийся на нем ночной новогодний разврат.

Оставляю все побрякушки. Практически с ненавистью, с клоком волос выдираю проклятую корону.

И ухожу тем же путем, что и пришла. Через гараж.

Радуясь тому, что Виктор еще с ночи поднял обратно роллставни. А еще тому, что так легко отделалась.

Я не жалею ни о чем. Ни о случившемся сексе, о таком грех жалеть, вспоминать надо, наоборот, по праздникам.

Ни о том, что не взяла ничего из его дома, хотя именно за этим и шла, и теперь Ванька, который навел меня на этот дом с единственной задачей, взять флешки из сейфа в кабинете, будет орать и предъявлять.

Этот придурок может делать, что угодно, потому что, несмотря на мою недалекость и дурную веру в детдомовское братство, я все же имею инстинкт самосохранения. И кое-какие мозги.

И брать что-либо в доме человека из Конторы…

Нет уж.

Ванька меня подставил, скот, не сказал, к кому я иду.

Виктор был более откровенен. Я не успела толком разглядеть его должность, но вот звание подполковника ФСБ прочла четко в небрежно раскрытых корочках.

Он их мне показал после того, как трахнул на столе в кабинете. И перед тем, как унес дальше трахать в спальню.

Так что, хорошо, что выбралась, и хорошо, что невредимая.

Понятное дело, если захочет меня найти подполковник, то найдет. Кроме пальцев, кстати, ни в одной базе не зарегистрированных, потому что у меня приводов в полицию не было, там полно моего эээ… биоматериала осталось. Но я надеюсь, что ему не придет в голову меня искать.

До сейфа я не добралась, все цацки вернула, а за то, что влезла без разрешения в его дом, отплатила сполна.

Мы в расчете.

А вот с Ваньки я спрошу.

Моральный, мать его, вред.

Не рассказывать же придурку, что никакого вреда не было?

Я выскальзываю из дома, как мне кажется, незамеченной, и бодро топаю прочь.

И по пути приказываю себе забыть сладкую новогоднюю сказку.

Не про меня она.

Совсем не про меня.

2. Утро потерь и вопросов

Виктор Старицкий, подполковник УСБ ФСБ, на минуточку, самый молодой на такой должности и в таком звании по стране, проснулся позже обычного. Ну, новогодняя ночь, тем более, такая… Простительно.

Провел рукой по кровати, пытаясь нащупать непонятно куда закатившуюся маленькую беленькую Снегурку, что добрый Дед Мороз притащил ему в этот Новый Год в постель в качестве подарка.

И не нашел.

Поднял голову, сонно огляделся, а потом, чертыхнувшись, подскочил с кровати.

Посмотрел на открытые роллставни, опять выругался.

Повелся же вчера на уговоры, открыл, чтоб Снегурка салют новогодний посмотрела на соседском участке.

Эти придурки до четырёх утра бабахали с периодичностью в полчаса. Так что Виктор и потрахаться успел и девочку не своими руками созданным чудом развлечь.

В другое время он бы им серьезно предъявил. Идиоты какие-то, не знающие, кто у них в соседях ходит… Хотя, Виктор не сомневался, что отец уже все давно про них пробил, так что идиоты, скорее всего, не безымянные. Но ему, Виктору, лично не знакомые.

Фейерверк они устроили роскошный, кстати.

Виктор вспомнил, как отражались разноцветные огни в изумленно и радостно распахнутых Снегуркиных глазах. Как она смотрела, и, кажется, не дышала даже.

А он на нее смотрел.

И тоже не дышал.

В первый раз, наверно, в жизни так реагировал на чужую радость.

Она была трогательная. Маленькая такая, беленькая, с курносым аккуратным носиком и пухлыми губками.

Невинность сплошная. Никогда не подумаешь, что домушница.

Само собой, эта внешность ее — своеобразная защита, мимикрия.

Виктор не работал никогда с домушниками, с ворами обычными, но представление имел, естественно.

И понимал, что эта внешняя невинность, эти огромные испуганные глазищи, эти губки, влажные, раскрытые — все это лишь наносное.

Понимал, что на случай, если ее примут, как раз такая невинность вернее всего защитит.

Простая психология, которой ворье обычно владеет в совершенстве, на уровне инстинктов практически.

Если женщина застанет на горячем, то здесь тут же будет спектакль с сиротскими мотивами. Примерно пятьдесят процентов баб ведутся и отпускают таких воровок после легенды о детстве детдомовском и что кушать хочется. Даже если застали не на кухне за жрачкой, а у сейфа с цацками.

А если мужик поймает, то та же схема, но с вариациями. В зависимости от возраста мужика. Либо сиротское детство, либо, как с ним, с Виктором. Незаметное и наивное соблазнение.

Понимал он это все еще вчера, когда поймал ее у отцовского сейфа. Все просек.

А вот реагировать не захотел. Так, как профессионал должен бы среагировать.

А вот как мужик усталый — вполне.

Не, вначале, естественно, хотел сделать все правильно.

Потому что девка, пробравшаяся в дом генерала ФСБ… Ну, это засада. Это значит, что где-то по службе мощный проеб.

Виктор оценил обстановку, шустро отправил Карину, которую все равно не особо хотел трахать, восвояси.

И занялся нежданным подарком.

Подарок вела себя спокойно и по-босяцки привычно. То есть, плакалась на жизнь, причитала и сразу призналась, что попала сюда случайно.

Виктор, естественно, не особо поверил, но, когда сказала про дверь гаража, прикинул, что, может, и не врет. Отец с матерью уезжали в дикой спешке, потому что отца до последнего задерживали дела, и вполне могли и не проверить все ходы-выходы. В конце концов, обычно в доме прислуга оставалась. А тут тетя Валя уехала к своим на праздники, а очередную горничную мать как раз перед поездкой рассчитала.

Да о чем говорить, если даже роллставни не закрыты были!

Хотя, отец их редко закрывал. Весь город в курсе, кто тут живет, и лезть сюда мог только полный отморозок. Или левый, случайный человек.

Похоже, маленькая Снегурка была как раз вторым вариантом.

Потому что взяла херню полную, часы, которые не продашь у них в городе по нормальной стоимости, только в ломбард загнать за штуку рублей. Запонки — то же самое. Нет у них таких приемщиков, чтоб реальную цену отвалили. А, значит, наобум тащила.

Но самое мощное, что говорило в пользу случайности, это то, что Снегурка напялила новогодний карнавальный костюм Светки.

Сестре его шили на заказ, и он, кстати, ей дико не понравился, а потому так и остался в доме висеть.

Снегурка на него напоролась нечаянно и нацепила.

Профессионалы так себя не ведут. А вот нелепые случайные воришки, не понимающие, куда встряли, в легкую.

В принципе, это все Виктор срисовал в минуту, даже особо не проводя допроса. В конце концов, за столько лет работы в СБ ему уже не требовалось слушать, что человек говорит. Достаточно было видеть, как он это говорит. И воспринимать совокупность показателей.

Девчонка не врала. По крайней мере не думала, что врет. Явно чего-то не договаривала, но тут Виктор сделал скидку на саму тупую ситуацию и естественный испуг.

Она стояла, чуть ли не плакала, кусала губки, сдувала светлые волосы с лица. Корона, как рассказывала мама, нереально дорогая, сделанная под заказ у московских ювелиров, сползла на бок, придавая девчонке еще больше лихости, вперемешку с нелепостью и очарованием.

Виктор смотрел на нее, тягуче, внимательно, она смущалась и каменела под его взглядом, дрожала, сжимала нервно пальцы…

Длинные тонкие ножки, в неожиданно грубых ботинках, голубой камзольчик, с богатой опушкой по подолу, рукавам и капюшону.

Ей шло больше, чем Светке.

У сестры, с ее рыжими вьющимися волосами, какая-то нелепица получалась.

А эта… Прям невинность в грубых ботинках…

Он и сам не понял, как приказал ей подойти. Не ожидая особо, что подчинится, думал, что, может, наоборот, ускачет прочь. А он тогда просто поймает и сдаст в полицию. Чего с ней возиться?

Но она закусила губу, распахнула глаза еще шире, оставила в покое свою корону… И пошла.

К нему.

На подгибающихся тонких ножках.

С бешеным румянцем на щеках.

Хорошенькая, маленькая Снегурка.

Так удачно попавшая в его дом.

Ну вот как тут было не соблазниться?

Не утащить в постель?

Нет, если б прям сопротивляться начала, то Виктор бы, само собой, не стал настаивать. Он прекрасно осознавал, что то, что он делает, не особо похоже на согласие, ситуация подчинения и безвыходности с ее стороны…

Но это заводило.

Он иногда любил поиграть в такие игры. И знал, что многим женщинам это нравилось.

Снегурке тоже нравилось.

Он проверил.

Мокрая была, когда раздел ее, просто нереально.

И горячая.

И открытая.

Эта смесь порочности и невинности очень серьезно торкнула в голову, и на время Виктор забыл про окружающий мир.

А, когда опомнился, девчонка лежала под ним, смущенная собственной реакцией, исцелованная, затисканная… И так и требовала продолжения. Уже не на отцовском столе, естественно.

Короче говоря, ночь удалась.

Темпераментом Снегурку бог не обделил, такие женщины на пути Виктора нечасто встречались, а потому он увлекся.

И на полном серьезе не хотел отпускать ее утром.

И на полном серьезе звал в Красную Поляну, кататься на лыжах. Не загадывая на будущее, не планируя. Впервые в жизни позволив себе отключить мозг, хоть ненадолго.

Год выдался адский, на работе без косяков не обходилась ни одна неделя, а его назначение руководителем СБ ФСБ по городу и области многим не нравилось. И наличие папы-генерала тут только усугубляло ситуацию.

Виктор никому ничего доказывать не собирался, кроме начальства, естественно, да и то, по рабочим моментам, но все равно нервяк был.

И потому на Новый год он планировал отдохнуть.

Подхватил в ночном клубе Карину, прилипшую к нему банным листом, но не захотел ехать к себе, до родительского дома было ближе.

Вот и приехал.

А тут такой подарочек.

Снегурка в постель.

Сладкая, горячая и нежная.

Короче, самое то, что требуется, чтоб расслабиться.

Вот и расслабился.

И планировал еще расслабляться.

Утром.

А она, значит, решила переиграть.

Виктор усмехнулся, прошел по дому, особое внимание уделяя возможным пропажам. Но нет.

Снегурка захватила только свои вещи.

Сейф с двойной кодировкой и дополнительной защитой по отпечатку пальца не тронула.

Разбросанные по кабинету побрякушки так и остались валяться.

На столе, где они вчера начали свое новогоднее развлечение, лежала корона Снегурки.

Виктор взял ее, задумчиво покрутил в пальцах. Вынул из крепления светлый длинный волос.

Глупая Снегурка.

Пальчики подтерла.

В том, что легко найдет ее, Виктор не сомневался.

Вот только, надо ли?

Или пусть так и останется новогодним приключением…

Он положил корону обратно на стол и отправился в свою комнату, пожизненно закрепленную за ним в родительском доме.

Досыпать.

3. Если друг оказался вдруг…

— Сашка, ты охерела!

Ванек бегает по своей грязной комнатке в коммуналке, которую получил от мамаши-пьяни, давно умершей. Останавливается только на перекурить нервно, да в окно посмотреть.

Не знаю, что он там хочет нового разглядеть. Дерьмище окраины, бараков пятидесятых годов, временного жилья комсомольцев, приехавших со всей страны на комсомольскую стройку.

Временное жилье, ставшее постоянным.

Бабка Ваньки тоже была из этих. Комсомольцев. Светлое будущее строила, ага. Так и померла тут, в этом бараке. Не исключено, что на этой же кровати, где сейчас Ванька спит, да баб своих одноразовых трахает.

Я потому не хочу тут оставаться. Поначалу думаешь, что оно на месяц буквально. Перекантоваться в трудные времена. А месяц этот в года растягивается. И потом сама не замечаешь, как… Уже никуда не хочешь.

Нет уж.

Это все — не моя судьба. Не наследственная.

У меня, в отличие от Ваньки, никакого понятия о собственных предках.

Хер их знает, может, они нормальные люди были. Правда, нормальные люди в роддоме не отказываются от младенцев, но… Мало ли что бывает…

Ловлю себя опять на этой тупой слабости: знакомом каждому детдомовцу желании быть не таким, как все остальные. И мечтать о том, что мама придет и заберет. Что произошла ошибка, и так далее. Весь этот бред, короче.

Нехило все же меня новогодняя блядская ночь подкосила. Чудо новогоднее.

Возвращайся-ка, Сашка в реальность.

Вот она, твоя реальность.

Бегает с обосранными штанами по комнате, курит и матерится.

А тебе, похоже, похер…

Смешно как. Реально похер.

Наблюдаю за его прыжками с интересом школьника, лапки у мухи отрывающего.

Не жалко его. Брезгливо только.

Ванька, наконец, выбрасывает сигарету. Отрывается от разглядывания срани за окном.

Разворачивается ко мне с видом человека, принявшего решение.

— Короче, так. У меня на этот дом и на эти флешки был заказ. Ты, сучка, меня подставила. Значит, тебе и отвечать, поняла?

— Эй, тормози, тварь!

Я вскакиваю и делаю шаг к нему.

Понимаю, что за секунду разгоняюсь на сотку, но не могу тормозить.

Этот гондон мне сейчас предъявляет? Это я ему должна предъявлять! Он подставил меня! Тварь! Мы столько лет друг друга знаем! А он вот так в лёгкую отправил меня в дом подполковника из Конторы! И вообще не парится по этому вопросу! Все, что его занимает, так это прикрытие своей жопы! А если б

Виктор меня там не захотел трахать? А? Если б тупо сдал в ментовку? Я бы срок тянула! А он, Ванька, максимум, как соучастник пошел бы! И, возможно, отделался условкой! Потому что у меня никаких нет доказательств его причастности! Только мое слово! Против его! Но я его не сдала! Не сдала! И сейчас он смеет мне предъявлять? Говно!

Все это я ему высказываю в таких выражениях, что моя воспитательница в детдоме, Валентина Васильевна, явно бы не гордилась. И, может, даже подзатыльник бы дала. Но тетя Валя давно в могиле. А я здесь. Рядом с этой тварью, отправившей меня на срок верный.

— Да ты, сучка, не смогла даже сейф открыть! Тебе все дали! И коды, и схему! — орет в ответ Ванька и толкает меня к стене. На эмоциях.

Я, легкая, а потому отлетаю. Больно стукаюсь лопатками о жесткую крашеную поверхность. Но тут же группируюсь, отскакиваю от стены и в полете цапаю гада за ухо зубами. Хорошее место. Болезненное. И кровавое.

Ванька, несмотря на то, что знаком с моими манерами, все же не успевает увернуться.

И падает на пол, визжа, словно поросенок.

А я вытираю окровавленный рот, подхватываю со стола нож.

Раз пошла такая пьянка, сука, режь последний огурец. Это тоже не мое авторство, если чего, это сторож наш, дядя Миша так приговаривал. Хороший мужик. Жаль, тоже спился и помер. Замерз в снегу. Под Новый год, кстати, как раз.

— Ваня, ты меня знаешь, — шиплю я, недрогнувшей рукой приставляя нож к горлу придурка. Он затихает. Потому что реально знает.

Я, вообще, тихая, как мышка. И спокойная очень.

Пока не выведут. А тогда только одно средство — связать и запереть где-нибудь.

Только так.

Наша врачиха в детдоме чего-то там диагностировала мне, какую-то неврологию, что ли. Пофиг.

Главное, что рука у меня не дрогнет. Убивать его, я, конечно, не буду. Но порезать могу. А Ванька, он такой… Крови боится сильно. И сейчас орет не столько от боли, хотя хрящ хрустнул сладко под зубами, должно быть больно, а больше от вида крови. Того и гляди, в обморок хлопнется.

— Кто тебя посылал? Говори все, придурок.

— Раньше надо было спрашивать, дура! А то нюни распустила… — хрипит он, косясь на мои окровавленные пальцы на рукояти ножа.

— Да, согласна. Овца. — Ну, тут сложно противоречить, если правда, — но ты не ответил. И еще вопрос — какого хера сам не пошел? Испугался?

— А ты как думаешь? Тебе-то проще. С твоей мордой. Могут и за малолетку принять. И за несовершеннолетнюю. А меня сто процентов на зону. А мне нельзя.

— А мне можно, значит?

— Да кто бы тебя отправил? Ты вон, и в этот раз выкрутилась! Выкрутилась же? Напела хозяину про сиротское детство…

— Не твое собачье дело, как я выкрутилась, — огрызаюсь я и убираю нож.

Ваньку я знаю, кидаться больше не будет. Его на место несложно поставить. Но на вопросы мне нужны ответы. Чтоб понимать, насколько я глубоко в жопе, и есть ли шанс выбраться.

Сажусь за стол. Бросаю нож подальше, к окну.

Хочется закурить, но я бросила это дело. Дорого выходит. А у меня пока что не то положение, чтоб удовольствие себе покупать…

— Давай, рассказывай, как подставился и меня подставил.

Ванек, кряхтя, встает, ползет сначала к раковине, расположенной прямо в комнате, умывается, смывает кровь, уныло матерясь на мое сумасшествие, а потом садится за стол с другой стороны, смотрит в окно тоскливо и прикуривает.

Выдыхает дым. И раскрывает рот.

И, по мере его рассказа, я понимаю, что совершила очередную ошибку.

Не надо мне было уходить из дома подполковника. Целее была бы. Ну, подумаешь, попользовал бы он меня еще недельку (это ты, Сашка, конечно, перегнула, высоко слишком себя оценила, но мало ли…). За недельку как раз, может, и рассосалось бы все. А сейчас…

Короче говоря, Ванька-придурок вперся.

Жестко вперся, как умеют только поверившие в себя ублюдки, решившие, что поймали удачу за хвост.

Игра, она никого до добра не доводила никогда, и примеров перед глазами — вагонище.

И то, что Ванька все же на это дело подсел, говорит только о его полной пустоголовости и отмороженности. И ни о чем больше.

А то, что я не просекла этого до сих пор, говорит о моей пустоголовости.

Ладно, Сашка, нехер плакаться. Выбираться надо.

Ванька, естественно, задолжал.

Нехило задолжал. Потому что, идиота кусок, взял бабки не у тех людей.

И теперь для того, чтоб ему скостили долг, он должен был выполнить заказ.

С чего ему предложили такой способ расплаты, спросите вы? Учитывая, что он никакой не домушник и никогда с этим не связывался, только косвенно, наводя знакомых пацанов на хорошие дома?

А я отвечу.

Ванька, не просто идиот. Он еще и пиздабол. Потому что, оказывается, долго и упорно свистел всем, какой он крутой и удачливый вор. И досвистелся.

Непонятно, почему ему поверили, хотя, не факт, что поверили, но по крайней мере, запрягли. Выставили условие. А он не мог отказаться. И ссал до ужаса сам лезть, тварь трусливая. И думал, чего сделать.

Как отбодаться. Потому что жопой чуял неладное. Залезть в богатый дом и взять какую-то флешку… Это, бля, палево какое-то. Даже такой дурак, как Ванек, понимал.

Но отдать заказ никому не мог, времени было в обрез, все, кто был на свободе, уже либо умотали из города, либо начали отмечать Новый Год за неделю. И, естественно, были в некондиции.

Короче говоря, Ванька трусил, страдал, переживал, волосы на себе рвал.

А тут я появилась. Кстати. Со своим горем. Вся погруженная в себя, не замечающая очевидного душка от тупой истории.

Надо ли говорить, насколько этот утырок был счастлив?

— Ты знал, к кому я иду?

— Нет, Сань! Не знал! Сказали, богатый дом… И все!

Я смотрю на Ваньку и понимаю, что, возможно, и не врет.

Но от этого не легче.

— И чего теперь?

— А теперь с меня спросят. Вернее, с тебя. Потому что я про тебя сказал.

— Сука ты, Ваня.

— Саш, все было бы нормально, если б ты не ступила!

Он молчит, потом добавляет, не глядя:

— Ты же понимаешь, что я не смогу молчать? Они спросят. А твой ответ, что ты в доме была и ничего не взяла… Ну, короче, это не те люди, чтоб поверить, понимаешь?

— Что за люди?

— Козловские…

И после этого я, еще на что-то надеявшаяся, понимаю, что все. Вот просто все.

Козловские, люди страшного мужика с тупым и стремным погонялом «Козел», кстати, нифига не погонялом, а реально его фамилией, были самыми отмороженными тварями, которых весь город знал.

Я смотрю на Ваньку, понимая, что все разговоры о том, что он тупое недальновидное чмо, и что, если он думает, будто, сдав меня, не доиграется до отрывания яиц… Все эти разговоры — пустая трата времени. И надо валить. Вот прямо сейчас.

Я встаю. И иду на выход.

— Сашк… Ты прости меня, а?

Ванек сидит за столом, вид у него на редкость пришибленный и жалкий. Но я не собираюсь это оценивать и за него переживать. Наше прошлое он растоптал своим тупым поступком. Меня подставил под самых страшных чертей города. И жалеть его? Да пошел он!

Я даже не смотрю на него, когда выхожу за дверь. Хлопнув ею напоследок от души так, что сверху сыплются тараканы.

Выхожу на улицу. Задыхаюсь от морозного вкусного воздуха.

Новый Год, так интересно начавшийся, продолжается привычной жопой. Вернее, не привычной. А гораздо, гораздо более глубокой, чем до этого.

Но ничего. Мне не привыкать.

Работы нет. Жилья нет. Денег нет. Проблемы есть. Бандиты на хвосте есть.

Шикарный итог.

Шикарное начало новой жизни в Новом году, Сашка.

Все правильно.

Нехер таким, как ты, в сказки верить.

Не про нас это.

Я зябко передергиваю плечами, щурюсь на яркий, ослепительный снег, и, сунув руки в карманы, топаю прочь от барака.

Ничего. Прорвемся.

Деваться просто некуда.

4. Когда жопа все глубже

— Слышь, у тебя штука есть?

Голос за дверью появляется примерно через пятнадцать минут после моего первого посыла. Не особо жесткого. Я по-привычке девочку-ромашку пытаюсь изображать. Но, похоже, тут не так срабатывает, как должно.

По крайней мере, сынок хозяйки комнаты, по виду наркоман с серьезным стажем, не впечатляется.

Первый раз он подходит ко мне прямо сразу после того, как его мамаша, отдав мне ключи и выудив последние пятьсот рублей предоплаты за грязную конуру в одном из бараков, сваливает в туман. С сынулей, что характерно, не общается, демонстративно поджимает тонкие губы и игнорирует все его завывания про бабки и про старую марамойку.

Высокие отношения, да уж.

Я проверяю замок на двери комнаты, прежде чем отдать последние имеющиеся у меня наличные. Нормально. Ломаный, конечно, и зайти — нефиг делать, но это если стараться. А тут, судя по виду и запаху, стараться некому. Сын хозяйки выглядит так, словно не сегодня-завтра коньки отбросит. На ногах язвы, воняют. Значит, на тяжести сидит, на аптеке.

Мне плевать.

Мне бы ночь переночевать. Или две.

Просто в себя прийти. Решить, что делать.

Не хотела я в это все возвращаться. Не хотела. Мечтала о другом.

Ага, Сашка, где ты, и где мечты?

Сажусь на стул, выдыхаю.

— Слышь, как тебя там? — гундосит наркоман, стучит в дверь, — дай взаймы, а?

— Извините, у меня нет ничего, — пищу я, стараясь придать голосу невинность и жалость. Может, отвалит?

Матерится, уходит.

Встаю, подхожу к окну.

Ну что, Сашка, такую жизнь ты хочешь, да?

Барак, давно подготовленный к сносу, и никак этого самого сноса не дожидающийся. На улице бело. И это хорошо. Грязищи не видно многолетней. Сюда не ездят скорые, из транспорта — только троллейбус.

Такси тоже не ездят. Здесь живут опустившиеся наркоманы, пьянь, полу-бомжи. Никому не нужные старики, никому не нужные дети.

И я вот теперь тут живу. Шла, шла, думала о чем-то, мечтала… Вот они, твои мечты, Сашка.

Вот оно, твое возможное будущее.

Нихрена.

Злость накатывает вполне ожидаемо.

На себя, дуру, так феерически впершуюся.

На Ваньку, тварь, так легко предавшего.

На неведомую мамашу, так легко оставившую меня в роддоме.

На…

— Слышь, у тебя штука есть? — гугнявый голос ложится на мою злость очень даже кстати.

— А как же!

Резко разворачиваюсь, подхватываю по пути тяжеленную табуретку, открываю дверь и с размаху уебываю этой табуреткой в лоб привалившемуся к косяку придурку.

Он валится на пол, верещит. Морда вся в крови. А я перехватываю оружие поудобней, подхожу ближе:

— Хотел чего-то?

— Нет! Дура! Отмороженная! Так бы и сказала, что нет! Чего сразу?.. — он отползает от меня по коридору в свою комнату, вереща и заливая пол кровищей из разбитого лба.

— А то приходи! Только стучи сначала. А то у меня, как из дурки выпустили, слух пропал. Могу, не разобравшись, уебать. Прям вот как сейчас.

Он еще что-то орет, уже из своей комнаты, за закрытой дверью.

А я подхожу к ней и для закрепления результата стучу табуреткой.

— И это, ты поменьше шляйся по коридору, а то у меня видения всякие бывают. Могу начать чертей гонять. Типа белой горячки, понял?

— Мамаша, сука! — воет он из-за двери, — так и знал, что без говна не обойдется! Тварь!

Я контрольно грохаю по двери табуреткой и ухожу к себе. Само собой, эти меры временные, до первого прихода у твари. Но, может, к тому моменту меня здесь и не будет уже.

Захожу в комнату, оцениваю степень чистоты постельного белья на допотопной кровати.

Брезгливо приподнимаю простынь.

И оставшиеся полдня провожу с пользой для организма и для мозгов. Потому что организм нагружается физическим трудом, а мозг не просчитывает варианты дальнейшей жизни (все равно в них ни одного хорошего, так чего мучиться зря?)

Мою порванными на тряпки простынью и пододеяльником комнату, чтоб не так страшно было прикасаться ко всему. Вытаскиваю на белый снег матрас и подушку, хорошенько выбиваю их найденной во дворе доской и вывешиваю сушиться сначала на балкон, а потом на батарею.

Знакомлюсь с соседкой снизу, по виду — вполне приличной бабулькой с легкой степенью маразма.

Разживаюсь у нее постельным и одеялом. Относительно не затасканным. В довесок получаю кружку, ложку и миску. А еще пару пачек роллтона, три пакетика черного чая и приглашение брать кипяток, когда мне надо будет.

Сука, да жизнь-то налаживается!

Поздно ночью ложусь в кровать, укрываюсь одеялом.

И выдыхаю.

Все, Сашка. Все. Дальше будет лучше.

Сосед опасливо шуршит тапками по коридору. Кажется, охренел от моего размаха.

Ну и пофиг. Спать.

Утром просыпаюсь с соплями и температурой.

Лучше будет. Ага.

Следующие три дня проходят в угаре. Лекарств у меня нет. Сил вставать нет. Да и смысла в этом тоже нет. Денег, чтоб хоть аспирин купить, нет.

Куда ни кинь — ничего нет.

Просто открываю и закрываю глаза. Удивляясь вяло. Моргнула — утро. Опять моргнула — ночь…

В бреду вижу почему-то своего случайного любовника. Виктора. Победителя. По жизни. Ага.

Он меня целует. Так сладко. Так сладко! Меня никто никогда так не целовал. Никто никогда не хотел так. Не брал.

Зачем я убежала от него? Дура… Явно бы в полицию не сдал…

Интересно, где он сейчас? Наверно, отдыхает, развлекается… Трахает красивых баб. И не вспоминает о стремной смешной Снегурке, чуть не обнесшей его дом.

Надо было остаться… Надо было…

— Ну чего ты плюешься? Пей! Тебе надо!

Горечь на языке, мерзкий запах перепрелых листьев. Мне в губы настойчиво пихают щербатый край кружки. Голос, трескучий, старческий, уговаривает выпить отвар.

Кажется, соседка снизу… Ну надо же, любопытная какая бабулька…

Я пью. Куда деваться? И засыпаю.

Интересно, а он поехал на Красную Поляну, как хотел? И с кем? С той красоткой, которую отправил прочь в новогоднюю ночь? Или кого другого прихватил?

— Садись, давай… Вооот… Раздевайся, а то употела вся. Ничего-ничего… Организм молодой у тебя, вот как, без лекарств выкарабкалась…

Покорно поднимаю руки, позволяя стянуть с себя футболку. Взамен на меня натягивают какую-то безразмерную хламиду, отчаянно воняющую дешевым порошком и лежалыми вещами. Но зато сухую.

А это сейчас важно.

— Сколько я уже лежу?

Губы сухие. И голоса нет.

— Неделю. Я тебя только три дня назад нашла. Думаю, чего это девка не выходит совсем? У Васьки, дурака, спросила, а он говорит, что ты уже день целый не выходишь никуда. До этого хоть в туалет моталась. А тут все. А ты правда, что ль, припадошная?

Бабулька опять пихает мне отвар, воняющий распаренным веником.

— Ага… Немного…

— Понятно. Ваську напугала. Он мне так и сказал, что это приступ у тебя. И что ты его, дурака, чуть табуреткой не прибила. Ну и хорошо. И ладно. Ты пей. Это настойка смородиновая. Полезная. Я своего старика с того свету только ей вытаскивала. Пей. Врача не вызову, не проси. Не ходют они сюда.

— Не надо врача. У меня нет денег. И полис просроченный.

— Ну тогда тем более. Пей и лежи. Я тебе попозже супчика принесу. Из кубика куриного. Вкусный.

— Спасибо…

— Да не за что, девочка, не за что… Жаль тебя, маленькую. У меня внучка такая могла бы быть…

Бабулька выходит, а я пью отвар, уже примирившись с мерзким привкусом неизвестно, в каком году собранной травы, и опять засыпаю. В этот раз без бреда. И Виктора не вижу. И это хорошо. Незачем потому что.

Примерно дня через два, когда я, уже практически не держась за стенки, ползу из туалета, слышу голос соседа за дверью. Он разговаривает по телефону, похоже. Меня в этот момент удивляет само наличие телефона у него. Неужели не отнес еще за аптеку свою? Или украл у кого-то?

— Ага, Васильева Александра… Да, девятнадцать лет, блондинка, маленькая такая. Бешеная. Ага. А точно заплатите?

Дальше я уже не слушаю. Тороплюсь сильно.

Твари Козловские, похоже, по местным притонам мои приметы раскидали. А это гаденыш из кумара своего вынырнул, узнал и стуканул.

Надо уходить.

Из вещей у меня только сумка с документами. Спешно проверяю, все ли на месте. Лазил, тварь наркоманская, по моим вещам. За такое надо бы наказать, но некогда мне.

Шатаясь от слабости, все же по пути стучусь к бабульке, спасшей мне жизнь. Просто, чтоб спасибо сказать.

— Бог с тобой, девочка…

Она меня крестит на прощанье.

Я в Бога не верю.

Ни во что не верю. Потому просто целую ее и ухожу. В проулок между бараками, к остановке транспорта.

В промерзшем троллейбусе сажусь ближе к месту кондуктора, там теплее, выгребаю последнюю мелочь.

И вижу в окно, как в проулок сворачивает тачка.

Торопливо отворачиваюсь.

Может, есть он, Бог? Или бабулькины пожелания помогают?

Неважно.

Важно, что я разминулась с Козловскими буквально в минутах.

И это тоже можно считать за новогоднее чудо, ведь так?

5. Правильное решение?

Дом, в котором я провела самую странную новогоднюю ночь в своей жизни, выглядит обжитым. Роллставни подняты, в окнах внизу, в гостиной, свет.

Больше ничего разглядеть не удается, потому что вокруг камеры, подходить страшновато. В этот раз нет со мной Ваньки, не к ночи будь помянут, чтоб вырубить сигнализацию. И обесточить камеры.

А, значит, срисуют меня за милую душу.

Я прячусь под красивой елочкой, украшенной гирляндами, и разглядываю дом. Прикидывая, выходить ли к камерам, звонить ли? Или подождать?

А чего ждать-то, с другой стороны?

Сашка, ты разве не за этим пришла сюда? Не потому торчишь тут, на морозе, уже битых полчаса?

Замерзла до состояния сосульки.

Не то что зуб на зуб, а вообще ничего никуда не попадает! Кажется, что все кости друг о дружку с противным скрипом бьются!

И надо бы уже принимать решение, пока окончательно от холода не околела.

Но не могу. Не решается никак.

Вот чего делать?

Просто подойти и позвонить в домофон?

А если он женат?

Хотя, женатый не звал бы на Красную Поляну…

Или если его нет? Или он с кем-то?

Домина здоровенный, вряд ли он один живет. Сам говорил про сестру… Может, мать еще, отец… Хотя, такой мужик с семьей не будет жить. Тогда прислуга. Не сам же он себе рубашки гладит? И явно не мать его полы тут моет.

Вообще, тупое решение. Слабое и неправильное. Нищенское какое-то.

Сначала смотала, типа, гордая такая, а потом явилась: «Дяденька, пожалейте»…

Нет, Сашка, это неправильно. Это тупо. И надо как-то по-другому. Придумать что-то.

В конце концов, я не просто так…

Вот да!

Я начинаю пританцовывать на месте от неожиданно пришедшей в голову идеи. Вернее, идея-то у меня давно крутится, но решаюсь на ее осуществление я только сейчас.

Видно, холод неплохо прочищает мозг.

И убирает ненужный хлам из головы, типа ложного стыда, или всяких глупостей про то, что нельзя сдавать своих.

Все же вбита у меня эта херня плотно в подкорку.

А это плохо.

Это мешает.

Значит, надо выбивать.

Вот и выбью.

У меня есть, что предложить моему бешеному любовнику в обмен на помощь. Хотя бы денежную. Если еще и Козловских с хвоста отцепит, буду благодарна до конца жизни.

В конце концов, думаю, что история про непонятную флешку, что валяется у него в сейфе, а еще про то, что код от сейфа сейчас только совсем тупой не знает… Ну, это стоит дорого.

Конечно, придется объяснять, почему я раньше не сказала, почему соврала… Но тут, Сашка, глазки кота из Шрека тебе в помощь. И слезки. В прошлый раз мужик впечатлился вроде. По крайней мере, не в полицию сдал, а трахнул. Может, и в этот раз…

Нет, Сашка! Больше не надо! А то так и привыкнуть можно своим телом платить за защиту и помощь… Нет уж. Неверной дорогой идешь, дорогая.

Конечно, мужик он крутой, конечно, трахается зачетно. Но на этом и все. Потому что попользует он тебя, глупая Сашка, да и кинет. Не плавают такие, как он, по тем же дорожкам в бассейне, что и ты. У них отдельные водоемы, без вони хлорки. И с элитными игрушками.

А с тобой так… Недоразумение. И потому, Сашка, никаких иллюзий. Рот не разеваем на то, что не твое.

И не будет твоим никогда.

И даже мечтать не надо про это.

Просто делаем жалостливое лицо, нюним глаза, рассказываем, как нам страшно, и как мы напугались жуткого дядьку, так, что даже и не сопротивлялись… Не важно, что было по-другому… За столько дней он уж и не вспомнит, как это было. А вот на совести можно сыграть. И на жалости.

Хотя, какая совесть у подпола из Конторы?

Ну, мало ли… Он не выглядел отморозком. И даже наоборот…

Все равно идти некуда.

После удачного побега от Козловских, я промоталась по городу несколько часов, погрелась в Маке, ощущая, как голодно урчит в животе.

Прикидывала по-всякому, как быть, что делать.

И только такой выход нашла.

Приехала сюда, просто посмотреть, решить, буду ли я это делать. Пойду ли просить помощи у мужика, с которым случайно провела одну ночь.

У пугающего, властного мужика, который запросто может меня раздавить, как котенка. Может заставить делать все, что ему надо.

Просто так.

Я понимаю, что все мои рассуждения — пустая блажь.

Что он может даже не узнать меня.

Что для него эта ночь вряд ли что-то значила серьезное. Да и несерьезное…

Все понимаю.

Но выхода нет другого.

Только панель — следующий шаг. Сейчас даже уборщицей не устроиться мне.

И ночевать негде.

Ловить левого мужика, садиться к нему на член?

Нет уж. Ни за что.

Еще вариант — уехать из города.

Но тоже без денег — никак. Только с дальнобоями, плечевой.

Тоже нет.

Меня трясет от голода, болезненной слабости и холода.

Я прекрасно понимаю, что выгляжу охереть, как плохо, и, наверно, мне даже не придется делать жалкий вид. Все натуральное будет…

Ну все.

Хватит.

А то упаду еще тут в обморок. И замерзну насмерть под новогодней елочкой, красиво украшенной гирляндой.

Я делаю шаг к дому, и тут в ворота заезжает шикарная черная тачка с госномерами.

Я замираю. Прячусь трусливо обратно за елочку, прикидываясь новогодним зайцем.

И наблюдаю, как из машины выгружается представительный высокий дядька, лет шестидесяти примерно, подает руку женщине, помогая выйти. На женщине красивая серая шуба.

Они проходят в дом, дверь открывает женщина в сером строгом платье. Явно прислуга.

И пара спокойно и с достоинством проходят в тепло светящийся проем. По-хозяйски.

А я понимаю одну простую вещь: этот дом не моего зверя-любовника. Это чужой дом. Вот этих людей! Наверно, его родителей!

А он тут, скорее всего, и не живет! Только бывает.

А, значит, моя охота не имеет смысла.

Не факт, что он появится здесь в ближайшее время.

И идти туда…

Да меня и на порог не пустят, побирушку.

Осознание этого, своей неудачи, до того ужасно, что я плачу.

Хотя на морозе плакать — последнее дело. Но ничего не могу с собой поделать.

Плачу, выхожу из-за елочки и топаю прочь по улице. Не знаю, куда, даже мыслей нет о будущем.

Из-за слез ничего вокруг не вижу, все в тумане.

И потому на машину, что уже минуту едет за мной, даже не обращаю внимания.

Машина гудит, настолько резко и неожиданно, что я подпрыгиваю на месте, потом торопливо убираюсь в сторону, думая, что мешаю кому-то проехать.

Но здоровенный и тоже черный джип тормозит рядом со мной, открывается окно, овевая меня теплом и приятным табачным ароматом…

Я смотрю на водителя и глупо моргаю.

Не веря своим глазам.

Потому что это не новогоднее чудо. Это… Это не знаю даже, что…

Пауза затягивается, и, наконец, моему случайному любовнику надоедает разглядывать съежившуюся фигуру и заплаканное лицо.

Он наклоняется, открывает дверь и командует отрывисто:

— В машину.

6. Мимикрия?

Виктор всегда думал, что с его возможностями найти конкретного человека в их городе, да и в области — вообще не проблема.

Поставил задачу смежникам, дал профилактического пинка, и в течение пары дней результаты есть.

Хоть какие-то. Отрицательные, положительные, но есть.

Но в этот раз что-то пошло не по плану.

Хотя, наверно, с самого начала все шло не так, как надо. С того момента, когда он, прошаренный опытный мужик, мало лошащийся в работе и никогда, никогда, мать твою, не лошащийся с женщинами… Очень конкретно прокололся.

И здесь дело даже не в том, что он, поймав в доме родителей воровку, потащил ее не в полицию, как положено, а в постель.

Тут-то, в принципе, его можно было понять на тот, конкретный момент.

Отходняк, приличная доза спиртного в организме, желание потрахаться, снять напряг… И хорошенькая, невинная на вид, бляха муха, Снегурка. Да тут святой бы не устоял!

Но вот то, что он, проснувшись утром, поискал ее немного, да и спать завалился…

Вот это очень серьезный проеб с его стороны.

Потому что не спать ему надо было, не спать. А камеры системы наблюдения смотреть… На которых, кстати, не было нихера.

А почему на них не было нихера?

А потому что сигнализация была отключена. Причем, грубо, по-варварски.

Получается, у Снегурки был подельник. Потому что сама бы она такое не провернула чисто технически. Мужик работал, высокий и крепкий.

А что это значит?

А значит это то, что вся жалостливая версия Снегурки о бедной бродяжке, случайно забредшей погреться в открытый дом… Туфта и хрень.

Она и раньше никакой критики не выдерживала, и это сразу было бы видно, если б Виктор думал головой, а не членом.

У Снегурки был подельник. Отключали конкретно этот дом. Шла она сюда с определённой целью.

Какой?

Какой, сука?

Сейф?

Он на пальцы отца и его, Виктора, настроен. Причем, ставили совсем недавно, буквально пару дней назад дополнительную защиту.

Цацки?

Да смешно. Еще, бляха муха, про костюм Снегурки вспомни.

Оставалось одно.

Прослушка.

Виктор, когда, проснувшись ближе к вечеру первого числа и сопоставив все эти данные, понял, что Сашка-то — далеко не невинная Снегурка, почему-то испытал дикое разочарование. И даже немного расстроился.

Правда, это не помешало ему поднять ребят из ОТО, оперативно-технического отдела, чтоб проверили дом на наличие всякого дерьма.

Ребята все проверили, ничего не нашли.

И это навело на еще более стремные мысли. Потому что теперь причина, по которой Снегурка явилась в дом родителей, явно будучи в курсе, что никого нет, становилась еще непонятнее.

А все, что непонятно — опасно.

Виктор разозлился и отдал распоряжение выкопать девку из-под земли.

Криминалисты, естественно, нашли пальцы в доме, проверили по базе. Ничего.

Пиздец.

Какая-то охеренная негласница… Наемница… Бля, кто она еще может быть? Кто послал? Зачем? Почему ничего не оставила после себя, кроме биоматериала? Да еще и так, словно не опасалась ничерта.

Словно знала, что не опознают, не найдут по нему. Или… Или просто одноразовая? И ее убрали давно уже? После того, как дело сделала? Какое дело? Что должна была сделать?

За несколько праздничных дней, естественно, нихрена не выяснили.

Потом вернулся отец из Сочи.

Виктор проводил все мероприятия в доме родителей силами доверенных людей из своей службы, можно сказать, служебным положением пользовался. Отец доступа к его отделу не имел никакого,

Виктор напрямую Москве отчитывался, а потому про проверку на грязь в доме генерала ФСБ сам генерал ФСБ так и не узнал.

Виктор дополнительно напряг своих людей, чтоб разослали ориентировки по Сашке, с пальцами и фотороботом, который он по памяти сделал. Но пока что ничего не было.

Долбанные долгие российские праздники! Все, сука, пьют! Даже полиция!

Напрягать бесполезно!

Стеклянными глазами смотреть будут и в сторону аккуратно дышать!

Виктор не мог получить ответа на свои основные вопросы, не знал, с какой стороны ждать подставы, и потому ходил в постоянном напряжении.

Чувствовалось, что тут явно роют под отца.

Но вот кто?

Вариантов было несколько, все вполне себе реальные, все фигуранты — достаточно наглые, чтоб провернуть такое.

И в то же время, то, что так ничего и не нашел, и Сашку не нашел… Это дополнительно бесило не привыкшего выбешиваться мужчину.

Город шерстили, но вяло. Больше отчитывались. Ну не самому же ему по адресам ездить? Смешно. И нелепо. Надо просчитывать, превентивные меры принимать. А он, как говно в проруби, не знает, к какому берегу приткнуться.

И самое забавное, что теперь, после всего, Виктор даже отцу не мог рассказать о произошедшем.

Вернее, мог, конечно, но пока не было никаких результатов, это выглядело бы убого.

Типа, вот я тут, отец, лоханулся, с предполагаемым шпионом противника переспал. А потом отпустил ее, проворонил, вместо того, чтоб допросить по всем правилам. А это все потому, что устал, и что член в штанах не удержал.

Виктор лицо отца даже представить не мог в такой ситуации.

Учитывая, что последний раз, когда Виктор вот так вот, с обоссаными штанами, приходил в отцу, случился еще до его восемнадцатилетия… То сейчас это было бы некоторым образом чересчур.

Нет, сначала необходимо было найти Снегурку, выяснить ситуацию, заказчика и последствия, если они были, если она все же сделала, что хотела. А, если не сделала, выяснить причины.

А потом уже разговаривать с отцом. И вместе вырабатывать дальнейшую стратегию. Не обороны, нет.

Атаки.

Потому что Старицкие, династия военных, прослеживающая свою родословную чуть ли не от стрельцов царя Алексея Михайловича, никогда не прятались за крепостными стенами.

Длинные выходные подходили к концу, Виктор как раз ехал к родителям встречать Старый Новый год, когда …

Она шла прямо по дороге. Маленькая, в большом безобразном пуховике и надвинутой низко шапке.

Зябко прятала руки в карманы.

И ничем не напоминала ту обольстительно-невинную Снегурку, которую он вспоминал постоянно, причем, не каждый раз, как фигурантку дела и возможную шпионку. Иногда и по-другому, от самого себя охеревая.

Нежная она была с ним, податливая, словно под него делали. И горячая, такая горячая.

Так что да. Вспоминал. И корону ее, в волосах запутавшуюся. И губы искусанные. И глаза обжигающе-невинные и распутные одновременно…

Надо же такой быть! Нереальной! И так не хотелось в эти моменты верить, что она шпионка, тварь, которую подослали к отцу с определенной целью.

И еще больше не хотелось верить, что ее уже нет. Что она сделала свое дело. Или не сделала. И ее убрали.

Поэтому Виктор обрадовался, когда увидел Снегурку на дороге, бредущую от дома его отца.

С отцом и мамой все было в порядке, Виктор только что видел, как они в дом заходили…

А значит, он мог со спокойной совестью ловить свою Снегурку.

Правда, теперь она на Снегурку не тянула.

Сейчас она походила на сиротливого продрогшего мышонка. Ее хотелось обогреть.

Виктор ехал за ней по дороге, прикидывая, долго ли она будет притворяться, что не замечает его машины.

И что она вообще тут делала?

Вернулась закончить начатое?

Нет?

Да не похожа…

Дурак ты, Старицкий.

Вот она, мимикрия во всей красе.

Профессионалка, что тут скажешь…

Он гуднул, ожидая всего. Даже выстрела.

Но не того, что она подпрыгнет на месте и уставится на него зареванными испуганными глазами. Сердце дрогнуло и заболело.

«Мимикрия», — напомнил себе сурово Виктор. И сказал командным, не терпящим возражений тоном:

— В машину.

7. Предложение

Господи, только тот человек, который с холода заходит в теплое помещение, понимает весь кайф такого контраста. Когда кончики пальцев начинает ломить и покалывать, и хочется буквально глаза закрыть, наслаждаясь этим ощущением. Ты — живая. Ты все чувствуешь. Кааайф.

Только тот, кто ничего не жрал долгое время, полностью осознает удовольствие от первого вкусного куска, попавшего в рот. Когда слюну невозможно удержать. Сглатываешь, а она опять собирается! И остро чувствуется и сладость, и горечь и все, даже маленькие оттенки вкуса!

Только тот, кто был никому нахрен не нужен… Хотя, тут без изменений.

Я по-прежнему никому нахрен не нужна.

Но, по крайней мере, мне тепло.

Уютно.

Мягко покалывает кончики пальцев.

И Я ЕМ!

Вкусную лапшу с кусами мяса. Не знаю, как это правильно называется. В детдоме нас кормили вермишелью, называя это «макаронами по-флотски». Правда, вместо мяса там был жир со дна банки с тушенкой, но все равно невозможно вкусно.

Я, естественно, не дикая совсем. Я прекрасно понимаю, что ем блюдо итальянской кухни, в нем какие-то охренительные приправы, а еще куски мяса, а еще что-то солененькое, а еще какая-то травка…

Короче, ум отъешь.

Остановиться не могу, несмотря на то, что понимаю: надо бы вести себя поскромнее.

Потише.

Но никак. Желудок, как начал урчать, стоило Виктору открыть передо мной дверь этого ресторана (я знатно охерела, кстати, стояла столбом, пока он не подтолкнул меня ко входу), так и продолжает, предатель, до сих пор орать утробно на разные лады.

Я уже съела какой-то невозможно вкусный белый суп с рыбой, теперь ем макароны. А еще принесли что-то офигенное, по виду — произведение искусства, сладость, я даже не могу понять, из чего это состоит. И прямо предвкушаю, как распробую.

Прикольно то, что я прекрасно понимаю всю тупость ситуации. И слепой не была никогда, видела, какими взглядами нас встретили официанты, и как сейчас смотрят.

Словно я… Бродяжка, грязная шваль, подобранная на улице. Прихоть богатого мужика. Он сейчас меня накормит, а потом трахнет. Или я ему за вкусный обед в машине отсосу.

Эти мысли настолько явно читаются на холеных лицах, что ужасно хочется запустить в кого-нибудь из них тарелкой. И я, возможно, так и сделаю.

Вот доем только.

Не, на самом деле, я гордая. И вообще такая… Правильная. Хотя это смешно звучит от бывшей воровки.

Но тут ключевое слово «бывшей».

Я уже полгода как в завязке. Пытаюсь честно жить…

И вот, дожила. До предательства друга детства и бомжевания.

Но все равно, не мое это. Не могу. И последнее мое дело, на котором поймал меня этот шикарный мужик, задумчиво перекатывающий во рту зубочистку и разглядывающий меня своим взглядом-рентгеном, доказывает именно то, что зря я поперлась. Зря позволила себе слабину.

Так, глядишь, и не было бы ничего.

И его, этого мужика, в моей жизни не было бы…

Я приканчиваю вермишель и плотоядно оцениваю кондитерскую прелесть.

Живот, наконец-то, получает достаточно, чтоб заткнуться.

— Выдохни, — насмешливо говорит Виктор, — а то лопнешь.

— А ты подальше отсядь, — огрызаюсь я и придвигаю к себе тарелку.

Виктор усмехается, но не мешает мне.

Первая ложка — это… О Господи! Это круче, чем оргазм! Даже с ним, с Виктором! Это настолько нереальное ощущение вкусовое, что я даже не верю себе. Так не может быть. У меня просто во рту столько вкусовых рецепторов нет!

Но вторая ложка добавляет кайфа и подтверждает первые впечатления.

А дальше я срываюсь в пищевой кайф и забываю обо всем.

Ем и ем, не смотря вокруг, и плевать мне на Виктора, на ехидно-надменные рожи официантов, на то, что он меня не жрать сюда привел… Я ем, пристанывая от удовольствия, и даже не замечаю этого.

Лишь с последней ложкой не-пойми-чего-охеренно-вкусного поднимаю глаза на Виктора и ловлю его изучающий внимательный взгляд. Уже поменявший тональность и ставший до ужаса похожим на тот, каким он смотрел на меня в кабинете. Перед тем, как трахнуть.

Ох, ё!

Не надо было стонать!

Под этим жадным взглядом я мучительно медленно сглатываю и таращу глаза, стараясь выглядеть максимально придурковато. Может, пронесет? Нет, секс у нас был зачетным, но больше я не хочу.

Особенно, учитывая обстоятельства. Это реально будет выглядеть, как плата за еду. А отсасывать за еду, это, бля… Ниже плинтуса, Сашка. Значительно ниже.

Прикидываю, чего делать буду, если он меня сейчас реально потащит трахать в машину. Вырываться? Сопротивляться? Наверно, да.

Я же не за этим его караулила.

Кстати. Надо просто переключить.

Я открываю рот, чтоб пояснить, зачем я ошивалась у дома его родителей.

Не успела ведь в машине рассказать!

Сначала ревела от облегчения, что его все же встретила, потом долго икала и пила воду, потом дрожала так, что Виктору пришлось печку прибавить. А затем у меня уркнул живот.

И подпол понял, что явно ему не светит со мной спокойного разговора пока что. Вот и принял меры.

Привез в этот ресторан, накормил вкусно. Ни о чем не спрашивал. Смотрел только.

А мне не жалко, пусть смотрит.

Главное, чтоб помог.

Пока ждали еду, говорить тоже было бесполезно. Живот урчал. А потом, когда принесли…

Да какие могут быть разговоры, когда тут ТАКОЕ?

Я временно выпала в гастрономический астрал, Виктор, заказавший себе только кофе, курил и смотрел, как я ем.

И, похоже, это дело ему нравилось.

Если я вообще что-то понимаю в мужиках, а понимаю я немного, конечно… Но не настолько.

Так вот, складывается полное ощущение сейчас, что он меня… Хочет.

Вот такую, бледную после болезни, со встрёпанной волосней, с белым кремом на губах…

Да бля! Он — извращенец!

И потому да, надо быстрее к делу, выторговать свои условия и свалить побыстрее.

Но прежде, чем я произношу хоть что-то, он успевает задать вопрос:

— Подельник твой кто?

Ой…

— Ка-какой подельник? — пытаюсь играть дурочку. Он меня сразу расколол! И вот вопрос — что я ему могу предложить? И нафига ему со мной вообще возиться? Может, он уже все про меня выяснил? Он же ФСБшник! Ой, Сашка, какая ты тупая все же…

— Так, разговор окончен, — он выплевывает зубочистку, — пошла нахер отсюда.

— Стой! — торопливо начинаю говорить я, потом делаю паузу. Ладно, Сашка. Ладно. Не за жратву ты продаешься все же. Нет. А за безопасность. За жизнь свою. — Ладно. Давай по порядку тогда.

Он откидывается на стуле. Кивает приглашающе.

Я еще раз выдыхаю и… Начинаю говорить.

Все.

Обстоятельно.

С самого начала.

Он слушает. Периодически прерывает меня, задавая уточняющие вопросы. Странные, кстати, на мой взгляд, вообще не логичные.

Отвлеченные.

Например, какое образование у Ваньки. Был ли он в армии. Кому принадлежит комната, в которой он живет сейчас.

Я отвечаю. Правду. Потому что, снявши голову, по волосам не плачут, как говорил наш сторож.

Я сдаю своего кореша. Своего детдомовского друга, который заступался за меня перед старшаками. И пару раз даже дрался за меня. Когда совсем мелкой была.

Сдаю его, наплевав на наше детдомовское братство, на непреложный закон о запрете крысятничества и стукачества, вбитый в подкорку.

Рассказываю все.

И чувствую себя при этом отвратно. Несмотря на то, что Ванька — сам крыса, я-то не такая!

А нет, Сашка, ты — такая. Привыкай.

Виктор после того, как я замолкаю, тоже какое-то время молчит.

Сверлит меня взглядом.

Странным. Очень странным. Словно на детальки паззл раскладывает. Крутит-вертит каждую деталь, прикидывая, правильно-неправильно, пойдет-не пойдет…

Потом берет телефон и, глядя мне в глаза, начинает надиктовывать невидимому собеседнику мои данные. И данные Ваньки.

И, если он ищет в моем лице неуверенность, то вот фигушки ему. Я всю правду сказала. Хоть и стыдно, и тупо это. Но всю.

И проверить это реально легко с его связями.

— Пей кофе, Саша, — кивает он на большущий стакан кофе с молоком и пушистой шапкой взбитых сливок.

А сам углубляется в чтение информации, которую ему уже, походу, скинули на телефон.

Я пожимаю плечами и пью. Вкуууусно. Конечно, не такой оргазмический оргазм, как с десертом, но все равно вкусно. Хлюпаю неприлично трубочкой, ловлю на себе осуждающие взгляды официантки.

Вынимаю трубочку из кофе и, назло ей, демонстративно начинаю обсасывать конец. Тоже громко втягивая остатки сливок и кофе в рот.

Она морщится чуть заметно, а мне весело. Ишь ты, красотка благородных кровей! Можно подумать, сама так никогда не делала!

Назло ей еще раз облизываю трубочку.

И ловлю взгляд Виктора на своих губах.

Да ну нахер.

Маньяк, блин.

— Так, Саша, — он подается вперед, смотрит на меня, не отрываясь, серьезно и жестко, — на первый взгляд, информация по тебе выглядит вполне стройной. Но я не могу на основании ее и твоих слов тебе верить. Слишком много вопросов, ответов на которые ты не знаешь. Или не хочешь говорить.

— Да я… — тут же вскидываюсь в праведном гневе, но он прерывает решительно:

— Неважно. До полной проверки информации ты будешь под присмотром. И не просто под присмотром…

Я молчу. В принципе, я готова к его любому предложению. И даже знаю, на какие точно не соглашусь.

Он усмехается мне, словно мысли в этот момент читает, и говорит:

— У меня есть для тебя работа, Саша.

Опа! А вот этого я не ожидаю!

8. Работа для Снегурки

— Нет, Гор, без меня, — Виктор завернул на улицу, где жили родители, — да, Крещение, сам понимаешь.

— Ладно, тогда завтра созвонимся, — пробасил в трубку Гордей Волгин, тоже подполковник, но из другой, смежной структуры, — может, подъедешь к утренней рыбалке?

— Посмотрим, не буду обещать.

— Опять друга на бабу променяешь?

— Да ты чего? Как можно? Чтоб тебя — и на бабу… Только на двух!

— Смотри, — Гордей, которого в узких, ну очень узких кругах звали по-простому, Гором, и, надо сказать, очень ему это прозвище шло, сгустил и без того низкий бас, — а то помнишь, как в «Стеньке Разине»?

Гор был большим ценителем оперы, рыбалки и активных видов спорта.

— Не помню, — открестился Виктор, захлопывая дверцу машины, — это ты у нас театрал.

— Бля, ну вот какой из тебя начальник? Кругозора никакого…

— Ну да, как ты, эпично мозг ебать подчиненным не умею, — рассмеялся Виктор, взбежал на крыльцо и нажал на звонок.

— А надо бы уже уметь… А то так и генералом невнятным будешь…

— Да мне до генерала, как до Китая раком…

— Не так уж далеко…

Тут открылась дверь, и Виктор, оторопело глядя на девушку в строгом платье с небольшим фартучком спереди, торопливо попрощался:

— С Крещением, Гор!

И, не слушая ответной любезности, нажал на сброс.

— Привет, Саша.

— Добрый вечер, Виктор Евгеньевич.

Снегурка, которую он со Старого Нового года не видел, опустила взгляд и отошла в сторону, давая ему войти.

— Как дела? — он раздевался, машинально расстегивал пуговицы пиджака, а сам не сводил глаз с девушки. Так похожей и так не похожей на ту самую Снегурку, что было нереально сладко трахать в новогоднюю ночь.

Она поправилась немного, округлилась. Щечки стали розовыми, чисто вымытые волосы — светло-золотыми. И вообще она производила впечатление нежной феечки, красивой и невинной. Оттого воспоминания, как он целовал эту феечку, как брал ее, заставлял садиться на себя верхом, выгибаться ломко и изящно… Завели.

Почувствовав привет снизу, Виктор нахмурился и уже с неудовольствием посмотрел на девушку.

— Все хорошо.

Она опустила взгляд, то ли изображая невинную овечку, то ли реально смущаясь. Виктор склонялся больше к первому варианту. Потому что невинная овечка из нее, как из него знаток оперы.

— Обживаешься? Все получается?

— Да…

И опять все это, не поднимая взгляда.

Ах, ты ж… Святая ты невинность…

Ладно.

Виктор кивнул и прошел в гостиную, к родителям и сестре.

Гостей сегодня не приглашали, Крещение в семье Старицких отмечалось исключительно в семейном кругу.

Экономка тетя Валя, которая работала в семье ровно столько лет, сколько было младшей сестре Виктора, Светлане, мелькнула в проеме двери, улыбнулась ему и убежала по своим делам.

Надо будет у нее потом подробно про Снегурку расспросить. В конце концов, она — прямой начальник теперь Сашки.

Мысль устроить Сашку горничной в дом родителей пришла Виктору в голову вполне закономерно и логично. Сразу.

Там, за столом в итальянском ресторане, пока слушал рассказ девчонки. И, чисто машинально, на автомате уже, проверял достоверность ее слов.

Техники ведения допроса и вытаскивания из подозреваемого нужной информации максимально незаметными способами были отработаны настолько, что давно стали второй натурой. Иногда Виктор ловил себя на том, что даже обычный разговор строит так, чтоб проверять, правду ли говорит человек, или обманывает.

Он проверял слова Сашки, и по всему выходило, что она не врала, когда рассказывала ему о своей горькой сиротской доле.

По крайней мере, твердо была уверена, что не врет.

Проверить личность Снегурки особого труда не составляло. И навскидку и более глубоко. Естественно,

Виктор собирался выяснять ее по полной программе, но пока можно было и старыми методами обойтись.

Он слушал, привычно фиксируя реперные точки, ключевые моменты, имена, даты.

Понятное дело, что Снегурка могла сдать только исполнителей. Причем, бездарных.

История вообще выходила глупая.

Козел, которого Виктор знал и искренне считал редкостным отморозком, как и все остальные, впрочем, зачем-то заинтересовался флешками, которые лежали в сейфе у генерала, на минуточку, ФСБ.

Первый вопрос: где Козел и где генерал ФСБ? Не сходится. Козел — обычный уголовник, не самого высокого пошиба. Ему генеральские флешки ни в одно место не упали. Вообще не сходится.

Ладно, дальше.

Для того, чтоб взять эти флешки Козел привлекает не опытного домушника, а мелкого денегерата Ваньку Возницкого.

Второй вопрос сразу за первым: нахера? У Козла нет людей, способных обнести дом генерала? Или Козел не хотел светиться лично? Или вообще, все там крышей поехали? На тяжесть какую-то сели всей веселою толпой???

Дальше.

Ванька сам не лезет в дом, а отправляет туда удачно нарисовавшуюся Сашку.

Тут все понятно. Сашка уверяла, что Ванька вообще не лазил никогда по домам. В отличие от нее, святой невинности.

Виктор вспомнил, как она в этот момент подняла на него нежные голубые глазки. И всосала остатки кофе через трубочку.

Удар по яйцам мгновенный!

Ладно. Дальше.

Сашка лезет в дом, толком ничего не выяснив перед этим. Спишем на усталость и стресс. Ванька, как она уверяла, тоже не в курсе был, к кому лезут и зачем.

Зато Сашка знала код от сейфа, верный, кстати, а Возницкий знал, как вырубить сигнализацию и камеры. Откуда?

Те, кто давал Ваньке информацию, не подозревали, что сейф недавно переоборудовали, поставив новые датчики, срабатывающие на отпечаток пальца.

Круг тех, кто мог сдать старый способ доступа, сильно сужался. До одного человека. Уволенной горничной. Она, чисто теоретически, могла подглядеть код. Ну, мало ли…

И, опять же, мать ее уволила до того, как систему в сейфе сменили.

Все это, дополняя друг друга, складывалось в поганую картину.

И выход, который нашел Виктор, показался ему в тот момент, в ресторане, правильным.

В самом деле, а почему нет?

Естественно, Снегурку будут перетрясать от и до. Примерно несколько часов, возможно, до утра. Но

Виктор доверял своей интуиции и своим приемам проверки подозреваемого. И все говорило пока что в пользу Сашки.

Она не врала. И она реально была в безвыходной ситуации.

Идеальный кандидат для вербовки.

Виктор смотрел на нее, жалкую, измученную, с такой жадностью поглощающую еду, и прикидывал, как бы половчее ее использовать. А еще удивлялся. Себе.

Он реально ее трахал? Да?

У него реально на нее встал?

Сейчас, когда она, в своей страшной куртке, с немытыми волосами, бледно-зеленая, осунувшаяся и зашуганная, сидела напротив него и даже в приглушенном ресторанном свете выглядела настолько непрезентабельной замарашкой, что он бы и не узнал ее никогда в жизни, если б не профессиональная память даже не на лица, на лица-то само собой, нет, на общую физиогномику, на мелкие, определяющие образ человека детали.

Она не была даже на десять процентов привлекательной для Виктора, привыкшего к ухоженным, ярким, красивым женщинам.

В новогоднюю ночь у него помутнение случилось, не иначе.

Именно так он и думал.

До того, как она стала есть десерт. И пристанывать от удовольствия, даже не замечая этого.

Сексуально. Или ему так казалось? Просто потому, что память сразу подкинула воспоминания, как она стонала под ним?

Может быть.

И потом, когда облизывала трубочку от кофе, развеселившись от сытости и безопасности.

Нет. Что-то было в ней. Да. Определённо было. Но тогда. Только тогда. А теперь…

Черт, даже жаль, что он ее встретил такой.

Так бы в памяти очаровательная Снегурка сохранилась.

А после второй встречи…

Да…

Виктор предложил ей работу в доме своих родителей не просто потому, что пожалел.

Если б жалел, дал бы бабла и помог выехать из города.

Нет.

Тут было несколько причин.

Первая — ограничение случайных людей в доме. Понятное дело, что тетя Валя все равно бы искала новую горничную, дом-то огромный, одна она не справляется. Но мало ли, кого бы нашла. А тут отличный вариант. Девочка-сиротка. К тому же, обязанная ему, Виктору, своим благополучием.

Но основная причина была в другом. Информация о том, что она устроилась в дом генерала, могла спровоцировать на более активные действия Козла. За домом наверняка ведется наблюдение. Сашку срисуют и подкатят с предложениям или давлением.

Сама Снегурка уверяла, что никто не в курсе их небольшого новогоднего приключения. Ее придурок-дружок считает, что она надавила на жалость, рассказала о сиротской доле и свалила.

Так что, могут провести параллель, что ее и дальше пожалели. И взяли работать.

Подвалят к ней, она тут же расскажет Виктору… А дальше дело техники. Таким образом и на заказчика веселья можно будет выйти. Самый прямой путь.

К его удивлению, Снегурка даже какое-то время думала над его предложением.

А потом ответила, осторожно, явно подбирая слова:

— Хорошо… Я согласна. И согласна говорить тебе… Если кто-то свяжется. И дальше помогать. Но вот я хочу сразу сказать, что если ты рассчитываешь со мной спать…

— Не рассчитываю.

Виктор ответил ей твердо, даже с усмешкой. Она больше не стонала и трубку не сосала. А потому временное помутнение таким и останется в его памяти. Он посмотрел в ее голубые глаза, невольно зависая на полсекунды… А потом добавил:

— Не собираюсь. Мне от тебя нужна только помощь. А то, что было… Предлагаю считать недоразумением. Согласна?

Она посидела, тараща на него ставшие подозрительно блестящими глаза. А потом так же твердо, как и он, ответила:

— Согласна.

После этого Виктор отвез ее в небольшую служебную квартиру и оставил там, до выяснения всех деталей.

До следующего полудня его люди проверяли всю информацию по Снегурке, начиная от детского дома, куда ездили, показывали фото Сашки, причем, разговаривая не с дирекцией, а с обычными сотрудниками, выясняли, кто уволился из тех, кто мог знать реальную Александру Васильеву, общались с ними. Затем прошлись по всем ее местам работ, проверили соцсети и прочее, прочее, прочее. Никаких расхождений со словами Сашки не было.

На следующий день, в обед, Сашка уже разговаривала с тетей Валей.

У нее имелись при себе практически достоверные рекомендательные письма, бедненькая, но чистенькая одежда и невинный взгляд. Тетя Валя ее взяла.

Виктор пока решил не говорить отцу про засланного казачка. Причин тому тоже было несколько, и основная — зная отца, подполковник был вообще не уверен, что не начнется локальная война и чистка рядов. А это в данный момент не особо удобно. Можно спугнуть добычу.

Да и информация на флешках, до которой непременно хотел добраться Козел, или его заказчик, сильно тревожила. Там все, что угодно могло быть: от компромата на самого неведомого заказчика до записи развлечений генерала в бане с проститутками. Последнее, в порядке бреда.

В любом случае, надо сначала выяснить самому, а потом уже разговаривать с отцом. По душам. И располагая серьезной доказательной базой.

Всю неделю до Крещения Виктор был сильно занят по работе, но посматривать за Сашкой не забывал.

После случившегося, в доме установили новую систему видеонаблюдения, прямая запись транслировалась на его ноут. Так что насмотрелся.

И теперь, опять же с раздражением, Виктор понимал, что камеры вообще не передают нормальную картинку. По крайней мере, когда он смотрел на Сашку с экрана, его так не распирало.

Семейное застолье плавно подходило к завершению, Снегурка, опустив глаза, убирала со стола, и

Виктор не мог оторвать от нее взгляд.

Физически.

Ругал себя.

Бесился.

Отвечал на вопросы отца. Подначивал сестру. Целовал в щеку мать. И все это время на заднем плане держал в голове образ Снегурки. Новой. Такой, какой он ее увидел в проеме двери родительского дома.

Свежей, в строгом платье, с аккуратно убранными волосами. И это ее «Виктор Евгеньевич»… Еще бы «хозяином» назвала, для полноты картины.

— Саша, спасибо, сегодня больше не понадобишься, — сказала мама, отправляя Снегурку отдыхать. — Витя, — повернулась она к сыну, и он, чуть вздрогнув, перевел взгляд на нее от двери, за которой скрылась Сашка, — ты останешься на ночь?

Виктор опять задумчиво посмотрел на дверь в служебную часть дома.

— Да… — он помедлил, размышляя, а потом добавил, уже тверже, — да, останусь…

9. Новая жизнь для меня

Я закрываю за собой дверь в комнату и тут же приваливаюсь к ней спиной. Потому что ноги тупо не держат.

Блин, хорошо, что платье ниже колен.

Виктор не видел, как они дрожат.

Вот прям как начали с того момента, когда дверь ему открыла, так, кажется, до сих пор и ходят ходуном. Странно, что не упала нигде.

Сашка, ты взбесилась?

Что происходит-то?

Ну, пришел сын хозяев, ну посмотрел на тебя.

Ну, спала ты с ним когда-то… Не так давно, кстати…

И что?

Вот, что?

Из-за этого надо, как дуре, в полуобморочном состоянии ходить? Да?

Нет!

Я злюсь на себя, бью несколько раз со всего размаху по щеке. Боль отрезвляет. И это хорошо. А то весь вечер, как в кумаре проходила. Под его взглядом. Какого черта смотрел-то, вот что интересно?

Ведь сам сказал, что недоразумение. Что не будет ни настаивать, ни…

Опомнись, овца!

Он и не настаивал! Он вообще ничего не делал! Ну, смотрел. И что? Может, просто оценивал, справляюсь, или нет…

Сейчас наверняка еще у матери выспросит…

Хотя хозяйке явно не до меня. И сказать ничего, кроме того, что я незаметная и вроде как не лажаю, не сможет.

Валентина Борисовна вот, карга старая, много чего скажет. Она, наверняка, досье на меня ведет, и все косяки записывает. Чтоб по итогу испытательного срока вычесть из зарплаты.

Откуда я это все знаю?

Так она сама сказала! Хуже надсмотрщицы в тюряге, ей-Богу!

Вообще, сама работа мне даже нравится.

Не то, чтоб я мечтала быть прислугой, но, если по честному, чем продавец, например, обуви, отличается от прислуги в богатом доме? Ничем. Тот же обслуживающий персонал. Только ему за день приходится сто разных чужих ног ощупывать, молнии, там, застегивать, шнурки завязывать.

А я большую часть времени вообще одна. Ни с кем не общаюсь. Кроме грымзы старой, само собой.

Работа несложная. Прибраться, все по местам расставить, куда не надо, не ходить, накрыть на стол, убрать со стола, загрузить посуду в посудомойку, сгонять по разным делам.

Нормально и не пыльно.

Тем более, что в самом доме, несмотря на большую площадь, очень чисто. Два раза в месяц вызывается специальная служба, которая генералит все от и до. А на мою долю остается только поддерживать порядок.

Готовят тоже либо приглашённые повара, либо грымза.

Она же ведет, я так понимаю, все домашние дела, весь бюджет.

Сам хозяин, генерал Евгений Петрович Старицкий, дома вообще редко бывает. Только ночует. Его жена, Мария Васильевна, мать Виктора, от мужа не отстает и тоже целыми днями где-то лазит.

Есть еще дочь, Светлана. Она моя ровесница.

И не сказать, что появляется чаще отца здесь.

Короче говоря, я вообще не понимаю, нахрена им прислуга, если их в доме не бывает.

Но это, по сути, не мое дело.

Главное, что тепло, кормят отлично, и комната у меня своя. Да такая, что, первый раз зайдя, я реально обалдела.

Просторная, квадратов четырнадцать, наверно, кровать большая, мягкаяяя…

И отдельно душ и туалет.

И шкаф!

И даже туалетный столик!

И телевизор!!!

Да блин!

Это вообще самые лучшие условия, в которых я когда-либо жила!

Правда, на той квартире, куда меня подполковник привел сразу после нашего разговора в ресторане, тоже было неплохо, но там все равно попроще.

А тут…

Я тогда, после собеседования с грымзой, еле дождавшись, когда она свалит, гикнула радостно и поскакала исследовать доставшиеся мне сокровища. И прямо сдерживалась, чтоб не завизжать от восторга!

А потом, всласть повалявшись на кровати, врубила телек и под него чуть не вырубилась.

Впервые за долгое время почувствовав себя в безопасности. Сытой и довольной.

Как мало человеку надо для счастья, мама дорогая!

И понять меня сможет лишь тот, у кого перспектива была на вокзале ночевать. До которого еще добраться надо было, ага. По зиме.

Короче говоря, заценив все плюсы предложения подполковника, я поняла, что вытащила-таки счастливый билет.

Не факт, что меня тут вообще искать будут.

Я, так-то, не рассказывала, куда пойду, никому.

Идти же самой, проявляться перед Ванькой и Козловскими… Да ищите дураков!

Нет, я тут буду сидеть тише воды, ниже травы, работать спокойно, бабки откладывать для поступления осенью на дизайнерский.

Здесь мне все равно те бешеные тысячи, что пообещала грымза, тратить не на что. Шутка ли, целый тридцатник! В месяц! Да это же охереть, как много!

И на что их спускать? За квартиру платить не надо, за еду — тоже. И даже форму выдадут!

Сейчас январь, самое начало практически, до сентября девять месяцев… И это, если не тратить… Блин!

Это целых двести семьдесят тысяч!!!

Ох, ё!

Меня настолько поразили подсчеты, что я даже ущипнула себя. Не веря в реальность.

Неужели, все-таки, год хороший будет?

Встретила-то я его охерительно… Работает примета! Работает!

Одни ведь плюсы!

Работа в тепле. Платят хорошо. Соц пакет, мать его! Да еще и бабки копить можно!

И, главное, подполковник на сексе не настаивает!

Очень хорошо!

А то, что, когда он так быстро согласился с моим условием, я чуть не заплакала… Так это от облегчения, да!

Но, вообще, конечно, он гад.

Мог это все и покорректнее как-то обставить.

А то прямо снисхождение такое чувствовалось, когда смотрел на меня… И говорил свое «будем считать недоразумением»…

Тоже мне, недоразумение! На всю ночь! В разных позах! Да еще и утром!

И слова его тоже считать недоразумением, да?

Все эти «маленькая, Снегурка, нежная, хорошая такая девочка, потерпи, давай сейчас, вот так, сладкая»… И еще много чего! Ух, гад!

Вот что за дурость, на самом деле!

Ведь не хотела продолжения. И спать с ним не хотела. А когда сказал, когда согласился… Расстроилась.

Этому всему, конечно, есть логичное объяснение, Сашка.

Просто ты — дура.

Вот и все.

Хорошо, что он не дурак. И сразу все на свои места расставил.

Теперь-то, тем более. Он — сын хозяина. Я — прислуга. И это нихера не сказка про Золушку.

И слава Богу.

Всю неделю я работала и кайфовала. Несмотря на придирки грымзы, типа, и вилки я кладу не с той стороны и не тем концом, и тарелки не на равном расстоянии друг от друга, и завтраки сервировать не умею, и стиралкой и посудомойкой нихера не знаю, как пользоваться. Чего уж говорить про робот-пылесос и умную швабру! И вообще, откуда я только выползла, и есть ли хоть строчка правды в моем резюме…

Очень сильно иногда хотелось мне вякнуть, что есть. Одна. Год рождения и имя.

Но вовремя себя одергивала.

Серьезно помогало сдерживаться вечернее время.

Когда приходила в свою большущую комнату, мылась с удовольствием, наводя много пены гелем для душа с ароматом клубники, а затем заваливалась на мягкую кровать и включала телек. Смотрела цифровое, сериалы, которых никогда не видела. Про всякие там привидения, и еще про вампиров! Ох, круто! У нас в детдоме только НТВ смотрели, да еще «Построй дом 3». А потом у меня не было денег, чтоб снять жилье с телеком, где цифровое было бы, или кабельное. Только несколько каналов.

А тут… Блин, так круто я еще никогда не жила.

Эта неделя, реально, просто раем каким-то была. Сказкой.

И, если поначалу я боялась, что меня хозяйка будет третировать или хозяин, или их дочка, то потом, поняв распорядок дня жильцов дома, уяснила, что единственный, кому до меня тут есть хоть немного дела, это старая грымза. Да и та только по долгу службы докапывается.

А всем остальным глубоко пофиг на тебя, если делаешь свою работу и не отсвечиваешь.

Ну, не отсвечивать — этому искусству меня в детдоме научили.

А все остальное… Освоила! И даже умную, мать ее, швабру!

И так все хорошо было, блин! Так хорошо!

Пока сегодня вечером дверь не открыла сыну хозяина.

И в глаза его, синие до безумия, не посмотрела.

И все.

И прощай, умная Сашка-тень.

И привет тебе, Сашка-дура.

Сразу, главное, и коленки затряслись, и мозги отрубились. Так бывает вообще?

Думала, что нет.

В прошлый-то раз я почему не словила это ощущение?

Потому что там я вся тряслась от холода. А потом некогда было. Потом я грелась. И ела.

На все остальное сил не оставалось.

А тут на тебе…

Привет от организма глупого.

Он на меня смотрел, а я, дурочка, нашу ночь единственную вспоминала. Его губы, его руки на мне. Его слова, как он приказал подойти в самом начале. И насколько они стали черными. Когда я пошла.

Блин.

Сашка, Сашка… Глупая ты дура.

Тебе бы вспоминать его тон надменный, когда про «недоразумение» говорил. То самое, которое ты ночами во снах всяких видишь…

Или взгляд, с легким недоумением, когда на физиономию твою зеленую смотрел, там, в ресторане…

Но нет.

Это же больно вспоминать!

А вот слова его про «сладкую девочку» и «Снегурку» — приятно!

Поднимаю взгляд от коленок, упираюсь в зеркало на туалетном столике.

Это реально я? Да?

Вот эта сумасшедшая девка, с бешеными глазами и бледной рожей, это — я?

Приехали, Сашка. Все. Конечная. Трамвай дальше не идет.

Как зомби, иду к столику, падаю без сил на пуфик, смотрю на себя.

Щека, по которой нахлопала для приведения одной ненормальной девки в чувство, ожидаемо красная.

А взгляд по-прежнему дурной.

С размаха бью себя по второй. Потом еще раз. И еще.

Приходи в себя, сука! Приходи в себя! Не похерь все!

Не смей!

Он, наверняка, и не имел в виду ничего такого!

Просто смотрел! Просто! Так! Смотрел!

А ты уже напридумывала, дура!

Не смей!

Яростно вытаскиваю шпильки из пучка, запускаю пальцы в волосы, сжимаю у корней в кулаки. Так, чтоб больно было.

И сижу.

Не желая осознавать действительность.

Ту самую, которая нихера не сказка. И в которой не надо ничего придумывать.

А надо радоваться тому, что удалось найти тихое, спокойное место, пересидеть, прийти в себя! И грамотно спланировать будущее. Свое, сука, будущее!!!

Сытое, счастливое, успешное! Где у тебя, при умном подходе, все будет!

И не думать о том, чего у тебя никогда не будет.

Такого мужика, например.

То, что случилось один раз…

Пусть новогодним чудом и останется. Пусть так.

Неизвестно, сколько я себя так уговариваю. Может полчаса. Может меньше.

Может, больше.

Но все эти уговоры становятся пустой потерей времени, когда за моей спиной щелкает замок двери.

Моей двери.

И мне, сквозь бешено застучавшее в горле сердце, даже не нужно смотреть в зеркало, чтоб понять, кто закрыл мою дверь на замок.

Изнутри.

10. Когда уговоры не помогают

— Привет, Снегурка, — тихо говорит мой самый сладкий ночной кошмар и приваливается к двери спиной. Точно так же, как я совсем недавно.

И смотрит на меня, испуганную, с красными горящими щеками и встрепанными волосами. Не так смотрит, как до этого, в прихожей и гостиной. А по-другому.

Так, как в нашу первую и единственную ночь. Когда приказывал подойти глупой, попавшейся на горячем воровке.

Воспоминания жгут, и хочется умыться. Прийти в себя.

Моя большущая комната, целых четырнадцать квадратов, отчего-то кажется совсем маленькой. И воздух пропадает. Дышать трудно, больно. И смотреть на него — тоже. Больно.

Но не смотреть — больнее. Потому — смотрю.

И даже, по-моему, подбородок задираю.

Перед тем, как развернуться на пуфике к нему и встать.

Я — прислуга. Хозяин пришел. Надо встать. Так ведь? Грымза учила именно так.

— Тебе идет форма.

Он засовывает ладони в карманы брюк, разглядывает меня. Лениво так. По-хозяйски.

И именно это, этот взгляд победителя, хозяина, и срывает.

Я как-то подбираюсь вся, выпрямляюсь. Сжимаю губы упрямо. И отвечаю на его взгляд. Не с загнанностью овцы, а с достоинством.

Я — никто. Я — прислуга, которую он сам пристроил в родительский дом с определенной целью. И, понятное дело, я под его влиянием. И давлением. И завишу от него.

Но я — не рабыня.

И хватит уже трястись, Сашка!

— Спасибо. Какой-то вопрос, Виктор Евгеньевич?

— Нам… — он медлит, опять смотрит на меня, но с места не двигается. Пока что. — Не удалось поговорить. Можно?

Кивает на кресло возле кровати.

— Конечно.

Сажусь обратно на пуф.

Слегка морщит лоб, видно, рассчитывал, что ближе сяду. На кровать, например. Больше-то некуда.

А вот хер тебе, Виктор Евгеньевич!

Чем дальше от тебя, тем лучше. Проверено горьким опытом.

— Расскажи, как вообще работа. Как первые впечатления?

Тема нейтральная, и я начинаю говорить. Подробно, про собеседование, про то, что грымза меня ловила несколько раз на неточностях с резюме, но вроде все благополучно, хотя ее бы прижать. А то, мало ли, доложит хозяйке, ненужные вопросы будут…

Он еще больше хмурится, кивает. Задает дополнительные вопросы.

Вообще, по мере разговора складывается впечатление, что он реально именно за этим сюда и пришел.

Потому что… Ну, а где ему еще со мной разговаривать? В кабинете? В гостиной, куда в любой момент могут зайти? И когда? Утром? Или сейчас, пока весь дом спит?

Все настолько логично и правильно, что я немного расслабляюсь.

И… Слегка разочаровываюсь. Ловлю себя на этом ощущении и тут же опять даю себе по щеке.

Мысленно.

Реально, Сашка, ты дура какая-то.

Мужик по делу пришел, по работе, а ты себе напридумывала всего, чего только можно…

Смотрит он…

Да он, может, все время так смотрит! Ты же его знаешь-то всего ничего!

Может, это его обычный взгляд, не обязательно в этот момент он про секс думает! Наверняка, даже и не думает!

А ты размечалась, идиотка…

В позу встала.

Приди в себя уже!

Я окончательно успокаиваюсь, и, не реагируя больше на его пронзительный взгляд, увлекаюсь, отвечая на вопросы про мои вылазки в город по распоряжению грымзы, про посторонних людей, и прочее, и прочее.

Потом он сидит пару минут, барабанит пальцами по подлокотнику, словно раздумывает, что дальше делать.

В итоге встает и делает шаг к двери.

Я тут же, как китайский болванчик, подскакиваю с пуфа и иду в том же направлении. Наверно, хочу дверь открыть. Наверно. Хочу. Дверь…

Последняя мысль в голове уже появляется, когда он резко прижимает меня к двери, перехватывает запястья, прихлопывая их одной своей ладонью над головой к деревянному полотну.

Все происходит так быстро, что у меня в мозгах еще вертится слово «дверь» и действие «проводить»…

Настолько это резко и внезапно!

Я испуганно смотрю в его глаза, уже понимая, что обманывалась специально все время. Старалась не видеть в нечитаемом страшном взгляде того, что так явно видно сейчас.

Похоть.

— Яаааа…

Хрен его знает, чего я там пытаюсь выдать. Мозг вертит слово «проводить же…» на разные лады, отказываясь успевать за бешеным зверюгой.

Кроме яканья ничего больше сказать не удается.

Он выдыхает, а вдох уже забирает у меня.

Жадно так, жестко.

Я даже сопротивляться не могу. Хозяин растянул мое тело по всему полотну двери, выгнул в струну под своей массой!

Не двинуться!

И рот запечатывает губами. Не крикнуть!

Да я и не собираюсь кричать. Смысл какой?

Помощь звать? После всего, что у нас было? Да смешно же! И глупо.

И вообще, все глупо.

О чем ты думала, овечка ты тупая? Что он будет выполнять свои обещания? Да с чего бы? Кто ты и кто он?

От оскорбительности и внезапности ситуации неожиданно начинают течь слезы, неконтролируемо.

Он целует, жадно проталкивает язык в мой рот, прикусывает мягкие, несопротивляющиеся губы и не замечает моего состояния. Ему не до того.

Ладонь, большая, жесткая, жадно шарит по телу, задирает форменную юбку, сжимает задницу, коленом Виктор раздвигает мне ноги, резко поднимает вверх, словно насаживая на себя. Мне плохо и страшно.

Это совсем не похоже на тот, первый раз! Совсем! Потому что сейчас я ничего не хочу! Не хочу! А он… Не понимает!

Почему-то в прошлый раз, совершенно не зная его, я хотела. Хотя, ситуация была хуже, гораздо.

А сейчас…

Он отрывается от губ, начинает мягко прикусывать шею, скользить жарким ртом по скуле, по щеке.

Запястья Виктор давно уже выпустил, и теперь руки вяло опущены вниз, только ногтями дерево скребу, не в силах подавить рефлекс.

Он сейчас трахнет меня и уйдет. А потом еще придет. И будет приходить, когда захочет. И делать, что захочет. Интересно, я смогу здесь быть до сентября? И кем я буду? И захочу ли я, после такого, всего того, чего хотела совсем недавно? Своего самостоятельного будущего, свою новую, уже правильно придуманную жизнь? Или он все убьет во мне? Растопчет?

Пуговицы на платье трещат, не выдерживают, ворот распахивается под напором. Виктор спускается к груди, что-то хрипит, низко, чувственно. Наверно, то же самое, что тогда, той ночью. Вот только слышится это по-другому.

Я плачу.

И уже ни на что не рассчитываю. Ни на что не надеюсь.

Виктор опять поднимается выше, прижимается к губам…

И останавливается.

Неожиданно.

Немного отстраняется. И смотрит на меня. Внимательно. Я знаю, что он видит. Закрытые глаза, мокрые от слез щеки. Красные пятна на коже. Не от стыда. От безысходности.

— Снегурка… Ты чего?

Он все еще держит меня, все еще прижимается, его ладонь все еще, на автомате, гладит мой зад. Но удивление, нереальное удивление, которое слышится в голосе, заставляет меня открыть глаза.

И посмотреть на него.

Возбужденного. Тяжело дышащего. Непонимающего.

Сдерживающегося.

Красивого до нереальности какой-то.

Он меня хочет.

И у нас уже все было. Был секс. И не раз.

Сашка, чего ты кобенишься? Чего ты строишь из себя?

Как объяснить?

Так, чтоб понял?

Если сама толком не понимаешь. А лишь чувствуешь унизительность происходящего. Неправильность.

— Яааа… Ты же обещал…

Это все, что выходит сказать. Глупо. Да. Бестолково. Но как объяснить?

Что, если сейчас сделает со мной все, чего ему хочется, то… То я, наверно… Нет. Наверняка. Уйду отсюда. И завтра ждать не стану. Потому что в любой, даже самой тупой ситуации нужно оставаться собой. Нельзя себе изменять. Нельзя менять то, что в тебе есть живого, ни на что. Даже на сытость и благополучие. Если он… Продолжит, то я превращусь в обычную проститутку. Буду менять свое тело на деньги и безопасность. И не смогу ему больше отказать. Никогда. Потеряю последнее, что во мне осталось моего.

В нашу прошлую ночь, когда я ответила на его жажду, на его ласки, был стресс. Но, кроме этого — равные условия. Мы с ним были равны. Изначально. Пусть я залезла к нему в дом, пусть находилась в опасности, пусть от него зависела моя свобода… Но это был договор между равными. Отношения между равными. Я была свободна. Внутренне.

А сейчас… Все по-другому. И вот как это объяснить?

— Ты не хочешь?

Он не понимает! Не понимает! Мотаю головой, то ли отрицая, то ли соглашаясь. По-всякому истолковать можно.

Когда его рука с моей задницы перемещается прямиком в трусы, я только вздрагиваю обреченно. Он понял неправильно!

Пальцы, опытные, жесткие, трогают промежность, раздвигают. Скользят.

— Ты мокрая. Ты хочешь, — хрипит он и опять тянется к губам.

Я отворачиваюсь, упрямо сжавшись. Да, дрожу, да реагирую.

Но мое тело — не я.

Не вся я.

— Какого хера, Снегурка?

Он останавливается, смотрит, уже зло, напряженно.

— Ты обещал.

Других слов все равно не рождается. А потому будем использовать те, что есть.

Пауза. Наверно, для меня. На возможность отыграть.

Не пользуюсь. Смотрю в мимо.

Потом пальцы с хлюпом выходят из моего тела.

Дергаюсь в сторону.

Прибивает другой рукой дверь рядом с лицом, поднимает за подбородок.

— Пожалеешь. Нам было бы хорошо.

А в глазах… «Передумай, Снегурка, последний шанс тебе».

Отворачиваюсь.

— Ты обещал.

Долгий выдох, от которого шевелятся волосы на макушке. Убирает руку.

Тут же соскальзываю с колена на пол и резко в сторону. Разворачиваюсь, сжимаю разодранный ворот платья.

А в комнате уже никого. Только дверь закрытая.

Смотрю целых две секунды на нее, затем кидаюсь защелкивать замок.

И только после этого колени опять, суки такие, предают, теперь уже окончательно подламываясь.

Оседаю на пол прямо у двери.

И снова вижу себя в зеркало туалетного столика.

Растрепанная, с горящими щеками, зацелованными губами и блестящими от слез глазами. Пальцы все еще сжимают ворот платья.

Вид безумный и дурной.

И вот что мне делать дальше? Как быть?

11. Зимняя рыбалка

— Слушай, ну ладно, молчишь, как сыч, но ты хоть за поплавком следи! — Гордей Волгин, которого в узких, очень узких кругах вполне справедливо звали Гором, толкнул задумавшегося Виктора под локоть.

Тот медленно, практически со скрипом, как Железный дровосек, поднял голову и спокойно глянул на поплавок, уже несколько раз нервно дернувшийся.

И отвернулся.

Явно не собираясь ничего предпринимать.

Пришлось Гору, матерясь так, что, если б услышала его мама-учительница, то точно надавала бы по губам и не посмотрела, что ее мальчик аж до целого подпола, руководителя оперативного отдела МВД дорос, самому спасать улов.

Неплохой, кстати, крупный.

Ругаясь, что дуракам везет, Гор распределил рыбу, потом свернул удочки, сунул безучастному Виктору фляжку.

— Хлебни и пошли домой. Баня уже натопилась. Все равно с тобой рыбалки никакой. Нахера только приехал?

Виктор потопал за другом, по пути раздумывая, а, собственно, и в самом деле, нахера?

Никакого удовольствия ни от рыбалки, ни от бани он не получал никогда.

Но приперся. Ранним утром, удивив этим собиравшегося за рыбой Гора.

И вот теперь шел, погруженный в свои мысли. А, вернее, даже не в мысли, нет.

В воспоминания.

Он сегодня ночью знатно прокололся.

С девчонкой.

И теперь никак не мог понять, как поступать дальше. Решить не мог.

А еще не мог понять, что это, собственно, было вообще такое?

Ее заплаканные глаза из памяти никак не хотели исчезать. Вместе в жаром от кожи, сладким дыханием и вкусной влагой на пальцах.

Он, когда выскочил от нее, чудом дверью не хлопнув, шел по коридору и пальцы свои нюхал. И один раз даже притормозил. Раздумывая, а не вернуться ли?

Ну ведь бред, бред!

Хотела же его! Явно хотела! Чего выделывалась?

Понятное дело, он накосячил. В первую очередь в том, что вообще нараздавал обещаний необдуманно.

«Ты обещал»… И глаза огромные. И губки дрожащие. И щеки мокрые. И запах одуряющий. Теплого тела, волос пушистых, вкусного дрожания кожи под его ладонями…

Дура какая, а!

Так могли бы повеселиться! Так могли бы…

Виктор шел, не глядя по сторонам, хотя у Гора было, на что посмотреть. Здоровенный современный дом, построенный по последним финским технологиям, находился в сосновом бору, и полгектара этого леса были в собственности друга. Красота вокруг чисто крещенская, суровая. Сосны, белый снег, кустарник у заледеневшего озера. Морозное солнце, скользящее по верхушкам деревьев.

Забором хозяин ничего не обносил, но меры предосторожности принял. А потому камеры видеонаблюдения, всякие современные приблуды… Гор был большим любителем всяких технических новинок.

Виктор иногда задумывался, почему он не руководитель технического отдела? Почему оперотдел?

С его основательностью и прошаренностью в современных технических достижениях запросто мог бы…

— Шевелись, а? — пробасил Гор, не оборачиваясь, — баня остынет.

Баня… Черт… Может, пока не поздно, домой? И спать завалиться? И в ближайшие недели две не появляться у родителей? Карине позвонить, потрахаться, наконец, по-человечески…

Но, когда дошли до дома, Гор сразу же свернул в сторону банной зоны, двигаясь неотвратимо и быстро.

И Виктор понял — поздно. Да и в желудке коньяк уже заработал, мягко обволакивая, мысли сразу куда-то уплыли…

Да хрен с ней, со Снегуркой. Не хочет — и не надо.

Тоже мне, принцесса.

«Ты обещал»… И голос дрожащий, со слезами. И руки тонкие на его плечах. И влажность на пальцах. И взгляд — мимо.

Плевать.

В бане было жарко, как в аду. И так же влажно. Гор любил именно влажную русскую баню, с веником и постоянным поддаванием пара.

— Давай, ложись, попарю тебя.

Виктор глянул на массивную жесткую фигуру приятеля, на два веника в его лапах, вздохнул и обреченно полез на полку.

В конце концов, может это и к лучшему. Мысли лишние выбьет.

«Ты обещал»… И фигурка тонкая в форменной одежде. И взгляд в зеркале испуганный. И стон тихий и томный. Она сама не заметила, как застонала в ответ на его поцелуй.

Он заметил.

В комнате отдыха, куда замотанный простыней Виктор еле выполз и без сил бухнулся на шезлонг, Гор, презрительно осмотрев растекшуюся по лежанке фигуру и пробормотав: «Слабак…», налил душистого чая с травками, поставил перед ним здоровенную чашку, внимательно проследил, чтоб она уполовинилась хотя бы, а затем приказал коротко:

— Говори теперь.

И Виктор понял две вещи: ничего не закончилось. И зря он сюда приехал.

12. Зимний разговор

— Вижу два варианта, — Гор задумчиво пожевал малосольный огурец, посмотрел в панорамное окно. Заснеженный лес дарил шикарный контраст с теплом дома. Снег лежал, казалось, прямо у ног, отделенный от сидящих лишь тонким стеклом.

Редкость, кстати, для комнат отдыха рядом с баней, куда обычно голыми выходят или в простынях, но другу Виктора нравились большие пространства, где много света. Наверно, потому, что сам был не маленьким. Такого кабана попробуй вмести еще куда-то меньше, чем двадцать квадратов. Плечами застрянет.

Виктор отхлебнул еще чай, хотя не сейчас не помешало бы и чего посерьёзнее.

Но те полфляги коньяка, что он выдул по пути к дому, еще на улице, давно уже выпарились, а спиртных напитков в бане Гор не держал и не признавал вообще. Только чай на травах.

Правильный, сука.

И сейчас чего-нибудь правильное задвинет…

Виктор все же рассказал Гору о ситуации со Снегуркой. Опустив, естественно, информацию про отца, флешку и Козла. Просто вкратце обрисовал, что встретил девушку, переспал, устроил в дом горничной, потому что она — бедная сиротка и не на улице же оставлять. Ну и сегодняшнее неудачное приключение свое. Тоже не вдаваясь.

Просто, чтоб отстал. Понятное дело, что всей информацией не владея, ни по Снегурке, ни по ситуации, внятной аналитики не дождешься. А Гор, хоть неплохо в этом волок, все же был больше оперативником. Быстрая реакция, умение принимать нестандартные решения и прочие прелести оперов. Гор, как и сам Виктор, поднимался с самых низов. Не имея, кстати, мощную подушку безопасности в виде папы, сначала полковника, а последние десять лет — генерала. Одной из ключевых фигур в области.

— Первый вариант, что ты мне много чего не договариваешь.

Виктор внимательно посмотрел на Гора.

Нормально так.

То есть, сразу срисовал, что есть белые пятна.

Тут либо сам Виктор лажает, и это херовое открытие, потому что, значит, он — не особо хороший спец, либо… Либо Гор слишком хороший спец. И надо бы его, может, к себе перетащить… Но вряд ли пойдет.

Сейчас они на равных, а если перейдет, под началом Виктора будет. Не вариант…

— Много белых пятен.

Гор выпил еще чаю, блаженно откинулся на кушетке. Смотрел на Виктора. Ждал, сука, реакции.

Ну жди. В эту игру можно и вдвоем поиграть.

Виктор усмехнулся и отзеркалил позу приятеля.

После паузы Гор продолжил:

— Непонятно, на кой хер ты ей вообще что-то пообещал, если планировал трахать.

— Не планировал, — буркнул Виктор, дернув углом рта.

— А тогда нахер пришел?

— Говорил уже. Повело чего-то. Она такая… Ну повело. Бывает. У всех.

— Не у всех. У меня не бывает.

— Пока.

— Не пока. Я — не ты. Ты, Вик, бабник и ходок. Про тебя все управление в курсе. И смежники тоже. У тебя бывшие даже в Конторе есть, хотя сам знаешь…

— Да чего ты из меня тут!

— Вик, говорю, как есть. Ты же ебешь все, что движется. Потому мне твои страдашки вообще не понятны. Ну отправила она тебя. Так иди. Других полно.

— Не хочу других.

Вик, только когда ляпнул это, понял ситуацию. И то, что Гор его специально выводил. И на эмоции и на эту откровенность. Сучара хитрый.

— А вот теперь поподробней. — Гор подобрался, отставил кружку с чаем, положил тяжелые руки на стол, — почему?

Виктор выдохнул. Опять обреченно. Ну его нахер. Это не та информация, которую он хотел осознавать. Которой он хотел делиться вообще.

— Второй вариант какой?

Гор помолчал, поизучал его немного, но давить не стал. Не на допросе же. Отдыхаем.

— А второй вариант, что кукла тебе ебет мозг. И набивает цену. Себе.

— Не вариант тоже.

— Зря ты так. Бабы — они хитрые твари. И заметить не успеешь, как уже будешь в гардеробной своей место для ее трусов освобождать.

— Ты просто женоненавистник. И всех подозреваешь.

— Странностей не видишь? Это ты таким должен быть.

— Нихрена. Если б я в каждой шпионку видел, то так же, как и ты, сидел бы здесь в лесу, как медведь.

— Не самый херовый вариант. Мне нравится.

— От тоски на стену не лезешь?

— Нет. Работа не дает. Но мы опять обо мне. Что думаешь делать? Увольнять ее?

— Нахера? — вот уж вариант увольнения Вику вообще в голову не приходил.

— Чтоб не маячила. И не манипулировала.

— Да не манипулирует она!

— Манипулирует. Присмотрись. И, если увольнять не собираешься, прям осторожней с ней. Следующий шаг будет — кручение хвостом и попытка вызвать твою ревность.

— Да лааадноооо…

— Посмотрим. Это же бабы. Мозги линейные. А у нее — так вообще, наверно, повернутые. Сирота, говоришь? Наверняка в детстве сериалы смотрела и зомбоящик. Развитие на уровне младшей школы.

— Да нихера!

— А чего бесишься? — Гор откровенно усмехался уже, — все так и есть. Она тебя сейчас зацепила за яйца тем, что не дала. А ты и повелся. Дурак. Сколько вас таких, дураков… Но от тебя, честно, не ожидал. Думал, ты умнее. Похоже, эта болячка глушит мозг и у самых нормальных людей.

— Какая болячка?

— Бабы.

13. Единственный выходной

Я вообще не хотела выходить из дома, вот честно. Отваляться, поспать, посмотреть еще парочку серий про крутых братьев-охотников за нечистью…

Но за окном настолько ясный день, настолько яркое солнце… А у меня есть аванс. И нет варежек. И шапочки. И сапожек.

А денег столько, что я могу себе позволить и шапочку, и варежки, и даже сапожки!

А еще — сходить в кино!

А еще поесть мороженого!

Я его ела в последний раз этим летом. Простой вафельный рожок. Вкууусно!

Именно мысль о мороженом вытаскивает меня из постели в единственный выходной за неделю.

Натягиваю водолазку повыше, потому что, хоть уже и два дня прошло, а следы от губ и рук хозяина на шее и руках очень даже цветут, впрыгиваю в джинсы и осенние ботики.

Быстренько перехватываю вкуснючего кофе на кухоньке в углу комнаты. Сам кофе я беру на кухне, мне грымза разрешает. И печеньки тоже. И булочки, домашние, свежеиспеченные…

И вообще, тут кормят так, что еще чуть-чуть — и я кататься колобком буду. А, учитывая, что организм, за неделю очнувшийся, похоже, от спячки, все время дико требует ЖРАТЬ, буду я не Сашка-замарашка скоро, а Сашенька-сдобная булочка. Ням. Булочек хочется…

Но обхожусь кофе и печеньем, выскакиваю через черный вход на улицу и взвизгиваю от восторга!

Солнце! Мороз! Небо! Синее-синее! И пахнет хвойным лесом! Словно я не в центре города, в а где-то в пригороде!

Мороз градусов десять всего, а потому я бегу до остановки транспорта и даже не мерзну. А чего мерзнуть? И в тридцать бегала, было дело. И в тридцать пять.

Как говорила наша географичка, климат у нас тут резко-континентальный, а потому перепады могут быть стремительные. Это да. Мне ли не знать.

В маршрутке тепло. Время к обеду идет, а потому народу мало.

Еду в Северное, в большой молл. Раньше я туда заходила только погреться, да на витрины позевать, с такими же, как сама, замарашками.

А сейчас с деньгами иду!

И потрачу!

Прекрасно понимая, что лучше бы отложить эти первые заработанные тут деньги, потому что положение мое — очень шаткое, учитывая недавние события… Но за два дня, что прошли с той ночи, когда мой хозяин вылетел из комнаты в диком неудовлетворении, и, наверняка, такой же дикой злобе, ничего не происходит.

И, если я наутро после всего страшилась выйти из комнаты и все ждала, когда заявится грымза и прикажет убираться прочь, то потом… Ну, как-то отлегло все. Успокоилось.

Начала работать, слушала привычный бубнеж грымзы, и ничего не происходило. Пришло понимание, что, наверно, Виктор не сказал никому про нас, это понятно, нафига говорить про интрижку с горничной?

Но он также и не принял никаких мер, чтоб наказать меня!

А вот это уже было интересно.

То есть… Спустил все на тормозах?

И, может… (Господи, пусть это будет так!) Может, просто решил забыть все?

Как было бы хорошо, блин!

Как было бы славно!

Еще день я жду подвоха. Но ничего не происходит. Хозяева точно так же сваливают с утра пораньше, каждый в свою сторону, их дочь валяется в постели до двенадцати, а потом тоже куда-то ушлепывает.

Работа радует.

И скинутый на карту аванс нереально удивляет и поднимает настроение.

А потому я решаю не мелочиться.

Если все так, как я думаю, то у меня еще будут деньги. А обувь, шапочка и шарфик мне нужны сейчас.

Ну, а если… Это все затишье перед бурей… То тем более теплые вещи не помешают.

Но думать о плохом я не хочу, не способна просто в такой прекрасный день, в такую яркую зимнюю сказку.

Я смотрю в окно, улыбаюсь, протираю ладонью запотевшее стекло в маршрутке.

И ловлю улыбки других людей в ответ.

Оказывается, так легко получить удовольствие от самых простых вещей!

В молл я захожу чуть ли не в припрыжку.

Пробегаю по витринам взглядом и с дополнительной радостью вижу красные ценники! Везде! Боже мой, я сейчас еще дешевле все куплю, чем планировала!

Через два часа, сидя с ворохом пакетов на фудкорте и с удовольствием втягивая в себя остатки кофе, я рассматриваю окружающих и думаю, что, наконец-то, я тоже в их мире. В мире людей, которые могут себе позволить спокойно, не оглядываясь на кошелек и окружающих, спокойно посидеть, попить кофе, съесть пончик… И не надо им потом думать, через сколько времени они себе еще такое позволят…

Когда-то я смотрела на всех этих беспечных девушек, с пакетами обновок отдыхающих на фудкорте, и завидовала. Да, завидовала. Мне кажется, я и на первое свое дело пошла только для того, чтоб испытать вот это ощущение. Спокойствия, что тебе хватит на кофе.

Правда, я ничего не получила ни в первый, ни во второй раз.

Вернее, получила. Но накупила еды, принесла в детдом и все отдала мелким. А еще игрушек купила. Барби девчонкам. И трансформеров мальчишкам.

А потом, уже после выпуска из детдома, все свободные деньги уходили на еду, одежду, плату за квартиру. Мне, конечно, полагается жилье от государства. И да, стою на него в очереди. И даже оно строится. Где-то в Малых Ебенях, куда автобусы не ходят и конные повозки не ездят. Вертолеты, наверно, летают. Но я пока на личный вертолет не заработала.

Это место еще хуже, чем то, где я чуть не сдохла от болезни совсем недавно.

Мысли перетекают в этом направлении. Как там бабулька, что спасла меня? Надо бы навестить… Но это нереально. Не дай Бог попадусь Козловским. И к чему тогда это все было?

Может, потом, когда Виктор разберется со всеми тварями… А в том, что он разберется, я нифига не сомневаюсь.

И даже помогу ему. По мере сил и возможностей.

— Это же Сашка!

Голос раздается со спины, неожиданно для меня настолько, что я вздрагиваю и роняю стаканчик с недопитым кофе.

Торопливо убираю с пути кофейной лужи свои покупки, разворачиваюсь.

Бл… Блиииин то есть…

Ну вот чем я думала, когда сюда явилась!

Это же мелкие с детдома!

Верней, они не мелкие. Были мелкими, когда я уходила. А сейчас лошади по шестнадцать-семнадцать лет.

Смотрят на меня, удивленно-радостно.

И жадно.

А мне, хоть и не надо вообще с ними общения, особенно сейчас, но не могу сделать вид, что не знаю. Не по-человечески это.

А потому я улыбаюсь и машу им рукой.

И через пять минут мы уже ржем, обсуждая знакомых учителей, едим купленную мной фри и пьем колу.

Девчонки выглядят неплохо. Такие милые все, румяные. Не то, что я — бледная немочь.

Спрашивают меня, где я теперь. Что-то вру про работу продавцом.

— Прикинь, а тебя искали, — говорит самая младшая из них, Маруська.

— Да?

Холод продирает, но голос вроде держу спокойно. Искали, значит…

— Ага… Сначала бандюки какие-то, Козловские, пацаны говорили, — простодушно хлюпает колой Маруська, — а потом такие серьезные дядьки, говорят, из конторы.

— Кто говорит? — не, нормальный голос. Молодец, Сашка.

— Так пацаны же!

— Ладно, девки, пошла я, а то один выходной…

— И Ванька еще заходил на днях, — продолжает Маруська. Остальные молчат и вовсю занимаются картошкой с колой. — Смурной такой. И морда сильно битая. Тоже тебя искал.

Бл… Вот теперь уж только бляяяя…

— Ладно, приятно было…

Но тут Маруська поднимает от колы взгляд куда-то мне за спину и расплывается в идиотской улыбке:

— Ох, нихера ж себе…

Я пытаюсь повернуться, путаюсь в пакетах, которые уже успела подхватить, они падают, наклоняюсь…

И в этот момент надо мной раздается знакомый голос, от которого мороз уже в который раз по коже ползет:

— Саша?

И столько в этом голосе… Льда, что я так и застываю в скрюченном положении и какое-то время всерьез даже раздумываю, а не забраться ли мне целиком под стол? Может, обойдется?

Чувствую, как замерли девки, и даже картошкой не шуршат. Видно, пялятся.

Неудивительно. Есть на что посмотреть, есть.

Над головой, с еще большим льдом, раздается приказ:

— Вылезай.

Сукасукасука…

Не обойдется.

Похоже.

И даже наверняка.

14. Рабочие отношения

Виктор всегда подозревал, что младшую сестру отец с матерью специально родили, чтоб ему жизнь медом не казалась.

Разница у них была серьезная в возрасте, восемнадцать лет, а потому воспринимать ее, как равную, он вообще не мог.

Собственно, он ее малявкой тоже только эпизодами и видел. Сначала армия, потом контракт, потом институт, потом работа. С восемнадцати лет Виктор с родителями не жил, и в дальнейшем такого не планировал.

Но Светка, это рыжее несчастье, или счастье, тут уж с какой стороны посмотреть, вошла в его жизнь с самого первого момента, когда после роддома ее привезли в их квартиру.

Виктора забирали через неделю в армию, повестка пришла уже.

И мысли были не здесь.

Конечно, он радовался сестре, активно участвовал в празднике, что закатил отец, когда забирал маму из роддома.

Но все отстраненно.

Дома мама распаковала розовый сверток, Виктор наклонился чисто из любопытства…

Мелкое сморщенное существо, до этого самозабвенно орущее, резко замолчало и уставилось на

Виктора голубыми глазами.

— Ты смотри-ка! Замолчала! — рассмеялась мама и принялась быстренько переодевать сестру.

— Знакомится, — авторитетно влез отец.

— Да она еще не видит ничего, — возразила мама.

Сестра же, словно опровергая ее слова, не сводила глаз с Виктора. А он… Протянул к ней руку. Зачем-то.

Брать ее явно не собирался же.

И сестренка моментально ухватилась за его палец. Крепко.

Виктор так и замер. Настолько новыми были ощущения. Неожиданными.

Мама хлопотала возле дочки, угукала, смеялась, отец разглядывал ее с некоторым сомнением на физиономии… А Виктор таял, как мороженое на солнце. Но никому, естественно, никогда.

Потом Светка опять орала, потому что ей насильно разжали пальчики, заставляя выпустить Виктора, потом ела, а потом спала.

Все уже давно праздновали, сослуживцы и друзья отца мирно выпивали на кухне, не суясь в комнату, где отдыхали мама и Светка… А Виктор все еще машинально трогал себя за указательный палец, который хватала сестренка…

Позже он часто вспоминал это ощущение. Тепла.

Особенно, когда Светка начинала доставать.

А делала она это частенько, коза рыжая, неуемная.

Поздний ребенок, безграничная любовь родителей и брата, Светка делала вообще все, что хотела.

Например, ничего ей не стоило упросить взрослого, серьезного мужика заскочить в обеденный перерыв в молл за специальной фигнюшкой, которой даже названия-то не было нормального. Ну, по крайней мере, Виктор этого названия не знал. Так же, как и не знал, почему он должен скакать в торговый центр за не-пойми-чем. Почему нельзя это не-пойми-что заказать с доставкой?

Но отказать не смог. Как всегда.

И, в принципе, даже порадовался, что не отказал.

Потому что иначе бы не увидел Снегурку, с упоением общавшуюся с какими-то девчонками.

Судя по не особо шикарному виду, либо с прежними коллегами, либо с детдомовскими обитателями.

Скорее, второй вариант.

Виктор, не раздумывая, пошел к ним.

Скрываться он не собирался после случившегося, делать вид, что не видит ее — тоже.

Что за херня еще?

Да и, может, она домой поедет, тогда с ней фигнюшку Светкину и передаст. А то и так дел полно.

И вот не ожидал он, что Снегурка от него под стол залезет.

Это что еще такое?

Настолько напугал, что ли?

Нет, он, конечно, хорош. И крышу у него вечером крещенским унесло.

Но слова Гора все же дошли до сознания, пусть и с опозданием.

И потому играть по навязанным правилам Виктор не собирался. Не хочет Снегурка секса необременительного, для обоих приятного, да и хрен с ней.

Работу свою сделает, тех, кто угрожает отцу, сдаст, и пусть топает на все четыре стороны.

За эти два дня Виктор успокоился значительно, да и работа после праздников не давала времени на расслабление и всякие размышления про мотивацию бабскую.

Тем более, что там, скорее всего, все дико примитивно, прав Гор.

И вот теперь, разглядывая аккуратную жопку в джинсах, торчащую из-под стола, Виктор едва сдерживался.

Чего она боится-то его? Словно зверя. Еще бы по-пластунски стала уходить, бля!

Девчонки, с которыми она сидела, пораскрывали рты, рассматривая Виктора так, словно к столику не обычный человек подошел, а по меньшей мере, супермен.

Это тоже настроения не прибавило. А потому тон получился холоднее обычного:

— Вылезай.

Снегурка, вздрогнув и, судя по звуку, треснувшись головой о столешницу, выползла задом из-под стола.

Встала, одергивая футболку и опустив глазки.

— Добрый день, Виктор Евгеньевич…

Он помолчал, разглядывая ее.

И думая о том, что, если выводы Гора верны, то играет она потрясающе. Румянец на щеках, потупленный взгляд, светлые растрепавшиеся волосы. Губки кусает.

Заводит такое. Однозначно заводит. И она наверняка это знает. Или, может, на уровне инстинктов работает. Чтоб привязать сильнее. Интерес вызвать.

— Что ты здесь делаешь?

— У меня выходной.

Тут Снегурка вскинула глаза и прищурилась с вызовом. Ну надо же. Подумала, что упрекать будет? Да зачем ему это надо.

— Понятно. Обратно когда?

— Уже… Собираюсь.

— Хорошо. Светлана Евгеньевна просила купить… — тут Виктор замялся, припоминая, как называется фигнюшка сестры, но так и не вспомнил, покрутил в руках пакет неопределенно, — мне неудобно сейчас заезжать домой, отвези, будь добра.

— Хорошо.

Опять опустила взгляд. Сама покорность. Такую бы покорность в спальне…

— На минуту тебя можно?

Не дожидаясь согласия, взял под локоть и отвел подальше, за квадратную колонну, углом упирающуюся в стену, затолкал в этот угол, шагнул ближе, заслоняя ото всех своей массивной фигурой.

Снегурка прижалась к колонне, не поднимая взгляда.

Нет, так дело не пойдет.

Пальцем приподнял за подбородок. Заглянул в глаза. И неожиданно задохнулся от выражения отчаяния в них. И еще… Чего-то.

Такие взгляды тоже хороши в спальне. В игре. Ему нравилось.

Как так она попала во все вкусовые пристрастия? Странно, очень странно.

Учитывая, что Виктор всегда считал, что вкус-то у него — другой. А тут выяснилось опытным путем, что такая вот нежная невинность, слабость, беззащитность невозможно заводят. Так, что некоторых усилий стоило не навалиться на нее полностью и не продолжить то, чего она, возможно, ждет.

И вот эта мысль привела в чувство. Ждет. Наверняка ждет, провокаторша. Думает, что еще раз на этом удастся сыграть. Нет уж.

Только рабочие отношения. Только деловые.

— Кто эти девочки?

— Это… Из детдома.

И губы облизнула.

Виктор моргнул. Выдохнул. И продолжил. Рабочие отношения. Да.

— Что говорили?

— Ванька искал меня. И бандиты. И еще…Наверно, ваши.

— Никто не в курсе, где ты? Не сказала им?

— Нет…

— Не говори. А телефон дай свой. Поняла?

— Да… Хорошо… — с выдохом таким, нежным-нежным…

Ох, ты ж сучка…

— Вот, возьми, Светлане Евгеньевне передашь пакет. Вечером пришлю тебе ноутбук, необходимо будет зарегистрироваться на почте. Чтоб инструкции получать. Мне не всегда удобно по смс.

— Хорошо… — опять мягко и нежно.

Ты б так в другом месте соглашалась…

— До свидания, Саша.

— До свидания…

Виктор развернулся, коротко глянул на настороженно изучающих его девчонок, дернул углом рта досадливо и пошел прочь из молла.

Настроение было откровенно паршивым.

Какая, все же, хрень происходит! Надо как можно быстрее перестраиваться на нормальный, деловой лад. И перестать так реагировать на девчонку.

В памяти — опущенные длиннющие ресницы, влажные губы, щеки, горящие румянцем… «Хорошо, да, хорошо», — с нежным сладким выдохом…

Рабочие отношения… Да…

15. Сестра Виктора

— Эээта КТОООО???

— Охереть… Охереть, какой мужик!

— Скажи, что ты с ним спишь! Сашка! Скажи, что ты с ним спишь! Если нет, то я его догоню сейчас!

— Ага, посмотрит он на тебя, замарашку, как же…

— Ну на Сашку же посмотрел? Чем я хуже?

— Охереееть…

Блин, хорошо, что Виктор отходит уже на серьезное расстояние и не слышит этих хрипов и визгов.

Я сжимаю в руках пакет для его сестры, смотрю вслед широченной спине, упакованной в стильное черное пальто, и ловлю себя на том, что закусываю губу.

Девки орут, прыгают вокруг меня, тормошат, спрашивают о чем-то…

А я все смотрю. И щеки горят так, что еще чуть-чуть — и прям пожар будет.

Он ни слова не сказал про… Он вообще сделал вид, что ничего не случилось. Вообще!

Это как так?

Это почему?

Это… Это же хорошо, да?

Хорошо же?

Я должна радоваться. Мужик нормальный, слова понял. Пусть не с первого раза, но все же.

И вроде как мстить не собирается… Не настолько мелочный.

Общался прям подчёркнуто по-деловому, допросил быстренько, проинструктировал, как себя вести, и свалил, не тратя ни минуты лишней. На меня.

Отлично просто.

Надо радоваться, Сашка.

Почему не радуешься тогда, а?

Дура потому что.

Это мое теперь первое имя будет.

Грустно. Было третье, после овцы и везунчика.

Я смотрю на удаляющегося Виктора, и все пытаюсь сердце из горла вернуть. Оно там, гадость такая, как начало стучать в самом начале, когда встретила его задом кверху, из-под стола, так до сих пор в грудную клетку и не вернулось.

Уф, как глупо получилось!

Может, он решил, что я его испугалась?

Ну, вообще, конечно, правильно решил. Испугалась.

Но все же тут больше неожиданность.

Сложно переключиться, когда сидишь, такая веселая, болтаешь с девчонками и внезапно видишь мужика, который тебя чуть не поимел силой. Ну… Практически силой. Сны — то мне потом всю ночь снились вообще неправильные. И лучше на этом не сосредотачиваться. На этих снах. А то как-то совсем все печально получается.

Так что…

Но ладно. Главное, что все разрешилось. И хорошо разрешилось. В мою пользу. Можно выдохнуть и продолжать жить дальше. Спокойно.

Я закругляю с девками, даю номер телефона, как и приказал мне Виктор, спешно одеваюсь и топаю обратно.

Торгового центра я сегодня нажралась по самые гланды.

В доме я какое-то время стою, прикидываю, отдать лично набор хайлайтеров сестре Виктора (да-да, заглянула в пакет, поинтересовалась, погуглила, охерела от цены и чуть было такси не взяла, а то украдут не дай Бог в маршрутке-то!), или через грымзу.

Но про грымзу указаний не поступало, значит, скорее всего, надо лично.

Раздеваюсь, но форму не пялю на себя. У меня выходной сегодня, блин!

Судя по тому, что белый мерс стоит в гараже, сестра Виктора дома.

Передам и свалю смотреть кино про крутых братьев-борцов с нечистью. И обновки! Обновки мерить буду!

Стучусь. Ответа нет никакого.

Блин. Ну вот чего делать?

Аккуратно захожу, планируя положить пакет на стол.

И вижу сестру Виктора, свернувшуюся калачиком прямо на пушистом ковре возле панорамного окна.

Застываю от неожиданности.

Спит, что ли?

Или плохо стало?

Или…

Тут до меня доносится сдавленный всхлип.

Черт! Плачет!

И я тут приперлась! Какого хера? Чего ж так везет-то? Второе имя себя оправдывает, блин…

Сейчас меня выкинут из дома потому что застала ее плачущей! Интимный, типа, момент…

Может, свалить, пока не заметили?

Так же, как и зашла, неслышно, делаю шаг назад. Передам гребанный пакет через грымзу, пофиг.

Всхлипывание становится громче. А потом переходит в рев.

Блииин…

Ну вот как тут быть?

Шагаю вперед. Плевать. Ну, выгонит, значит, выгонит… Не зря же имя «дура» сегодня официально передвинуто в третьего места на первое?

Не могу я оставить плачущего человека одного! Не могу! Как-то сразу вспоминается, сколько раз я сама так плакала, одна, под одеялом. И что бы со мной было, если б не девчонки — соседки по комнате…

Нельзя проходить мимо плачущего человека. Нельзя.

— Светлана Евгеньевна… — Голос похрипывает, — Светлана Евгеньевна… Что-то случилось?

Рыжая макушка поднимается от пола, на меня смотрят зеленые заплаканные глаза:

— Саша? Чего тебе?

— Вот… Виктор Евгеньевич просил передать…

Выставляю перед собой пакет, словно защититься хочу. Она непонимающе переводит взгляд с него на меня.

— Что это?

— Не знаю…

Она подхватывается, берет его из моих рук, заглядывает. Усмехается грустно, губы опять дрожат.

— Точно… — Резко отшвыривает пакет в стену, — не пригодится! Не пригодится теперь!

По щекам опять текут слезы, она утыкается в ладони, рыдает горько и бессильно.

А я… Ну а что я делаю?

Правильно, подхожу и обнимаю.

Просто потому, что плачущего человека нужно обязательно обнять. Чтоб он не чувствовал свое одиночество в этом гребанном мире.

16. Гуляем, Сашка!

— Смотри, вот смотри!

Света сует мне экран навороченного яблока. Там фотки какого-то симпатичного парня, активно лапающего девчонку. Все это дело в фильтрах и обработке. Подписи дурацкие, типа «Мой пуся», с хэштэгами и прочим, в чем я вообще нихрена не разбираюсь.

Так же, как и в том, каким образом должна реагировать сейчас.

Мы сидим на светлом пушистом ковре, который Света еще совсем недавно уливала слезами, и рассматриваем фотки ее парня.

Я так понимаю, уже бывшего парня.

Может, он и не в курсе такого события, кстати.

Потому что периодически всплывающие окна сообщений от абонента с подозрительно знакомой рожей на аве вызывают тошноту своей сахарностью.

Но Света их игнорит, продолжая листать чужую инсту и показывая мне все новые и новые свидетельства того, что ее парень — козел и изменщик.

Причем, выяснилось это буквально за пару часов до какой-то там супер-крутой вечеринки города, куда они должны были вместе пойти. Как пара.

Она мне все это дело рассказывает, а я сижу, непроизвольно водя ладонью по мягчайшему ковру, и думаю, что прикольно, насколько проблемы одинаковые у девчонок. Любого социального положения.

Потому что сколько я таких вот драм на своем маленьком веку повидала, не передать.

Приятельницы, соседки по комнате, девчонки с которыми я работала… Да блин!

У меня иногда такое ощущение складывается, что верных мужиков вообще нет.

Одни скоты вокруг.

И, что характерно, мой личный опыт тоже тут не подводит. И в сторону не сворачивает.

Первый мой парень уже на следующий день после нашего секса, не особо приятного, кстати, на глазах у меня сосался с другой.

Не знаю, чего хотел показать этим. Может, кошачью драку посмотреть?

Не получилось.

Я просто прошла мимо тогда.

А потом уже в комнате у себя заливала подушку слезами.

Кстати, этому придурку Ванька рожу набил. За меня.

Воспоминания о Ваньке и о том, как он за меня заступался, неприятно колют сердце.

Блин, Ванька… Чего ж ты сделал, дурак?

Ловлюсь на этой тупой мягкости и злюсь. Опять же, на себя. Потому что овца ты глупая, Сашка! Он тебя сдал, подставил так, как не всякий враг подставит. А ты… Всего ничего прошло времени, а уже жалеешь ублюдка! Овца и есть.

Света тычет в экран:

— Смотри, он ей кольцо подарил! Такое же, как мне! Сукасукасукасукааааааа…

Я ее опять обнимаю, стараясь, чтоб вой мне больше в плечо уходил. А то мало ли, грымза зайдет. Или мать ее.

Это будет стремно.

Потому что я тут прислуга. И сидеть на коврике с плачущей молодой хозяйкой… Ну, такое… Не надо, короче, подставляться.

И так по-полной подставилась. Неизвестно, во что мне моя благотворительность выльется.

Отдала, блин, хайлайтеры…

Сейчас придет в себя Света Евгеньевна, вспомнит, кто она и кто я… И полечу я отсюда дальше своего визга.

Никакой властный подпол не спасет.

Он и связываться не станет.

Судя по его манере общения, деловой и отстраненной, сегодня днем.

Ладно. Опять про него…

Это потому, что про мужиков говорим, вот и все. Общая атмосфера, так сказать…

— И еще, смотри! Вот тут мы с ним отдыхали! Видишь? Вот тут! И он! С ней! Суууукааааааа…

— Ну ладно… Ну что вы… Да на него без слез не взглянешь… Да вы же такая красотка, блин…

Я говорю все те же слова, какие обычно говорила своим страдающим приятельницам, уже по опыту зная, что тут особо не важно, что болтать. Главное утешающим тоном. Ну и убеждать, что он мизинца не стоит. Это само собой. Первое дело.

— Смотрите, у нее блюром все лицо залито! — разворачиваю фотку, увеличиваю, — вот! Да она прыщавая, это никакой блюр не скроет! А вы — кукла просто! Красотка! Он вам нафиг не нужен! И хорошо, что сейчас все раскрылось! А не позже!

Повышаю голос, хотя понимаю, что не надо бы. Но просто сколько можно!

Света Евгеньевна — реально красотка. Кожа белая-белая, фарфоровая кукла! Волосы вьющиеся рыжие!

И фигура — закачаешься! Да она должна презрительно носком туфли откидывать таких, как этот… И идти дальше! Да если б у меня была такая внешность! И такая фигура!

Ага, Сашка!

А еще папа-генерал. Да.

Все, хватит. Разошлась. Надо ее угомонить и валить обратно в свою комнату для прислуги. Смотреть братьев-красавчиков.

— И вообще, — я разворачиваю ее к себе, — на вашем месте я бы сейчас не кисла. А собралась и показала всем, и ему и ей тоже, что вам на них плевать! Кто они и кто вы!

— Ты, — поправляет она, вытирая слезы и сморкаясь во влажную салфетку.

— Что?

— Ты. Называй меня на «ты». Светой. И да. Ты права. Пошел он нахрен!

Ну слава яйцам! Наконец-то!

Все, Сашка, миссия выполнена, пора сваливать.

— Вставай, собираемся тусить!

Че-го???

— Не поняла…

— А что тут непонятного?

Света подскакивает и бежит в ванную, кричит оттуда сквозь шум воды:

— Собирайся давай! Была когда-нибудь на открытии модного клуба?

— Нееее…

— Ну вот и побываешь! На самом деле, — она выходит из ванной, вытирается полотенцем, — ничего особенного. Тупая пафосная тусня. Но ты права. Я должна ему показать, что мне на него похрен!

— Ну… Эээ… Отлично… Я пойду спать.

Так, главное свалить побыстрей…

— Нет! Со мной пойдешь. Я же сказала. Отличная идея!

Ох, ты и дура, Сашка. Первое имя тебе очень подходит! Срослось, сука!

— Света… — собираюсь с духом, мысленно матеря себя за инициативность. За которую, как известно, ебут. Это не я, если что, это наш дворник так говорил в детдоме, когда лампочки в ванных комнатах вворачивал и щитки электрические проверял. — Я не думаю, что это хорошая идея…

— Херня! — решительно отвечает она и тащит меня в гардеробную, — офигенная идея! Я одна не могу пойти. Страшно. Да и рожи эти пафосные видеть не могу! А тебя никто не знает! И ты крутая. Поддержишь меня! Да? Сашка? Поддержишь же?

Она разворачивает меня к себе, смотрит внимательно своими зелеными ведьмовскими глазищами. И в них тут же, словно по команде, начинает скапливаться влага.

Черт… Сашка, ты — дура.

Киваю.

— Отлично!

Света тут же разворачивается к вешалкам с одеждой.

— У нас с тобой примерно один размер… Вот! Вот это тебе пойдет! Беби-долл! И вот эти ботинки!

Короче, не успеваю я ничего сказать. Просто не успеваю. Ураган по имени «Света» почище всяких «Катрин» сносит, лишает последних мозгов, и я, пока я пытаюсь хоть какие-то аргументы в пользу того, что нехер мне на пафосных вечеринках делать, придумать, как уже стою в хозяйской гардеробной, одетая в милое бежевое платье с оборками, закрытое, длиной чуть выше колена.

— Так… Отлично, сама глянь сумку к нему, ладно? И прическу тоже. А я пока подумаю, чего надеть…

Я лишь киваю.

Хватаю маленькую бежевую сумочку, словно за якорь цепляюсь. И больше ничего. Красится? Да ну его нафиг… Прическа? Туда же…

Мне неожиданно дико страшно и не по себе. Очень не по себе. Такого не было, даже когда первый раз в чужой дом залезла.

Потому что за такие выкрутасы меня ни подпол не похвалит, ни генерал, ни генералова жена.

И, если все вскроется…

Дочке-то чего? Ничего. А я огребу…

А отказать после того, как согласилась, да слезы ей вытирала, да утешала…

Черт! Загнала ты себя, Сашка, в ловушку! Опять! Опять!

— Ну все! Смотри!

Я смотрю.

Света наряжена в высоченные сапоги-ботфорты и платье-майку. В облипку. Волосы в беспорядке, макияж дикий.

Черт… Ее примут за проститутку, меня — за монашку.

— А ты чего? Не хочешь краситься?

— Эмммм… Я читала, что сейчас в моде натуральность… И будет клево смотреться с таким агрессивным нарядом чистое лицо, я думаю…

Блин, может, хоть умоется?

— Да? Ты думаешь? — Света смотрит на себя, потом на меня… — А, знаешь, ты права! Они там все как куклы разодетые и морды раскрашенные! А мы на их контрасте будем круто выглядеть!

Она умывается, чем-то легким мажет лицо, треплет волосы, чтоб легли естественно.

И реально выглядит круче.

Мы с ней минуту стоим рядом и смотрим на себя в зеркало.

— Черт, — наконец, говорит Света, — монашка и блядь. Очень круто. Гуляем, Сашка!

17. Чем отличается пафосная тусовка от непафосной

Через полчаса я убеждаюсь в том, что пафосная тусовка от непафосной отличается только едой. Не то, чтоб я часто тусила, не с моими финансами, но пару раз в клубы выбиралась. Один раз с парнем, а еще с девчонками, с которыми в магазине работала.

Естественно, денег особо не было, и мой бывший был тем еще жмотярой, так что пили мы отвертку и жрали орешки.

А тут, конечно, все круто. Пафосно.

Я стараюсь не отсвечивать, ходить тихо и строго в фарватере Светы. Это совсем не сложно, учитывая, что она звездит.

И видно ее отовсюду. И с верхних полуэтажей, открытых випов, огражденных перилами, откуда с диванчиков можно рассматривать танцующих, и из бара, где полно народу толчется, и со стороны столиков в глубине, где темно, но не тихо.

Тут вообще не тихо.

У меня уже давно болят уши от битов, и вообще непонятно, как можно тут несколько часов провести и не оглохнуть. Хотя, может, они просто уже все глухие.

Света моментально пересекается с какими-то знакомыми, обнимается, переговаривается, таскает меня, представляя, как свою родню. После такого на меня смотрят иначе, заценивают платье и сумку, и прямо видно, как в глазах отщелкиваются доллары.

На мою бледную физиономию и небрежно висящие волосы внимания особо не обращают. Может, мы реально в тренде?

Тем более, что Свете это все не нужно, она и так яркая до охерения.

В баре нам сразу наливают и освобождают места. Улыбчивый красивый бармен подмигивает, когда ставит два высоких бокала с синей жидкостью.

— Комплимент от заведения!

Ух ты! Бесплатно! Это хорошо! Не то, чтоб я переживала, платить-то все равно Света будет, но все равно приятно.

Пью. Что-то алкогольное и вкусное.

Мммм… Какое вкусное!!! Это тебе не отвертка!!! Это… Это что-то… Ух!

— Нравится? — кричит мне в ухо Света, улыбаясь на мое офигевшее лицо, — не торопись, коварная вещь!

И тут же выхлюпывает свой такой же до дна.

— Еще!

Я с тревогой смотрю, как она резко ополовинивает второй:

— Света, ты бы тоже… Придержала…

— Мне надо! И я свою дозу знаю! Пошли танцевать!

И мы танцуем! Так танцуем! Извиваемся! Крутимся! Обнимаемся! Хохочем!

Под дикий бит, гремящий в ушах тревожным набатом. Я смотрю на Свету в бликах светомузыки и удивляюсь, что нашелся дурак и изменил такой кукле. Она же нереальная!

Покачивается на своих невозможно высоких каблуках, извивается, мягко и плавно, волосы по спине рассыпаны… Русалка!

И, похоже, не одна я так думаю, потому что Свету сзади обнимает какой-то парень, прижимается в танце.

Я сначала решаю, что это знакомый. Уж очень она легко отзывается на его движения, пританцовывает, трется.

А потом, когда лапа парня оказывается под короткой юбкой…

Света замирает, раскрывает глаза… А затем резко отталкивает наглую лапу и пихает нахала задницей в сторону. Бортует прямо, как хоккеист.

И хорошо у нее выходит!

Парень от неожиданности отлетает, сшибает какой-то столик, шевелится там вяло, матерится.

Ох ё!

А если встанет?

Черт!

Я резко трезвею, прихожу в себя от неожиданности и тащу свою сегодняшнюю напарницу по клубным развлечениям обратно к бару. В самый непросматриваемый уголочек.

Там мы садимся на высокие стулья, улыбчивый бармен обновляет коктейли.

И Света опять выдувает половину.

Мне становится не по себе. Глаза у нее горят, губы блестят, грудь в низком вырезе того и гляди вывалится.

Я ловлю внимательный взгляд бармена на декольте Светы. Потом смотрю на него. Пристально. И, надеюсь, холодно.

Он понимает, что палится:

— Эээ… Кофе?

— Да.

— Не надо кофе! Какой кофе! Еще коктейль!

Чееерт… Вот оно, твое везение, Сашка! Имечко не подводит второе, нееее…

И как мне теперь быть?

Тащить ее домой?

Мы пробыли тут чуть больше часа, а Света влипла в историю и накидалась в дрова. И, если так пойдет, то скоро я не смогу ее таскать. Все-таки весовые у нас разные.

Бармен, высокий, татуированный парень, понимающе подмигивает, разделяя мое беспокойство, и все же делает кофе.

Света смотрит на чашку потом на бармена. Перегибается к нему:

— Я тебе сейчас этот кофе вылью на штаны, понял? Коктейль давай!

Я открываю рот и делаю движение, чтоб сползти и утащить бедовую напарницу по сегодняшней развлекухе, так себе развлекухе, кстати, подальше, пока нас еще и охрана не погнала, и тут бармен, прекратив улыбаться, перегибается через стойку и что-то тихо говорит Свете на ушко.

Она секунду смотрит на него, прямо в глаза, потом усмехается. Медленно и порочно. Чееерт… Это выглядит так горячо, что, если я была хоть немного «би», то точно возбудилась бы.

Бармен, вон, явно нормальной ориентации. Потому что глаза загорелись бешено на ее усмешку. Она что-то коротко отвечает, я даже не слышу, что.

А в следующее мгновение он перегибается еще больше через стойку, дергает Свету к себе за шею, очень грубо и жестко. И целует. Прямо в губы. Злобно так!

Света только руками всплескивает и скребет ногтями по столешнице.

И я всплескиваю руками. И оглядываюсь беспомощно, не зная, как на это все реагировать.

Смотрят? Не смотрят? И что дальше делать?

Мы сидим в самом углу бара, творящееся бесчинство вижу я, да еще девушка-официантка, догадавшаяся вовремя закрыть сцену собой и подносом.

Она разглядывает целующуюся парочку с понимающей усмешкой, а затем поворачивается ко мне:

— Слушай, ты вон тех парней знаешь?

И меня в этот момент вообще не коробит, что ко мне на «ты» обращаются, чего быть явно не должно быть. Потому что показывает она на того самого парня, которого чуть не сшибла с ног Света. Он сидит в одной из мягких зон на первом этаже, в компании еще нескольких парней и оглядывает зал.

— Не особо! Клеился к ней…

Поворачиваться и смотреть на парочку я не собираюсь. Так же, как они явно не собираются останавливаться.

Черт!

— Я тут услышала случайно, когда их столик обслуживала… Короче, они на твою подругу злые, и хотят вас на выходе словить.

Я молчу, оценивая ситуацию.

Вполне возможно. Света силу не рассчитывала, парня, можно сказать, опозорила… Но будет ли он реально так заморачиваться, чтоб ловить ее? Не глупо ли это? Да и вообще… Мы же не в привокзальном караоке, а в пафосном клубе. Должны же быть отличия — то? Охрана, там, безопасность и все такое…

— Он — сын владельца заведения, — продолжает официантка, — и я бы подумала прям серьезно…

Чееееерт…

Света! Ты не могла кого-нибудь попроще бортануть? Почему именно его?

Или это мое второе имя так круто действует?

— Максик, оторвись ты от нее уже, — неожиданно рявкает официантка, и бармен останавливается.

Правда, секунду еще держит Свету за шею, смотрит в глаза и дышит тяжело.

Она тоже, я так понимаю, не сразу в себя приходит.

Но когда приходит…

Пощечина получается настолько звонкая, что я слышу ее даже через биты музыки.

— Никогда… Ты слышишь, сука? Никогда… Без моего разрешения…

Бармен трет щеку, ухмыляется. Похоже, он абсолютно доволен.

А я, затолкав подальше мысль об очень странном поведении обслуживающего персонала в этом пафосном месте, разворачиваюсь к Свете:

— Света, нам пора. Говорят, тот, кого ты толкнула, сын хозяина клуба. И он может устроить проблемы.

— Она толкнула Валеру? — спрашивает бармен у официантки. И взгляд его теряет масло и приобретает жесть.

— Ага, прикинь? Он уже выяснил, что они тут вдвоем. Без парней и охраны.

Официантка качает головой, удрученно смотрит на нас. Так, словно все уже. Пропащие мы и можно лопаты готовить и закапываться в чернозем.

— Да мне похер, кто он! Я сейчас разберусь!

Света спрыгивает со стула, ее качает.

— Не надо! — тут же эквилибрирую я со своего насеста, — давай позвоним твоему папе! Или брату!

— Ну уж нет! Опять пилить будут! Нет! — Света в ярости, щурится на столик, за которым сидят парни, потом разворачивается ко мне, — и ты не смей! Поняла? Попробуй только!

— Света, так нельзя! Ты ничего не сможешь сделать, пойми! — я начинаю уговаривать ее, тяну за руку, — пойдем освежимся немного, умоешься…

А сама разворачиваюсь к официантке:

— У вас где черный ход?

Она понятливо кивает:

— Молодец, сечешь фишку. Сейчас провожу тихонько. У Максика машина как раз там рядом, он отвезет.

— Неудобно, ты что? А если узнают, что это вы нам помогли? По камерам посмотрят?

— Да плевать! Мы все равно собирались мотать из этого гадюшника, мы ж не в штате, на усиление выходили…

— Макс согласится? Он — твой парень?

Я задаю этот вопрос на всякий случай, чтоб прояснить ситуацию. Наверно, не парень все же. Слишком спокойно она на поцелуй отреагировала. Просто… Ну мало ли, какие отношения могут быть?

— Макс — мой брат. Старший. И он точно согласится. Уже согласен.

Официантка улыбается и подталкивает меня в сторону черного хода.

Я тащу Свету за собой и по тому, как она на меня наваливается, понимаю, что нажрата сестра подпола сильно. Интересно, когда успела? Мы же вместе пили? С двух коктейлей так бы не срубило…

— Чееерт… — стонет Света, едва переставляя длиннющие ноги, — не надо было успокоительное жрать…

— Да ты когда успела?

Бляяяяя… Она таблеток наелась успокоительных! Понятно, чего так накрыло мгновенно! И ведет себя неадекватно…

— Да в гардеробной… Решила, что надо немного успокоиться…

Официантка подхватывает ее с другого бока:

— Черт… Успокоилась ты нехило, подруга!

Мы выскакиваем из клуба, запрыгиваем в машину. Света на холоде немного приходит в себя.

Официантка берет наши номерки.

— Сейчас вещи принесу из гардероба.

— У тебя не будет проблем? — спрашиваю я, по опыту зная, что доброе дело никогда не остается безнаказанным.

— Вся моя жизнь — одна большая проблема, — улыбается девушка, становясь очень милой в этот момент. И очень юной. — Одной больше, одной меньше…

И уходит. А я поудобнее устраиваю дремлющую Свету на плече и думаю о том, почему у меня все так?

Почему я даже в спокойное пафосное место не могу сходить без приключений на свою задницу?

Вот как так?

Официантка возвращается с нашими вещами, кидает нам, запрыгивает на переднее, поворачивается:

— Там кипиш. Валерик понял, что проебал рыжую и теперь шмонает камеры. Времени нет совсем. Сейчас Максик подойдет и сваливаем.

Я опять заталкиваю мысль о неожиданно поменявшемся сленге до этого вполне правильной и корректной местами девушке. Потом. Очень уж новости дерьмовые. И какого фига зацепился за нас этот Валерик?

Задаю вопрос спасительнице.

— Да он олигофрен озабоченный. Папаша задолбался его из разных передряг вытаскивать! И, самое главное, если чего в башку ударило, то фиг выбьешь. А сегодня он еще и вдетый чрезмерно. И друзья его тоже. Так что надо линять. Не будут они на родню и статус смотреть. Сейчас — точно не будут.

Мне становится уже откровенно страшно. И хочется выбраться из холодной машины и побежать прочь от дурацкого клуба! Но не могу. Света далеко не убежит. Такси пока дождешься. Время потратится. Да и не факт, что нам дадут в него сесть…

Черт! Как все глупо!!!

Тут водительская открывается, запрыгивает Макс, оглядывает нашу компашку веселыми злыми глазами:

— Ну что, девочки, поехали кататься? М?

И резко стартует с места. С визгом.

Я только и успеваю уцепиться за сиденье. И Светкину голову придержать.

— Осторожней!

— Не бойся, Максик — ас! — успокаивает официантка, спешно пристегиваясь ремнем безопасности, — меня, кстати, Люда зовут!

— Я — Саша, а она — Света.

— Девочки, приятно познакомиться, но теперь вцепились во что-нибудь и держимся, — командует Макс, глядя в боковое напряженным взглядом.

— Валерик? — спрашивает Люда.

— Он, сука. Не успел я малех…

— Чееерт… У него же субару…

— Оторвемся…

Я в этот момент лихорадочно шарю по сумочке в поисках телефона.

Потому что Света, конечно, мне некоторым образом хозяйка, да и вообще, девчонка хорошая и подставлять ее неохота… Но здравый смысл — это моя отличительная черта.

С некоторых пор.

18. Погоня, погоня, погоня…

Люда переглядывается с братом, потом смотрит на меня. Я к тому времени уже нашариваю телефон и теперь лихорадочно пытаюсь разблокировать. А, учитывая, что у меня древний, как говно мамонта, элджи, с кнопками, то с первого раза и не выходит!

— Кому набираешь? Полиции?

— Типа того… — поправляю голову отключившейся Светы на коленях.

Чеерт… Еще и из-за этого переживаю! Что-то она не особо хорошо себя чувствует. Как мне кажется. Отключилась быстро. Что за таблетки адские пила?

Очень сильно напрягает серьезное лицо Макса в зеркале заднего вида, его прищуренные глаза. И фары, рассекающие темноту позади.

Мы вылетаем на обводную — самый краткий путь из одного района в другой.

Что характерно, я понятия не имею, где мы, каким образом я буду объяснять брату Светы, куда ехать.

Вокруг темень, только фонари через один горят тускло.

Но зато точно знаю, что мчимся мы прочь из нашего района. В северный. То есть, в жопу мира.

Макса можно понять, там, в узких проулках между бараками, реально оторваться. Если знаешь местность, ни один хрен не найдет.

А Макс знает?

— Не волнуйся, Максик знает, куда ехать, — тут же отвечает на мой невысказанный вопрос Люда, — полицию имеет смысл вызывать? Быстро приедут?

— Я не полицию.

Да слава яйцам! Разблокировался, тварь!

Набираю номер полкана, он сразу в книге вызовов на первом месте висит.

И готовлюсь к тому, что придется сейчас дозваниваться, потому что ночь глубокая, и, может, он спит. И, может, не один…

Пофиг.

Проснется.

Я тут его сестру, вообще-то, спасаю!

Но трубку берут с первого гудка.

— Слушаю.

Голос такой… Как будто и не спал даже. Собранный.

— Ви-виктор Евг… Ой…

— Саша, что случилось? Обращение пропусти.

Ох. Подполковник. Приказывает он…

— У нас со Светланой Евг… Черт!

Тут Макс выжимает газ, машина взревывает и ускоряется. А меня несет вперед, носом в сиденье пассажира.

Чудом торможу одной рукой, а второй прикрываю голову Светы.

— Саша!

Черт! Телефон уронила!

Подпол теперь откуда-то снизу приказывает!

Пока поднимаю, пока опять прикладываю к уху…

— Что ты делаешь на обводной? Где Света?

Зараза! Маячок мне повесил! Ладно, потом повозмущаюсь. Если будет возможность вообще.

— Свете плохо. Она намешала таблетки с коктейлем. Нас преследуют какие-то пьяные придурки. Я боюсь, что догонят…

— Номер машины.

— Ээээ…

— Трубку водителю.

Передаю трубку Максиму. Он прижимает к уху.

— Да. Номер О350ВН. Желтая субару с черными полосами. Да. Я понял. Нет. Не уйдем. У меня приора. Примерно минут через пять, максимум десять. Да. Там, где на заводы? Понял. Да.

Кидает трубку сестре, кивает на меня и выжимает на полную газ.

Сзади гудят, мигают фарами… И, черт! Кажется, стреляют!!!

Я забираю трубку у Люды, опять прикладываю к уху! Охереть, как страшно!!!

— Так, Саша, — судя по голосу, Виктор идет, или даже бежит, — сидишь тихо, смотришь за Светой. Она в отключке?

— Да.

— Ее — на пол, между сиденьями, сама — сверху.

— Они стреляют! — я не выдерживаю и повышаю голос.

Наверно, даже не повышаю.

Наверно, даже визжу.

Не знаю.

Вот не знаю, блин! Не осознаю до конца свою реакцию на происходящее. Никогда в меня не стреляли!

Это новое, мать его, ощущение!

— Саша! — он рычит, потом отвлекается, что-то коротко кому-то говорит, — на пол! Свету сначала! Потом — сама! Поняла? Не сделаешь, получишь по жопе!

Напугал, ага…

Придерживая телефон, сползаю коленями на пол, стаскиваю Свету вниз.

— Это правильно, — одобрительно бормочет Максим, не отрывая взгляда от петляющей дороги, — Люська — пригнулась!

— Да щас! — белозубо ржет его безбашенная, как оказывается, сестра, открывает окно и выставляет фак напоказ преследователям!

Те взрываются гудением и миганием дальнего света.

— Люська, сучка! — рычит Макс, — прибью, бля!

Она ржет, а потом все же делает так, как велит брат. Ну слава богу! Я думала, она абсолютно ненормальная. Оказывается, нет. Не абсолютно.

Я ложусь на Свету, придерживаю ей голову, чтоб не мотало, и тихонько пытаюсь вспомнить слова хоть одной молитвы. Но даже «Отче наш» дальше, собственно, «отче наша» не идет.

Вот ты, Сашка, невезучая! Молитвы самой простенькой не знаешь! А вдруг помогло бы?

Макс закладывает вираж, меня впечатывает в спинку сиденья.

И как хорошо, что Виктора послушалась!

Если б не внизу сидела, давно бы улетела через боковое в лес.

Спереди материт брата Люда.

Но сдержанно. Голос подрагивает. Надеюсь, что не от адреналина. Бешеная дура.

Еще один разворот, я не понимаю, какой, ощущение, что нас крутит. И страшно, мама моя, страшно, страшно, страшно!!!

А потом все затихает.

На полсекунды.

Я не успеваю поднять голову, не успеваю даже посмотреть в боковое, да и смысл? Все равно темень, только свет фар бликует на снегу.

Дверь со стороны водителя открывается, Макса с матом вытаскивают наружу. Судя по воплям, он кому-то успевает втащить, но дальше я не слежу, потому что задняя тоже открывается.

— Это че тут такое? Лесбухи? — судя по голосу, идиот вдет по самое «не балуйся», даже смотреть не требуется на его морду тупую. Зрачков, наверно, не видать.

Меня дергают за ноги, вытаскивают наружу, прямо на снег коленями. Я рвусь назад, на адреналине и нервах, но кто-то вздергивает вверх, прижимает к себе, лапает, гогочет мерзко.

Я вообще ничего не вижу и мало что ощущаю. Все мои мысли сейчас только там, в машине, где бесчувственную Свету тоже пытаются поднять с пола и вытащить. Суки! Они же ее головой ударят! Она и так без сознания!

С той стороны машины, судя по звукам, дерутся, Макс отмахивается от превосходящих сил противника и нам помочь не может.

А вот его сестра, которую тоже прямо на моих глазах пытаются вытащить из машины, может.

По крайней мере, тот придурок, что ее тянул, уже осел в стороне и визжит, зажимая руку. Уделывая белый снег красным.

А Люда, оскалившись, смотрит на брата, оценивает ситуацию в его пользу, потом на меня, безуспешно пытающуюся вырваться из лап неизвестного мудака, на жопу еще одного придурка, торчащую из машины, потому что Света все еще без сознания, и сама с места, естественно, не двигается…

Я ловлю бешеный взгляд Люды, а затем она со всей дури бьет ногой по раскрытой дверце машины, припечатывая застрявшего там придурка по жопе и ногам, разворачивается, падает на колени за пораненным уродом и приставляет к его горлу тонкое острие! Измазанное в крови!

— Эй, сука, отпустил ее!

Она смотрит не на меня. На того, кто меня держит.

— Или я его сейчас как свинью приколю!

Парень под острием хрипит, вытаращив страшно белки глаз, и не шевелится.

Второй в машине матерится и кряхтит. Явно оглушен. Только бы Свету не помял!

С той стороны машины все еще дерутся, они явно не в курсе, что тут происходит.

А урод, который меня держит… Ржет!

Ржет, сжимает сильней, до острой рези в животе и звездочек в глазах и орет:

— Да похер, сучка! Похер! Давай! Я гляну, какая ты смелая! Давай! Щас еще приедут! Я тебя первую потом выебу!

Люда каменеет, парень в ее руках тонко визжит:

— Роооосяяаааа… Рося! АААА!!!

Я, пользуясь моментом, снова пытаюсь вывернуться, но тот, кто меня держит, непонятный вдетый Рося, ловит мое движение и резко жмет горло.

И опять ржет.

— Или эту! Столько сучек клевых поймал!!!

Перехватывает дыхание, в глазах темнеет. И в последнюю секунду, перед тем, как провалиться в беспамятство, я замечаю, что света вокруг вроде становится больше. Словно еще одна машина приехала…

Те самые отморозки, про которых говорил Рося???

19. Не по плану

Виктор не любил, когда что-то шло не по плану.

Это значило, хреновый план.

А это, в свою очередь значило, что где-то он допустил просчет. Хреновый стратег. Обидно и непрофессионально.

Другое дело, что женщин вообще непросто просчитать.

Особенно некоторых.

Особенно с некоторых пор.

Вот, например, Снегурка. Вроде все понятно должно быть. Просто.

Детдомовская девочка. Благодарна за помощь. Был уже секс. Мало того, что был. Понравился!

Почему бы не продолжать?

Но нет. Ни в какую. Ладно. Ладно!

Пусть так. Все равно особо не до нее, потому что вопросов много других. И по отцу, и по работе.

Конечно, какое-то время после того, как встретил ее в молле, думал о ней, прикидывал, что-то там придумывал…

Даже немного воображал. Чуть-чуть. Как, наверно, любой мужик воображает себе возможное продолжение с нравящейся женщиной. А Снегурка нравилась.

Даже как-то и забылось то дурацкое недоумение, когда смотрел на нее, бледно-зеленую, за столом в кафе. Больше помнилось то, что потом было.

Тонкое тело в форменной одежде. Глаза блестящие. Шепот: «Ты обещал»…

Ну да. Обещал.

И да. Возможно, что и Гор прав. И она, эта девочка, реально хищница. Неосознанная. Вон, как ловко в его мысли ввинчивается!

Надо о работе думать, о подставе с отцом… А думается о ней.

О том, как можно было бы прямо в торговом центре ее прижать к колонне… Никто не увидел бы.

Поцеловать, приподняв за остренький подбородок. Ощутить опять вкус этих мягких розовых губ. Она сидела там, на фудкорте, и вот совершенно, абсолютно не отличалась от своих подружек!

Ровно такая же! Ничего не было в ней, за что взгляду зацепиться!

А хотелось. Очень хотелось.

Морок какой-то.

Прав Гор.

И надо все же по плану.

А по плану — работа.

Дела затянули до самого вечера, и, когда появилась возможность, Виктор просто поехал домой. Спать.

И планировал прямо плотно. До утра.

Но… Женщины. Когда с ними срабатывали планы?

На звонок он ответил сразу. Даже глаз не разлепляя. Сказалась многолетняя привычка.

А вот потом да.

Потом разлепил.

И на кровати сел.

И, не позволяя страху забраться внутрь и замутить голову, включил профессионала.

Выяснить где они. Выяснить, кто на хвосте, и когда догонят. Сколько у Виктора есть времени.

Игнорировать желание начать успокаивать явно находящуюся не в себе Снегурку.

Отключить ярость, переходящую в неконтролируемое бешенство. Нерационально.

Дать ценные указания.

Принять меры для решения вопроса.

Группа быстрого реагирования имелась и в его ведомстве тоже, но малочисленная. Нужна была серьезная и грубая сила.

Нужен был Гор. И очень удачно совпало, что Гор дежурил.

Виктор обрисовал ситуацию, и все завертелось.

В оперативной машине, кроме него с Гором, было еще трое. И две машины сопровождения следом.

— Это Валерий Росянский. — Гор озвучивал полученную информацию.

Знакомая фамилия.

— Сын?

— Да.

— Интересное хобби у сына прокурора.

— Ага. Был уже в разработке, по групповому, но дело замяли.

Виктор никак не прокомментировал. Все понятно, чего говорить? Обычное дело даже для столицы. Чего уж о периферии говорить, где кум на куме и рука руку?

Веселый мальчик, и занятия интересные у него. До поры до времени вылезал сухим из воды. Но вот тут… Прям зря он. Очень зря. Папаша в этот раз не отмажет.

Если будет, конечно, что отмазывать от колес служебной тачки.

Потому что церемониться Виктор не собирался. И Гора останавливать тоже не планировал.

А, судя по дурному блеску глаз, как раз Гор-то и имел кое-какие наработки на мальчика. И, может, даже брал его.

Очень грустно всегда, когда передаешь дело в суд со стопроцентной доказухой, а там его замечательно и шустро разваливают. Чувствуешь себя… Изнасилованным. Вот да. Правильное слово, хоть и грязное.

Но реально это так. Особенно, когда тварь, которая должна гнить в зоне под шконкой вместе с такими же петухами, ходит по одним с тобой улицам. И улыбается тебе в лицо.

Виктору в этом плане всегда проще было. Его фигуранты обычно все-таки уезжали в далекие места.

А вот Гор, поднимавшийся с самых низов, нажрался по полной программе дерьма.

И сейчас, бывает, жрет. И оперов своих тоже останавливает, успокаивает… Как может.

Вот сейчас не придется.

Потому что грань перешел.

А когда переходят грань, это, знаете ли…

Тогда все идет не по плану, нет.

Зато по справедливости.

20. По справедливости

Картина перед фарами служебок сюрреалистическая. Из числа ужастиков.

Темный лес, белый снег, красная кровь. Графично.

Виктор выскочил в числе первых и все равно не успел.

Прямо на его глазах малолетний дебил, по-маньячески отмороженно улыбаясь, придушил Снегурку и опрокинул ее в снег.

Ах ты тварь!

С трудом заставив себя отвести взгляд от хрупкой фигурки сломанной куклы на белом, Виктор в прыжке сбил урода, даже и не понявшего еще, насколько феерично он попал.

Смачно рубанул в живот, так, чтоб дыхание перехватило, и чтоб кровью потом недельку ссал. Но не больше. И вот кто бы знал, чего ему стоило сдержаться!

Мельком увидел Гора, отшвырнувшего за ремень из машины еще одного урода. Не особо удачно, потому что тот об дерево долбанулся. Жить будет. А вот ходить… Хрен его знает.

В стороне ребята обезоруживали девчонку с окровавленным штырем в кулаке и дикими глазами. Тот, кого она уколола, уматывал в лес.

За ним даже не побежали. Куда он тут, нахрен, в темнотище и зиме, денется!

С той стороны машины раздались вопли, резкие голоса ребят. Похоже, всех положили мордами в снег.

Какой-то парень рванул к заднему сиденью, вытаскивая оттуда Свету. В сознании уже, судя по удивленно сощуренным глазам и вялой ладошке на щеке своего, типа, спасителя.

Детали Виктор отмечал рефлекторно, по привычке все фиксировать. Для протокола.

А сам уже держал Снегурку на руках.

Ощупывал, осматривал. Вроде нормально, дышит. Лицо белое, волосы в снегу, платье тоже светлое, короткое… Мелкая, как кукла.

Смотрел в ее лицо, и такое вдруг появилось ощущение… Не передать, не осмыслить. Нежности?

Хрупкости бабочки, присевшей доверчиво на ладонь? Можно пальцы сжать — и не будет бабочки…

— Вик, все в порядке, — Гор как раз отошел от незнакомой девчонки с окровавленными ладонями, мотнул головой сотрудникам, чтоб уводили в машину. — Всех положили, сейчас еще эксперты приедут, чтоб с доказухой порядок был.

— Да, надо все правильно сделать.

— Ааааа… Сууукиииии…

Они оглянулись, с удивлением рассматривая скорченную фигуру на снегу. Виктор как-то, после того, как Снегурку на руки взял, про этого упыренка и забыл.

Непрофессионально.

Проеб, товарищ подполковник…

— Да вас всех… Сууукииии… Телефон мне, быстро!

Последнюю фразу он прям рявкнул. И сел на снег.

О, как! Быстро очухался. Теряешь, блядь, хватку…

— Это, похоже, Росянский, — поделился ценным наблюдением Гор, прикуривая.

— Да.

Виктор отвернулся, мотнул на ерзающего в попытке встать сына прокурора ребятам.

Те быстренько восстановили равновесие в мире, уткнув его обратно мордой в снег.

Он что-то пытался сказать, но слышно было плохо.

Вообще, не особо удобно разговаривать с пастью, полной снежной каши.

— На освидетельствование всех. Выявить, что принимали. Потом подготовить для допроса, все при понятых. Пошлите запрос их родителям и адвокатам. Но утром. В соответствии с процессуальными нормами и началом рабочего дня, — скомандовал Гор, — допросы сам проведу. Ждем меня.

— Свидетелей, потерпевших, забираем? — уточнил один из оперов.

— Да. Всех, кроме этих.

Гор кивнул на Сашку у Виктора на руках и Свету, которую все еще держал незнакомый парень. Виктор задержал на нем взгляд. Похоже, это водитель приоры. Он отвечал по телефону. Судя по избитой физиономии и стесанным кулакам, повоевал, пока ехали, придержал двоих уродов.

Кто такой, интересно? Светкин знакомый? Слишком уж она на него смотрит пристально. Так, что даже брата не заметила. И происходящего — тоже. Виктор еще с ней поговорит на эту тему. Но на освидетельствование ее нельзя. Если под кайфом, могут быть сложности.

— Светку в машину, нашу, и в больницу. Сашу — тоже. Отнесу сейчас.

Вик пошел к заднему сиденью машины Гора, на которой они и приехали сюда, положил Сашку на заднее.

Поправил платье, провел по тонкой белой ноге…

И тут же получил пинок!

В пах!

Как только увернуться успел, непонятно! Привычка быть всегда начеку, не иначе.

Сашка подпрыгнула на сиденье, ерзнула попкой дальше в глубь салона и уставилась на него дикими настороженными глазами. Похоже, девчонка не соображала толком, где она, и все еще намеревалась бороться.

— Саша! — Вик выставил вперед руки, стараясь говорить спокойно, — Саша, все нормально. Это я. Все хорошо.

— Ви… Вик-тор?

Она закашлялась, из глаз полились слезы. Вик сначала даже не понял, что она делает: все еще кашляет, или уже плачет.

Наверно, второе.

Скользнул к ней, мягко дернул к себе, обнимая, успокаивая.

А Саша прижалась и с таким облегчением зарыдала у него на груди, что даже не по себе стало.

И как-то стыдно, что ли…

Он же злился на нее… За что-то. На эту маленькую девушку, сейчас так льнущую к нему.

Черт… Он, по сравнению с ней, монстр какой-то…

— Как хорошо, как хорошо… А то они… А Света… А Макс… И Люда-ааа… Она… Кроооовь… А он Свету вытаскивать… А она без сознания… Таблеток наелаааааась…

Сашка выревывала Вику в грудь все эти невнятные подробности ночного кошмара и постепенно затихала.

Он как раз хотел ее успокоить еще, что-то сказать правильное и уместное, когда в раскрытую дверь джипа заглянул Гор:

— Ну как тут? Нормально? Вик, давай мы сестру твою все же в скорую посадим? Она в сознании и в адеквате, вроде… Но мало ли? Вдруг последствия?

Светка! Черт!

Вие оставил Сашу сидеть, сунул ей влажные салфетки из дверцы машины, спрыгнул в снег.

За те две минуты, что он утешал Снегурку, особо ничего не поменялось в диспозиции.

Твари по-прежнему лежали на земле и скулили, сын Росянского уныло матерился и требовал телефон позвонить папе, татуированный парень сидел в одной из оперативок, сестра все еще сидела у него на коленях, и, если Вик правильно оценивал ситуацию, было ей там вполне комфортно.

Еще одна девушка, та, что угрожала заточкой одному из утырков, сидела в другой машине, и, судя по спокойному голосу, была самой вменяемой из всей этой развеселой гоп-компании.

Гор перехватил взгляд Вика в ее сторону, усмехнулся.

— Забавная девчушка. И игрушки у нее интересные.

Из леса как раз вели последнего из задержанных, того самого придурка, что сквозанул от девчонки с заточкой.

Вик еще раз посмотрел на уныло сморкающуюся Сашку и пошел к сестре.

Она, продолжая сидеть на коленях у парня, подняла на брата спокойный взгляд.

Он прихватил за подбородок, заглянул в глаза.

— Эй, а повежливей? — пробурчал парень и попытался оттолкнуть его пальцы.

— Рот закрой, — посоветовал он сухо. С ним еще будет разговор. Тоже мне, фрукт… Помог, это хорошо. Но вообще… Не дело это. И лапы его, все сильнее сжимающиеся на заднице его сестры, тоже не дело.

Глаза у вяло улыбавшейся Светки были блестящими, а зрачки — расширенными.

— Что принимала, коза мелкая?

— Ничегоооо… Таблетки успокоительные…

— На кой хер? Хотя ладно, это потом. Пошли.

Вик настойчиво потянул ее за руку, но парень и не подумал отпускать.

Да и Светка тоже не сильно хотела сползать с его коленей. Пискнула и уткнулась в татуированную шею лицом.

— А ты кто такой? По какому праву вы ее забираете? Она арестована, что ли? Она, вообще-то потерпевшая, — жестко сказал парень и с вызовом прижал Светку к себе. Она не противилась, коза дрянная.

— Я — ее брат. И заберу я ее туда, куда посчитаю нужным. А с тобой сейчас еще будут разговаривать.

После этого Вик таки вытянул сестру из татуированных лап, поднял на руки и унес в машину, к Сашке.

— А где Макс? — Светка, усевшись на сиденье, посмотрела на него с удивлением.

Черт… Надо быстрее промывание желудка ей делать и капать. Похоже, ее все сильнее кроет!

Оставив Гора заниматься всеми текущими вопросами, Вик сел за руль его тачки и рванул в город. По пути Светка опять заснула, правда, перед этим пару раз спросив, где Макс.

Виктор только зубами скрипел.

И опять начинал злиться. Отходняк, похоже, по полной программе.

Раньше нельзя было, потому что вопросы насущные решались.

А теперь можно.

Ох и получат они у него! Обе! Вот только доедет и сдаст эту упоротую звезду в руки проверенных врачей.

Снегурка, явно своей жопкой почуяв изменение настроения, сидела тихо, как мышь под веником. И только глазками лисьими настороженно сверкала.

И да.

Бесила.

21. Как можно выпустить пар

— Ничего критичного. — Профессор Воллин, которого Вик поднял с постели из-за сестры, еще раз проверил результаты экстренно взятых анализов, вздохнул, потер переносицу, — сегодня здесь полежит, завтра домой отпустим. Она как раз проснется. Но больше, Витя, я очень прошу… Надо как-то контролировать, раз Света сама не в состоянии. И я бы рекомендовал проверить ее аптечку. То, что она принимала, как успокоительные… Это рецептурный препарат. Откуда у нее этот рецепт?

Вот и ему тоже этот вопрос интересен был…

И еще тоже занимательно: почему мать ни слова не сказала? Почему она вообще за сестрой не следила?

Нет, с одной стороны понятно: Светка взрослая уже, что за ней бегать? Но с другой стороны… Учитывая то, что было… Ладно.

Вик, отложив разговор с родительницей на будущее, прикидывал, как дальше поступать. Сейчас вызванивать отца или мать — вообще не вариант.

Во-первых. Ситуация решилась, хотя в дальнейшем будут проблемы с Росянским, это уж как пить дать. Но тут пусть отец подключается. Ему удобней. Заодно можно будет прояснить ситуацию насчет того, что там, на этих гребанных флешках. Которые так интересовали одного из самых упоротых бандитов города и области.

Во-вторых, со Светкой все в относительном порядке. Зная мать, можно предположить, что она сюда нагрянет и начнет всех дергать. А Воллин этого сильно не любит.

Да и вообще, нечего его дергать. Все уже сделано.

Так что завтра. Все завтра. И Светка, и родители.

Надо выяснить, как там дела у Гора… Хотя, уж в чем — в чем, а в хватке своего приятеля Вик вообще не сомневался.

Гор всегда отличался редкой упертостью и умением никого и ничего не бояться.

Так что Росянский может изойти на говно, но раньше суток его сын даже под залог не выйдет из СИЗО.

А за сутки, да при должном умении… Ну, многое может произойти.

— Вторая девушка в порядке, — продолжил Воллин, синяки, конечно, ушибы, но повреждений горла нет, а этого можно было опасаться… И, Витя, я, конечно, понимаю, что это по твоему ведоству пройдет… Но мне бы разрешительные документы. Или приказ о неразглашении. Чтоб, если завтра придут, то…

— Проф, не волнуйся, все будет. Ты же меня знаешь.

— Да, Витя. И потому просто напоминаю. Чтоб не замотался.

— Где вторая девушка?

— Эээ… Была здесь, в этой палате. Потом я ее отправил на осмотр…

Виктор, уже подозревая неладное, рванул к палате.

Выругался.

Ну, естественно!

Вопрос: как можно его взбесить еще больше?

Ответ: спроси у Снегурки!

Он торопливо попрощался с профом, выскочил в вестибюль, потом на улицу.

И прямо на его глазах Снегурка нагло села в такси!

Ну уж нет!

Он шагнул в машине, завел, выехал следом.

На темной дороге помигал фарами, командуя водителю тормозить. Тот, естественно, подчинился.

Вышел, нарочито неторопливо подошел к задней двери.

Знал, что напрягает. Но, черт, вредная Снегурка напрягла сильнее!!!

А уж сегодня, после всего, что случилось, еще и сбежать! Это уму непостижимо!

— Чего такое, мужик? Я по заявке приехал… — водила не рискнул выйти, просто окно приоткрыл. Трус тот еще.

Виктор достал корочки, махнул.

Потом открыл дверь, кивнул сжавшейся на заднем сиденье Снегурке:

— На выход.

Ему послышалось, или она реально тихонько выругалась, перед тем, как подчиниться?

Виктор захлопнул дверь такси, указал кивком направление к машине Гора, выглядящей в темноте зимы, словно доисторическое чудовище.

Она помедлила… Вздохнула. И пошла.

А Виктор следом. Отстав на шаг.

Прекрасно зная, как напрягает такое. Ничего. Она его сегодня тоже… Напрягла. И сильно.

И, если со Светки спроса никакого, то с этой козы…

— Вперед, — коротко приказал, не собираясь открывать дверь и помогать забраться.

Пусть прыгает. Коза.

Правда, потом пожалел. Очень уж привлекательно прыгала Снегурка перед монстром, платье ее короткое поднималось, ножки тонкие, с перепачканными коленками трогательно подгибались. Ну вот кто бы сказал ему раньше, что такое чудо может хоть какие-то эмоции, кроме недоумения, вызывать, не поверил бы никогда!

А вот на тебе!

Еще как вызывала! Еще какие!

Но сдержался. Подождал, пока сядет, закрыл дверь.

Сел на водительское, завел машину. И поехал не туда, куда планировал. Хотел домой ее, к родителям.

Предварительно опросить, и отправить отдыхать.

А сейчас…

Ну уж нет.

Не в этот раз, засранка прыгливая.

— Можно я… Пристегнусь? — Снегурка тихонько потянула ремень безопасности, и только тогда Виктор понял, что разогнался до ста сорока. Скинул, резко вырулил в проулок частного сектора.

Заглушил мотор.

Приоткрыл окно. Закурил.

Снегурка сидела рядом, тихо-тихо. Вся настороженная, зашуганная, как мышонок. И в то же время он ловил на себе остренькие внимательные взгляды. Значит, все не просто так.

Загадка сплошная, эта Сашка-неваляшка.

Удивительная.

Сколько жизнь не бьет — встает и топает дальше упрямо. Себя не теряя. Смог бы он так в ее жизненных обстоятельствах? А хрен его знает.

— Ви-Виктор Евг… Черт… — Сашка не выдержала все же, начала говорить. Ну давай, давай…

Виктор глянул на регистратор, убеждаясь, все пишет.

— Понимаете… Я не виновата. Правда. Я не знала, что она… Выпила таблетки. Она уже потом сказала, когда мы убегали…

— Подробней про убегали.

— Та-там…

— Не мямли.

— Черт… — она поджала на полсекунды губы обидчиво, — она на танцполе зацепилась с этим парнем, толкнула его, потом к нам подошла Люда, сказала, что он — сын владельца заведения и хочет нас подкараулить и увезти. А потом она предложила помочь. Макс, бармен, ее брат. Они нас вывели через служебный, и тут Света начала падать и сказала про таблетки. А она три коктейля выпила в баре…

— Она знакома с Максом?

— Нет. Не думаю…

— Ты знакома с Людой?

— Нет! Я вообще по таким местам… Ну, вы понимаете…

— Как так получилось, что ты с ней пошла?

— Она сама позвала…

— Почему тебя?

— Не знаю, — неожиданно огрызнулась Снегурка, — может, потому что я ее выслушала, и пожалела?

— А ее есть за что жалеть?

Он выкинул сигарету, развернулся к ней.

Снегурка выдержала взгляд Вика с очень независимым видом оскорбленной праведницы.

— Не буду говорить! Это личное!

— Вот как…

Он побарабанил пальцами по рулю. В принципе, не страшно. Вик и так примерно представлял, какие именно страдашки у его сестры. Очередной парень, очередная любовь. Ну а что там еще может быть?

В подробностях узнать нетрудно. И не обязательно сейчас.

А вот реакция Снегурки… Интересная. То есть, прямо не будет говорить? Даже так?

Она в очередной раз напомнила ему маленького, но крайне независимого и гордого котенка, упрямо выцарапывающего свою независимость. Ее хотелось раздразнить.

Почему бы и нет?

Должен же он как-то развлекаться?

Стресс снимать?

Пока он обдумывал ситуацию, Снегурка в очередной раз удивила. Мельком глянув на него. Словно опасаясь долго смотреть, она неожиданно замерла.

— У вас тут… Кровь..

И потянулась пальчиками к груди. Там пятно, наверно, от крови Росянского на футболку попало.

Вик перехватил ее ладонь, мягко потянул на себя. Ожидая сопротивления. Готовясь к нему.

И не получая.

Снегурка замерла, еще шире распахивая свои невозможные светлые глаза. Скользя взглядом от пятен крови на футболке на твердые пальцы, сомкнувшиеся на запястье. Выше — к губам. Выше. К глазам. И останавливаясь.

Виктор не знал, о чем она думала, что читала в нем, в его лице. И, когда Сашка потянулась ближе…

Сама.

Не ожидал. Правда, не ожидал.

Свои намерения он транслировал явно. Понятно. Для нее — тоже.

А вот ее реакция…

— Я… Я хотела… Спасибо. Тебе.

Снегурка еще ближе подвинулась, ее лицо, с нежной, белой-белой кожей северной принцессы, оказалось рядом. Виктор словно со стороны это все видел. Наблюдал.

Вроде отстраненно. А вроде и… Нет.

— Если бы не вы… Ты. То я бы не знаю… Я так испугалась… Правда. Спасибо.

Она облизнула губы и резко сократила расстояние между их лицами. Коснулась теплым взволнованным дыханием щеки. А затем и губ.

Вик застыл. Замер.

Бабочка села на ладонь. И сложила покорно крылышки.

Он не форсировал. Тормозил себя. Сильно.

Каким-то внутренним чутьем осознавая, что именно так сейчас будет правильно.

И охереневая от своего нового опыта.

Он, конечно, целовался в машинах. Он трахался в машинах. И на машинах. И рядом с машинами. Под машинами только не случалось… О чем он вообще?

Просто то, что сейчас происходило… Новый уровень какой-то. Запредельный.

Здесь самое главное — не спугнуть.

Мягко отпустил ее запястье, разомкнул губы, приглашая. Сашка взволнованно опять выдохнула, уперлась ладошками ему в плечи, ухватилась за футболку. И еще раз поцеловала. Уже не так целомудренно, как до этого. Настойчивей.

И такое удовольствие от ее инициативы было, невозможное.

Виктор и не думал, что можно от этого кайф получать. Такой кайф. Просто от поцелуя. Просто от того, что женщина сама хочет. Сама.

Обычно он доминировал. Ему нравилось. Если девушка клеилась, навязывалась… Не то. Не интересно и тупо. Можно, конечно, но без особого кайфа.

А тут… Другой уровень.

Доверия. Нежности. Сексуальности. Всего.

Руки скользнули по тонкой талии, сомкнулись, мягко перетягивая увлёкшуюся девчонку на себя.

Пару нажатий на панели — кресло отъехало подальше, спинка немного откинулась.

Теперь можно уже с комфортом, увлеченно исследовать доставшееся ему удовольствие.

Пока оно, удовольствие, тоже с энтузиазмом осваивает незнакомые берега.

Вообще, не зная, что Сашка не девственница, можно было по ее прикосновениям решить другое.

Слишком целомудренно. Слишком невинно. Слишком осторожно.

Она целовала, трогала, сжимала плечи, с удовольствием ощупывая напряженные мускулы, мягко касаясь нежными губами щек, выцеловывая линию скулы, опять возвращаясь к губам, что-то шепча, тихо-тихо, оглядывая его лицо взволнованно и робко.

Она другая была, Снегурка.

Не как в первый раз, в новогоднюю ночь — горячая, жаркая, отдающаяся с готовностью и кайфом, словно завтра — конец света.

Не как до этого, у себя в комнате — нервная, трясущаяся, жгучая до боли, отрицающая саму себя и свое желание.

Сегодня она была робкой, нарочито беспомощной, внимательной и неуверенной. И это заводило по-новой. В первую очередь тем, что нельзя форсировать. А хотелось. Не в его темпераменте совершенно — покорно ждать. Этот новый сценарий не то чтоб сильно удобен был, но за счет необычности — привносил остроту.

Вик все же не выдержал, залез под короткое платье лапами, дернулся от возмущения, обнаружив чулки и маленькие, незаметные практически, трусики.

Хорошо она в клуб пошла. Молодец.

Но про это — потом.

Аккуратно скользнул пальцами по половым губам — и сразу внутрь!

Сашка замерла, настороженно, словно маленький зверек, на границе ловушки.

Делать шаг? Нет? Страшно!

Но тут Вик двинул одновременно пальцами в мягкой влажности и прикусил требовательно пухлую нижнюю губку. Решил, короче говоря, за нее. Сашка застонала и закрыла глаза, обреченно дрожа на его пальцах.

Ловушка захлопнулась.

Вик одной рукой приподнял ее под ягодицы, другой отгибая мягкую резинку спортивных штанов.

Хорошо, что в спешке из дома выбегал. Первое, что попалось, нацепил. Удобно.

Все это время он не прекращал целовать, уже по-своему, глубоко, жадно, но неторопливо, обстоятельно.

Сашка только стонала, подчиняясь.

И распахнула ресницы, уставившись на него шокированно, когда почувствовала, как ее мягко и все так же неторопливо сажают прямо на гудящий от напряжения член.

И это ее испуганно-растерянное лицо, с раскрытыми мокрыми губами, огромными глазами… Это был дополнительный и очень даже неслабый источник кайфа.

Вик мог поклясться, что она каждый сантиметр его члена прочувствовала. Каждый. И тихо выдохнула, когда он вошел полностью.

Шикарное зрелище. Шикарное ощущение. Еще хочется. А если хочется…

Вик откинулся назад, сильнее отжал спинку кресла, положил широкие ладони на белые бедра девушки.

— Давай сама, Снегурка.

— Са… Сама?

Она в панике глянула в уличную темень, словно прикидывая, что будет, если прямо сейчас соскочит с члена и убежит?

Но Вик чуть двинул бедрами, обозначая все же, кто тут реально хозяин положения, а кто может немного в этой роли побыть, поиграться. Пока разрешают.

Сашка шокированно подпрыгнула и опустилась. Застонала от неожиданности и кайфа. Опять двинулась, уже мягче, не отрывая от его лица возбужденных глаз.

Вик не сдержал выдоха. Кааайф. Боже, какой кайф… Ну, давай, Снегурка, давай…

Поощрительно провел пальцами по нежной коже. Сжал.

И Снегурка поняла все правильно.

Начала приподниматься и опускаться на нем, аккуратно и медленно, запрокидывая голову, закусывая губу, заводясь от этого, краснея лицом, шеей, грудью…

И лучше зрелища, пожалуй, и не было у него.

Вик провел ладонями вверх, поднимая короткое свободное платье, открывая себе нереальный вид на соединение их тел, и это буквально с ума сводило.

Чистое плотское удовольствие, самый простой, самый естественный вид кайфа. Сейчас больше похожий на что-то сакральное. Потому что непонятно, кто кого имеет. Кто кого берет.

Снегурка выгнулась, ударившись спиной о руль, застонала протяжно, не прекращая двигаться, все сильнее и сильнее. Пальчики ее метнулись вниз, к клитору, Вик перехватил, дернул на себя, роняя на грудь и опять вжираясь, уже без прежней нежности, в испуганно распахнутые губы, задвигался сам, вбиваясь снизу, четко ловя ритм и добиваясь от нее всего, чего ему так хотелось. Диких и ритмичный сжатий от удовольствия, мягких жалобных стонов, впившихся в плечи побелевших пальчиков.

Она кончала настолько вкусно и долго, что утащила Вика за собой практически сразу. Бесконтрольно.

Он опомнился, только когда сумел зубы расцепить на нежной шейке. Больно сделал. Плохо.

Сашка лежала на нем, жалобно, длительно всхлипывая, гладила обессиленно тонкими пальчиками, что-то шептала.

А Вик ловил себя на том, что хочет еще раз. И еще. И еще.

Потому что теперь уверен на все сто процентов, что каждый раз с ней будет чем-то новым.

И хотелось понять, что будет. Как будет.

Это заводило и бесило одновременно.

22. В постели сына хозяина

Вот второй раз в моей жизни происходит такое.

Просыпаюсь утром в незнакомом месте. С мужчиной. После бурной ночи. Хорошо, хоть мужчина тот же, что и в первом случае. Постоянство, бляха муха. Нет повода считать себя распутной девушкой.

В этот раз, в отличие от новогоднего утра, которое я точно на всю жизнь запомню, в голове бедлама нет. Все вполне определённо и четко.

Я помню, с чего все началось. В машине.

Я помню, чем все завершилось. Здесь. В его квартире.

Но дежавю имеется.

Хотя бы потому, что, как и в прошлый раз, выбраться — никак.

Не откатиться, не выползти от зверюги.

Виктор лежит на спине, я — у него груди, прижатая мощной лапой. Стоит пошевелиться — цепкие пальцы стискиваются. Прямо на заднице.

Предупреждает так.

А если второй раз попробую двинуться, сразу всей массой под себя подминает. И трахает.

Спросите, откуда я это знаю?

И правильно. Не спрашивайте.

Среди ночи пыталась сползти водички попить…

Попила. И даже три раза.

Нет, в принципе, лежать мне удобно.

Зверюга, видно утомившись за ночь, спокойно и глубоко спит, грудь его поднимается и опускается, поднимается и опускается… Залипательно… Укачивающе…

Можно еще подремать. Наверно.

Но проблема в том, что за окном уже утро, а у меня сегодня нифига не выходной.

А, учитывая, что нахожусь я не в доме своего работодателя, или, как его называет грымза, хозяина, а в квартире его сына, то просто так, в одном халатике из хозяйской половины в служебную не перебежать…

Так что, если ничего не предприниму в ближайшее время, то грымза не дождется свою безответную подчиненную на рабочем месте.

И как мне потом объяснять произошедшее?

Простите, с утра через мужчину переползала и застряла?

Не уверена, что грымза помнит, что это такое, так что вряд ли поймет и простит…

Я приподнимаюсь, раздумываю, как поступить. Надо будить этого сексуального маньяка. А как? Если он даже сексом со мной полночи занимался, явно не просыпаясь?

Смотрю в его лицо. Такое спокойное во сне. Красивое до умопомрачения. Понимаю я баб, запрыгивающих на него. Сама вон как резво запрыгнула. Про все свои опасения, все свои принципы забыла.

Интересно, что это было ночью? Явно не помутнение рассудка. Я не барышня восемнадцатого века, такой фигней не страдаю.

Тогда что?

Он же не проявлял инициативу. Не требовал. Верней, не так. Требовал. Но не словами и не действиями.

Смотрел просто. Так, что все внутри горело.

А, может, наложилось все одно на другое.

Вечер этот дурацкий, моя идиотская роль утешалки для хозяйской дочки, потом клуб, потом погоня страшная…

Когда поняла, что все закончилось, по-настоящему поняла, уже в больнице, сдав объевшуюся таблетками Свету на руки медиков и быстренько открестившись от обследования…

Сразу вспомнила его дикий напряженный взгляд в машине. На сестру. На меня. И как-то стало страшно.

Осознала, что сейчас, как говорила моя учительница по литре «познаю хозяйский гнев». А, так как первая моя реакция всегда была — бежать и прятаться, а потом уж, если это не помогало, огрызаться и бросаться, то так и сделала. Побежала.

Жаль, только забыла, что фиг от него убежишь, от ищейки.

Догнал.

И потом, в машине… Смотрел. Сейчас вспоминаю, перевариваю все, передумываю… И вроде звучит смешно, потому что… Ну, подумаешь, смотрел? И что? И из-за этого ты, Сашка, на него прыгнула?

А не врешь ли ты сама себе, Сашка?

Я тихонечко, так, чтоб не разбудить, не дай Бог, аккуратненько веду подушечкой пальца по заросшей густым волосом груди. Я сегодня ночью оторваться от нее не могла. Целовала. Кайфуя от вкуса. От запаха. Сейчас не буду. А то проснется. Хотя, хочется…

Вообще, надо бы как-то скатиться с этой живой подушки, а то трогаю-трогаю… И уже неудобно немного.

Ноги мои с двух сторон от его тела, животом к животу прижимаюсь, к верхней его части, к первым твердым кубикам. А щекой недавно совсем к плечу прислонялась, когда спала.

И теперь хочется трогать губами кожу на мощной шее, кадык обцеловывать, подбородок твердый. И губы. Красивые. Такие красивые! Что он ими выделывал сегодня ночью! Ка только не сожрал целиком!

А я бы и не отказалась.

Так… Лежать становится вообще плохо. Еще немного, и он это почувствует.

Надо вниз чуть-чуть… Тем более, что, кажется, фаза глубокого сна у него. Лапа с моего зада сползла.

Мягко двигаюсь ниже, по сантиметрику, по чуть-чуть… Вроде все нормально, процесс идет.

Теперь приподняться и ногу перекинуть.

— Куда? — хриплый со сна голос напоминает рык зверя.

Ой…

Лапа, вроде только что спокойно лежащая на кровати, опять на моей заднице! И прихлопывает плотно!

— Лежать.

Понимаю, что явки провалены и надо колоться. То есть говорить правду.

— Я прост… Я, понимаешь… На работу… Вот… Грым… Ой! То есть Валентина… Она…

Бляха муха, Сашка! Соберись! Чего несешь?

Судя по неожиданно острому взгляду синих прищуренных глаз на мое красное лицо, Виктор тоже считает, что я несу бред.

И не вовремя.

Меня уже двумя ладонями прижимают к средним кубикам живота, прямо промежностью. А потом…

— Ой… Вик… — я ощущаю уже готовый к работе член — вот уж кому отдыха вообще не требуется, трудоголик, мать его — и начинаю торопливо бормотать, стараясь лишний раз не дергаться. Во избежание. — Вик… Мне на работу. Правда-правда! Если не явлюсь, грым… Ой, то есть Валентина… Она… Всех собак спус… Ай!

Айкаю я по вполне понятной причине. Все то время, что лихорадочно пытаюсь пробудить в сыне хозяина хоть какое-то понимание ситуации и сострадание к моей горькой подневольной судьбе, он мягко, но неотвратимо продвигает ладони вниз.

Вместе со мной, естественно.

А, учитывая, что внутри все начало пульсировать с того самого мгновения, когда я пальчиком по его груди принялась водить, понятно, насколько мой организм рад такому продвижению. Член скользит легко, заполняет сразу, до упора.

И да, остается только айкать в такой ситуации.

Отталкиваюсь от твердой груди, упираюсь ладошками в живот. Смотрю, как мне кажется, укоризненно.

Кажется, наверно, потому что никакой реакции. Вернее, никакой, нужной мне реакции.

— Вик… Ах! — Меня недвусмысленно подбрасывают бедрами, член заходит еще глубже, выбивая все возражения.

— Давай сама, как вчера, Снегурка, — хрипит он. И шлепает по заднице. Поощрительно.

Черт… Он невыносимый, никого не слушающий, деспот, гад, жестокий, самовлюбленный… Ай… Мамочка моя…

Я не могу больше ничего не то что сказать связно, даже помыслить.

Виктор смотрит в мое лицо, наверняка красное от возбуждения, невольно закусываю губу, не умея оторвать от него взгляда, пока скольжу по члену, легко, медленно, с ускорением и отчетливым пошлым шлепком в финале. Так, как мне нравится. Боже, как нравится! Боже…

— Давай, Снегурка, давай, — командует он, и глаза, неотрывно следящие за выражением моего лица, внимательно отслеживают каждое движение, спускаются ниже, чтоб полюбоваться на то, как правильно соединяются наши тела.

Это дьявольские глаза темнеют еще сильнее, Виктор дышит тяжелее, ладони ложатся на мои ягодицы, чуть подтаскивая к себе, немного меняя угол проникновения, я не успеваю осознать, как уже внизу, под ним, только ногами беспомощно взбрыкиваю.

А в следующую секунду уже вижу свои ступни у него на плече. Виктор перехватывает их, держит и жестко натягивает мое тело на себя. Так грубо. Так больно. Так хорошо!

Я кончаю, наверно, не столько от его члена в себе, сколько от его жадного до моих эмоций взгляда.

Он меня имеет глазами. В первую очередь. И это секс высшей пробы.

Виктор кончает следом, едва успев выйти.

Потом он счастливо зарывается в мои волосы, пару секунд с шумом вдыхает воздух, облизывает шею.

Как большой, довольный жизнью котяра.

Я восстанавливаю способность говорить не сразу. Слишком остро все. Вот как так? Всю ночь с ним провела, а все равно невозможно горячо.

Виктор успевает улечься опять на спину, прикурить, подтащить меня под бок.

Я вожу пальчиками по его груди. Думаю.

— Не сопи, — неожиданно выдает он лениво, — я тебе выходной еще даю.

— Ты мне не начальник, — возражаю я, — и вообще. Неправильно это все…

— Вот только не начинай про «ты обещал», — смеется он, — понятно же, что глупость…

— Сказал глупость? — мне становится интересно, приподнимаюсь и разглядываю его умиротворенное лицо.

— Конечно. Но… Давай потом поговорим? Есть хочешь?

От таких предложений я никогда не отказываюсь.

— Давай, глянь, что на кухне есть в холодильнике. Все тащи сюда. Сейчас поедим, потом я тебя опять трахну.

— Прекрасный план, — кривлю губы я, но послушно встаю за едой. В конце концов, кто у нас тут женщина? Надо что-то приготовить. А, заодно, самой предварительно пару привлекательных кусочков перехватить.

А то, судя по спущенному сверху плану, силы мне понадобятся…

— Футболку мою накинь, — говорит Виктор, — а то ты так выглядишь, что я уже и есть перехотел…

Ой нет! Вот этого не надо! Поесть! Сначала поесть!

Торопливо подхватываю футболку, натягиваю, топаю к кухонной зоне.

Звонок моего старинного кнопочного телефона раздается неожиданно. Смотрю на сумочку, вздыхаю.

— Ну вот и грым, ой… Валентина…

Виктор откладывает сигарету, берет свой телефон, ищет номер экономки.

— Сейчас решим.

Мне вот вообще не хочется, чтоб он решал. Потому что грымза сто процентов подумает про то… Ну, правильно, в целом, подумает. Но все равно ужасно неприятно.

И в то же время понимаю, что остановить подполковника не смогу. Остается только надеяться, что он все правильно решит.

Я нахожу телефон в сумке. Смотрю на номер.

— Это не она…

23. Если друг вообще не друг…

— Хорошо живешь, говорят…

— Да. А вот ты, смотрю, не особо…

Ванька отворачивается, тоскливо сплевывает прямо на чистый пол торгового центра. Я смотрю. Внимательно. Запоминаю.

Вот они, Сашка, знаки судьбы. И повороты.

Не рой другому яму, называется.

Ванька выглядит откровенно плохо.

Грязная куртка, страшная вязаная шапка, кроссовки. Гопник из подворотни. Синяк на пол лица. И, похоже, парочки зубов нет, слишком губы жмет.

В сердце неожиданно жалость колет. Да так сильно и остро, что я замираю в удивлении. Это что такое еще?

Ты его жалеть будешь, дура? После того, что он сделал? Посте того, что он еще хочет сделать?

Не просто же так он тебя сюда позвал. Явно не соскучился.

Надо бы действовать так, как инструктировал подполковник.

Надо бы притвориться, что испугалась, отдать ему все, что требует. Можно поговорить еще. Недолго. Не зря же на мне маленький микрофончик, замаскированный под пуговку.

И не просто так через два столика сидят девчонки, веселятся, разговаривают. И посматривают на нас.

А еще парочка с другой стороны — целуются. И ни на кого не смотрят.

Хорошие сотрудники у подпола.

Если б сама их не видела на инструктаже в машине, не поверила бы. И это только те, кого заметить успеваю.

А сколько их еще?

Вик разговаривал со своим здоровенным другом, тем самым, что распоряжался тогда в лесу, когда нас со Светой спасали. И речь там шла прям об операции…

Я вообще не понимаю, зачем такие трудности. Можно же Ваньку просто… Ну… Поймать. Схватить. И всю информацию узнать.

Явно он не будет сопротивляться.

Не тот человек.

Но нет.

Подпол действует по каким-то своим резонам.

Утром, когда Ванькин звонок останавливает меня на половине пути к кухне, я наблюдаю редкое явление: превращение хищника расслабленного в хищника напряженного.

Стоит мне нажать на зеленую кнопку и услышать тихое:

— Санек, привет…

Как мой подпол тут же мягко перекатывается по кровати и знаками показывает включить на громкую.

Я отрицательно мотаю головой, потому что вообще не знаю, где у моего кнопочного эта функция, и тогда Вик просто подтаскивает меня себе на колени.

Кивает. Продолжай, мол. Нахальство — наше второе имя.

— Привет.

— Слышь… Нам бы поговорить…

— О чем еще?

— Есть общие темы…

— Нет. Уже нет, Вань.

Подпол кивает, правильно, мол, говоришь… Попутно зарывается носом в волосы, вдыхает бесшумно. Но все равно кожа мурашками покрывается.

— Есть, бля! Есть! Из-за тебя, сучки, меня… Бля!

Он срывается, орет, я слушаю. Подпол кивает и жамкает меня за задницу. Обстоятельно так. С намеком.

И это неожиданно успокаивает.

Потому что в голосе моего бывшего друга звучит даже не ярость. Не злость. Боль. И эта боль режет меня.

— Чего ты хочешь, Вань? Денег у меня нет. Совсем. Я только на работу устроилась.

Здоровенная лапа переползает на живот, выше, к груди… Да что с ним такое? Я же не просто так разговариваю! Сосредоточиться надо! А он… Словно сдержать себя не может!

— Не ври. Все у тебя есть. Девки пиздели, что ты вся при бабле. Накормила их. Мне надо немного. Чтоб свалить из города.

— Вань… Нет ничего. Я им картошку за сто рублей купила. На сто рублей никуда не уедешь.

— Значит, из дома, где сейчас пашешь, цацку вынеси. Мне одной хватит.

— Нет. Иди нахер, сука!

— Да? А если я расскажу им, кто ты есть? Кто ты реально такая? И сколько за тобой всего?

— Да кто тебе поверит!

— Может и не поверят. Но и тебя не оставят там работать, поняла?

Подпол мягко прикусывает шею, поворачиваюсь, смотрю вопросительно. Кивает, чтоб соглашалась.

— Ладно… Давай в торговом на Ленина.

— Через час.

Лапа на животе недвусмысленно сжимается. Прикидываю по времени.

— Нет, в три часа давай.

— Ладно. Только сама знаешь, не придешь ты, приду я.

— Не пугай, урод.

Кладу трубку.

И тут же меня заваливают на спину.

Подполковник легко, по-звериному скользит по моему телу вверх, упирается ладонью у лица. Смотрит серьезно.

— Молодец. Хорошо говорила, спокойно. Я поверил.

— Мне… Я не хочу, чтоб ему было больно…

Я шепчу это тихо, вообще не понимая, зачем я это все говорю. Не тому ведь. И не стоит.

Но голос Ваньки, озлобленный и жалкий, словно до сих пор царапает сердце.

— А вот он про тебя явно не думает.

Вик разглядывает мое лицо внимательно. И внезапно резко спрашивает:

— Любовник твой? Бывший?

— Что? Нет!

Пальцы неожиданно жестко ложатся на лицо. Сжимают скулы, не позволяя отвернуться. Заставляя смотреть четко глаза в глаза.

— Врешь, Снегурка? Спала с ним?

— Нет!

— Ну смотри. Я проверю.

После этого жесткие пальцы переползают с лица на горло.

Прихватывают.

Я смотрю в ставшее непроницаемым, каменное лицо и облизываю губы. Непроизвольно. Но медленно и порочно.

Пальцы чуть сильнее сжимаются, немного затрудняя дыхание.

Он смотрит, смотрит… Ищет в моем лице подтверждение своим мыслям. Или опровержение.

И, судя по всему, не находит ни того, ни другого. Потому что шепчет:

— Сучка…

И целует. Грязно, развратно, жестко.

Я подчиняюсь. Сейчас не тот момент, чтоб злить грубого мужчину ненужным сопротивлением.

Он почему-то раздражен.

И резок.

У меня появляется маленькая догадка, с чего такая перемена, но я ее глушу.

Не может такого быть потому что.

Дальше меня переворачивают на живот, ставят в коленно-локтевую и долго и жестко имеют, трахают. Дерут. По-другому то, что происходит, и не назовешь.

Зверь рычит, прикусывает, словно хочет побольше своих знаков отличия на мне оставить, терзает измученное долгим ночным секс-марафоном тело.

И да, мне так тоже нравится.

Потому что я кончаю. И кричу. И… И плевать, на самом деле, чего он так разъярился.

Все равно думать на эту тему сил нет никаких. Он всю мою энергию забирает.

Остаток времени до встречи с Ванькой я лениво валяюсь на огромной кровати, ем то, что Вик притаскивает из холодильника, потом еще и заказанную китайскую еду, пью капуччино с ванильным ликером. Вкууусно!!!

И наблюдаю за моим подполковником, расхаживающим по квартире в одних спортивках на голое тело, что-то решающим по телефону, потом по видеосвязи, потом просто долго изучающим документы на экране ноута и из строгого вида папки.

Он меня настолько вымотал за ночь, что совершенно нет сил переживать из-за предстоящей встречи.

Ну будет и будет…

Фиг с ним.

Точно так же, как не переживается из-за того, что обо мне подумает грымза, и вообще, звонил ли ей подпол?

Пофиг.

Хочется валяться, есть вкусняшки, смотреть по огромной плазме смешной сериал про ботаников, и краем глаза отслеживать передвижения Вика.

Любоваться его массивной спиной, хищной грацией, мягкими движениями. А еще тем, как он иногда, задумавшись смотрит на меня.

А я ловлю его взгляд. И жарко становится в момент!

Сашка… Ой, Сашка… Ты — дура. Ду-ра…

Но размышлять об особенностях одного из своих имен не очень хочется. Потом.

Потом я буду думать. Может, даже и переживать. Потому что ничего не понятно, ничего не известно, и, как в статусе в соцсети «все сложно».

Я просто отодвигаю от себя все эти мысли.

И решаю кайфануть. Хоть немного.

Ну вот подумать если, когда еще в моей жизни будет такой случай?

Чтоб внеплановый выходной, да с вкусняшками, да в шикарной обстановке, да еще и с мужчиной клевым?

Лови момент, Сашка! Просто лови момент.

Когда до времени встречи остается всего ничего, Вик вспоминает о моем существовании. Коротко инструктирует:

— Он придет не один. Верней, он придет один, но за ним, скорее всего, будут наблюдать. Твоя задача — соглашаться. Отдашь ему вот эти часы. И все. Особо не разговаривай, он не за тем тебя вызвал.

— Но, может, он и в самом деле…

— Не может. Тебя прикроют. Не бойся.

— Я и не боюсь…

Он морщится, едва заметно.

Но я и правда не боюсь. Чего боятся? Верней, кого? Ваньку, что ли?

Да смешно.

Конечно, была бы я одна, без прикрытия, то перестраховывалась бы. Мало ли, не один придет. С Козловскими. Но сейчас, учитывая уровень подготовки…

И то, что мой подпол будет за всем наблюдать и подстраховывать…

Да вообще ничего не страшно.

И вот я сижу в зоне фудкорта, разглядываю Ваньку.

И не боюсь, нет.

Просто… Странно это все. Он ведь и в самом деле меня защищал когда-то. И вступался за меня.

Почему же так? За что?

— Вот, — протягиваю часы, что мне дал Вик, — больше ничего не удалось взять.

Он рассматривает, усмехается.

— У ебаря своего тиснула?

— Тебе какое дело? Забирай и вали. И вообще, радуйся, что я согласилась.

— Да еще бы ты не согласилась, шалава! Сладко с богатым трахаться?

Мне становится совсем мерзко. Он явно не тот парень, не тот веселый балагур и отвязный двоечник, с которым мы дружили в детдоме. Словно кто-то вынул моего Ваньку из тела и всунул вместо него кого-то другого. Мерзкого слизняка. Тварь.

— Вань… За что ты так, а?

Вопрос вырывается неожиданно. Я прекрасно понимаю, что все впустую, что мой подпол, слушая это, наверняка ругается… Но… Не могу. Мне надо знать. Правда.

Тогда, уходя из его квартиры, на эмоциях и нерве, я думала только о себе. И правильно! Правильно!

Но Ванька так плохо выглядит сейчас. И у него такой забитый, больной взгляд… Мне кажется, что ему, как бездомному псу, сейчас нужна поддержка. Или хотя бы понимание.

— За что? — он смотрит на меня, усмехается. И да, двух верхних боковых нет. — Дура ты, Санек. Беспросветная. Всегда такая была. Ни за что. Устроит? Ни. За. Что. Ты меня постоянно динамила, сучка. Всегда. А я ведь хотел с тобой по серьезке. А потом, как узнал, что ты с Юсупом спала, и с Геркой… Думаю, вот тварь. Я за нее всегда, а ей даже ноги западло раздвинуть… Вот и все. А после детдома… Не до тебя мне было, поняла? Жизнь, она, сука, непростая… А вот ты — слишком простая. Дура ты, Санек. Просто дура. Думаешь, хорошо устроилась, ебаря себе богатого нашла? Нихера, Санек. По полной получишь.

Все это я слушаю молча, не перебиваю.

И да, хорошо, наверно, что он мне это сейчас сказал. А то так бы и красила розовым нашу дружбу детскую.

Дура я? Да, дура.

Но ничего. Исправлюсь. Учителя, знаешь ли…

Встаю, заматываю шарф.

— Прощай, Ванька. Не звони больше.

Разворачиваюсь и иду прочь.

— Да пошла ты! — орет он мне вслед, — сучка тупая! Твой ебарь тебя поимеет и кинет! Будешь под забором жопой торговать!

Не оглядываюсь. Незачем.

Да и примета плохая.

24. Устранение первичной угрозы

Виктор смотрел на мелкого грязного уродца, кричащего вслед Снегурке гадости, и ловил себя на глупости.

Очень хотелось пойти и размазать сучонка в мелкий блин по всему пространству фудкорта. Обновить, так сказать, интерьерные решения торгового центра.

Желание это поднималось откуда-то из центра груди, плавно перетекало в мозг, а он уже радостно давал команду кулакам. Сжиматься. И ногам. Вставать. И двигаться.

И надо же, бляха муха, чуть не встал.

Смешно до…

Нет. Не смешно.

Потому что не может человек в его погонах и его должности так себя вести. Не может про это думать.

Не может. Про личное. Про такое.

Это проблема большая. Серьезная проблема.

К психологу надо.

И не штатному, чур его, бля. Тот сразу информацию прямому руководству донесет. Что руководитель УСБ крышей потек.

На девчонку запал, детдомовку. Да так, что готов объект вместо разработки грамотной в землю втаптывать.

Но как хорошо было бы… Втоптать… С кайфом, сука.

За слова его поганые. И те, что за столом говорил. И те, что в спину кидал, крыса.

За лицо маленькой Снегурки. Непроницаемое.

Мертвое.

За сами мысли и намерения грязные. Она же, дурочка, наверняка думала, что этот выкидыш ее защищал и помогал только по дружбе великой.

Ей же, наивной козе, невдомек, что не бывает дружбы между парнем и девчонкой. Особенно, если девчонка настолько залипательная, как Сашка.

То есть, поганый чмырь все это время на нее тихонько подрачивал, прикрываясь великой детдомовской дружбой. А когда понял, что не прокатит, тупо подставил? И не пожалел.

Понятное дело, что Виктор на своем веку видел много говна. И вот такого. И похлеще. Но никогда, вообще никогда не резало его так.

Так жестоко. Так… До крошева зубовного.

И это тоже был дико тревожащий фактор.

Вообще, очень интересный выверт сознания. Когда все понимаешь, мозг спокойно и отстраненно анализирует происходящее… Но в то же время все внутри, что-то такое глубинное и невероятно мощное, о чем и не подозревал раньше… Это все воет. Орет. И рвется. Защищать свое.

Виктор смотрел на Сашку, быстро идущую на выход, не замечающую его. Отслеживал сигналы «ног».

Одни, вторые, третьи.

Понимал, что надо дать ей уйти.

Надо.

А все ведь за ней рвалось. Все. Хотелось подойти, обнять, укрыть ее, такую маленькую, такую куколку, подарок свой на этот гребанный Новый год. От всего укрыть. И заставить забыть. И про сучонка этого, мизинца, волоска ее не стоящего. И про прошлое свое тяжелое.

Накормить, сука, досыта наконец!!!

Свозить на отдых. Показать красивые места, поставить на горные лыжи. Покатать на колесе обозрения в Сочи. Да черт!!!

Все.

Все, товарищ подполковник.

Встряхнулись, успокоились.

Работаем.

Что там «ноги»?

Первый объект вышла из торгового центра, села на маршрутку и отправилась к месту постоянного проживания.

Второй объект выпил банку пива на фудкорте, от торгового центра поехал в ломбард «Маруся», продал полученные часы за тысячу рублей и направился по месту постоянного проживания. По телефону ни с кем не общался.

За первым объектом была замечена слежка, черная ауди, судя по номерам, принадлежащая пенсионеру, проживающему в Мурманской области.

Проводятся стандартные оперативные мероприятия.

Все хорошо. Главное, чтоб информацию не слили в Москву про то, что руководитель УСБ занимается немного не тем, чем по идее должен. Хотя, в его должности всегда можно отбояриться.

Управления мало. Власти много.

Разберется, если что.

Гор перехватил основные моменты по служебной линии. Передал нужную информацию по ломбарду и прочему хозяйству смежным отделам. Там тоже раскрываемость надо повышать, а еще одна точка сбыта краденого — неплохо.

Снегурка доехала до родительского дома. И сейчас наверняка получает информацию о том, что у нее сегодня тоже выходной.

Виктор прикинул по времени, решил пока ее не дергать.

Позвонили из больницы. Света пришла в себя и теперь буянит и рвется домой. По телефону промыл ей мозг, чтоб лежала тихо, как мышка и ждала, когда приедет и даст ей ремня.

Приуныла. Но успокоилась.

Переговорил с Гором. Брат и сестра, которых они приняли ночью, оказались очень интересными. С досье размером с четыре тома «Войны и мира». Или сколько там томов? В основном, мошенничество, кражи, угоны. Подозрение в совершении преступлений по нескольким статьям. Недоказанное. Учет в полиции. Парень с опытом отсидки. Небольшим. Девочка привлекалась, как свидетельница.

Гастролеры, похоже.

С ними тоже надо пообщаться. Какого хера объявились? Какого хера рядом со Светой так вовремя?

Это копошение вокруг его семьи настораживало.

И чем дальше, тем сильнее.

А потому еще надо переговорить с отцом по поводу формата компромата на искомых флешках.

Первичная угроза устранена, все взято под контроль.

Но вопросы, вопросы, вопросы…

Кроме этого, никто не отменял текущие задачи, отчеты и прочий документооборот, которого всегда дохренища.

Работы вагон. Просто необъятное количество.

Почему же, черт возьми, он все время думает о том, какие стеклянные глаза были у его Снегурки, когда она выходила из фудкорта???

25. Дочь хозяина

— Сашка, ты тут?

Нет. Я не тут. Меня нету. Нету меня!!!

Я накрываю голову подушкой и крепко зажмуриваюсь. Спать, спать, спать…

— Сашкааа…

Черт!

— Ну Сашка!

Сажусь на кровати с таким скрипом, словно у меня все суставы разом заменились на железные.

Голова гудит, дышится плохо, думается тоже.

И галлюцинации. Слуховые.

— Сашка!

А нет. Не галлюцинации. Там реально Света за дверью.

Смотрю на время. Девять вечера. Ну, если ее опять куда-то понесет… То без меня.

Откажусь!

А еще звякну ее брату и вложу ее, как стеклотару!!!

Потому что одного такого променада хватит до самой старости.

Вот гуляла я раньше с девчонками. И не в самых хороших, правильных местах. Но ни разу так не влипала! Чтоб сначала в погоню, потом в попытку захвата и насилия, потом в удушение, потом… А потом еще и брат ее на мне поездил. Ночь целую.

И это я молчу про то, что я полиции помогала с Ванькой.

Так что, когда пришла на работу и выяснила про выходной, даже сил не было как-то среагировать. Ни на новость, ни на сморщенное, как сухофрукт, лицо грымзы, сквозь зубы сообщившей мне информацию.

Просто обошла ее, дотопала до своей комнаты и свалилась спать.

И проспала до вечера.

И ночь бы проспала!

Но семейство Старицких, похоже, решило меня со всех сторон попользовать. И в тело, и в мозг.

Разнообразно.

Кряхтя, как старая бабка, ползу открывать.

Света врывается в комнату рыжим метеором.

— Ну что? Ты как? Нормально?

Я без сил плюхаюсь обратно на кровать и удивляюсь на сестру Виктора. Вообще по ней не скажешь, что ночь веселая была.

Активная, с нежным румянцем, глаза блестят… Может, мне не стоило отказываться от осмотра? И поддерживающей капельницы?

И тогда бы ночь прошла спокойней, но… Нет, правильно, что отказалась. От одного только воспоминания про прошлую ночь и утро все тело томной сладостью ломает. Так бывает, когда что-то в удовольствие поделаешь, а потом все мышцы побаливают. Тянут. Кайфово… И хочется обновить ощущения.

— Красная ты какая-то, — Света озабоченно трогает мой лоб, садится рядом, — ты прости меня за вчерашнее. Сильно от Витьки досталось?

— Ага…

Смущенно отвожу взгляд.

Сильно досталось. И много. И я бы не против еще…

Блин, стыдно-то как!

— Он, конечно, злой был. Ругался так по телефону, представляешь! Хорошо, что я со вчерашнего дня ничего не помню.

— Вообще ничего?

— Нуууу…

Света стреляет глазками в сторону. Понятно. Кое-что помним.

— Слушай… А пошли ко мне? Ты же выходная?

Неееет… С дочкой хозяина в ее комнату, с сыном хозяина в постель… Слишком тесное общение. Надо ограничивать.

И, если сына хозяина теперь фиг ограничишь, потому что распробовал кайф, зверюга, не отпустит… Да и сама не хочу, честно говоря, поздняк метаться, как Ванька любил трепать…

То вот с дочкой хозяина может выйти совсем беда. Никто не одобрит. Даже подполковник доблестный.

— Нет, я устала, и вообще…

— Пиццу закажем! С грибами и пепперони! А еще — с красной рыбкой!

— Хорошо!

Ну, в самом деле, кто я такая, чтоб от пиццы отказываться? Я ее в жизни не ела… Только в кафешках смотрела, облизывалась.

Топая за Светой в сторону хозяйской половины, я корю себя, ругаю. Продажная ты, Сашка, душа!

Причем, дешево продажная!

За пиццу…

Но вот похрен.

Голова у меня прошла, жрать хочется так, что животу больно, да и к тому же Света — прикольная и веселая.

А если подпол будет в гневе… Ну… Разберемся. Может, я наблюдение веду. Как внештатный агент полиции… Или ФСБ — не полиция? Фиг их разберет… Интересно, а мне за это деньги какие-нибудь полагаются? Я все же практически задание выполняла… Может, премия?

Ты, Сашка, не только продажная, но еще и меркантильная.

Ну а куда деваться?

Родители не воспитывали.

А жизнь — она такая. Кому-то — в кайф с золотыми бантиками, а кому-то — в напряг с дешевыми пластиковыми заколочками.

По пути Света заказывает пиццу и еще что-то, названия чего я не знаю, и пока добираемся до ее комнаты, выясняется, что в доме мы одни.

Генерал куда-то свалил по работе, а жена генерала улетела днем на симпоз… или семинар… Короче, на какую-то сложносочинённую херню по духовным чему-то там.

Так что Светкиного исчезновения из дома вчера никто и не заметил.

Крутая семья.

Вроде живут вместе, а никто ничего друг про друга не знает.

Но это их дело, не мне думать про такое. У меня-то вообще никакой семьи не было, кроме дружной, мать ее, детдомовской.

Так что не могу судить. И не собираюсь.

— Сашка, давай пока по чаю. У меня тут есть.

Света кивает на поднос со сладостями и пузатым чайничком. Красивый. Все у них тут красивое, подобранное со вкусом и стилем.

— Давай болтать!

Она хлопает по покрывалу рядышком, приглашая садиться.

— Света… Мне, честно говоря, неудобно…

Я все же, несмотря на то, что очень хочу хотя бы попробовать пиццу, решаю поговорить, прояснить ситуацию. И, наверно, после прояснения, придется сразу свалить к себе в комнату. Потому что вряд ли

Света будет меня терпеть после всего.

— Я не думаю, что нам стоит… И вчера это все тоже…

Черт, Сашка, дура ты косноязычная!

Но Света меня, как ни странно, понимает.

Она подскакивает, сажает силой рядом с собой на кровать.

— Перестань, — морщит тонкие красивые брови, — если ты собираешься про то, что ты прислуга, а я хозяйка, то сразу перестань. Я не собираюсь это даже слушать. Ты — прикольная, веселая и добрая. А еще ты меня вчера спасла. Запросто могла бы бросить там, в клубе. Любая другая бы бросила.

Я мотаю головой. Ну чего придумывает?

— Поверь мне! — повышает Света голос, — из всех, кого я знаю, никто бы не стал меня на себе таскать. И под пули подставляться. А потому я тебе обязана жизнью. Но! Даже не думай, что я с тобой так болтаю только поэтому! Вообще не поэтому! Просто ты мне нравишься. Правда. Ты ничего от меня не хочешь. И не завидуешь. Я вижу!

Я кусаю губу. Не завидую. Да. Просто нашу разницу в положении воспринимаю, как данность. Чему тут завидовать?

Она мое место не занимала, ничего у меня не забирала.

Просто… Не повезло. Бывает.

— Вооот, — Света все это время пристально вглядывается в мое лицо, — о чем я и говорю. Насчет того, что мои предки будут против — даже не думай! Я тебя в обиду не дам! Да и они тоже… Не такие. Папа лейтенантом начинал. И мама как раз тогда за него замуж вышла. Так что они не золотая кость. А нормальные. Ну все!

Она активно мостится задом подальше на кровать, открывает ноут.

— Пей чай и давай до приезда курьера наряд мне подберем. Ты в прошлый раз очень круто выглядела в моем платье и грубых ботинках. И сумку прям круть подобрала. Никогда бы не подумала, что все так сочетаться будет! Скоро у нас что-то типа бала ко Дню Всех влюбленных. В универе. Надо платье уже сейчас искать. Погнали!

И мы гоним.

Смотрим, изучаем, смеемся. Попутно Свете пишут в мессенджерах, она отвечает с недовольным лицом, фыркает, комментирует мне сообщения.

Потом привозят пиццу.

И я на какое-то время просто выхожу в астрал. Это дико вкусно! Горячая пицца, жирные куски пепперони и сыра, красная рыба… Ммм… А еще Света заказала какие-то странные штуки, похожие на пирожки с начинкой, они тоже невероятно вкусные. И коктейль!!! Молочный!!! С шоколадом!!! И пончики!!!

— Вот хорошо тебе, Сашка, столько ешь, а фигурка — прямо супер, — вздыхает Света, разглядывая мое умиротворенное лицо, — а я из зала не вылажу… Как так?

Ох, сказала бы я ей, как так! Но не буду.

Мычу что-то невразумительное, перевожу разговор. Ни к чему золотой девочке знать, почему я не толстею.

После перекуса, мы еще что-то выбираем, смеемся.

Я понимаю, что мне не показалось в прошлый раз.

Со Светой реально легко и не напряжно. И она — не золотая девочка, а просто веселая ровесница, одинокая и стремящаяся к общению.

Мы даже про парней говорим. Правда, я не рассказываю про недавнюю бурную личную жизнь, а Света… А Света смеется, что вообще еще ничего этого не пробовала.

Хотя, контроля особого нет, но все же как-то так получалось, что все ее парни не переходили черту. А те, кто хотели… Она сама не хотела.

Мне странно, что девчонка в двадцать лет все еще ни с кем не спала, но тут же напоминаю себе, что, может, это я, наоборот, неправильно себя вела. А на самом деле, так и надо.

Не с первым, кто приголубил и пообещал любить.

А как-то по-другому.

Но я не знаю, как. Примеров не было.

— А этот… Бармен?

Осторожно спрашиваю.

И отслеживаю реакцию.

— А что бармен?

И глазками — хлоп. Типа невинно. Но нет уж! Видно, что тема волнует!

— Нууу… Он понравился?

— Ой, ну ты скажешь! Вообще дурак какой-то!

Смеется, отводит взгляд.

— Ну не знаю. Дрался он здорово. И потом, говорят, тебя на руках носил. И никому не отдавал…

— Кто говорит?

— Ну… Просто… И сама видела…

Длинный, дурной язык у тебя, Сашка!

Но Света не замечает заминки. Краснеет нежно, щеками и шеей, как умеют только рыжие, кусает губы…

— Правда?

— Да!

И дальше мы обсуждаем Макса, его нахальный поцелуй, который «ну совсем не понравился», и то, что у него «вульгарные татухи, смотреть не на что».

В комнату я добираюсь уже за полночь.

Не смотрю на телефон, довольная и обожравшаяся, заваливаюсь спать.

И не реагирую на стук в дверь среди ночи.

26. Новое место работы

— Здравст… вуйте, Виктор… Евгеньевич… — растерянно булькаю я, когда утром в столовой обнаруживаю сына хозяина дома.

В хмуром одиночестве.

Очень хмуром.

— Доброе утро, — тихо говорит он, бросает взгляд на дверь, проверяя, наверно, не на подходе ли грымза, и приказывает, — сюда иди.

— Зач… ой…

Вот всегда ты, Сашка, при нем овцой блеять будешь, интересно? Или как-то уже, может, расслабишься?

У вас уже все было. Много раз. Ничего он тебе, кроме того, что уже сделал, не сделает. Надеюсь…

Чего пугаться-то?

Выдыхаю, утешаю себя тем, что все хорошо, и это просто мое первое имя неожиданно заиграло новыми красками, и топаю к подполу.

Он, кстати, чего-то весь взлохмаченный, небритый и не особо выспавшийся.

Ой-ё… Надеюсь, все нормально на работе у него? А с Людой и Максом тоже все хорошо? Мне совсем не хочется, чтоб им привинтили какое-нибудь дело. В конце концов, подпол должен же хоть крупицы совести иметь?

Макс спас его сестру так-то.

Задумавшись про печальную судьбу брата и сестры, я как-то упускаю момент… И подхожу слишком близко.

А через секунду, ойкнув, падаю прямо на грудь Вика, упираюсь ладонями ему в плечи. И замираю. Глаза его, синие-синие, становятся темнее. И зрачки расширяются.

Ё-моё! Гипнотизер, не иначе! Потому что двинуться не могу. Смотрю и смотрю.

— Ты… Какого хрена не берешь трубку? — цедит он сквозь зубы, оглядывая мое красное лицо жадно и внимательно, — где была ночью? М?

— Спа-ла… — выдыхаю испуганно, боясь пошевелиться в его лапах.

Черт! Он меня сейчас на колени затащит! На глазах у всего дома! И плевать, что в доме только грымза и Света! И та, и другая могут зайти! А тут — такое!

Я пытаюсь найти в себе возмущение. Но нифига. Нахожу только дрожь возбуждения.

Развратная, ужасно развратная Сашка!!!

— А дверь почему закрыла? — он прижимает меня сильнее, неожиданно утыкаясь носом прямо в шею, дышит тяжело…

— Я … просто… уснула… и… — бормочу растерянно, не зная, как реагировать, что предпринять. Остановить? Разрешить продолжать? Можно подумать, он мой отказ воспримет… — мы со Светой немного поси… Ай!

Айкаю я по делу. Не просто так. Попробуй тут сдержись, когда тебя за шею прикусывают! Сильно. Со значением. По-звериному прям! Не больно, но очень, вот очень заводяще!

— Попробуй только соврать, — он неожиданно отрывается от моего горла, с влажным чмоканьем… Вампирюга! Смотрит на меня уже не просто темно, а страшно. Сожрет же сейчас! Ай! А меня продирает дрожь опять. Возбуждение с ужасом. И непонятно, чего больше! — Я проверю, поняла?

— По-по… Но по какому праву?

Ой… Это я, что ли, пискнула сейчас? Да? Я?

Я, в прострации и ужасе от своей неадекватной реакции, заторможенно пялюсь в злые, моментально ставшие холодными глаза, в каменное красивое лицо.

Что я наделала-то? Самоубийца… Он меня сейчас прямо тут прибьет…

Права какие-то…

После всего произошедшего Сашка вспомнила про права. Тема для анекдота…

— По праву твоего начальника, поняла? Ты всегда должна быть на связи. И твое поведение вчерашнее недопустимо.

Я хмурюсь. Не нравится мне такая постановка вопроса. И сам подпол перестал мне нравиться.

Ишь ты, красавчик! Дверь перед ним закрыли! Обидели его!

— Вы мне — не начальник, Виктор Евгеньевич, — цежу я сквозь зубы, внутренне обмирая от ужаса. Потому что тон копируется полностью. Подполковничий. — Начальник у меня — ваш отец. И вчера у меня был выходной. А по ночам я вообще не работаю!

Я дергаюсь, чтоб вырваться из его лап, но куда там! Держит, хозяин проклятый, даже не шелохнется!

Усмехается мне в лицо, нахально и хищно.

— Ошибаешься. Я тебя провел по документам своим сотрудником, негласным. Так что ты у меня в подчинении. И обязана быть на связи и в доступе круглосуточно.

— Это еще чего такое? — изумляюсь я, чувствуя, как ноги начинают дрожать. Реально, что ли, по своей конторе меня провел? Это как мне теперь жить? Я же на дизайнерский… Ах, он гад! — Я не видела инструкции и этого… Трудового, вот!

— Тебе и не положено. Я тебя лично инструктирую, как своего негласного агента.

Он опять наклоняет меня к себе, силой, потому что я упираюсь и не хочу терять контакт глаз. Хотя, что я нового увижу, кроме того, что он — гад? Властный и бессовестный?

— А в инструкциях есть что-нибудь про то, что я обязана заниматься с вами сексом?

— Нет.

Он неожиданно мягко прижимается к недавно укушенному им же месту губами. И у меня подкашиваются ноги! Несмотря на тупость и дикость ситуации, организм мой дурацкий его хочет! И послушно начинает возбуждаться! Или даже не прекращал это дело?

— Нет, — подпол отстраняется только для того, чтоб завершить фразу, — это тебе бонус такой. Приятный. За хорошую работу.

И тут же опять прижимает меня и кусает! Все туда же! В мою многострадальную шею!

Я, не в силах вырваться, тихо шиплю от боли и разливающегося по телу безумия.

Черт! Почему я такая слабовольная? Почему я не могу отбиться от него?

Дура, господи, дура… Ой…

Вик, не прекращая меня тискать, поднимается, отшвыривая ногой стул, подхватывает меня на руки и несет на второй… Ну понятно, к себе в комнату.

Он не останавливается, целуя меня, кусая, заводя еще больше и больше.

И я поддаюсь. Просто и глупо. Опять. Единственное, краем сознания мелькает, что я на работе, и что грымза…

Я смотрю на дверь в кухню, но Вик шепчет, чуть приостанавливая свое разрушительное действие на мой и без того ослабленный его напором организм:

— Я отпустил сегодня тетю Валю. А Светку в универ отправил.

После этого мне ничего не остается, кроме как обреченно закрыть глаза.

И повернуть голову так, чтоб ему было удобней целовать меня за ухом.

27. Рабочие бонусы

— На вопрос не получил ответа, — Вик опрокинул Снегурку на спину на кровати, навис сверху, уперев кулаки по обе стороны от лица, — почему не отвечала на звонки?

— Яааа…

Снегурка сглотнула, и Вик поймал себя на том, что завороженно отслеживает движение ее горла.

Наваждение какое-то…

В какой момент это произошло с ним?

Непонятно.

Утром Вик как раз на эту тему и думал, пока сидел в гостиной за завтраком.

Понятное дело, то, что Снегурка никуда не ушла из дома, а спокойно спала у себя в комнате, он понял практически сразу.

Ночью, вернувшись с работы, как раз после опросов (не путать с допросами, на это никаких оснований, вообще-то) Курагиных Людмилы и Максима, изо всех сил пытавшихся произвести впечатление случайных персонажей во всей этой истории, Вик первым делом пошел к Снегурке.

Почему он был уверен, что она ждет его, непонятно. Но вот уверенность же железобетонная имелась!

Замешанная на интуиции.

Потому что видел, понял еще по их совместно проведенной ночи и половине дня, что Сашка к нему очень неровно дышит.

По взглядам ее, вроде бы случайным. По прикосновениям осторожным. Да и во время секса она совсем другой была. Жадной и открытой.

Вик был далеко не «юношей бледным со взором горящим» и умел распознавать заинтересованность женщины в себе.

Снегурка была очень заинтересована.

И должна была ждать.

Должна.

Но не ждала.

Поцеловав закрытую дверь, Вик разозлился и начал названивать.

Безуспешно. Сначала длинные гудки, потом вообще вне зоны доступа.

Интересно…

Поднялся к себе, глянул запись камер.

И все встало на свои места.

Девичник — сабантуйчик. Две бабы, обсуждающие тряпки и мужиков. Стихийное бедствие.

Полюбовался на рыжую и светлую макушки, самозабвенно склоненных над экраном ноута. Запись разговоров тоже велась, но включать не стал.

Не настолько параноик.

Проследил, как Сашка зашла к себе, разделась и уснула.

И сейчас спокойненько спала в своей кровати. Даже не думая его ждать. И переживать из-за него!

И это неожиданно выбесило.

Хотя, казалось бы, какое ему дело до девчонки?

Вот решит вопрос с угрозой отцу, и распрощается со Снегуркой…

Даст денег, может, квартиру купит… Или снимет. На первое время обеспечит, чтоб подушка безопасности была.

А дальше Сашка сама уже.

Она девчонка хваткая. Не пропадет.

Так он раньше собирался сделать.

А вот сегодня ночью поймал себя на жестком переклине. Потому что при одной мысли, что в скором времени придется Сашку отпустить… Как-то не по себе становилось. А еще хуже становилось от предположения, что она в будущем построит отношения, будет с кем-то заниматься сексом…

И все мысли улетели тут же в одном направлении: как этого не допустить.

Вик, осознав произошедший с ним треш, сначала напрягся, привычно выстраивая в голове логическую цепочку — как такое могло случиться. И что сделать, чтоб вернуть все на круги своя.

А потом… Потом вообще не думал. Сидел перед ноутом, пил горький чай, смотрел, как мирно спит Снегурка в своей кроватке.

Какая она маленькая под этим одеялом. Вот, перевернулась. Ножку выставила. А ступни у нее, как у ребенка. Крошечные. У него на ладони поместятся.

Увеличивал изображение, разглядывал расслабленное лицо, курносый носик, прядь волос на лбу.

Отчетливо понимал, что все это отдавало маникальностью. Нездоровым чем-то.

И все равно не мог остановиться.

В итоге утром сделал то, что сделал.

Сорвался на Снегурке, наплел что-то про негласников, про новую работу, про… Да мало ли что мужик скажет, только чтоб найти предлог для секса?

Ему со Снегуркой вроде и предлога никогда не надо было, но все равно… Хоть формально.

А она взяла и поверила.

И испугалась. Но одновременно ощетинилась ежиком. Вот нравилась Вику в ней эта черта характера. Независимость, причудливо сочетающаяся с приобретенной хитрожопостью, умением лавировать, подстраиваться, находить свою выгоду. И в то же время охранять себя. Свое внутреннее «я», свое достоинство человеческое.

Взять хотя бы, как она с ним себя вела.

Другая бы уцепилась так, что не вырваться, еще после первой ночи! На Красную Поляну Вик же на полном серьёзе звал ее! Ни одна из знакомых барышень бы не потерялась.

А эта…

Осталась на ночь, а утром свалила. После всего!

Ну вот кто так поступает?

И потом нашлась только, когда сама захотела. И предложение его приняла с оговорками.

И дальше…

Загадка, сплошная загадка. Создавалось впечатление, что она следует какой-то своей логике, своей внутренней правде. И не поменяется, даже если все будет крайне плохо для нее.

Пугающаяся, заикающаяся Снегурка — очень симпатичное зрелище.

Вик не смог себе отказать в удовольствии.

Эти глаза, широко распахнутые, словно не верила и в то же время понимала, что Вик реально мог так сделать. Мог ее провести по своему ведомству, как агента.

Вик реально мог.

Но не делал. Хотя… Еще не вечер…

А пока что почему бы не поиграть в злого работодателя?

— Тыыы… — передразнил он Снегурку, наклоняясь и жадно всасывая кожу на нежном горле. Сашка дернулась так, словно разряд тока словила, ахнула.

Как Вику всегда ее реакция нравилась! Искренняя, чистая такая! Хотелось повторять снова и снова! Ну и в чем дело? Что его останавливает? Кто ему помешает?

— Говорииии…

А сам ниже губами, к ямочке между ключиц, чтоб пощекотать языком.

— Но я же объясняла… Телефон… Он… Яааа… Спала…

Каждое слово давалось ей тяжело, с выдохом и стоном.

А это он еще даже одежду форменную не расстегнул!

Горячая девочка какая!

— А утром? Почему не набрала? Видела же, что я звонил?

— Нет! Не видела!

Сашка неожиданно уперла ладони ему в плечи, в праведном гневе.

Да плевать ему на звонки! Это повод вывести из себя, расшатать немного, растормозить… Так хочется, так вкусно…

И не надо мешать получать кайф!

Вик резко перехватил тонкие запястья, припечатал над головой Сашки к кровати. Заглянул в светлые глаза, в которых уже не было страха, только возмущение. Ух, как интересно!

— Возражаем? Начальству?

— Да я же не виновата!

Она дернулась, прогнулась, щеки запылали от гнева.

— Степень вины определяет руководство. Так же, как и размер наказания.

— Да за что?

— У нас обычно не объясняют подробности косяков. Эмпирический способ воспитания сотрудника.

— Что?

Вик с удовольствием наблюдал, как от того бреда, что сейчас несет, у Снегурки понемногу едет крыша.

Загрузил девчонку, молодец…

Ее запястья, перехваченные над головой, будоражили. И сама поза, полная беззащитности, заводила.

И хотелось усилить ощущения.

Надо взять на заметку эти эмоции. И поиграть как-нибудь… Но в другой раз. Не сейчас. Сейчас и напряг Снегурки сам по себе вкусный.

Вик наклонился, поймал мимолетный отблеск замешательства в светлых глазах, усмехнулся и неторопливо поцеловал.

Сашка ответила. Податливо раскрыла губы, дернула руки, словно желая, чтоб отпустил. Для чего? Обнять? Оттолкнуть? Неважно. Потому что пока нет. Еще не до конца кайфанул.

Он так и целовал ее, прижимая запястья к кровати, второй рукой уже вовсю пробираясь под подол форменного платья, к простенькому белью.

Сашка раздвинула ноги и толкнулась бедрами навстречу.

Как всегда, ее тело действовало быстрее головы. И правильнее.

Вик прервался только для того, чтоб стащить с нее трусы и приспустить с себя спортивки.

Замер, поймав взгляд Сашки на своей члене. Горячий, немного напряженный.

Она и сама смотрелась невозможно горячо. В расстегнутом до пояса форменном платье, зацелованная, покусанная, растрепанная, с задранным подолом и без трусов. Огнище!

— Ну что, агент, готовы к наказанию?

— А я думала, что это… Ах!

Вик, не собираясь слушать, что именно думала в данный момент Снегурка, задрал ее ногу себе на плечо и вломился в податливое тело с такой силой, что у Сашки глаза закатились и дар речи пропал.

— Бооожеееее… Да! Да-да-да-да!

Зачастила она, судя по всему, забыв совершенно про то, что думала, что хотела сказать.

Вскрикивая на каждый жестокий толчок, потому что Вик не церемонился, наказывая, цепляясь за покрывало на кровати, запрокидывая голову назад, она была настолько сексуальна, настолько заводяща, что он неожиданно даже для себя обезумел и начал вколачиваться в беззащитное тело с бешеной скоростью и силой. Не заботясь об удовольствии партнерши, не думая о смене позы, угла проникновения, темпа и прочей херне.

Чистый, животный трах. То, чего сейчас безумно хотелось. Не думать. Не прикидывать. Не планировать.

Иметь ее, как зверь имеет свою самку. Пометить так, чтоб все, а в первую очередь, она — знали, кто тут кого ебет. Кто должен быть рад. Кто должен ждать! Всегда! И хотеть!

И Сашка, забываясь вместе с ним в этом первобытном кайфе, могла только отвечать, поддаваться, плыть тягучим пластилином в грубых руках.

Вик сам не осознавал, что делает. Почему именно так.

Это было странно и очень правильно. Для него, по крайней мере. Словно итог всех его размышлений, переживаний, попыток подстроить ситуацию, выходящую из под контроля, в привычное русло.

Не получилось. Вик осознал это именно сейчас. Полностью растворившись в Сашке.

Его тело, как выяснилось, тоже реагировало быстрее головы. И правильнее.

И в финале, навалившись на свою Снегурку, закинув уже обе тонкие ноги себе на плечи, он выбивал каждым движением мучительный стон, проходящий лезвием по нервам. Остро, больно и сладко.

Убойное сочетание. Дикое. Как и вся ситуация в целом.

Но особенно дикой она стала, когда Снегурка, вместо того, чтоб попытаться остановить его, потому что ну явно это не секс, это гребанный марафон, в котором хорошо только ему, а вот ей — наверняка не особо, обняла, прижалась, начала бестолково и быстро целовать шею, грудь, шептать лихорадочно:

— Да-да-да-да-да! Вот так! Так-так-так-так! Даааа…

Сжала его внутри сильно-сильно, закатила глаза, кончая…

И Вик не смог больше терпеть, догнал ее в их общем кайфе, разделил его на двоих. Усилил.

И потом долго лежал, придавив беспомощно сопящую под ним Сашку, пытаясь прийти в себя.

И понять.

Что это, нахер, такое было сейчас?

И почему желание поиграть, просто поиграть со Снегуркой переродилось вот в такое безумие?

Где он проебал контроль?

И что теперь с этим всем делать?

28. Не совсем законные методы

— Вот что мне в тебе нравится, Гор, так это умение делать рожу кирпичом при самых неблагоприятных прогнозах.

— А то! Знал бы ты, сколько раз меня это на оперативках выручало…

Вик резанул взглядом по невозмутимой физиономии приятеля, проигнорировав попытку в шутку свалить, и повернулся к экрану ноута.

— То есть все, как я понимаю?

— Да, сегодня выпускают.

— Но там же стопроцентная доказуха? Где твои проебались?

— Нигде. Доказуха есть. Но его под залог выпустили. И справку предоставили, что хроник.

— Ну, тут, кстати, могли даже и не соврать… — Вик побарабанил пальцами по столу, прикидывая последствия. Не очень благоприятные. — Из психушки, хоть, справка-то?

— Чего стебешься?

— А чего? Плакать? Ну поплачь…

— Так.

Судя по всему, Гору надоел злобный подкол Вика, потому что он повел мощной шеей и поднялся со стула.

Глянул в окно на заснеженный внутренний проезд двора, где располагалось ФСБ, прикурил.

— Ты сам все знаешь. Я все сделал. Сам поучаствовать не желаешь?

— Не могу. Меня там вообще быть не должно, ты же знаешь.

— Вот-вот… тебя не должно, отца твоего — тоже, а потом удивляемся, как это у нас под залог по незалоговым статьям выходят.

— Отец не в курсе.

— Даже так? — Гор развернулся, коротко глянул на Вика, но не стал уточнять.

И в самом деле, чего уточнять-то? Понятно, что Вик решил сестренку прикрыть.

Вик тоже не откомментировал. Все всё прекрасно понимали. И в том числе радения папаши-прокурора по поводу своего отпрыска. Который примерно через час должен был выйти под дикий залог на свободу.

До суда, само собой.

Все законно. И правильно.

В том, что, едва появившись на улице, мелкий твареныш нарежет за границу, ни Гор, ни Вик не сомневались.

Законных способов остановить это у них не было.

Оставались…

— Давай-ка я с нашим стритрейсером побеседую еще, — задумчиво сказал Вик, перехватил взгляд Гора, — как он тебе, кстати?

— Никак, — пожал плечами тот, — дело ты видел, эпизоды считал. Шустрый мальчик. Только по двум, как подозреваемый шел, по одному влетел. И все. Остальное не удалось доказать.

— А сестричка его?

— Там вообще ноль. Понятно, что пособница, но не докажешь. Она еще и шустрая такая, в воздухе переобувается.

— А насчет того, нахрена они помогли Светке, что думаешь?

— Здесь мотивация туманная. Курагина стоит на том, что просто услышала разговор, когда столик обслуживала и решила предупредить. Но сам понимаешь… Ребята с таким прошлым не просто так устроились в один из самых дорогих клубов города. И непонятно, почему все кинули. Наверняка, хотели кассу поиметь.

— Кстати, что там по владельцам? Может, через клуб на прокурора наехать можно?

— Нет. Все чисто. Он не владелец по бумагам. Даже не близко. В разработку, естественно, взяли, но это не быстрое дело, сам понимаешь. Да и бесперспективное. Он тоже не дурак, чтоб так подставляться по-глупому. Если только в СБ их стукануть…

— Не вариант. Там у него зять сидит, помнишь же.

Гор отвернулся к окну, поиграл желваками.

От всей его фигуры шла настолько ощутимая угрожающая волна, что будь на месте Вика кто другой, то напрягся бы уже. Но Вик и сам сейчас что-то похожее ощущал.

Потому что перед глазами то и дело возникали сцены сегодняшнего утра, Снегурка в его постели, ее глаза, чистые и душу ему раздирающие. И свое ощущение правильности происходящего.

Того, что теперь все на месте. Все, как надо.

И такая злость поднималась от сердца, когда понимал, что всего этого тупо могло и не быть! Что одна обдолбанная тварь могла все это разрушить. Просто так. Потому что захотелось.

А еще более мерзким было то, что он, несмотря на все свои полномочия, на положение и даже доказательства стопроцентные, не мог на законных основаниях разобраться с этой гнидой.

Гор уселся обратно в кресло, достал сотовый.

— Костя, а Курагина когда выпускаем? Ага. Как прояснится, сразу мне, понял?

Обменялся взглядами с Виком, набрал еще номер:

— Висюк? Приветствую. Да, ну не быть мне богатым… Да и по должности не положено, ага… Слушай, вы там того, про которого я тебе говорил, когда выпускаете? А подзадержать? Дополнительный осмотр, протокол, карцер за сопротивление и оскорбление… Висюк, ну не мне тебя учить! Надо, чтоб чуть-чуть посидел. Часа три-четыре. Пять. Да. Даже так… Ну, он тебе не указ… Да… За мной должок.

Убрал телефон, усмехнулся Вику.

— Папаша с утра машину послал дежурить под окнами. Уже несколько раз звонили, чтоб пораньше выпустили. Но Висюк твердо обещал три часа. Так что времени в обрез. Курагина выпускают через десять минут. Сестра его вышла еще вчера. Так что времени мало у нас, погнали.

Вик кивнул, вырубил ноут и подхватил куртку.

У них было немного времени, чтоб развернуть ситуацию так, как им надо.

Пусть и не совсем законными методами.

29. Шашки на трассе

— А ты, Максик, полный отмор, да? — задумчиво спросил Вик, наблюдая, как обычная приора в очередной раз затевает шашечную игру на шоссе.

Двигалась тольяттинская развалюшка совсем не так, как должна была. Не как ведро гвоздей. А мягко, плавно, даже хищно.

— Зови меня просто «Безумный Макс», — самодовольно и весело прозвучал голос Курагина в наушнике.

— Не похож на Гибсона, — заметил Гор, отслеживая по другому монитору месторасположение основной и двух машин сопровождения. Позаботился папаша о своем маньячилле карманном, ничего не скажешь… Ну ничего. На каждого маньяка найдется тот, кто его переманьячит.

— Какого Гибсона? — искренне удивился Макс, и приора на экране круто вильнула, ускользая от лобового с фурой.

— Который в «Безумном Максе» играл, — пояснил Гор.

— Так там же Харди играл!

— Это в новой версии.

— А есть старая? — голос Макса звучал до того удивленно, что Гор с Виком только переглянулись понимающе.

Ну надо же, с какими щенятами дело приходится иметь! Не знают классику! Безумный Макс для них — Харди! Зашибись…

Вик не стал отвечать и засорять эфир. Многолетняя привычка, когда в засадах была одна частота и на этой частоте порой такое творилось… Люди от скуки и многочасового сидения на одном месте реально дурели. Анекдоты похабные, впечатления после секса с женщиной, отдельные, очень болезненные впечатления после секса на ковре у начальства… Пока руководитель операции не опомнится и не прекратит этот бред, много чего можно было услышать.

В его конторе, конечно, с этим делом было построже, да и гаджеты посовременней.

Но привычка — вторая натура.

Да и о чем разговаривать с наглым щенком, умудрившимся выбесить Вика еще до начала их сомнительной, очень опасной и совершенно незаконной операции?

Нет, правду говоря, Максим Курагин фишку просек сразу. И согласился решить вопрос, без каких-либо встречных предложений.

Видно, тоже счетик имелся к прокурорскому сынку.

Вик и Гор встретили Максима у ворот СИЗО, подхватили под локти и утащили в машину.

— Эй, да я уже все сказал, господа офицеры, блять! — ругался Курагин, правда, особо не сопротивляясь.

Хотя мог бы, тем двоим тварям он навалял капитально, один до сих пор в реанимации.

— Спокойно. Просто поговорим, — утешил Вик.

Гор ничего не сказал. Но удвоил скорость.

В конце концов, сейчас век цифровых технологий, кто угодно мог заснять интересную картину.

Отбрехивайся потом.

Они, конечно, по-максимуму проверились, но от идиота защиты, как правило, нет.

В машине не стали миндальничать, забрали телефон, обшмонали.

— Вот не понимаю я тебя, господин подполковник, — расстроенно обратился к Вику Курагин, — за что такая неблагодарность? Я жизнью рисковал, сестренку твою спасал… Как она, кстати? Спрашивала обо мне?

— Рот закрыл. — Хмуро ответил Вик, игнорируя наглые выпадки сосунка насчет Светы. И так еле сдерживался, потому что прекрасно помнил, как он ее тискал после успешного освобождения.

Твареныш наглый.

Он глянул на Гора, тот кивнул. И сделал предложение, от которого невозможно отказаться.

Курагин посерьезнел, подумал, посмотрел в окно.

— Так, давайте еще раз, а то мало ли, чего-то не так уясню. Мне надо будет на трассе отрезать тачку этого маньяка от двух тачек сопровождения. Потом подрезать и загнать в отбойник в указанном вами месте. Потом подождать вас. Так?

Вик и Гор не отвечали, просто сверлили говорящими взглядами напрягшегося Курагина.

— Вопрос: почему я? Хотя, нет. Не вопрос. Я так понимаю, ордеров, бумажек и прочего у вас нет? И если все пойдет плохо, меня просто сольют? Весело, чё… А можно спросить… Хотя не. Глупо. У вас же досье. Скажу сразу: я ни в чем не виноват. Все, что там написано — ужасное стечение обстоятельств.

— Заткнись, — Вику надоело балабольство Курагина, — сделаешь?

— Сделаю.

Курагин посерьезнел. И тон, которым он ответил, не оставлял сомнений в том, что реально сделает.

Вик с Гором опять переглянулись. Понятно же, что за внешней няшностью и дурашливостью скрывается очень непростой парень. И дно там даже не двойное.

И потому смысла уточнять, почему он без условий принял их предложение, не было. Правды все равно не добьешься.

А сейчас он, по крайней мере, говорил искренне, Вик такие вещи просчитывал на раз.

— Ладно, мне бы сестренке позвонить, она волнуется… Вернете мобилу?

Гор, хмыкнув, перекинул телефон Курагину.

— При нас.

— Ну лады… Какие серьезные. И да, мне моя тачка нужна будет.

— Зачем? Она же еле ползает?

— Это ваши ламбы еле ползают! А моя девочка летает!

— Что-то не особо она от субару улетела.

— Потому что условия незнакомые. Испугалась она!

Тут в трубке губки сменились коротким «Алло».

— Привет, коза. Я подзадержусь.

— Тупое чмо, какого хера опять? — раздался на всю машину злой голос Курагиной.

— И я тебя люблю, сестренка! — быстро попрощался Макс и нажал отбой. Глянул на каменные лица подполковников, улыбнулся обаятельно, — волнуется просто. А так она у меня солнышко.

Гор, снова хмыкнув, отвернулся к окну.

Вик, с некоторым удивлением отследив второй нехарактерный для приятеля хмык, сделал себе зарубку прояснить этот вопрос.

Потом. Когда решат с основным.

И вот теперь они наблюдали за тем, что вытворял на трассе этот полудурок, и Вик ловил себя на том, что даже у него, повидавшего виды, сердце периодически екает.

Потому что Курагин реально был полностью отмороженным идиотом.

— Ты бы угомонился, не привлекай внимание, — посоветовал Гор, которому тоже слегка плохело от шашек на трассе.

— Наоборот, господа полковники, надо создавать впечатление повернутого кретина. Тогда, если влечу, вопросов меньше будет. Вы же меня вытаскивать не собираетесь? Должен я себе подушку безопасности обеспечивать?

Голос Макса, веселый и с небрежной ленцой, шел полностью вразрез с тем, что сам Макс вытворял на трассе.

— Так, внимание… — скомандовал Гор, увидев, что нужные объекты приближаются, — погнали.

— Странная команда, — ржанул Макс, — но я тебя понял. Погнали.

И он действительно погнал. А через десять минут Вик и Гор убедились, что ставка сделана правильно.

Потому что бешеной приоре не только удалось оторвать две машины сопровождения от основной, тупо, по-одной, раскидав их по дороге, так еще и водителя тачки прокуроского сына, видно, Макс своими плясками бешеными запугал до мокрых штанов, потому что тот начал делать ошибки, прятаться за другими машинами, и в итоге слетел в кювет. Именно там, где и требовалось.

— Ну вот, — довольно заявил Вик, когда они с Гором летели к месту назначения, — а ты говорил: «Тупой план». Сработал же?

— Вот потому и сработал, что тупой. Чему вас только в ваших академиях учат, — ворчал Гор, выруливая на боковую.

— Тому же, чему и вас.

— Нет, у вас еще и про горячее сердце и холодную голову.

— Ну да. Это — первым делом. Феликс — наше все.

— Не трепани при руководстве. У вас другое «наше все».

— Не будем про политику, ага?

— Не будем. Приехали.

Макс сидел в машине, философски разглядывая покореженную иномарку.

— Я не стал подходить, — повернулся он к подполковникам, — маньячок, похоже, в обмороке, или помер, водила стартанул в лесок, я его вооон там, на трассе, видел. Скоро здесь будут пожарные и полиция. И все будут искать меня. Может, я поеду?

— Езжай, — благосклонно кивнул Вик, доставая из-под сиденья небольшую полицейскую дубинку.

— До свидания.

— С тобой свяжутся.

— Зачем еще?

— Будут вопросы.

— А, может, не надо?

— Надо.

Курагин огорченно вздохнул, но не стал спорить.

Вик и Гор проследили, как приора, газанув, очень шустро вписалась в поток машин, развернулись к покореженной тачке, переглянулись.

То, что они собирались сделать, абсолютно ни разу не было гуманным и правильным. Да и законным тоже не было.

Но сейчас вопрос стоял вообще не так.

Через десять минут, выезжая на трассу и размышляя, сколько времени у них есть для полноценного расследования дела, при условии, что главный фигурант оклемается примерно через неделю, Вик чуть было не пропустил звонок от Снегурки.

Задумчиво разглядывая слегка заляпанную кровью рубашку, он принял звонок, улыбаясь. Приятно, черт… Сама звонит. Тепло так на душе. Эх, несет тебя, подпол… Куда только вынесет?

— Ви-Вик… тор… Евгеньевич… — голос у Снегурки был такой, что Вик напрягся. Прямо как в тот раз, когда она звонила, чтоб сообщить, что они со Светой вперлись в проблемы.

— Саша? Что?

— Мне… Понимаете… Они… И говорят, чтоб я флешку…

Сука! За всеми этими проблемами упустил из виду основное!

— Ты где?

— Дома… Ой, то есть, на работе…

Уже хорошо.

— Сиди там. Я сейчас приеду.

Отключился, уставился перед собой, сжав зубы.

— Что-то случилось? Нужна помощь? — спокойно уточнил Гор, не отрываясь от дороги.

— Нет. Это семейное.

30. Неожиданность

Я нервно вытираю пыль с полок в гостиной, поглядываю в панорамные окна, выходящие на сад и чуть-чуть на ворота.

Мой подполковник обещал сейчас приехать… Черт… Скорее бы!

Времени совсем немного мне дали.

Тряпка падает на пол, подхватываю, сжимаю.

Надо чем-то занять себя. Таким, чтоб не отходить от окна. А то грымза просечет, что бездельничаю, и найдет мне работу по душе. По ее душе, естественно. Туалеты, там, освежить, или на цокольном этаже сауну прибрать…

И плевать, что сауной на моей памяти здесь никто ни разу не пользовался.

Как и половиной туалетов в доме тоже, впрочем.

Нет, в целом, я с ней согласна. Наняли — работай. Но вот конкретно сейчас все из рук валится.

Они позвонили неожиданно.

Учитывая то, что на телефоне моем прослушка никуда не делась, я, в принципе, могла бы и не запоминать сказанного. Но запомнила. Каждое гребанное слово.

— Ты, сучка, думала спрятаться? — резкий голос в трубке заставил сердце подпрыгнуть к горлу.

Но собралась. В конце концов… Чего-то подобного я и ждала. И Вик предупреждал…

— Яааа… Не прячусь… Кто вы?

— Знаешь, кто. Привет тебе от твоего корешка, Ваньки.

— Он не корешок… Уже.

— Да? А он другое тут пел. Врал, наверно, сучонок. Придется поучить правду говорить злым дядям.

— Не надо!

Слова эти вырвались помимо воли, помимо соображения. Ванька у них, значит… Бьют его? Мучают?

Сердце сжалось.

Несмотря ни на что, Ванька не чужой мне был человек. И я совсем не хотела ему вреда. И боли не хотела.

— Да? А ты хочешь своему парню помочь?

Голос был глумливый, с характерными растягиваниями в нос. Я знала, кто так говорит. Насмотрелась.

— Он не мой парень. И никогда им не был. Вы ошибаетесь.

— Не пизди, кукла. Он тебя на домик навел, в котором ты сейчас жопу греешь. Так что ты ему должна. И мне тоже.

— Кто вы и что вам надо?

Это меня Вик учил конкретные вопросы задавать. Говорил, что для записи обязательна конкретика, чтоб потом было что предъявлять на допросах.

— Ты знаешь, кто я. И знаешь, что мне надо.

— Не знаю.

— Странно, тупой вроде не показалась. Вон, как хорошо прижилась… А если генерал узнает, кто ты и откуда?

— Узнает и узнает.

Я старалась говорить спокойно и равнодушно. Понятно, что меня брали на испуг, на характер.

И сейчас самое главное, чтоб четко сказали, что им надо. И потом еще желательно, чтоб что-то сказали.

За что зацепиться можно.

— Да? Не боишься, значит? Смелая? А если пальцы Ваньки твоего пришлем?

— Присылайте. Они ему все равно не нужны особо. Всю жизнь рукожоп был.

Облизнула губы, провела рукой по лбу. Испарина. Блин…

Страшно-то как!

— Ну и отлично. Еще пару видосиков тебе скинем тогда, полюбуешься.

— Не стоит.

— Да не на козлика своего. А на девочек — цветочков. Которым ты игрушки покупала и сладости.

Я настолько не ожидала такого, что просто не смогла говорить. Только рот открывала немо, как рыба. Ноги дрогнули, нащупала стул, села.

— Что? — глумился голос, — может, передумаешь? А? Хотя, не. Не передумывай. Я за эти видосики больше бабла сниму, чем за твои услуги.

— Что вам надо?

Я сжала губы, шлепнула себя по щеке.

Соберись, дура! Они пугают! Такого не будет, конечно, не будет!

— В сейфе генерала флешки. Забери их и через час выходи в город. Шифр помнишь?

— Да. Но я не смогу так быстро выйти… Я на работе.

— Ловчи. Или через два часа начну готовиться в съемкам хоумвидео, бля.

Короткие гудки оглушили.

С секунду посидев в ступоре, я опять чувствительно шлепнула себя по щеке.

И позвонила Вику.

Конечно, он мог быть уже в курсе… Но мог и не быть. А рисковать я не могла.

Разговор получился быстрым и сумбурным.

С моей стороны. И четким и лаконичным со стороны подполковника.

Интересно, когда-нибудь настанет такое время, что я прекращу заикаться, разговаривая с ним о серьезных вещах по телефону?

Успокаивало только то, что он, как всегда, все понял правильно.

И сейчас приедет.

Божечки, да чего же он так долго???

— Что ты здесь застыла статуей? — скрипучий голос грымзы раздается прямо над ухом, тряпка в который раз летит на пол. — Работы нет? Иди в бойлерную, оботри котлы.

Очень хочется спросить: «Какого хера?», но я сдерживаюсь.

Киваю, бросаю последний тоскливый взгляд на ворота и тороплюсь в бойлерную.

Там холодновато, потому прихватываю пуховик.

Накинув его на плечи, разворачиваюсь к выходу в технические помещения.

И в этот момент открывается дверь, и на пороге появляется хозяин, Евгений Петрович.

Я всегда немного тушевалась в его присутствии, слишком он был важным. Солидным таким.

И тут мнусь.

Только открываю рот, чтоб поздороваться, удивляясь про себя, какого он так рано вернулся, вроде как даже и не готово ничего на кухне, как он, оглядев меня с ног до головы, сжимает губы и шагает так близко, что я в стену впечатываюсь.

— Далеко собралась?

Ой, мамочки, а голос-то какой злющий! И чего это?

— Яааа… Это… Бойлерную … Помыть… Тут…

— Бойлерную, значит? Ничего умнее не могла придумать, тварь?

От этих слов и интонации я вообще в ступор впадаю.

Ничего себе! Это за что же я тварь-то?

В голове перемыкает от злости. Выпрямляюсь, смотрю прямо в генеральскую физиономию.

Ну, я тебе сейчас скажу, генерал, кто из нас тварь. В красках, сука, обрисую! И плевать, что ты — отец моего подпола! И плевать, что после этого скорее всего вылечу пробкой отсюда. Нагибать себя я никому не позволю.

Но сказать ничего не успеваю.

За спиной генерала вырастают два мордоворота в штатском.

И хозяин, бывший теперь, наверно, не отрывая от меня ненавидящего взгляда, приказывает:

— Обыскать, оформить изъятие. И к нам её.

И проходит мимо, словно я — пустое место, внимания больше не достойное. Дешевка. Тварь.

Мордовороты начинают слаженно подступать, я оценив верно силы, не сопротивляюсь.

Молчу, когда стаскивают и прощупывают по ниткам пуховик, когда ведут в комнату, и, на глазах у генерала и прилетевшей на шум грымзы начинают шмонать в поисках… Чего-то.

Генерал бесстрастно курит, грымза, с как всегда недовольным каменным лицом понаблюдав за происходящим, неожиданно каркает:

— Евгений Петрович, я не замечала за ней нечистоплотности. И склонности к воровству.

У меня в этот момент прям слезы на глазах появляются от благодарности.

Сука, хоть кто-то за меня заступается! И это дико неожиданно! Я всегда думала, что грымза — сушеная вобла, у которой вообще чувств никаких нет наблюдается! А она — вот! Вступилась! Блин, по гроб жизни благодарна буду, хотя бы за попытку!

— Если бы мне, Валя, потребовалось твое мнение, я бы обратился, — сухо зарубает на корню все попытки моей реабилитации генерал, — иди кофе принеси мне.

— Но Евгений Петрович…

— Кофе!

Я провожаю взглядом прямую спину, слышу, как жестко впечатываются каблуки туфель в плитку пола.

Она подчиняется, но свое мнение оставляет при себе.

Да тетя Валя, дорогая моя! Я тебя люблю же!

От полярных ощущений обиды и благодарности слезы начинают течь по щекам.

Я торопливо отворачиваюсь, шмыгаю носом.

Между тем мордовороты завершают шмон.

— Ничего. Пусто.

— Хорошо искали?

— Ну…

— Понятно. Ладно, везите. И там пусть ее по полной обыщут. На кресло посадят. Сами знаете все. — Отрывисто распоряжается генерал, а мне становится плохо. Еще хуже.

— Какое кресло? Вы охерели?

Я не считаю нужным сдерживаться и потому ору.

— У вас есть ордер, там, направление, сука… Распоряжение? Вот! Распоряжение! Почему меня арестовывают? Я ничего не сделала плохого!

— И телефон ее на проверку, — продолжает генерал, даже не реагируя на мои крики.

А потом просто разворачивается и выходит из комнаты. В том же направлении, куда еще раньше отправляется выполнять его распоряжение насчет кофе тетя Валя, которую я теперь никогда не назову грымзой.

А меня опять упаковывают в пуховик и выводят из дома, такого теплого, ставшего родным и знакомым за короткое время.

Ох и дура ты, Сашка…

Возомнила о себе.

Никогда тебе не быть своей в таких домах.

Всегда будешь кем-то вроде питомца, домашнего животного, бесправного и глупого.

Захотят — приволокут, как котенка, поселят. Захотят — трахнут. Захотят — в краже обвинят.

Урок тебе, дуре, на будущее.

На твоё нерадостное будущее.

31. Дела семейные

— Витя, ты сильно занят?

Звонок от тети Вали поступил в самый неподходящий момент. Виктор пытался одновременно общаться с начальством по телефону, с подчиненными по переписке и с Гором вживую.

Выходило откровенно херово.

Начальство, похоже, словив-таки старческий маразм, требовало стопроцентного выполнения плана и переживало, что у нас на периферии рука руку моет и все кумовья. Это был толстый намек, которого

Вик упорно не собирался понимать и вяло отбрехивался дежурным: «Понял, сделаем, согласен».

Подчиненные жестко тупили с доказательной базой на одного шустрого майора, развернувшего прямо под боком у Вика коммерческую деятельность и попутно крышевание сети ломбардов.

И та ересь, которую ему присылали на почту, только подтверждала факт, что нормальные сотрудники на вес золота. А вот дебилов как всегда хоть жопой жуй.

В голове же постоянным рефреном звучал испуганный и напряженный голос Снегурки, которую все его существо требовало спасать в первую очередь.

Да еще и Гор, неожиданно разговорившись, бубнил что-то односложное про брата и сестру Курагиных, которые вообще не просты, и не надо бы их так просто отпускать.

От обилия информации у Вика пухла голова, и звонок от экономки, которая с тринадцати его лет крайне редко позволяла себе фамильярничать, стал последней каплей.

И напряг до невозможности.

— Сильно. Что такое?

Вик, в последний раз рявкнув в служебный «Понял, сделаю», отрубил надоедливого генерала, закрыл почту и взглядом заткнул Гора.

— Хочу сообщить, что Евгений Петрович только что приказал арестовать Александру.

— Какую Александру?

Вик даже не врубился сначала, о чем это тетя Валя.

— Ту самую, Витя, которой ты уже два раза выходной давал среди рабочей недели, — ехидно и холодно ответила экономка.

И вот тут Вик ощутил, что значит выражение «Полный пиздец». Потому что он как раз и наступил.

Неожиданно, как и положено пиздецу.

Ошарашил, накрыл и временно отключил соображение.

— Какого хера? — не выдержав, заорал Вик в трубку, но тетя Валя проработала у них в семье более тридцати лет, видела всякое, а потому не испугалась.

— У отца своего спроси. Мне он не отчитывается.

— Ладно… Ладно… — Вик поймал удивленный взгляд Гора, мотнул головой на дорогу, показывая, что сто сорок вообще не скорость, и надо бы как-то пошустрей, — когда?

— Примерно пять минут назад увезли.

— Я понял. Отец дома?

— Да, я ему кофе в кабинет отнесла.

— Хорошо, теть Валь. И… Спасибо вам.

— Не за что.

Она отключилась, а Вик на секунду завис, прикидывая, что делать.

Надо за Снегуркой. А куда ее повезли? Если в центральный, то по особому распоряжению отца. Хер отдадут без его письменного приказа. Пока туда домчит, пока проломится… Ее могут обидеть…

При одной только мысли, что его нежную Снегурку будут допрашивать, а, возможно и осматривать, в глазах буквально краснотой залило.

— Надо с отцом сначала, — подал голос Гор, прекрасно слышавший весь диалог. — Прояснить, чтоб распорядился об отмене задержания.

— Да.

Вик, с секунду потупив в боковое на пролетающие с бешеной скоростью частные домики, набрал еще один номер:

— Дядь Ваня, привет.

— О как! Сам подполковник обо мне вспомнил! — веселый басок старого отцовского кореша, а сейчас начальника СИЗО придал сил и немного прочистил голову, забитую красным маревом, — ты как? Скоро звезду-то добавишь? Обмывать позови.

— Обязательно, дядь Вань. Ты мне скажи, отец к тебе никого по личному распоряжению не направлял?

— Вить… Ну ты же знаешь, что не могу.

— Я понял тебя. Пожалуйста, дядь Вань… Придержи человека. В хороших условиях. Без напрягов.

— Витя… Если есть прямое распоряжение, я, сам понимаешь….

— Понимаю. Потому и прошу. Просто по-человечески. — Вик уловил колебания, добавил с нажимом, — за мной не потеряется, дядь Вань.

— Ну хорошо. Не обещаю долго. Часа два максимум. Решай быстрей вопросы.

— Спасибо, дядь Вань.

— На звезду позови, не забудь!

— Обязательно!

Вик отрубил связь, переглянулся с Гором.

И тот без вопросов рванул к дому родителей.

— Тебя ждать? — нейтрально поинтересовался Гор, когда подъехали к особняку.

— А ты за таксиста сегодня?

— Нет. Но ты в херовом состоянии. Не надо бы за руль.

— Нормально все будет.

— Я подожду все же. А то, если вызов на труп поступит отсюда, время терять, ехать…

— Сплюнь, скотина.

Вик выскочил из машины, а Гор, газанув, выехал со двора.

Дверь открылась еще до того, как Вик позвонил. Тетя Валя кивнула приветственно и взглядом указала наверх.

Значит, отец в кабинете еще.

Отлично.

Вик побежал по лестнице, даже не раздеваясь. Времени не было на всякую фигню. Да и за Снегуркой еще ехать.

— Отец, какого хрена?

— И тебе привет, Витя.

Отец сидел у рабочего стола, на который Вик уже, наверно, никогда не сможет спокойно смотреть, и разглядывал какие-то документы. Поднял глаза на взмыленного сына, отложил в сторону бумаги.

— Садись.

— Некогда. Александру за что твои прихватили?

— Вот как… Прямо с порога, вместо «здрасте»… Ну хорошо.

Генерал откинулся на спинку кресла, задумчиво осмотрел Вика. И тот неожиданно под этим жестким взглядом почувствовал себя восемнадцатилетним пацаном, наперекор властному папаше свалившим сначала в армию, потом на контракт. Просто, чтоб показать, что он не очередной генеральский, правда, тогда еще полковничий, сынок. И всего способен добиться сам. И не зависеть от мнения родителей.

Странное, невероятно тупое ощущение, вернувшее его в прошлое, неожиданно придало сил. Молодой дерзости, когда нет вообще никаких авторитетов. И уже тем более отец — не авторитет. Даже такой.

А потому Вик усмехнулся в ответ на жесть во взгляде генерала, демонстративно медленно прошел вперед, сел в кресло.

— Мне вот интересно, сынок, ты в самом деле думал, что я нихрена не узнаю, что у меня под носом происходит? Не узнаю о твоих шашнях с прислугой? А? Так плохо обо мне думаешь?

— В выражениях посдержанней.

— Да это я сдерживаюсь. И сильно. Потому что на самом деле мне орать хочется. А на тебя вроде как не положено уже. По статусу. Ты ж у нас из тех подполковников, на коврах у которых генералы плачут, как дети.

— Не надо цитат. Вопрос тот же. За что задержали Александру.

— За шпионаж.

А вот это было неожиданно. Вик даже на полсекунды лицо потерял. А отец такие вещи всегда умел отслеживать. Недаром генерал.

— Не ожидал, сынок? Думал, сладкая девочка, обычная, да? Понравилась сразу? И мозги в член утекли. Удивил ты меня, честное слово.

— Доказательства?

— Все есть, сын. И тут твой проеб тоже, кстати, налицо. Не проверил ее толком, не пробил. Все топорно сделал, поверхностно. Так сладко между ног у нее? Что на безопасность отца родного забил? Тварь двуличную в дом притащил?

Голос отца становился все громче, все грубее. Вик поморщился:

— Не ори. Не на плацу. Еще раз: доказательства?

— Ее послал один из моих подчинённых. Не сам, конечно, через Козла. Знаешь такого?

— Знаю.

— Я Самойлова давно пас. А он — меня. Наши, внутренние терки… Короче говоря, он на мое место метил. И у него в столице большая волосатая лапа. Но у меня волосатей, сам знаешь.

Отец нашел коробку с сигарами, достал одну, отрубил кончик гильотинкой, сунул в рот, вопросительно глянул на Вика. Но тот не шелохнулся, чтоб помочь прикурить. Просто сидел, сверлил его холодным взглядом.

И очень надеялся, что лицо его ничего не выдает.

В принципе, пока ничего нового он не услышал. В высших эшелонах всегда шла крысиная возня, отец в ней участвовал. И было понятно, что не всем он нравился, и на теплое местечко вагон и маленькая тележка претендентов.

— Короче говоря, меня предупредили насчет него. А я не стал играть. Вызвал и намекнул кое на что. Сам знаешь, я всегда страхуюсь.

Вик кивнул. У отца всегда было полное досье на его подчинённых. Да и не только на них. Судя по всему, Самойлову было из-за чего переживать.

— После этого все утихло. Но я все равно мероприятия необходимые провел. И выяснил, что Самойлов с Козлом в одну баню ходит. Прямо так интересно. И, главное, оригинально. Ну а дальше прихватил Козла, а он и выдал, что у меня в доме КАЗАЧОК, МАТЬ ЕГО, ЗАСЛАННЫЙ!

Последние слова отец проорал, не выдержав спокойного тона. Отшвырнул сигару, встал, заходил по кабинету.

— Вот я все могу понять, Виктор, все. Я тоже мужик, и у меня всякое… Ну, не важно. Но чтоб из-за пизды мозги потерять? Она у нее золотая, что ли?

— Я сказал, за выражениями следи. И в третий раз — ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ГДЕ?

Вик тоже повысил голос, поднялся, шагнул к отцу.

Так они и замерли друг напротив друга, обмениваясь полными злобы взглядами.

А потом генерал неожиданно выдохнул, сдулся как-то, глядя на сына с затаенной жалостью.

— А неплохо она тебя зацепила… На отца орешь… Еще немного и что? Руку бы поднял? Из-за шлюхи?

— Она не шлюха!

— Она — шлюха. И шпионка. Козел при мне ей позвонил, и она согласилась вынести из сейфа флешки. И, кстати, под протокол рассказал, что она именно по его наводке сюда уже залезала. В новогоднюю ночь. Но ничего не взяла. Или взяла. Он думал, что взяла. Потому что они ее искали, она бегала. А потом пропала. И оказалась в итоге прямо там, где и искать не думали! Конечно же, просто так, мать ее! Когда она к тебе в постель пролезла, а? Прямо в новогоднюю ночь? Или позже? Сколько времени тебе понадобилось, чтоб забыть про все на свете? Конечно, она несчастная такая, я тебя понимаю. Сама блядская невинность! Но флешки она согласилась унести!

— Не унесла же?

— Нет, конечно. У меня двойное шифрование. Но это я теперь знаю, что все на месте. Проверил первым делом. Да и, если б унесла… Толку мало, сам знаешь. Флешка не откроется без отпечатка пальца. Но суть не в этом. Суть в том, что у меня под носом сидела девка, чуть было не обокравшая меня! И вполне способная обокрасть! Бомба, блять, замедленного действия! И притащил ее сюда мой сын! Который не просто мой сын! Он еще и при такой должности, что просто страшно становится на наше УСБ! Феерический проеб! И, возможно, не один, да, сынок? Что мне с этим делать всем?

— Во-первых, сесть обратно в кресло. Сейчас вызову тетю Валю, она тебе нитроглицерина даст.

Вик в самом деле выглянул из кабинета и отдал распоряжение.

Вернулся, с удовлетворением посмотрел на отца, усевшегося в кресло, прикурил. Дождался экономку с лекарством и водой.

Закрыл за ней дверь.

И сел обратно на стул.

— Ну а теперь по-порядку. Во-первых, Александра — официально завербованный агент, негласник, и ты своими действиями сорвал мою операцию.

Полюбовался на вытянувшееся лицо отца.

— Еще воды выпей. Во-вторых, про Козла, флешки и заказ на тебя я знаю давно, как ты понимаешь. Ты действовал грубо, взял Козла, причем, скорее всего по теме, не относящейся к моим разработкам. Я его у тебя забираю, кстати. Сегодня будет запрос официально. В-третьих и последних. Ни сейчас, ни когда-либо вообще свою личную жизнь я с тобой обсуждать не буду. А сейчас распорядись освободить моего, незаконно и безосновательно задержанного агента.

— То есть, ты ведешь служебное расследование, одним из фигурантов которого является твой отец, и не считаешь нужным ему об этом сообщить? — хрипло спросил отец.

Вик только глянул красноречиво. И генерал замолчал. Понятное дело, что бред. Конечно, не сообщил.

Когда это УСБ отчитывалось о своих делах кому-либо, кроме непосредственного начальства?

Генерал побарабанил по столу пальцами, выругался. Затем набрал номер и отдал краткий приказ.

С отвращением бросил трубку на стол, уставился на сына тяжелым взглядом.

Вик, больше не собираясь задерживаться, встал и шагнул к двери.

— Шпионку свою утешать рванул?

— Я, кажется, уже говорил, что свою личную жизнь с кем бы то ни было обсуждать не собираюсь. И с тобой в том числе. Всего хорошего.

Вик вышел, аккуратно прикрыв дверь и сбежал по лестнице вниз.

И не слышал тихо сказанного вслед: «Вырос, волчонок».

С удовлетворением и даже восхищением сказанного.

32. Лечебные мероприятия

Вода льется на нас сверху, обволакивает прозрачным коконом. Душистая пена пузырьками стекает по груди, и я ловлю жадный взгляд, отслеживающий это.

Мой подполковник прижимает меня к кафельной плитке душевой, держит на весу, легко-легко, словно я пушинка. И мерно, жестко вбивается в податливую распаренную плоть. От каждого такого удара я всхлипываю, и периодически он ловит мои всхлипы губами, проникает напористым языком в рот, словно съесть хочет.

Руки Виктора бешено сжимают бедра, заставляя сильнее обхватывать его ногами, глаза жуткие и черные. Ни грамма привычной синевы.

Мой подполковник сейчас, как никогда, похож на зверя, дикого, жестокого, жадного до меня.

Это одновременно и заводит и пугает.

Он всяким был со мной.

Нахальным, холодным, отстраненным, жестоким, нежным, властным… Всяким. Но только не таким. Это новая грань. Новое в наших непростых отношениях. И бог знает, нравится такое мне или нет.

Я не могу сейчас определиться. Он не дает. Просто не позволяет опомниться, задуматься, хоть немного прийти в себя от шока.

Гладит, прижимает, целует, обволакивает своим телом, словно хочет закрыть от всего мира. Словно хочет… Сберечь. Как берегут самое главное, самое драгоценное. То, что от опасности прикрывают в первую очередь. Собой.

Это понимание, осознание бьет в самый центр груди, заставляет недоуменно расшириться зрачки. Я смотрю на своего любовника, в его невозможно красивое, невозможно жесткое сейчас лицо, и меня накрывает. Неожиданно и мощно. Я выгибаюсь, цепляюсь за крепкие мокрые плечи, жалобно шепчу что-то бессвязное, не отрывая взгляда от его глаз.

Я прошу помощи. Опять. Опять!

И он помогает. Ускоряется, начиная двигаться настолько сильно, что спина моя елозит по кафелю вверх и вниз, пар туманит голову, горло забивает даже не крик, а прямо таки вой. Все внутри сжимается, пульсирует бешено и ритмично.

И нет, я не кончаю.

Потому что так не кончают.

Так — улетают с этой гребанной планеты, прочь. Рассыпаются на миллионы звездных осколков.

Которые потом, конечно, можно собрать. Но вот результат не факт, что будет первоначальным.

Не может человек оставаться прежним после такого. Не может.

Сквозь грохот разлетающегося сознания слышу тихий рычащий стон, бешеные финальные рывки в меня, болезненную хватку жестких пальцев на бедрах.

И все заканчивается. Вселенная, разбившись, складывается в нужный паззл.

Остаётся только полная пара и горячей воды душевая. И мы, сплетенные телами так, что, кажется, разделиться невозможно. Нереально. Да и незачем.

— Ну что ты, Снегурка, — шепчет мне Вик, — не плачь.

Откуда он знает, что я плачу, учитывая полную пара и влаги кабинку, загадка.

Но он прав, мой подполковник.

Я и в самом деле плачу.

Удивительно, почему теперь, когда все позади?

Почему не там? В том страшном месте, откуда он меня забрал?

Но там я словно знала, что нельзя. И не тянуло даже, не пробивало на слезы.

На смех истерический — да.

На ненависть ко всему происходящему — обязательно.

На злость к подполковнику, допустившему такое — само собой.

Но вот только не на слезы.

Я интуитивно чувствовала, что нельзя быть слабой. Просто нельзя показывать никому, насколько мне страшно, насколько мне дико.

Я помнила из распоряжений генерала слова про кресло, сразу поняла, что именно он имел в виду, и невероятно испугалась. От одной только мысли, что со мной могут такое сделать, становилось физически плохо.

Но показывать это кому-то? Нет уж.

По детдомовскому опыту я знала, что слезы, сопли и «я такая маленькая, несчастная и голодная» тут не прокатят.

Казенный дом, казенные люди.

А потому держалась изо всех сил.

На удивление, обращались со мной вежливо. Никто не бил, не лапал, не досматривал больше.

Заперли в камере-одиночке и оставили в покое.

Конечно, я за этот час, что там находилась, чего только не надумала. И на стену не лезла лишь потому, что была уверена: за мной смотрят. Наблюдают. И, вполне возможно, ждут.

Не дождутся, гады!

Мыслей, за что и почему так со мной, не было.

За недолгую жизнь привыкла к тому, что ты — бесправная букашка, которую просто жерновами перемелет и все. И пикнуть не успеешь.

И то, что я, вроде как, была под защитой подполковника, настолько смешно, на самом деле…

Потому что… Ну где он, и где я? Он мне ничего не обещал, ничего не говорил.

Ну да, трахал. Иногда даже нежно.

Ну да, слова всякие приятные во время секса шептал. Я даже верила. Тоже иногда.

Ну да, помогал. Хорошо помогал, так, как никто и никогда. Ну так я же не то чтоб сильно просила! И, в конце концов, в долгу не оставалась.

И вот сейчас… Ну где ты, подполковник? Мне так нужна твоя помощь!!!

Так что, плакать я не плакала, но унывала.

Сидела на шконке, рассматривала окошко, забранное решеткой. Ежилась от холода.

И надеялась, вот в самом деле, несмотря ни на что, надеялась, что мой подполковник за мной приедет. И спасет. Он же не простой мужик! Он же — супермен!

И обещал к тому же… Сам сказал, что едет.

И не приехал.

А что, если… Если отцу поверил? Сказал ему генерал, что меня на горячем поймали, а Вик и разбираться не стал. Просто поверил и все. Отец же. Генерал…

От подступающей дикой паники только звук открывающихся замков спас.

А, когда увидела на пороге знакомую высокую фигуру подполковника… Не знаю, в какой-то ступор впала. Не поднялась даже со шконки.

Так и сидела, смотрела, как он подходит ко мне.

Ближе, ближе и ближе.

И глаза у него… Синие такие. Аж сердце останавливается.

Вик молча наклонился, подхватил меня на руки. И вот тут прорвало.

Я вцепилась в него, как обезьянка в пальму, руками и ногами, повисла, уткнулась носом в шею, вдохнула одуряющий запах тела… И судорожно всхлипнула. Тихо-тихо. Один раз. Почувствовала, как на мгновение сильнее сжались тяжелые ладони, которыми он под задницу подхватил, устраивая поудобнее мою цепкую обезьянью сущность на себе. И все. Дальше плохо помню.

Очень плохо.

Как выносил, как с кем-то переговаривался, как сажал меня, безуспешно, на заднее здоровенного джипа.

Как не смог оторвать от одежды моих скрюченных пальцев и вынужден был тоже сесть сзади, умащивая меня на себе, словно капризного ребенка.

Как невозмутимо поглядывал на нас здоровенный мужик за рулем, которого я смутно помнила по заварушке той ночью, когда мы со Светой в историю влипли. Кажется, он был вместе с Виктором.

И немного, прям совсем чуть-чуть пришла в себя только уже в душевой. Когда руки своего подполковника на себе почувствовала. На коже обнаженной, настолько чувствительной, что реально синяки буду потом пересчитывать. Когда он вошел, нет, не вошел, ворвался в мое тело грубо и бесцеремонно, словно не мог ждать больше, не мог терпеть.

И я не могла ждать, не могла терпеть. Тут же подалась к нему с такой готовностью, с таким облегчением, словно это единственное, что мне нужно вообще в этом гребанном мире.

И, наверно, так оно и было.

Потому что после этого никакого моего мира не стало. Перестал существовать.

Другой появился.

Какой?

Наш? Общий? Или нет?

— Не плачь, малыш, — говорит он и целует, нежно-нежно в распаренные искусанные губы.

— Все уже позади, — говорит он и опять поднимает на руки, чтоб шагнуть за пределы душевой.

— Этого больше не повторится. Никогда, — говорит он и укутывает безвольное мое тело в большое махровое полотенце.

— Спи, — говорит он, укладывая меня на кровать.

И я сплю.

Долго, сладко, без сновидений.

Просыпаюсь от гула мужских голосов.

Перекатываюсь на кровати, сонно оглядываюсь в поисках своей одежды. Ну, или халата, в конце концов.

За окнами темень. Неизвестно, сколько я проспала, ощущение, что сейчас глубокая ночь. Или уже раннее зимнее утро.

Одежды не нахожу, а вот халат, большой, белый, аккуратно лежит на кресле.

Укутываюсь в него с головы до ног, словно в махровый сугроб, и топаю на голоса.

Тихонько. Прикидывая, надо ли появляться. Вдруг, там у Виктора серьезные люди, гости? А тут я, в халате… Неудобно. И вообще…

Потому замираю на пороге гостиной, встав так, чтоб не видели меня, прислушиваюсь.

— Ну и что? Это проблема, что ли?

Голос мужской, низкий, глубокий бас. Вроде как знакомый. Похоже, это тот самый мужчина, что вез нас.

— Нет.

Вик. Расслабленно так, лениво. От этих интонаций продирает дрожью. Сладко и возбужденно.

Ой, Сашка… Кошка ты мартовская…

— Ну вот и я о чем… Хотя, торопишься ты, конечно…

— Нет.

— У тебя, вообще-то еще проблема нарисовалась, не вовремя ты…

— У нас проблема нарисовалась, не путай.

— У нас.

— Что Росянский?

— А что он может? Парнишка в больничке. Переломан грамотно, специалисты у нас хорошие, переезд за границу на лечение не показан. Выйдет не скоро. И не полностью целым. Как только медики сочтут состояние удовлетворительным, пойдет под суд.

— Доказуху успеешь к этому времени?

— Да.

— Ты и в прошлый раз говорил!

— Так у меня и в прошлый раз все было! Просто сам знаешь, как у нас все… В этот раз — железно. Я нескольких потерпевших нашел, опросили их уже мои.

— Как нашел?

— Все тебе скажи…

— Ааа… Та бешеная сучка с заточкой? Обломал ее все же?

— Не собираюсь обсуждать.

— Зануда ты, Гор. Как из меня все выудить, так только вперед, а как самому, так хрен…

— Есть вещи, которые офицеры не обсуждают. Женщины входят в их число.

— Снегурку со мной только так обсуждал…

— Это ты говорил. А я слушал.

— Сучара хитрый.

— Меньше матерись. Тебе скоро не по статусу будет.

— Ага… С такими темпами, как бы не сняли звезду, а вы все заладили, когда третья, когда третья…

Я переминаюсь с ноги на ногу, прикидываю, заходить или нет. Потому что страшновато. Но в то же время, вроде, ничего такого они не говорят. Фамилию называли, так я ее первый раз слышу…

А подслушивать тоже не хорошо…

— Как отец? В себя пришел?

— Да он и не выходил…

— Козла когда заберешь?

— Уже. Мои сегодня перекинули.

— В пресс-хату?

— Не, зачем? К туберкулезникам. Пусть отдохнет. Потом разговаривать будем. А то он в отказ пошел, Самойлова сдавать не хочет под протокол. Типа, сам все затеял, хотел получить компромат… Ну, как обычно. А мне его еще по парочке эпизодиков бы крутануть.

— Ну смотри. Помощь не нужна, как я понимаю?

— Нет.

— А с беляночкой твоей что?

— А что с ней?

— Ну…

— Гор… Есть вещи, которые офицеры не обсуждают.

— Скот.

— Не без этого. Учитель хороший.

— Ну ты же понимаешь, что, если с ней все серьезно будет, то с отцом окончательно разрыв?

— Понимаю. Плевать. Я на него никогда не оглядывался.

— Ну ладно. Все, я поехал.

Гор, судя по звукам, встает, идет к выходу. У двери прощается с Виком, что-то гудит наставительно, я не слышу.

Прячусь и думаю об услышанном.

Вик возвращается, садится опять в кресло. Слышу, как звенит горлышко бутылки о стакан.

Переминаюсь с ноги на ногу нерешительно.

— Снегурка, ну хватит там сопеть, иди ко мне.

Ой… Как неудобно получилось, блин…

Подскакиваю на месте, выдыхаю. И топаю к своему подполковнику.

Он сидит в кресле, одетый в домашние спортивки и футболку, волосы в беспорядке падают на лоб.

Мама моя… Какой красивый… У меня же просто коленки подгибаются. Нельзя мужчине быть таким красивым.

Нельзя так выглядеть!

Он рассматривает меня прищуренными глазами, оценивающе от пальцев ног, утопающих в пушистом ковре, рассыпавшихся в беспорядке волос, которые, наверняка, не выглядят и в половину так же круто, как у него. Я заснула с мокрой головой и даже боюсь представлять, что там сейчас за гнездо.

Становится не по себе. Стыдно и неловко.

Потому что он — словно породистый, сытый зверюга, знающий свою родословную до десятого колена.

И я рядом с ним просто дворняжка. Обычная, до ужаса обычная девчонка.

Что он во мне нашел такое?

Почему помогает? Почему подпустил близко?

А ведь подпустил… И сам осознает это. Перед отцом вступился за меня. Помогал. Любил…

Это так странно, осознавать, что настолько серьезный мужчина настолько серьезно в тебе заинтересован…

Странно, волнительно и немножко страшно…

Я, наверно, смотрю испуганным зайцем на него, или терпение — не самая главная черта характера подполковника, потому что ему надоедает наблюдать мое медленное подползание.

— Иди сюда.

Приказ звучит четко, хлестко. И я ловлю дежавю. В нашу первую встречу он меня так к себе подзывал.

Чтоб потом затрахать до полубессознательного состояния.

Меня словно в спину подталкивает, топаю быстрее. Подхожу, встаю прямо между расставленных ног.

Он убирает стакан на пол, тянется и неожиданно заваливает меня на себя!

Заставляет оседлать!

Я взвизгиваю от неожиданности, потом мощусь, усаживаясь поудобнее и замираю, ощущая, как от моих ерзаний становится твердым его член.

Краснею, прикусываю губу, чувствуя на себе внимательный взгляд Виктора. Отвожу глаза в сторону. И уже целенаправленно медленно двигаюсь по все больше твердеющей выпуклости под штанами.

Виктор запускает обе ладони под халат, сжимает сильно за задницу, резко дергая на себя, припечатывая.

Ох… Выгибаюсь в талии, смотрю на него.

— Много услышала, шпионка? — говорит он спокойным, нейтральным голосом, совершенно не совпадающим с тем, что вытворяют его руки. Его пальцы, наглые, беспардонные, скользят по моей промежности, отчего там все становится невероятно чувствительным. И воспринимается остро до боли. Сладкой. Очень сладкой боли.

— Нет… Я… Просто…

Как у него получается в такой ситуации складывать слова в предложения? Я вообще еле буквы вспоминаю!

— Подслушивать нехорошо… Надо наказывать, да?

Высвобождает руку только для того, чтоб резко дернуть на себя, получая доступ к груди в распахнувшемся халате. И это боооольноооо… Ай! До дрожи! До искр из глаз! До оргазма! Черт! Если он продолжит проделывать такое своими руками и губами, я точно кончу!

И члена не понадобится!

— Я… Пожалуйста… Я…

— Хочешь, чтоб наказал? М? — шепчет он сладко, продолжая терзать мою грудь, кусать соски, втягивая их в рот по очереди.

— Я… Хочууууу…

У меня выходит последнее слово с пристаныванием, потому что Виктор неожиданно проникает пальцами в меня, двигает ими… И звук получается невероятно непристойным! Грязным! Заводящим!

— Какая развратная, плохая Снегурка… Придется тебя воспитывать, да? Придется?

— Дааааа…

И в следующее мгновение я уже кричу, потому что меня приподнимают, а потом мягко, но неотвратимо сажают уже на твердый член.

И это так сладко, так больно и хорошо, что все слова исчезают.

Все мысли растворяются. Все сомнения.

Не важно, что он во мне увидел! Не важно, почему заботится, оберегает, любит.

Все не важно!

Важно только то, что это происходит сейчас.

Это происходит с тобой, Сашка! С тобой! Просто поверь в это и успокойся уже.

— Снегурка моя, моя, моя, — рычит мой подполковник и насаживает на член, все сильнее и сильнее, не отводит взгляда от моих красных щек, от закатывающихся в кайфе глаз.

И я соглашаюсь.

Его, конечно его.

А как иначе?

Последняя мысль, случайно не вытраханная из моей пустой головы и мелькнувшая прямо перед оргазмом: приметы верные все же.

Новый год подарил мне новую жизнь.

И моего подполковника.

Плевать, что будет дальше.

Главное то, что есть сейчас.

Радуйся этому, Сашка!

И я радуюсь.

Эпилог

— И какого хера ты тут делаешь?

Голос полковника заставляет подпрыгнуть, сердце екает, рука безотчетно летит к животу, словно пытаясь защитить…

Господи… Ну вот как они так умудряются командный голос вырабатывать? Старицкий же даже строем не ходил… Ну, или давно ходил… И вообще, не кадровый военный, а полковник ФСБ. Но орет так, что сердце заходится. Бедные его подчиненные…

— Я просто… Пришла…

Мы стоим у двери в женскую консультацию.

Я оттуда уже вышла, разглядывала бумажки, которые от ора полковника разлетелись по всему коридору.

Собирай теперь, блин…

— Я понял, что пришла. Явно не прилетела. Я спрашиваю, какого хера? Заболела? Почему я не в курсе? Ты вообще соображаешь, что делаешь? Что это за врач?

— Да хватит орать, — урезониваю я его, киваю на коридор, переполненный жадно наблюдающими за нами женщинами. У многих круглые большие животы. — Гинеколог здесь.

— Зачем тебе гинеколог? — удивляется полковник, — что с тобой?

Я вздыхаю.

Господи… Как он у себя в конторе людьми руководит-то? Нельзя же так долго не догонять?

Присаживаюсь на корточки, начинаю собирать разлетевшиеся бумажки.

Он садится рядом, помогает, попутно просматривая направления на кровь, анализы на вич, сифилис и прочие прелести.

— Это что? Это, бля, откуда?

Голос его дрожит, а проскользнувший мат свидетельствует о том, что мужик на пределе.

За два месяца совместной жизни я научилась разбираться в нюансах поведения. Немного.

— Это — направления на анализы. Стандартные. Их всем беременным назначают.

После этого я встаю, укладываю бумаги в файлик.

А полковник что-то за мной не торопится.

Так и сидит на корточках, ошарашенно глядя на меня.

Этот вид с такой странной позиции мне невероятно нравится.

Хочется зажмуриться даже от удовольствия.

Очень странное желание, учитывая, что еще десять минут назад я серьезно раздумывала над тем, посвящать ли вообще полковника в особенности моего положения?

Или, может, просто трусливо слинять куда подальше?

Ну а что?

Живем мы всего два месяца, конечно, очень клево все время заниматься сексом, прерываясь на сон, еду и работу. Ну, с некоторых пор еще и учебу мою. Потому что я все же поступила на дизайнерский. Не на бюджет, конечно, тут полковник опять помог. Настоял, практически.

Правда, я и не отнекивалась.

Такой факультет, такой университет, такие преподаватели, мама дорогая!!! Там бюджета в природе не существовало! Сплошной блат! Только дура откажется от помощи.

Я дурой все же не была, хотя недавно совсем считала, что это мое второе имя.

Но нет.

Подала на дистанционку, планируя затем перевестись на очное. Полковник был не против.

Теперь, конечно, придется думать серьезно над этим всем…

Осложнения, которых я не ждала. Потому что… Ну, понятно, второе имя, да.

А полковник на радостях тоже, видно, не предусмотрел такое развитие ситуации.

Но случилось.

Накрыло меня с головой.

Новый год… Да… Новая ситуация, новая жизнь, новый мужчина… И еще кое-что новое, блин.

Сидя у гинеколога, я прислушивалась к себе и прикидывала, смогу ли качественно сделать ноги из города.

Ну так, на всякий случай. Если полковник не захочет иметь со мной НАСТОЛЬКО много общего.

А то и так я в его жизни не особо благоприятную роль играю.

С отцом, вон, до сих пор не помирился. Мать звонила ему, но на встрече не настаивала.

Только Света приезжала к нам, прикалывалась над моими страхами и говорила, что моя ситуация — вообще цветочки. Потому что Виктор — взрослый и самостоятельный мужик. Если сделал свой выбор, то будет его перед всем светом отстаивать. И что мне с ним повезло.

А ведь бывает и по-другому…

В этом месте она печально вздыхала, но вообще не кололась, как именно по-другому бывает.

Я все равно сомневалась и все еще не верила, что у Виктора ко мне все очень серьезно. Мне кажется, что даже если б замуж позвал, я бы отказала. Потому что… Да ну его. Зачем ломать то, что работает?

Это не мои слова, кстати, это наш дворник детдомовский так говорил.

Мне нравилось то, что между нами происходит, хоть и напрягало отчуждение Виктора с отцом.

Прикольно да?

Виктора нихрена не напрягало, а меня — очень даже.

Дурацкая такая ситуация.

Теперь еще больше ставшая безумной.

В принципе, оно и хорошо, что полковник у меня настолько ненормальный, что даже следилку с телефона не снял, и теперь мне не нужно специально собираться с духом, чтоб рассказать потрясающую новость. Локация показала, где я, он сразу прискакал.

Хотя уже давно мне ничего не угрожало.

Сын прокурора все еще лежал в больнице, и лежать ему там, судя по всему, предстояло долго. Его папаша, пойманный за несоответствии служебному положению, подал в отставку.

Козловские, после того, как Козла арестовали, приуныли и про меня не вспоминали, естественно. Вик как-то обмолвился, что их практически всех приняли.

Мой подполковник получил внеочередное звание. И теперь был уже полным полковником. Правда, должность осталась прежняя, но это потому, что там расти некуда, как я поняла.

А вообще, Виктор со мной особо не делился, нельзя потому что. Так, что-то увижу, что-то услышу…

В целом, жизнь наладилась.

Очень даже наладилась.

И вот…

Разладилась.

Я смотрю на полковника у своих ног, и думаю о том, что делать, если он… Если… Черт… Это у меня что, слезы подступают? Уже гормоны беременной шкалят? Не рановато ли?

— Почему не сказала? — Глухо говорит Виктор и поднимается. Нависает надо мной всей своей массой, давит неосознанно.

Я смотрю по сторонам, ловлю жадные взгляды пациенток. Ну еще бы, такое зрелище! Такой мужчина!

Высокий, красивый до дрожи во всем теле, в костюме дорогом! Я рядом с ним, в спортивных штанах и с собранными волосами вообще несерьезно смотрюсь.

— Я сама не знала…

Не говорить же ему, что трусливо раздумывала о побеге? Овца… Ой, овца…

Ну куда бы ты побежала? Неужели совесть бы позволила? Не сообщить? Сбежать?

Не знаю. Вот ничего не могу сказать.

Со мной вообще что-то странное происходит… Хотя, что тут странного? Обычный беременный организм…

— Сколько уже?

— Два с половиной месяца…

— То есть, практически с нашей первой…

— Да.

Полковник молчит. Смотрит на меня. Явно сдерживается.

Я молчу. Смотрю в пол. Соплю.

— Пошли.

— Куда?

— Домой поедем. У нас еще масса дел. Анализы тебе когда сдавать?

— Завтра… Натощак…

— Хорошо. Успеем сегодня заявление подать в загс.

— Ка-кааааа… Какой, нафиг, загс?

Я реально не ожидаю такого поворота событий!

Куда еще? Какой загс? Я не готова! Я вообще не… Хочу?

— Соглашайся, дура, — авторитетно заявляет мне тетка из очереди.

Интересно, откуда она знает мое второе имя?

На лице написано, что ли?

Полковник оглядывается, кажется, только теперь осознав, насколько много тут народу, берет меня за руку и тащит к выходу.

Осторожно, но сильно тянет, я едва поспеваю за ним.

И тут уж не до разговоров, конечно.

В машине я немного прихожу в себя, смотрю на него.

Собираюсь с силами.

— Слушай, Вик, этого не нужно всего, понимаешь? Не нужно.

— Чего не нужно? — он спокоен, заводит машину, выезжает со двора поликлиники.

— Нууу… Замуж не нужно.

— Не хочешь? — ровно спрашивает он. И губы сжимает.

— А ты?

— Не хотел бы, не предлагал.

— А ты и не предлагал.

— А… То есть тебя формат не устроил? Тебе надо как-то по-другому?

— Мне никак не надо.

Я обиженно отворачиваюсь. Опять на глаза наворачиваются слезы. Замуж… Не знаю, хочу или нет. Но в любом случае это не важно. Потому что замуж надо выходить по любви. А не по залету. А он мне ни разу не сказал, что любит… Какой тут замуж?

Вик делает резкий полицейский разворот, в карман. И тормозит. Смотрит на меня внимательно. Катает желваки по скулам. Злой такой. А чего, спрашивается, злой? Это мне злиться надо! Это меня унижают сейчас!

— Итак. Ты не хочешь замуж? Почему? — опять этот ровный голос! Да бесит!

— Потому что ты меня не любишь.

Сказала — и самой не по себе стало. Я ведь думала об этом раньше, постоянно думала, но себе не признавалась. Потому что, если признаешься, то какой следующий шаг? Правильно. Тот самый.

Но вот в чем беда. Я-то его любила. Дура, знаю. Но куда деваться? Карма второго имени.

— Почему ты считаешь, что я тебя не люблю?

Да хватит, сука, своим голосом ровным меня давить!

— Может, потому что ты об этом не говорил?

— То есть, ты считаешь, что любят только те, кто говорит об этом?

Я молчу. Тут возразить нечего. Мой первый парень говорил, что любит. Перед нашим первым сексом. Собственно, уже после этого печального опыта можно было бы как-то… Поумнеть, что ли…

Но вот никуда не деться от того, что, даже если чувствуешь все правильно, слова важны. Ну важны они.

Мало действий! Нужны слова!

— То есть, тебе недостаточно того, что мы живем вместе. Спим вместе, планируем что-то на будущее… Тебе недостаточно того, что я не смотрю на других женщин, что я, БЛЯ, С УМА СХОЖУ, КОГДА ТЫ РЯДОМ???

Последние слов он буквально кричит, и только теперь я понимаю, что моему полковнику очень серьезно рвет башню. И виной этому как всегда я. Опять.

— Тебе нужны слова? Просто, мать их, гребанные слова? — рычит он, а я не могу глаз оторвать от злого возбуждённого лица.

И киваю. Безотчетно. Не желая троллить. Просто… Да. Нужны слова. Гребанные слова.

— Хорошо… Так вот, Сашка… — он замолкает, смотрит на меня так, что я невольно ступни поджимаю.

Офигеть, как горячо. И, наверно, никаких слов мне уже не нужно от него… Но он говорит.

— Я тебя не люблю.

И, пока я медленно херею от происходящего, продолжает:

— Потому что то, что я к тебе испытываю, это вообще не любовь. Это бешенство, дикость, желание сожрать тебя, каждую секунду. Каждую, гребанную секунду, понимаешь? Ты хоть понимаешь, насколько я схожу с ума? Насколько я ненормальным становлюсь рядом с тобой? Что я ни о чем думать не могу, когда ты рядом, только о тебе! Что я не представляю, как приду домой, а тебя там нет? Я даже, бля, не хочу такое представлять!

Я молчу, пораженная. Вообще никогда не думала, что у него настолько все… Настолько…

Как у меня.

— Я не знаю, что ты за наваждение, и когда это все началось, но, Снегурка, я не дам тебе это закончить, поняла? Ни за что. Просто смирись с тем, что ты теперь со мной надолго.

— Надолго? — я хриплю, пытаясь воспроизвести звуки нормально. В правильном порядке.

— Не хотел пугать. Потому так и сказал. Но это не так. Не надолго. Навсегда, Снегурка. Навсегда.

Он выдыхает. Словно что-то настолько тяжелое тащил на себе, груз огромный. И теперь скинул.

— И вот знаешь, если ты сейчас мне скажешь, что ты не согласна, что ты не готова, что ты не любишь…

Боюсь, что это нихрена не поменяет ничего. Понимаешь?

— Понимаю. И не скажу. Я тоже… Понимаешь? Тоже…

Мне не хватает сил, чтоб завершить, все кажется ненужным сейчас, после его слов. Которые меня нисколько не испугали, а лишь завели.

— Бляяяя… — выдыхает Вик, тянет меня к себе, пересаживает на колени, лицом к лицу.

Внутри сладко екает, потому что совсем недавно мы так занимались сексом. В машине. До дома не дотерпели.

Вик тоже, судя по всему, это вспоминает, потому что резко выдыхает, руки крепче сжимаются на талии.

— Давай до дома, малыш. Хочу тебя в постели. И вообще… Тебе можно?

Он кивает на живот.

— Можно. Только не слишком сильно.

— Черт…

Сжимает ладони еще крепче. Потом отпускает, ссаживает обратно на соседнее сиденье.

— Поехали тогда в загс. Чем быстрее оформим, тем лучше. Или ты свадьбу хочешь?

— Да нет, конечно… Какая свадьба… Да и твой отец… Не обрадуется, когда узнает про малыша…

Вик усмехается.

— Ты плохо знаешь моего отца, Снегурка.

Я хмыкаю, смотрю на моего полковника. На душе невероятно тепло. И правильно. Теперь все правильно, так, как надо.

Мы вместе, и он… Меня не любит. Он другое чувствует. И я не могу сформулировать, что я чувствую.

Наверно, мы с ним какие-то неправильные. Как с самого начала принялись неправильно поступать, так и продолжаем.

Но неправильно, не значит плохо.

Это просто значит так, как нам надо.

И все.

Я глажу живот, думая, рассказывать ли Вику, что я сегодня слышала, как бьется сердце малыша?

Наверно, надо. Потом. Когда домой приедем. И фотографии покажу. Будем вместе искать на них ребенка, а то я сама несколько раз врача просила, чтоб показала на снимке. Дурочка, блин, невнимательная. Но Вик точно найдет.

Я смотрю на него, такого красивого, спокойного. Он поворачивается и подмигивает.

Внутри сладко екает.

Правильно это? Неправильно?

Неважно.

Главное, что нам обоим нравится.

А насчет отца Вик оказался прав.

Когда мы, через два года после рождения Арсюши все же решили поехать на Красную Поляну в новогодние праздники, генерал настоял на том, что оставить внука с ним и бабушкой. И лично отбирал нянек, грубо используя служебное положение.

Конец

Content

Снегурка в постель
Мария Зайцева

1. Сказка не про меня

2. Утро потерь и вопросов

3. Если друг оказался вдруг…

4. Когда жопа все глубже

5. Правильное решение?

6. Мимикрия?

7. Предложение

8. Работа для Снегурки

9. Новая жизнь для меня

10. Когда уговоры не помогают

11. Зимняя рыбалка

12. Зимний разговор

13. Единственный выходной

14. Рабочие отношения

15. Сестра Виктора

16. Гуляем, Сашка!

17. Чем отличается пафосная тусовка от непафосной

18. Погоня, погоня, погоня…

19. Не по плану

20. По справедливости

21. Как можно выпустить пар

22. В постели сына хозяина

23. Если друг вообще не друг…

24. Устранение первичной угрозы

25. Дочь хозяина

26. Новое место работы

27. Рабочие бонусы

28. Не совсем законные методы

29. Шашки на трассе

30. Неожиданность

31. Дела семейные

32. Лечебные мероприятия

Эпилог