Летова Ефимия

Академия тишины

Академия тишины

Пролог

/Прошлое/

День был отличный и резко контрастировал с моим отвратительным настроением. Однако я старалась изо всех сил сдержаться и хотя бы не демонстрировать этого окружающим — это было бы «не комильфо». Мы, Менелы, несмотря ни на что, должны держать лицо на публике, говорил покойный ныне дедушка.

Ха. Да три раза «ха». Посмотрела бы я на него, как он будет лицо держать, в моей-то ситуации. Сбежал бы, небось, сверкая пятками и выкрикивая самые некомильфошные ругательства. Впрочем, о чём это я? Наша фамильная Академия, та, в которой учился мой отец, а также сам приснопамятный дед, недаром называется «Академия безмолвия». Не особо чего-то там повыкрикиваешь. Отец не жаждал делиться подробностями, но я, по нелепой прихоти судьбы лишённая с детства магического дара, во всех отношениях неудачная, но единственная наследница древнего рода, филигранно овладела искусством психологического насилия и добилась скудных и весьма удручающих сведений: в первый год обучения нас лишат дара речи, за исключением одного часа после заката.

Вот ведь… демоны.

Перед воротами Академии мама обняла меня и пожелала удачи. Отец помахал рукой, несколько рассеянно, впрочем, ничего удивительного — он всегда такой. Если бы тогда я знала, что вижу их живыми последний раз, наше прощание, последние слова друг другу могли бы быть совсем, совсем другими. Но в тот момент я, конечно, ни о чём не знала и думала только о себе и о том, каково будет мне, привыкшей всегда получать самое лучшее и непременно самой первой, учиться в магическом заведении. Моё школьное образование было отличным, за одним маленьким нюансом — раскрывшийся в раннем детстве сильный огненный дар также благополучно и закрылся, помахав на прощание сложенной фигой. И теперь каждый день из грядущих двух лет в этом закрытом от посторонних глаз отстойнике обещал быть бессмысленным, позорным и бесконечно долгим. Никакие разговоры, слёзы, подкуп и шантаж с такими беспроблемными обычно родителями не сработали.

Стоило потакать мне во всем долгих семнадцать лет, чтобы потом вот так…

— Мам, заберите меня домой! — взмолилась я. Мама обняла меня за плечи, похлопала по волосам — медно-рыжим, тяжёлым и длинным, как у неё самой. — Я хочу учиться в самой обычной Академии. Пожалуйста!

— Дар не может пропасть окончательно, солнышко. Он вернётся. И здесь — самое лучшее место для того, чтобы помочь тебе.

Уверена, именно так говорят смятенным духом и разумом на пороге соответствующего лечебного учреждения. Ещё надо добавить что-нибудь вроде «скоро мы тебя заберём».

— Год промчится незаметно, наступит лето, и мы обязательно приедем за тобой, Нелли.

— Не по сценарию, — пробормотала я, глядя, как бесшумно закрываются удивительно красивые резные ворота — узоры на них изображали многочисленных, до мельчайших подробностей вырезанных из металла животных. Вышедший встречать меня слуга без труда подхватил объёмные чемоданы и сделал приглашающий жест рукой. — Ладно. Чисто из уважения к предкам и семейным традициям. Всего-навсего год. На второй я точно сюда ни ногой. И не просите.

Слуга бросил на меня острый и быстрый взгляд.

— Спешу наговориться на год вперёд, — пояснила я. — Я очень болтлива. Надеюсь, языки здесь не отрезают.

Слуга улыбнулся, покачал головой. А потом, торопливо оглядевшись, осторожно высунул кончик языка — розового, как свиная колбаска. Или фермерская ветчина. Кажется, завтрак был целую вечность назад, если уж у меня такие продуктовые ассоциации…

— Главное — чтобы кормили хорошо, — я бодро тряхнула волосами и двинулась вперёд. — Демоны с ней, с магией!‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава 1

Дорогой папочка, привет, я пишу тебе из поместья Фоксов — надеюсь, скоро я вернусь домой, вот только избавлюсь от утомительной и круглосуточной заботы отца семейства, посматривающего на меня — даром, что я моложе его на двадцать с лишним лет и влюблена в его сына — с такой нескрываемой, почти плотоядной нежностью, что очаровательная леди Маргарита скоро треснет его по улыбке сковородкой, а меня на всякий случай утопит в садовом бассейне.

Новостей — воз и маленькая тележка. Есть среди них даже хорошие, ну, относительно хорошие. Во-первых, ты больше никогда не услышишь бесконечных дочерних жалоб на неудавшуюся внешность — оказывается, это всё была только иллюзия, а на самом деле я вполне себе красавица. Настолько красавица, что за мной, кажется, ухаживает молодой человек из этого богатого и знатного рода Фоксов, ты его уже видел — ну, помнишь, когда нас с ним поймали ночью на кладбище? Да, замечательный юноша, когда у людей общие интересы — ну, там, магия, походы по кладбищам, битвы с умертвиями и тому подобное, это очень сближает. Вот у вас с мамочкой общих интересов было мало. Угадай-ка, кто отец моего сердечного друга? Да, этот шикарный аристократ, готовый оплатить моё обучение и достать хоть звезду с неба, когда-то встречался с моей беглой родительницей и твоей гражданской женой, соответственно. У них было всё серьёзно, даже родился ребёнок. А вот что случилось с моим старшим братом, я тебе писать не буду, потому что ты просто мясник, а никакой не маг (зачёркнуто), потому что это очень сложно объяснить, да и братец из чистого упрямства настаивает на сохранении его тайны. Так вышло, что у нас с Габриэлем есть общий брат — хотя меня бы устроила общность интересов. У Джеймса на редкость паршивый характер, надеюсь, это всё же из-за того, что он долгие годы был лишён собственного тела и жил голосом в моём сознании, а не потому, что он такой уродился на свет…

Не знаю, зачем я всё это писала — и сразу же сжигала, даром я, что ли, владею стихией огня? — говорят, написание помогает упорядочить мысли, а в моих перепутанных мыслях демоны рога пообломают. Разговор с отцом в реальности пугал — но страшно было не за себя, а за него. Мой новый облик, проявившийся благодаря снятию сэром Энтони наложенных иллюзий сокрытия внешности безумно напоминал портрет моей матери, Корнелии Менел. Каково будет отцу смотреть на меня — а вспоминать её? Судя по сэру Энтони, буквально не сводящему с меня глаз те пару дней, что я прожила в поместье Фоксов, очень даже непросто. Все остальные — Габ, Гриэла и их мать Маргарита — тоже протирали во мне дырки взглядами, а Джеймс изголялся ехидными комментариями на счёт каждого из своих родственничков по очереди и в совокупности, чем утомил меня до крайности.

Несмотря на то, что расставаться с Габом не хотелось, домой я отправилась с облегчением.

Надо сказать, первые шестнадцать лет моя жизнь была более чем тихой — хутор, школа, спокойная жизнь с отцом — действительно, мясником. И хотя я люблю животных и всячески стараюсь избегать лицезрения процесса перехода живых существ из мира собственно живых в статус «свежее парное мясо», его работа давала нам возможность относительно безбедной и простой жизни. По мере того, как я взрослела, у меня и моего лучшего друга Ларса Андерсона открылся магический дар, у неспокойной и взбалмошной меня — огненной стихии, а у невозмутимого и надёжного Ларсена — земли. Однако на престижную и популярную Академию стихий средств у родителей якобы не хватило, и мы отправились туда, где попроще и подешевле, а к тому же учиться надо не шесть лет и даже не четыре, а всего два. Ну, как учиться… по большей части молчать надо. Почти круглые сутки.

Всё бы ничего, но в Академии безмолвия мы с Ларсом и Габриэлем ввязались в приключения — довольно загадочные и мрачные, в результате которых нам разрешили — в добровольно-принудительном порядке — провести пару недель дома. Восстановиться после встречи с мёртвым уже демоново количество лет сыном нашего ректора сэра Лаэна, а также с плотоядными монстрами преподавательницы леди Сейкен.

Ларс действительно отправился домой, а я, словно манерная девица, измученная бесконечными балами, упала в позорный обморок, а очнулась в доме семейства Фоксов. Габриэль Фокс — мой однокурсник и друг, а по совместительству он совершенно прекрасен, и я влюблена в него по уши, кажется, даже взаимно. Не знаю, чем я могла привлечь его в том, иллюзорном, довольно непривлекательном на мой взгляд облике, когда Габ на полном серьёзе почти год считал меня мальчишкой — но как-то умудрилась.

А может быть, всё это лишь игра, насмешка судьбы — ведь наши с Габом родители, моя мать, которую я никогда не видела, и его отец когда-то тоже любили друг друга. Надеюсь, сходство жизненных путей разных поколений этим и ограничится, ведь они расстались, причём сэр Энтони так и не узнал о рождении своего первого сына Джеймса и был уверен, что ни его, ни Корнелии нет в живых.

Экипаж, заказанный сэром Энтони, прибыл утром — днём я должна была оказаться дома. Я нервничала и даже чувствовала себя виноватой, Джеймс притих, а сэр Энтони никак не желал оставить нас с Габом вдвоём.

— До скорого, Джейма, — сказал он с нескрываемым сожалением. — Надеюсь, ещё заедешь. Двери нашего дома всегда для тебя открыты.

Я посмотрела на него — нет, никак не могла я воспринимать интерес этого взрослого мужчины личностно. Лучше бы не взгляды бросал, а рассказал мне хоть что-нибудь! Но делиться конкретными информативными воспоминаниями он отчего-то не желал. Ладно, сама разберусь.

— До скорого, Габ, — наши взгляды, мой — непривычно-сиреневый и его, разноцветный, насмешливо-зелёный и нежно-голубой — пересеклись на мгновение. Через пару дней мы договорились встретиться на кладбище («Где же ещё!» — хмыкнул Джеймс), у склепа, где покоился, погружённый в магический стазис Сэмюэль Фокс, младший брат Габа и Гриэлы. Но об этом сэру Энтони знать было не обязательно, по крайне мере, пока.

— Увидимся, — Габриэль проигнорировал ревниво-недовольную физиономию отца и мягко поцеловал меня в уголок губ. Этого было мало, но я не рискнула ответить.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

«За целый год парню почти ничего не обломилось, — философски заметил мой внутренний голос, сиречь, Джейси. — А папаше неплохо бы вставить спички в завидущие глаза».

«Чтобы не зевал?»

«Перпендикулярно носу, балда. Поглубже в череп»

«Это как?»

Но Джеймс не ответил. Скудность моих школьных знаний всегда его раздражала.

***

Хутор, который я не видела столько месяцев, после зловеще-тихой Академии безмолвия показался мне крохотным, суетливым и невероятно… шумным. Весна ознаменовалась активными полевыми работами, разъездами, уборками домов, оживлённой торговлей в немногочисленных, но крайне востребованных лавках, детскими уличными играми. Когда-то всё это было естественной и неотъемлемой частью моей жизни — простые и естественные хлопоты, а не магия и связанные с нею тайны и секреты, неизбежные интриги и заговоры. Магия, зачастую болезненная, вытягиваемая из собственной плоти с жилами, лимфой и кровью. Опасная — в этом я уже могла убедиться. И через год с лишним у меня были все шансы сюда вернуться и остаться здесь… Или попробовать удержаться там. И вступить в игру.

Игру, в которой вольно или невольно участвовал наш ректор — и потерял всю семью. Игру, в которой был как-то задействован сэр Элфант — и однажды вернулся без преувеличения полуживой. Игру, которая коснулась моей матери и брата — первая бесследно исчезла, а второй стал меньше, чем призраком — просто голосом в чужой голове.

Корнелия, вероятно, хотела для меня простой, обычной и безопасной жизни. И я тоже должна была её хотеть — особенно теперь, понимая, какова альтернатива. Понимая то, что усидеть на обоих стульях одновременно не смогу. Но столь же отчётливо, столь отчаянно — глядя на свой знакомый, родной и по-своему уютный мирок — я понимала, что тянет меня туда, к опасностям, секретам и магии. Огонь заискрился на пальцах, несколько искр сорвалось и упало в траву.

«Что, даже не скажешь ничего?»

«Что тут скажешь…»

Жители хутора на меня косились с любопытством — не узнавали. Я независимо подняла голову — медные волосы, красиво причёсывать которые я, несмотря на попытки Элы преподать мне пару уроков, так и не научилась, стекали по плечам и спине — восхитительное ощущение. Отец, наверное, в своей лавке — но у меня остались ключи от дома. Никто не ждёт меня… а вдруг что-то изменилось? Я уехала перед наступлением сентября, а сейчас уже конец апреля, вдруг у отца появилась какая-нибудь… дама сердца? Несмотря на полноту и возраст за пятьдесят, отец очень даже… Но мои подозрения оказались напрасными — наш небольшой двухэтажный дом, так разительно отличавшийся от шикарного особняка Фоксов, был тих и пуст. Более того, ничего, ничегошеньки в нём не поменялось — Джон Ласки явно не собирался устраивать свою личную жизнь, а просто жил и ждал меня.

И, наверное, не только меня.

Я прошла в кухню, в гостиную, поднялась в свою комнату — чистую и проветренную. Снова спустилась вниз. В гостиной на одном из столиков лежал единственный предмет, официально оставшийся от Корнелии — шкатулка с рукоделием. И хотя вышивка и вязание было последним, что ассоциировалось у меня с бедовой женщиной, давшей мне («Нам!») жизнь, я открыла бронзовую крышку и стала медленно перебирать металлические ножницы разных размеров в кожаных футлярах, пухлые игольницы, спицы, взяла в руки поблекшие от времени мягкие клубки мохнатых ниток, сжала пальцы. Ойкнула — воткнутая в клубок иголка впилась в ладонь.

— Корни..? — хриплый голос отца за спиной заставил вздрогнуть ещё сильнее, чем от укола иглой. Я медленно обернулась и посмотрела в его оплывшее, постаревшее, но такое родное лицо. Лицо застывшее, посеревшее, словно он увидел призрака — в каком-то смысле так оно и было.

А ведь за все эти годы он ни разу не называл мать по имени в моём присутствии — имя я узнала только в Академии, от Джеймса.

— Нет, папа, это я. Джейма.

Вздохнула и добавила:

— Чаю?

Глава 2

Над горячими чашками поднимается лёгкий серебристый дымок, тает в воздухе. Сложно сказать, в чём заключается магическое воздействие этих самых чашек — в гладком ли фарфоре, мягко согревающем пальцы и ладони, в самом ли напитке, в этом объединяющем таких разных людей ритуале — почти синхронном вознесении молитв незримым чайным богам при поднятии чашек по неизменной траектории от солнечного сплетения к губам?

Главное, целебный эффект ритуала чаепития несомненен.

— У мамы был дар. Она наложила на меня заклятие изменения внешности, но нашёлся маг, который смог его снять.

— Заклятие изменения внешности? — отец был растерян. — Зачем, Джей?

— А зачем она сбежала от нас, пап? — вопросом на вопрос ответила я и поставила чашку на стол. — Зачем и куда? Ты никогда мне ничего о ней не рассказывал. Никогда и ничего!

Отец выглядел смущённым, растерянным. Но не виноватым. Так смущался старенький дедушка Ларса, когда проливал суп, не справившись с ложкой, или обнаруживал, что не до конца застегнул штаны — очень искренне, но как-то поверхностно, словно бы по заведённому порядку.

— Ты и не спрашивала никогда, Джей…

Нет, так мы никуда не продвинемся.

— Почему ты сегодня не в лавке?

— Взял помощника пару месяцев назад. Спина, знаешь ли, побаливает, а дела идут неплохо, доход позволяет.

— Почему она ушла, пап?

Отец поперхнулся, потом пристально оглядел богатый обильный стол: ветчина, палка кровяной колбасы, вяленое мясо, запечённая с овощами говядина, пирог с яблоком. Поправил примятую льняную скатерть, пошевелил пальцами, переставил местами солонку и перечницу. Покосился на неровно стоящие в деревянной салфетнице салфетки. Почесал округлую лысоватую голову.

— Не знаю. Я очень плохо знал её на самом деле. Очень плохо и очень недолго, если можно так выразиться. Мы были весьма… разные, Джей. Да ты, наверное, и сама это понимаешь. Ты же у меня такая умная девочка. Честно говоря, мне даже немного жаль, что… — он не договорил, провёл пальцами по пряди моих волос, но я поняла недосказанную мысль. — Эта красота не принесла ей счастья. Она не была счастлива, Джей — ни до встречи со мной, ни после. У неё была какая-то история до меня, если можно так выразиться, но я не расспрашивал, а она сама почти ничего о себе не рассказывала. Я и не настаивал, потому что был рад просто… Ты такая юная, наверное, ты, как и все девушки, думаешь, что отношения, дети меняют жизнь кардинально, вытаскивают из тьмы к свету, но это… не совсем так. Рано или поздно ты всё равно остаёшься наедине с самим собой и со своими демонами. Мне очень жаль, Джей. Я не знаю, почему она ушла и куда.

Джеймс притих внутри меня. Об этом периоде жизни Корнелии — со дня физической смерти и до переселения его сознания в меня — он ничего не знал.

— Она меня совсем не любила? — не хотела я говорить это вслух, и спрашивать такое у отца было бессмысленно: откуда ему было знать, что творилось у Корнелии — мысленно я продолжала называть её именно так — в голове. Но я всё-таки спросила — и даже братец подавился очередным подступившим к горлу комментарием, а ведь подобная тактичность была ему глубоко чужда.

— Конечно, — чуть помедлив, сказал отец. — Конечно, любила. И, видимо, хотела сберечь от чего-то — даже такой ценой, как расставание с тобой — не зря же были все эти заклинания. Про дар она мне ничего не рассказывала, она вообще… мало со мной говорила. Ох, Джей, может быть, можно вернуть всё обратно? — и он неловким жестом обвёл вокруг меня круг в воздухе.

— Нельзя, поздно уже обратно, — вздохнула я и задала, наконец-то, правильный вопрос — по делу. — Скажи мне, как я оказалась в Академии Безмолвия? Как мы с Ларсом там оказались?

Отец взглянул на меня удивлённо:

— Но я же говорил тебе, Джей. Из учебных заведений для учащихся, владеющих даром, Академия безмолвия была самая дешёвая и простая, к тому же только два года обучения…

— Нет, — перебила я. — Она не дешёвая и уж точно не простая. Мама училась там же. Ты просто подал туда запрос, а тебе просто ответили? Указав моё имя и фамилию, верно? А узнал о ней от кого?

— Ну-у, — отец выглядел теперь по-настоящему растерянным. — Не совсем так. Документы в Академию безмолвия подавал Алексан…

Отец Ларса?

«Любопы-ытно», — пропел Джеймс, а я кивнула — ему и себе самой.

— И по поводу вступительного взноса и прочих условий тоже он тебе сказал?

— Да, а почему ты спр…

В дверь постучали, и отец осёкся, глядя на меня как-то неуверенно. Мои вопросы и, соответственно, ответы на них нужны были только мне, не ему. Ему было проще оставить всё, как есть.

— Открою?

Отец неопределённо кивнул, и я подошла к двери, распахнула её — даже такие простые действия вызывали какую-то невнятную внутреннюю оторопь, словно за эти несколько месяцев, проведённых в Академии, я совершенно оторвалась от семнадцати лет прошлой жизни. Месяцы, к некоторому моему стыду, легко перевесили годы.

— Мистер Джон, я…

На пороге стоял Ларс и глядел на меня во все глаза. И мне снова на мгновение стало стыдно.

«На всех не угодишь. Отомри, Джейма. Не хватает только пронзительной сюиты в исполнении виолины — для проникновенности момента»

«Он смотрит на меня так, словно я воскресла из мёртвых. А меня всего два дня не было»

«Он смотрит на тебя так, потому что с этой внешностью ни разу не видел, балбеска»

Демоны, точно.

— Ларс, а вот и я! — преувеличенно бодро говорю, отодвигаюсь, чтобы дать ему пройти, но Ларс не двигается с места. — Немного… ммм… задержалась в поместье Фоксов, потому что мистер… — произносить его имя здесь, в доме отца, кажется кощунственным, хотя отец, насколько я поняла, совсем не в курсе той давней истории. — Отец Габриэля снял с меня иллюзию. Ну, как я тебе?

Неуместно-кокетливый вопрос прозвучал довольно жалко — кокетство никогда мне не давалось, да и чувство неловкости разбухало, словно дрожжевое тесто. Ларс, как и отец только что, медленно протянул руку, коснулся шёлковой рыжей пряди, пропустил между пальцев. Я задержала дыхание — демоны, ну как будто я тут в чём-то виновата!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

«Вообще-то, виновата. Надо было сразу сказать приятелю, что ему ничего не светит»

«Что, вот так, в лоб, без вопроса от него? Всё и так же ясно, да и он вроде бы…»

«Мужчины не понимают намёков»

— И мы с Габриэлем теперь, наверное, открыто встречаемся. Будем, — зажмурившись, тихо выпалила я — надеюсь, отец не слышал.

«Иди-о-отка!» — простонал братец и наконец-то замолчал. А Ларс отпустил мой локон, покосился на грудь — не задев её, пройти в комнату ему было бы затруднительно. Я торопливо отступила дальше, уступая ему дорогу, но в дом мой приятель так и не зашёл — резко развернулся и вышел.

«Да ну вас всех. Я тоже не понимаю намёков», — огрызнулась я и вернулась к пирогу. И к свинине тоже.

— Так значит, всё-таки Габриэль Фокс? — отец смотрел в стену, покрасневший и даже какой-то вспотевший больше обычного. — Этот богатый мальчик? Ох, Джемайма. Надеюсь, ты будешь здравомыслящей и…

— Не называй меня так! — буркнула я.

Всё-таки, всё-таки… я запихала в рот внушительный кусок чего-то, наверное, аппетитного, но в тот момент совершенно безвкусного. Здравомыслящей по меркам отца и всего хутора — это значит не заявиться хронически незамужней и с дитём под мышкой? Вот уж чего я точно не собиралась повторять, так это судьбу своей загадочной матери.

"Ну-ну", — невесело хмыкнул Джеймс.

Глава 3

/примечание: подробнее сцена в склепе описана в эпилоге предыдущей части/

Наша очередная плановая вылазка на кладбище, на этот раз вчетвером, с дерзкой и весьма самонадеянной целью проведения душевозвратительного ритуала, закончилась… ошеломительно. Для каждого из нас по-своему. Одно было общим: отчего-то никто из нас не подумал, а что же мы будем делать после ритуала возвращения души в тело младшего брата Габа и Элы — в случае удачного исхода, разумеется. Вот до этого момента всё было обмозговано от и до — как мы соберёмся в стоящем на отшибе нашего хутора белокаменном особняке, принадлежащем Фоксам ("этот богатый мальчик!" — ехидно передразнил Джеймс, отчего-то особенно разговорчивый в тот вечер, видимо, за успех нашего предприятия он переживал куда больше, чем хотел показать). Как отправимся в путь, как перелезем через ограду…

Всё это слишком напоминало нашу первую, детско-бравадную вылазку на то же самое кладбище почти двухлетней давности — и всё же отличия были весьма существенны. С Элой я всегда чувствовала себя невероятно защищённой, настолько меня успокаивала её взрослая по отношению к нам — и по сравнению с нами — позиция. Но главное было не в этом. В прошлый раз Габ обращался ко мне преимущественно "мелкий", ёршился и ехидничал, а прикасался разве что случайно. Теперь же он крепко держал меня за руку, и это тоже было какой-то нереальной медово-ванильной сказкой, вот так идти с ним за руку, открыто, не опасаясь никакого подвоха, ловить на себе тёплый взгляд его разноцветных глаз — насмешливого зелёного и нежного голубого. Мне так нравилось это новое, незнакомое чувство, щекочущее, волшебное, заглушающее то и дело возникающую по самым разным поводам ядовитую тревогу. Взгляд же Ларса противно колол в спину и затылок, острый, как можжевеловая иголка, и это злило невероятно. Я ничего ему не обещала — это раз. Он знал про Габриэля и мои к нему чувства с самого начала — это два. Как самый близкий друг, мог бы и порадоваться за меня, а не строить из себя обиженного и самого несчастного — это три. Так что нечего проявлять вот это вот… беспочвенное собственничество. Не хочет разговаривать, предпочитает шарахаться и отводить глаза — да на здоровье. Первой идти на контакт я не буду.

"Милая моя, то, как он реагирует — это его дело. А вот то, как ты реагируешь на то, как он реагирует на то, что…"

"Заткнись"

… однажды эти внутренние диалоги всё-таки сведут меня с ума. И тогда, когда держать меня за руку будет в лучшем случае только сиделка, считая пульс, а слюни на губах и подбородке будут исключительно моими же собственными, вот тогда Ларс, верю, станет абсолютно счастлив.

"Милая моя…"

"Заткнись!"

В этот раз удача благоволила нам по полной — никаких подозрительных ночных похорон, никаких чрезмерно бдительных кладбищенских служителей. Мы пересекли незримую границу между хуторским и городским кладбищами и как ни в чём не бывало подошли к фамильному склепу Фоксов, где покоился ни живой ни мёртвый, а погружённый в стазис младший брат Габриэля и Гриэлы Фокс.

"Папаша окончательно съехал мозгами. Если сын не умер, то сын жив, а если сын жив, его надо держать дома, а не в склепе" — на это мне возразить было нечего. Лично мне гораздо более правдоподобной виделась картинка безутешных рыдающих родителей, проводящих дни и ночи у изголовья несчастного ребёнка — а не проживающих себе спокойненько в богатом особняке — картина, которую я наблюдала два проведённых там дня.

Но, с другой стороны, какая мне разница! Я делаю это всё ради Габриэля — и только. Чтобы он не чувствовал себя виноватым, не тащил в одиночку этот груз, который его родители, кажется, нести не хотели вовсе.

***

Кажется, мы все остались живы — и я, и он, незнакомый мне юноша Сэмюэль Фокс.

…Незнакомый ли?

Всё-таки не зря я надеялась на Элу больше, чем на весь остальной мир в совокупности: Эла, само собой, не подвела. Пока я валялась на стылых каменных ступеньках склепа практически без чувств и в подпаленном платье, бездумно глядя на потолок, девушка развила бурную деятельность. Экипаж она, видимо, заказала заранее, поэтому оставалось только сорганизовать мальчишек перетащить потерявшего сознание Сэмюэля туда. Пока они пыхтели где-то за пределами моей видимости, миловидная и элегантная сестра Габриэля подошла ко мне, присела рядом и заглянула в лицо.

— Ты как?

— Порядок, — я постаралась сесть. Рядом с ней я всегда чувствовала себя мелкой, безвкусной и какой-то… второсортной. А теперь ещё и потрёпанной и грязной. Светлые волосы девушки едва закрывали уши, но эта экстравагантная в наших краях прическа ничуть не делала её менее женственной. Голубые глаза смотрели с сочувствием и… пониманием. Вот только, к сожалению, понять меня на самом деле она не могла. Никто не мог.

— Ты хочешь, чтобы родители знали о твоём участии… в этом всём? — неожиданно спросила Эла, а я покачала головой:

— Лучше без меня.

— Спасибо, — неожиданно заключила она. — Ты необыкновенный человек, Джейма Ласки.

Я снова отрицательно помотала головой — в данном случае своих заслуг я не чувствовала. Скорее, была просто проводником — неведомые знания о ритуале возвращения были попросту вложены мне в голову, как в шкатулку.

— Но я хотела поговорить не об этом, — негромко продолжила моя собеседница. — Может быть, моя просьба покажется тебе оскорбительной или глупой… Пожалуйста, ты уж не обижай моего братца. На самом деле, он… довольно ранимый, — она хмыкнула, то ли скрывая смущение, то ли иронизируя над собственными словами.

Я не нашлась, что ответить — настолько дико это всё звучало.

Джеймс, тот бы, конечно, вдоль и поперёк бы уже высказался. Может быть, мне показалось, и… Но тишина внутри становилась всё более давящей, всеобъемлющей, всепоглощающей.

"Джеймс? Джейси? Отзовись, пожалуйста…"

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Нет ответа. И я знаю, что больше его не будет, по крайне мере, так, как я к тому привыкла — изнутри. Оказывается, к этому я оказалась не готова. И тут же приходит всполошенное, дурманящее беспокойство, досада — поймут ли остальные, скажет ли им Джеймс, и как он будет теперь без меня, и понравится ли ему новая жизнь, не отвергнет ли тело со временем чужое сознание, что теперь будет с настоящим Сэмом, нужно ли сказать Габриэлю сейчас… И сквозь это всё — а как же я-то без него? Как?!

— Ну что, можешь идти? — Эла заботливо помогает мне подняться, а я торопливо пытаюсь отстраниться от её руки — если уж о ком и нужно тревожиться, то о них о всех, а вовсе не о себе самой.

***

Габриэль довёл бы меня до дверей моей собственной комнаты, ещё и одеяло бы подоткнул, думаю, но Эла решительно ухватила младшего буквально за шкирку и втащила в экипаж силой, подозреваю, не без применения подвластной ей воздушной магии. Повод поторопиться был более чем серьезным — Сэм так и не пришёл в сознание, нанятый возница нервничал, поглядывая на странных пассажиров. Наконец мы с Ларсом остались одни — на краю тёмного спящего хутора, глядя вслед отъезжающему экипажу. Как я нервничала во время своих отлучек два года назад, боялась, что отец может обнаружить моё отсутствие! Сейчас мне это было почти безразлично, столько спутанных мыслей теснилось в голове. К тому же меньше, чем через месяц мне исполнится восемнадцать.

Дочка одной из наших постоянных покупательниц отца в восемнадцать вышла замуж. Да что там, половина хутора в мои годы заводила собственные семьи! А я до сих пор чувствую себя едва ли не ребёнком.

— Провожу, — хмуро сказал Ларс, первым нарушая тягостное молчание, и первым же двинулся в сторону моего дома.

Мы шли, Ларс впереди, я чуть позади, вдыхая свежий остывающий апрельский воздух. Несмотря на то, что на хуторе в отличие от города, не было никакого ночного освещения, только тусклый лимонный свет из немногочисленных "неспящих" окон, абсолютной темноты не было — то ли наш развивающийся дар давал возможности видеть лучше, то ли это свет бессовестно высыпавших, будто следящих за нами звёзд. Может быть, из-за отсутствия Джеймса, мне чудилось что вокруг нет ни души, и отстранённый, никак не комментирующий произошедшее Ларс только добавлял масла в огонь. Да какого демона я плетусь за ним следом?! Пошёл он… да хоть к тем же демонам бы и пошёл. Жаль, что они всего лишь присказка.

Я резко ускорилась, едва ли не переходя на бег, обогнала парня и уже вознамерилась свернуть во дворы — не самая утоптанная и удобная для ночной пешей ходьбы дорога, зато есть шанс сэкономить пару минут, но споткнулась о чей-то выкинутый ботинок, сдавленно пискнула и чуть не рухнула на землю, но — не рухнула. Ларс поймал и удержал, буквально в последний момент.

"Какая банальность! Ночь, юная нежная дева в крепких дружеских объятиях!" — непременно высказался бы Джеймс, а потом бы добавил что-нибудь про то, что объятия не совсем дружеские, да и дева тот ещё сухарик.

— Отпусти, — нервно потребовала я, когда положенные две секунды истекли, а Ларс так и не убрал рук с моей талии.

— Ты… — его голос согрел затылок и запутался где-то в волосах.

— Что — я? — резервуар терпения разом переполнился, и злость неожиданно выплеснулась наружу. — Что — я?! Я изменилась внешне, да, а что ты хотел? Теперь ты вдруг увидел во мне девушку, и тебе стало неприятно? Неловко и неуютно? Свой в доску парень, конечно, куда удобнее. А я, я всегда хотела быть красивой, хотя тебе это, может быть, и не понятно. Хотела быть желанной. И Габ понравился мне с первого взгляда, и теперь, теперь я могу быть с ним, на равных, а ты! Ты!

Ларс сжал руки, пальцы до синяков вжались в бока, и я охнула, а парень вдруг резко толкнул меня к стене ближайшего дома — закрытой уже, разумеется, овощной лавки, так, что я стукнулась спиной о неровную кирпичную кладку. Друг моего детства был куда сильнее меня, выше на голову и гораздо шире в плечах, а глаза в полумраке казались чёрными провалами, и мне вдруг стало страшно.

— Я. Всегда. Всегда, — отчеканил Ларс. — Всегда видел в тебе девушку. Красивую. Смешную. Сумасбродную. Прекрасную. Всегда. Я…

Его рука почти благоговейно пробежалась по волосам, раковинке уха, шее, скользнула на плечо, ниже. Замерла у одной из подпалин платья почти на груди. Пальцы коснулись незащищённой нежной кожи, я вздрогнула. Джеймса и его поддержки так не хватало…

— Мне нравится Габ, честно, он хороший парень, — невесело хмыкнул Ларс, продолжая поглаживать меня на самой грани приличия. — Но я столько лет знаю тебя, Джейми. Он не справится. Он… тебя не удержит.

Да что такое, сговорились они все, что ли!

Я потянулась к Ларсу, ухватила его руками за шею, зарылась в короткие — впрочем, за последнее время слегка отросшие — волосы — и он тут же ослабил свою хватку, попятился. Синяки на боках и спине явно останутся, не иначе.

— Знаешь, — шепнула я, а он наклонился ко мне, прислушиваясь, сокращая расстояние между нами, чтобы услышать голос, кончик носа почти коснулся моей щеки. Его губы были так близко, на мгновение у меня закружилась голова, но только на мгновение. — Знаешь… Ты… это ты никогда со мной не справишься.

Я со всей силы пнула его по колену, отскочила вбок, Не ожидавший подобной подлости Ларс рванулся было следом, но стена пламени между нами остановила его. Он ещё не знал, как я это умею, профессор Элфант, конечно, просил не демонстрировать свои способности налево и направо, но это же всё-таки Ларс, что бы там между нами ни случалось… Впрочем, не стоило пугать жителей хутора вероятным пожаром — пламя схлынуло через несколько секунд, за которые я успела увеличить расстояние между нами до безопасного.

…Демоны, почему обязательно, вот обязательно кому-нибудь нужно так не вовремя начать всё усложнять!

Глава 4

Демонов Ларс! Вздумалось же ему лезть со своими дурацкими нежностями и страданиями так не вовремя… Вообще-то, я собиралась дойти до его дома и задать пару вопросов Алексану Андерсону, отцу моего дражайшего приятеля, самому обычному человеку, лишённому дара, кузнецу на хуторе, который откуда-то знает о закрытой, спонсируемой королём Академии Безмолвия и умудряется достать приглащения туда не только собственному сыну, но и мне.

Но теперь…

А почему я так зла, и что, собственно, произошло? Ничего особенного, кроме того, что я лишний раз убедилась — все парни падки исключительно на внешность. Вот была я серая мышка — и никаких поползновений в мою сторону не было. А теперь — пожалуйста. Два дня косые взгляды, оскорблённое молчание, и вот оно, то, о чём буквально семнадцать лет патетически, но бессмысленно предупреждал меня отец — не ходи, Джейма, с мальчиками ночью по кладбищам, даже с друзьями детства, им только одно и надо! — а вот пригодилось-то только теперь. Но я уже могу за себя постоять.

Демоны, почему так обидно-то?

Ладно, как-нибудь перебьюсь. Главное, теперь мне нужно придумать повод и добраться до особняка Габриэля, потому что просто вернуться в Академию и не узнать, как там Джеймс, я не могу. Несмотря на то, что теоретически он мой старший брат, фактически человеческое тело Джейси потерял в три года, поэтому мало ли куда его занесёт… одно дело — ехидничать за бортом, совсем другое — самому строить реальную жизнь, отношения с родственниками, родителями, с чужой по сути женщиной, которую нужно называть матерью, с отцом, которого он почти напрямую всегда винил во всём произошедшем…

Нет, я не могу вот так его бросить. Да и увидеть Габриэля ещё раз…

"Он тебя не удержит!"

Я зло тряхнула волосами. Может, обстричь их к демоновому дедушке обратно — и у Ларса сразу просветлеет в мозгах?

Нашёлся, тоже мне, удержатель!

Домой я зашла, не таясь, готовая отчитываться за ночную прогулку по полной программе. Но отец то ли спал и действительно не слышал меня, то ли решил, что воспитывать отбившуюся от рук уже почти совсем взрослую дочь смысла нет. Вот так всегда — вздумай я таиться, полезла бы в окно — точно бы спалилась и нарвалась бы на семейный скандал.

Ладно, сегодня хватит с меня этого всего. Надо ложиться спать, буду думать обо всём завтра.

Уже переодевшись в ночную рубашку, я на мгновение останавливаюсь перед зеркалом и рассматриваю себя — но до сих пор не могу поверить, что это я и есть. Касаюсь кончиков густых ресниц, вычерчиваю пальцами дорожки по скулам, линии лба…

— Сколько можно собой любоваться, смотреть противно.

Гулкий голос возник словно внутри головы, внезапно и так знакомо… От неожиданности я чуть не врезалась лбом в стекло, резко развернулась — и увидела зависшую над потолком в дальнем углу комнаты полупрозрачную женскую фигуру.

***

— Ты что здесь делаешь?! — я заговорила громко, но тут же резко понизила голос до шёпота. — Откуда тут взялась? Кто тебе разрешил заходить в мой дом?!

— Заглянула. В гости.

Анна, единственное академическое привидение, да и в принципе единственное знакомое мне привидение, выглядела непривычно мирно — даром что призрак и висит в метре от пола. Её длинные волосы, словно живущие своей собственной жизнью, напоминающие щупальца осьминога, на этот раз мирно свисали вдоль спины.

— Так вот ты теперь какая… и живёшь в такой тесноте? — призрак огляделся почти с человеческим любопытством, опустился в кресло и светски сложил ногу на ногу.

— Зачем ты здесь? — если бы Анна появилась у Габа или, на худой конец, у Ларса — я бы ещё поняла, ко всем без исключения более-менее симпатичным мальчикам она всегда питала слабость. Отношение ко мне у неё было соответствующее — даже тогда, когда почти вся остальная Академия считала меня юношей, Анна не купилась на такой дешёвый обман и презрительно фыркала, громко выражая недоумение по поводу мальчишек, их странных предпочтений и моих незавидных перспектив. А теперь, по идее, должна ещё и завидовать — по крайнее мере, Корнелия ей вроде бы тоже не нравилась.

Резко захотелось показать язык или выкинуть ещё что-нибудь в этом роде, но я сдержалась.

Впрочем, после истории с ректором Лаэном и его сыном, у которого Анна когда-то работала няней, она могла действительно слегка изменить своё отношение. Но не настолько же, чтобы появиться тут!

— Соскучилась. В Академии без вас грустно и ничего не происходит. Студенты уныло учатся и гадают, куда вы пропали, отменили ежепятничную встречу. Никто не носится по кустам, не лезет не в свои дела, не нарывается на неприятности. Арта почти льёт слёзы по твоему дружку, а кое-кто — и по…

— Анна, что тебе нужно?

Призрак снова взмыл к потолку, покружился над слабо горящим светильником, резко спланировал и уставился в глаза, обдав влажноватый холодком.

— Передай…

— Что? Кому?

Призрак очевидно заколебался.

— Тебе нужно навестить Габриэля Фокса.

- Я и так… — начала было я, но тут же спохватилась. — Это зачем?

— Передать кое-что его матери.

— Та-ак, — я села на кровать и сложила руки на коленях. — А ну, говори толком. Что передать, кому передать, почему именно я, а не Габ, кто тебя отправил!

— Никто.

— Врёшь.

— Я только посредник, только передаю, — призрак завертелся под потолком, словно гигантская моль.

— Передаёшь, чтобы я передала? Не слишком ли сложно? Почему бы не передать напрямую?

Призрачные волосы, обхватили меня за плечи, приподняли, отрывая от земли — отвратительное чувство, словно тебя обнимает холодный, изрядно сердитый и слегка простывший сопливый студень.

— Передай ей: не двенадцать, а одиннадцать. Запомнила? — лицо призрака, красивое… когда-то, пошло скептическими волнами, словно она была уверена, что такая тупая адептка не в силах запомнить больше одного слова за раз. — Не двенадцать, а одиннадцать!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Чего одиннадцать? — тупо спросила я.

Призрачный студень размазался по обнажённым плечам киселём, стёк, растаял, оставляя сухие руки в мурашках, всё ещё в плену фантомного ощущения липкой стылой влаги.

— Да пошла ты… к демонам! — вслух возмутилась я, испытывая огромное желание залезть по подбородок в воду и смыть с себя следы призрачных касаний. — Свинство использовать меня вот так, втёмную!

Теперь мой визит к Фоксам обрастал дополнительными… сложностями. Передавать или нет? В принципе, раньше призрак ничего намеренно плохого мне не делал, но и попыток сблизиться не предпринимал.

Боги, как мне не хватало Джеймса!

Глава 5

Визит Анны и несколько произнесённых ею, неизвестно что означающих слов окончательно выбили меня из равновесия, в которое я пыталась себя привести после разговора с Ларсом. Смотреться в зеркало совершенно расхотелось, я залезла на кровать, завернулась в одеяло, но сон приходить не спешил. Слова призрака, сами по себе совершенно обычные, никак не желали выходить из головы.

Двенадцать, а не одиннадцать! Опять это демоново число, будь оно всё не ладно. А я-то надеялась…

На что? На то, что мирно и тихо закончу Академию Безмолвия, вернусь на хутор, и… ага, будем жить тут с Габриэлем, опять же, тихо и мирно, как семейная парочка, да? Свободный дом, по крайне мере, у него тут уже есть. Папа мясом поделится.

Почему эта мысль вызывает у меня такой внутренний протест? Кажется совершенно невозможной, даже абсурдной? Наверное, любая другая девушка об этом бы и мечтала, а о чём мечтаю я — пока и сама не знаю. Внешность у меня изменилась в лучшую сторону, а вот сумбурное и вздорное внутреннее содержание — увы. Да и к любым другим девушкам не прилетают с абсурдными заданиями соскучившиеся призраки-посланники.

Вот и… послать бы её!

Сказанная Ларсом в запале фраза тоже, казалось, намертво поселилась в моей бедной голове: "всегда видел в тебе девушку. Красивую. Смешную. Сумасбродную. Прекрасную."

От злости на него — или на себя — и какой-то острой беспомощности, я прикусила себе ладонь.

***

Комната кажется тёмной, но на самом деле это не так: из приоткрытой двери льётся холодный, почти белый свет. Такой же свет просачивается сквозь неплотно прикрытую чёрную занавеску на окне. Но это не спасает огромное, пустое внутреннее пространство от тревожного полумрака. Тем более странным кажется то, что детей оно совершенно не смущает.

Я не могу разглядеть их детально — ни лица, ни одежду, но точно знаю — их много, и они — дети, мальчики и девочки, помладше и постарше… И я знаю игру, в которой они участвуют, мы тоже с Ларсом в детстве в такую играли. У нас на хуторе она называлась "гробики" — по числу играющих на землю кладутся палки, или листья лопуха, или любой другой небольшой предмет. Это "гробик", а дети — ожившие мертвяки, вылезающие из своих убежищ. По команде ведущего игры они бегают и кривляются, а затем ведущий убирает один… ну, пусть будет лопух и подаёт условный сигнал. Того "мертвяка", кому в итоге не хватит "гроба", испепеляет солнце, и он из игры выбывает.

Ведущий был и сейчас, его я не видела вовсе, зато слышала его — или её? — голос, глухой, монотонный, странно знакомый, читавший совершенно незнакомую мне считалку, пока детские смазанные силуэты мелькали в неверном свете, никак не могущем охватить странную комнату:

Двенадцать самоубийц заблудились в лесу.

Один из них проглотил случайно осу,

Та оса бедолагу ужалила изнутри,

И теперь его сердце распухло, жжёт и горит.

Одиннадцать самоубийц шли по лесу друг за другом,

Один отбился от остальных

И бредёт по кругу,

Он ни за что уже выхода не найдёт,

С голоду он умрёт.

Десять самоубийц переплывают реку,

Один из них утонул, он уже никогда не придёт к ночлегу,

Плавать он не умел, потому из игры и выбыл,

Будет лежать на дне, потом сожрут его рыбы.

Девять самоубийц разожгли костёр на поляне,

Один из них загорелся,

Второй пострадал в капкане,

Осталось бы их лишь семь, но седьмой простудился ночью,

Под утро лишь труп холодный лежит — ничего не хочет.

Шесть самоубийц попались охотникам на прицелы,

Выстрел раздался — лишь пятеро были целы.

Пять самоубийц залезли на высокие ели,

Один сорвался — четыре движутся к цели.

Четыре самоубийцы шли по краю оврага,

Один из них рухнул вниз и шею свернул, бедняга.

Три самоубийцы боялись сделать хоть шаг,

Но с неба свалился камень — бывает, увы, и так.

Два самоубийцы остались в густом лесу,

Один из них напоролся на нож, но не в этом суть…

Я открыла глаза, когда руки ещё судорожно сжимали край одеяла, а губы сами собой шептали: "но не в этом суть, но не в этом суть…".

А в чём суть? Демонов призрак, демоновы сны, теперь ведь умру от любопытства: что случилось с двенадцатым самоубийцей? И почему "самоубийцы", если они просто умирали от разных несчастных случаев?

Рассветное солнце прогоняло кошмары ночи. Я вздохнула — у меня, вроде как, каникулы, можно бы и поспать… Но надо поговорить с отцом, пока тот не ушёл в лавку.

***

Отец оказался дома, но я поймала его буквально на пороге, подхватила под руку, хотя обычно подобные нежности были мне не свойственны, и предложила проводить до лавки. Родитель подозрительно скосил на меня глаза, и кивнул, а через пару минут со вздохом сказал:

— Не томи, Джейма, о чём ты хочешь попросить? Если извиниться по поводу давешней ночной отлучки, то…

У меня вспыхнули уши, да и щёки, кажется, стали цвета волос.

— То, — продолжал отец, — Это излишне. В конце концов, ты уже совсем взрослая и самостоятельная, и…

— Ничего такого и не было. Мы просто… погуляли, — буркнула я. — Но просьба действительно есть. Мне нужно съездить к Габриэлю. На полдня, наверное.

Отец помолчал, потом кивнул:

— Мистер Слай завтра тебя отвезёт, я с ним договорюсь.

И всё! И никаких вопросов-допросов, комментариев по поводу осторожности, опрометчивости и прочего! В молчании мы прошли пару десятков метров, и я не выдержала:

— Когда Фоксы купили тот белый особняк на краю хутора? Ты же их видел как раз тогда?

— Да, — отец задумался, и мне хотелось верить, что он действительно просто вспоминает год, а не придумывает судорожно удобоваримое враньё для меня. — Лет… двенадцать назад? Я хорошо их запомнил, вот только детей при них никаких не было, ну, или я не видел. Весь хутор тогда их обсуждал — надо же, маги в нашем захолустье!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— А откуда все знали, что они маги? — неожиданно спросила я. На самом деле, на лбу же это не написано! Или родители Габа явились во всполохах пламени? Точнее, в брызгах цунами, окружённые смерчами и ураганами, проявлениях своих наиболее сильных стихий: воды и воздуха.

— Ну… — отец тоже, вроде бы, удивился вопросу. — Как-то все сразу решили, они были такие… такие…, - да уж, совершенно ни на кого не похожие. — И потом, в этом доме тоже когда-то жил маг, который…

Мы подошли к лавке и остановились перед дверью. Миссис Грэнж, топтавшаяся перед закрытой витриной, недовольно посмотрела на отца — и куда ей понадобилось мясо с утра пораньше? Отец поздоровался, торопливо открыл дверь лавки — оттуда дыхнуло подвальным холодом, словно десятка два призраков притаились во тьме. Отец повернулся ко мне и скороговоркой пробормотал, глядя куда-то поверх моей медной макушки:

— Который как-то плохо закончил, то ли убили его, то ли самоубийством жизнь покончил, не припомню. Но у нас всегда говорили, мол, кроме магов в такой дом никто не заселится. Ты же знаешь, какие тут люди суеверные.

Он, наконец, ушёл, а я постояла на пороге и поплелась обратно.

"Вот один самоубийца и нашёлся" — сказал бы Джеймс.

Глава 6

Особняк Фоксов, далеко не единственный принадлежащий им дом, располагался на окраине Ринуты, города, с которым наш хутор разделяло почти общее, состоящее из двух неравномерных отсеков кладбище. Зачем уважаемому семейству понадобилось приобретать ещё и особняк на хуторе — ума не приложу. Мистер Слай, тот самый приятель отца, который восемь месяцев назад отвёз нас с Ларсом в Академию Безмолвия, вопросов по дороге не задавал — меня всегда радовали такие тактичные, погружённые в себя люди, всегда, но только не сейчас. Наоборот, хотелось пустой болтовни, вопросов ни о чём, назойливого любопытства, чего угодно, что позволило бы мне сдержать внутреннюю дрожь и мучительное ощущение собственной неполноты. Надеюсь, однажды это пройдёт: другие люди все так живут, и ничего.

"Так то другие, не то что ты, безумица", — сказал бы Джеймс, а я подавила вздох и уставилась в окно. А вдруг Джеймса там уже нет? А вдруг…

Мистер Слай притормозил, как я и просила, не прямо перед воротами, а чуть поодаль, вопросительно покосился на меня.

— Обратно я сама, — торопливо сказала я приятелю отца, и тот неуверенно, с сомнением, кивнул. А что, если Фоксы куда-нибудь уехали, и…

Я спрыгнула с верхней ступеньки и пошла по непривычно широкой городской улице, чувствуя спиной укоризненно-внимательный взгляд возницы.

Двух- и трёхэтажные дома в этом районе Ринуты стояли на достаточно комфортном расстоянии друг от друга — и вроде бы соседи поблизости, но и в окна никто не заглянет, и семейный скандал не подслушает. А ещё здесь у каждого дома были вполне себе роскошные и просторные околодомовые территории, превращённые руками заботливых, высокооплачиваемых работников в цветущие ароматные сады. Не такие, конечно, как в поместье сэра Лаэна, всё-таки это был городской дом, а не загородное имение, но всё же…

Когда я покидала дом Габриэля в самый первый раз, то находилась в слишком смятенном от произошедших перемен состоянии и ничего толком не рассмотрела, но сейчас взгляд сам собой цеплялся за высокую металлическую ограду, строгий частокол толстых прутьев которой так резко контрастировал с причудливыми узорами академического ограждения.

Какое-то вьющееся растение с тёмно-малиновыми листьями в форме сердечек густо оплело ограду — не особо удастся разглядеть, что там за ней внутри. Подходить к воротам близко я как-то не решалась — наверное, там сидит какой-нибудь привратник или охранник… как оно у аристократов обычно устроено? Вроде, когда я оттуда выходила, не было никого, но, опять же, точно сказать не могу… Я принялась раздвигать упругие ветви, мысленно ругаясь на все лады — они оказались ещё и шипастыми. Поджечь их, что ли? Огонёк вспыхнул на ладони, но я не рискнула вандальничать — просто подержала пламя на руке, уныло уставившись на проклятущие растения. Однако те оказались довольно трусоваты и не лишены рассудительности — внезапно ветки поползли в стороны, словно опасаясь возможной угрозы. Я приникла глазом к образовавшейся щели и замерла, ощущая, как что-то внутри колотится и гулко пульсирует равным ритмом: между подстриженных аккуратных кустов, совершенно традиционного зелёного цвета, шёл высокий и худощавый юноша с пышными, короткими золотистыми волосами.

***

Он? Или не он? Хотелось рассмотреть его всего, до мельчайших подробностей — тонкие черты красивого, такого ещё непривычного лица, как мне теперь показалось, совершенно не похожего на лицо Габриэля, чёрную рубаху навыпуск, какую-то цепочку или бечёвку на шее… Юноша — пожалуй, уже всё же юноша, не мальчик — выглядел болезненно-бледным, шёл медленно, словно через силу, и сердце у меня сжалось. Чужое тело. Но если это Джеймс, незримый свидетель и собеседник всей моей без четырёх недель восемнадцатилетней жизни…

Я опять покосилась на высокую ограду с мнимо безобидными, а на деле колючими и почти разумными лианами. Стоит ли пытаться перелезть или…

Да сколько можно!

Наклонилась, отыскала небольшой камень, прицелилась — в такое небольшое отверстие попасть в десятку было непросто — и бросила. Судя по сдавленному мычанию, в цель попала. Юноша закрутил головой, потирая плечо, а я просунула руку в проём, между прочим, довольно больно оцарапавшись, и помахала, надеясь, что это вялое, болезное тело среагирует хоть на что-нибудь.

Через несколько предательски долгих мгновений он уже стоял передо мной, демонстрируя самое искреннее изумление в широко распахнутых чистых голубых глазах.

— Ну, здравствуй… братец.

— Демоны, как ты здесь..? — голос тоже незнаком, но взгляд… Взгляд отчего-то не кажется мне чужим.

— Крылья отрастила и прилетела. Что, здорово теперь не находится со мной каждую секунду?

Я сказала это насмешливо, скрывая какую-то неуместную чувствительность, но в глубине души мне стало вдвойне не по себе при мысли о том, как должно быть радуется Джеймс своей нежданной свободе и шансу на новую полноценную жизнь.

— Иди сюда, я тебе открою.

— Лучше выйди ты, — ещё не хватало раньше времени встретиться с его родителями, каждый из которых реагирует на меня так по-разному — и при этом одинаково неадекватно.

Он поколебался пару мгновений, но потом, наконец, кивнул, и спустя невероятно долгое время — минут десять, не меньше — всё-таки выбрался наружу и даже неуверенно добрёл до меня, держась рукой на ограду. На секунду мне стало совестно, но я сердито тряхнула волосами. А вот… сам виноват! Нечего было лезть куда не звали, то есть в данном случае — в первое попавшееся тело. Смущение, неприятное чувство вины и собственной неправоты заставили только выше вздёрнуть подбородок.

— Там слишком много лишних ушей.

— Так ты пришла поговорить… со мной?

— В том числе и с тобой, — в какой-то момент знакомая ёршистая нотка пропала из его слабого голоса, и мне вновь стало страшно, что я ошиблась, что, возможно, это не он, или — не всегда он, или…

Незнакомец с таким знакомым взглядом шатнулся вперёд, словно собрался рухнуть на меня, а я ухватила его за плечи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Эй, эй, только вот обмороков тут не надо. Всё так плохо?

— Терпимо, Джей. В конце концов, я и не думал, что будет легко. Целители говорят, что это пройдёт, телу просто нужно привыкнуть к новому ритму жизни. Нужно время.

И то, как легко, естественно произнёс он моё имя, развеяло все мои страхи и сомнения. Я, так и не отпустив его плечи, вдруг обняла его, порывисто, крепко, отчего мальчишка — вот теперь он показался мне именно мальчишкой, исхудавшим, слабым и очень одиноким, — качнулся и вроде бы всхлипнул куда-то мне в ухо.

Я подождала, пока восстановится постыдно сбитое на миг дыхание, и снова уставилась в голубые незнакомые глаза, только на этот раз предельно близко:

— Это ты? Это правда ты?

— Какая же ты всё-таки недоверчивая балбеска, сестрёнка, — хмыкнул он, и мне захотелось разрыдаться, то ли от облегчения, то ли от злости на него, что я так к нему привязалась, что он заставил меня за себя переживать.

Мы отошли чуть дальше, за дом, прошли по небольшой и безлюдной аллее, опустились на покачивающуюся деревянную скамью на металлических цепочках.

Столько всего хотелось мне у него спросить! И как он смог, и что случилось с Сэмом, и как ему новый дом и новая жизнь, и планы на будущее, и самочувствие этого измученного тела, семь долгих лет пребывавшего в состоянии полужизни-полусмерти, но…

— Смешно, вроде я старше тебя, а это тело — младше, — нарушил неловкое молчание Джеймс.

— Мне теперь называть тебя "мелкий"? Или всё-таки Сэмом? — очень серьёзно спросила я, объединяя несколько вопросов в один.

— Не знаю. Я бы хотел, чтобы хотя бы ты, но…

— Ты не хочешь им говори…

— Нет, — он оборвал меня на полуслове. — Нет, пока я ничего никому не хочу говорить. Пока не пойму, как и что, пока всё каким-нибудь образом не наладится.

— А… Сэм? — осторожно продолжила я.

— Его нет.

— Уверен?

— Да! Нет! Я не знаю, Джейма, я прошу тебя, дай мне время.

— Слушай, я уже это слышала. Ты столько лет не рассказывал мне ничего, потом требовал ничего не говорить Габриэлю…

— Не говори ничего никому, пожалуйста. Я сам!

— А они не… ни о чём не догадываются?

— Демоны, Джей, конечно, нет. Прошло семь лет, я сказал, что плохо помню детали прошлого. Они смотрят на меня, как на хрустального, носятся, как с убогим, слова лишнего не скажут, а по сути — боятся и чувствуют вину. Не сказал бы, что это очень приятно. Да, по сути, пока что я убогий и есть, что да, то да. Посмотрим, что будет дальше. И… — он посмотрел куда-то мне за спину. — Дар.

— У тебя есть дар?

— Да, и это может стать проблемой. У Сэмюэля ведущей стихией была, как я уже выяснил, вода, как у матери и у твоего разноглазика. А у меня, — он горько хмыкнул. — Должен был быть воздух, да ты сама помнишь как мы упокаивали бедолагу Лукаса! Смену воды на воздух я ещё как-то мог бы объяснить, но… Вот.

Джеймс — всё же я не хотела называть его иначе — протягивает мне руку, и я неуверенно сжимаю его холодные пальцы. В тот же момент мягкое тёплое пламя охватывает наши сплетённые руки, общее, горячее пламя, усиливающее друг друга. Не так, как было с сэром Элфантом, но оно определённо было одного рода, одной сути.

— Огонь?

— Огонь. Ребёнок наследует ведущую стихию от одного из своих родителей, и, как я уже успел убедиться, наследует способность к ней ментально, а не через, гм, тело. Если они это поймут, то неприятных вопросов не избежать.

— Ещё один довод к тому, чтобы всё рассказать.

— Джейми, это звучит абсолютно абсурдно! Да они меня в приют смятенных духом запрут, как ты не понимаешь! Сэру Энтони я — Джеймс Менел — не нужен, одно дело ты, похожая на его бывшую пассию, радующая глаз и совершенно его не компромитирующая, а другое дело…

— Ладно, успокойся. Всё это действительно может несколько дней… подождать, — примирительно сказала я.

— Ты думаешь, что я трус.

— Нет.

— Да!

— Нет.

— Да!

— Конечно, ты малодушный трус. Но всё равно ты имеешь право на собственные ошибки, — сдалась я, неуверенно провела рукой по его голове. — Зачем волосы обстриг, они же длиннее были?

— Не хочу походить на… этих смазливых, — передёрнулся Джеймс.

— Но ты тоже теперь — "этот", — вздохнула я. — Куда больше меня самой… Ладно, Джейси, всё как-нибудь утрясётся, главное, что ты жив и все живы.

— Я по тебе скучаю, — неожиданно сказал он. — Буду проситься в Академию Безмолвия на следующий год.

— По мозгам тебе вроде бы должно быть девять лет. Ладно, ростом ты мог ещё вымахать, но знания, уровень мышления, владение даром и остальное… Как ты планируешь это объяснять?

— А я — нетипичный парадокс. На самом деле, я всё это понимаю, но что-нибудь придумаю. Сыграю на чувстве вины, желании наверстать упущенное, проснувшейся гениальности и нежелании достопочтенных Фоксов со мной возиться. Всё что угодно, только бы к тебе поближе.

— Да уж, куда я без тебя! — хмыкнула я, скрывая смущение. — Пропаду, не иначе, даром что теперь мелкий балбес — это ты, а не я, кошмарище моё.

Притянула его голову к себе на колени, погладила шелковистые прядки волос. Никогда у меня не было рядом такого родного существа, которому бы ничего не было от меня надо, и с которым я ощущала бы такое душевное единение, и я немного замерла, наслаждаясь этим чувством, пока Джеймс опять чего-нибудь этакого не ляпнул или не вытворил.

Как мы похожи.

Братец приподнялся и заглянул мне в глаза.

— Надо возвращаться, пока предки дорогого Сэма не подняли шум. А то мало ли…

Я и сама понимала, что раньше времени не стоит вызывать ни у кого никаких подозрений, поэтому поднялась и протянула руку Джеймсу, помогая ему подняться. Обернулась — и увидела стоящего неподалёку Габриэля. Он смотрел на меня, на наши с Джеймсом переплетённые пальцы, а мне захотелось провалиться под землю.

Демонов братец, нет, демонова мамаша, которая устроила нам все эти сложности и пропала, не удосужившись хоть кому-то хоть что-то объяснить, даже письма не оставила! О чём она только думала?!

Глава 7

/прошлое/

В первые пару часов после прибытия всё оказалось не так уж плохо. Проректор Алахетин, важничающий сверх меры, но довольно скучный типчик, сказал какие-то общие, ни к чему не обязывающие слова о том, как он рад и признателен, и отправил меня в общежитие заселяться.

Общежитие! Боги и демоны, нет, я понимаю, что это — часть устоявшегося за века образовательного процесса, традиции и всякая прочая лабуда, но звучит, конечно, слегка унизительно. И даже то, что родители в последние годы потеряли практически все свои сбережения, а наш дом оказался заложен, ничего не меняет. Я — Менел. Наследница уважаемого и богатого когда-то рода. И если какие-то умники решили, что знания лучше усваиваются адептами, если они будут жить не в нормальных условиях, то есть отдельно стоящих особняках или хотя бы отдельных просторных комнатах, а будут ютиться в тесных каморках вплотную с незнакомыми людьми, единственная общность с которыми заключается только в принадлежности к одному и тому же полу и возрасту, то не мне их судить.

— Маргарита Хэйер, — пискнула бледненькая, похожая на мотылька, девушка. Что ж, её род также был не из последних, но это не очень-то примиряло с необходимостью ежеутренне и ежевечерне делить с ней ванну. — Можете… можешь звать меня Рита.

— Корнелия… Нелли Менел, — в ответ буркнула я. Понимала умом, что девушка совершенно ни в чём не виновата, но это не избавляло от раздражения. Однако с учётом того, что нам жить вместе один, а то и два года, надо как-то налаживать контакт. — М-м-м, очень приятно, Рита.

— Мне тоже, — какая же она бесцветная и блёклая! Волосы очень светлые, губы узкие и бледные, кожа почти прозрачная, брови и ресницы всего на пару тонов темнее волос, худенькая и плоская какая-то. Ладно, это со мной природа с красками перестаралась, должна же она на ком-то была и отдохнуть. Интересно, как у них тут обстоит с утренним подъёмом? Вроде как завтра важная церемония распределения на факультеты… Кажется, тут студентов меньше, чем у нас слуг было — до Великого и Ужасного разорения, разумеется.

— Какая у тебя стихия ведущая? — так же тихо спросила девушка. — У меня вода. А у тебя огонь, наверное, да?

Вот этого вопроса я и не хотела, хотя, конечно, понимала, что он будет. Промычала что-то неопределённое, понимай, как хочешь. Мол, я сторонница всестороннего развития и всё такое, а в Академию стихий не пошла… вот не захотела — и не пошла!

— Интересно, нас завтра как-нибудь разбудят? Церемония начинается в 8 утра, завтрак потом. Не знаю, как ты, а я дома раньше десяти не вставала, — может быть, получится сменить тему?

Теперь уже Рита смущённо пожала плечами. М-да, разговор как-то не клеился. Не умею я с девушками разговаривать, они обычно или сразу пугаются, вот как эта, или начинают завидовать, соперничать и злиться. У меня и подруг-то никогда не было. Наверное, с молодыми людьми будет проще — посмотрим. Не очень-то у меня много опыта было в общении с ними.

Если честно — почти совсем не было. Школа, в которую я ходила ещё в те благословенные годы, когда наша семья была богата, предназначалась исключительно для девочек, как оно и должно быть в знатных семьях. А тут — совместное обучение. И мои консервативные родители, приверженцы традиционного жизненного уклада, ничего не сказали против — а что тут скажешь, когда средств практически не осталось, а Академию Безмолвия спонсирует король?

Да и дар… м-да.

Пожелав тихой соседке спокойной ночи, я улеглась в выбранную мною кровать — Рита не возражала, ну, или не сочла возможным свои возражения озвучить — напротив окна, с видом на звёзды. По детской привычке начала их пересчитывать — и засыпать. Но где-то на границе сна и яви проклятая память сыграла со мной злую шутку — не успев провалиться в спасительное забытье сна, я снова, как наяву, увидела тот самый злополучный день — пляшущие огоньки на моей ладони, радугу из потоков разноцветного пламени. Скучно! Я, не в меру избалованная, капризная и своевольная девочка, поздний и единственный ребёнок, залюбленная матерью и отцом, рвусь на свободу. Мой рано пробудившийся огненный дар рвётся тоже. Пару недель назад я чуть не сожгла детскую, с тех пор нанятая гувернантка мисс Райфус, строгая, высокая и тощая дама, ходит за мной по пятам. Сейчас-то я, конечно, понимаю, каких усилий и средств стоило отцу найти на эту не самую почётную и не самую простую должность магически одарённую даму — для возможного устранения последствий невоздержанного детского магичества.

Меня мисс Райфус раздражала невероятно, тотальный контроль выводил из себя, и вот в тот самый день я, наконец, умудрилась сбежать — безо всякой магической помощи, перелезла через забор, да и всё. Наказаний я не боялась — единственную наследницу Менелов никогда не наказывали.

Через поле, пустое, чёрное, выложенное снопами сена, я бросилась в ближайший пролесок, а там наши владения уже заканчивались. К сожалению, моя эйфория закончилась чуть позже, когда я оказалась на обширной поляне, по которой среди странных бесформенных повозок, напоминающих домики на колёсах, вольно пасущихся каурых лошадей, раскиданных вещей, разожжённых костров сновали совершенно ни на кого не похожие люди — все, как один, даже дети, налысо бритые и в бесформенных, ярких, разноцветных одеждах, так, что мужчин было трудно отличить от женщин.

Это были бродяжники, одно из тех разрозненных кочевых племён, которыми издревле принято пугать детей — украдут, заберут, будешь до конца дней своих из грив лошадиных блох вычёсывать! А блох тех тьма тьмущая, и каждая размером со шмеля, поэтому-то бродяжники и бреют свои головы! — зловещим голосом говорила моя няня, когда я, крепко сжав зубы, отказывалась от чего-то безвкусного, но крайне полезного. Тогда, дома, в детской, эти россказни казались совершенно нереальными сказками — конечно, я была младше, но с малых лет не лишена некоторого жизненного скепсиса.

И вот теперь я оказалась с этими жуткими владельцами блохастых коней лицом к лицу. Одна!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

К несчастью, меня сразу же заметили. Высокие люди — черноглазые, но безбровые, мигом окружили меня, принялись что-то обсуждать гортанными низкими голосами. Я не поняла ни слова — мне ещё не приходилось сталкиваться с людьми, говорящими на других языках, и от ужаса показалось, что вот они, те самые демоны, во плоти и крови.

Однако, несмотря на страх, я всё-таки была Менел. И я не должна была так просто сдаваться! Шустро, как кошка, развернулась и метнулась обратно в пролесок, точнее — попыталась метнуться, но тут же и заорала, почти как кошка, которой прищемили хвост, потому что один из бродяжников ловко ухватил меня за руку и дёрнул обратно.

Их было трое, высокие, смуглые, и они смотрели так… странно, пристально, проводили руками по моим длинным, растрепавшимся медным волосам, словно никогда таких не видели, поглаживали брови и ресницы толстыми шершавыми пальцами, а я вдруг подумала, что они хотят и меня обрить — тогда это было самое страшное, что могла себе вообразить восьмилетняя, ограждённая от реальной жизни девочка, и, окончательно перестав хорохориться и храбриться, я забилась у них в руках, как рыба, и моё пламя вспыхнуло, как никогда раньше, обжигая касающиеся меня руки, сжигая одежду, валяющийся мусор и сухую осеннюю траву.

Не помню, что было дальше.

Я пришла в себя уже дома. Отец и мать, притихшие и какие-то посеревшие, не ругали меня за побег, как я и ожидала, целовали, дарили подарки и сладости, и ухаживали, как за больной. Можно сказать, вылазка в чём-то даже оказалась удачной — мисс Райфус я больше никогда не видела, вероятно, её уволили за недогляд, хотя, сказать по правде, следить она должна была только за моей вздорной магией, но тут уж ничего не поделаешь. В любом случае, необходимости в слежке более не было.

Я так с не смогла вспомнить, что в действительности произошло тогда, в лагере бродяжников, но магии с тех пор во мне больше не было. Целители проходили унылой бесконечной чередой, пытаясь понять, в чём же причина, отец мрачнел и ещё больше темнел лицом, мать украдкой вытирала слёзы, а я… я, как только разрешили выбираться из постели, только выше задирала подбородок.

Не помню — значит, ничего и не было. Нет дара — ну и не надо.

Я — Менел. Я и без этого хороша.

Глава 8

…Кажется, теперь я знаю, как чувствуют себя изменяющие законным половинам падшие супруги. Паршиво они себя чувствуют, тьфу, никогда никому изменять не буду. И провалиться под землю хочется, и в воздухе раствориться, и самовозгореться. И рука сама собой слишком резко отдёргивается от Джеймса, и румянец предательски заливает щёки — а в прошлом, не столь белокожем облике я так легко не краснела. Демонов братец, ставить меня в такое неловкое положение… Хотя я вообще ни в чём не виновата!

— Привет, Габриэль.

Мне слишком тяжело что-то придумывать, а молчание невыносимо, поэтому я поступаю, как всегда в сложных ситуациях — нелогично. Подхожу к Габриэлю и крепко, порывисто обнимаю его, прижимаясь щекой к светлой рубашке, так, что блестящая медная пуговица на нагрудном кармане вдавливается в кожу, всё ещё слишком переполненная самыми противоречивыми чувствами. Всё ещё не до конца уверенная в том, что имею на это право — так вот его касаться.

На мгновение мне кажется, что Габ вот-вот меня оттолкнёт, потребует объяснений… видел ли он, как Джеймс лежал на моих коленях? Но Габриэль молчит, несколько секунд он стоит неподвижно, а потом тоже меня обнимает.

Не хочу врать. И сложностей больше никаких не хочу. И думать о будущем. Вот так бы стоять, близко-близко, слушая его дыхание. Можно даже молча — к молчанию мы привыкли. Никаких загадок и тайн, сознаний, меняющих тела, как костюмы, загадочных самоубийц и призраков под потолком, оживающих мертвецов, загадочных чисел.

Но Джеймс смущённо топчется где-то на периферии моего зрения, и я со вздохом отстраняюсь от Габа.

— Зачем ты вышел за пределы дома? — строго спрашивает тот, глядя на брата. — Мы же договорились, тебе ещё рано!

— Я как раз пыталась проводить, эм, Сэмюэля… По-моему, он неважно себя чувствует. Не стоит ему пока совершать… прогулки.

"Сэмюэль" закатывает глаза.

— Можете обращаться ко мне просто Сэм и "на ты", леди, — преувеличенно галантно говорит это голубоглазое чудо. — В конце концов, судя по вашим нежным объятиям, мы уже без пяти минут почти родственники.

— Судя по сине-зелёному цвету оттенку прекрасного лица, вы уже почти снова труп, — отвечаю я почти с той же интонацией. — Нагулялись, обратно в склеп захотелось?

— Там очень тихо и спокойно, рекомендую. Но давайте всё же "на ты", мы, как-никак, ровесники.

— Тишины мне и в Академии хватило, спасибо. И ты, как-никак, меня младше. Так что я "на ты" перейду, а вот ты продолжай, как раньше.

— Зато я выше. И умнее.

— Велика фигура — да дура. Что? Так у нас на хуторе говорят, без пяти минут родственник.

— Эй, — прервал нас Габриэль, переводя взгляд с брата на меня и обратно. — Я вам тут не мешаю? Сэм, немедленно возвращайся домой. Джейма..?

Я широко улыбнулась, надеясь, что не выгляжу настолько идиоткой, насколько себя чувствую.

— Если не возражаешь, я приехала к тебе в гости. Пригласишь на чай?

***

Элы в особняке Фоксов уже не оказалось — она вернулась в свою прекрасную и спокойную Академию стихий, заканчивать последний год своего обучения. На вопрос, что она планирует делать дальше, Габ только пожал плечами — впрочем, уж Эла-то своё будущее, безусловно, устроит наилучшим образом. Скорее, можно было бы спросить будущее — а что оно планирует делать с освободившейся от учёбы специалисткой по воздушной стихии Гриэлой Фокс. К моему глубочайшему сожалению, родители Габриэля, как минимум, сэр Энтони оказался дома. Увидев меня, он подавился собственным воздухом, и так и не мог оторвать от меня зачарованного взгляда, пока я поднималась на второй этаж — не в личную комнату Габриэля, к сожалению, настолько свободными нравы в семействе Фоксов всё же не были, а в небольшую "неофициальную гостиную". Что ж, главное, что там мы наконец-то остались одни.

Слуг после того, как они принесли всё необходимое для чаепития, Габ отпустил, чай заварил сам, что напомнило мне наши хуторские посиделки на четверых, включая Элу, ещё до поступления в Академию, и, так же, как минутами двадцатью ранее, на улице, меня буквально полоснуло желанием замкнуть время в кольцо и просто смотреть на его отточенные выверенные движения, гармонию аристократически узких тонких пальцев и красивой дорогой посуды.

"Тоже мне, эстетка нашлась, — сказал бы Джеймс. — О деле надо думать". Куда менее приятное дело номер два, после встречи с братцем, заключалось в разговоре с леди Маргаритой — слова Анны покоя не давали, и несмотря ни на что, я решила попробовать установить с матерью Габриэля контакт. Как там сказал Джеймс? "Без пяти минут родственники"?

— Зачем ты на самом деле приехала, Джейма?

Я вздрогнула — он как будто прочёл мои мысли. Но ответ на этот вопрос у меня есть, неполный, но честный, так что технически я и не вру.

— Соскучилась. И… Нам через пару дней возвращаться обратно. В молчание. В Академию. Мне страшно, Габ.

Его непроницаемые глаза самую капельку теплеют.

— Отец уже обо всём договорился. Джеймс Ласки из Академии исключён по собственному желанию, Джейма принята. Если не хочешь объясняться с каждым встречным и поперечным, скажи, что ты его двоюродная сестра или что-нибудь в этом роде.

— Интересно, а как же пошатнувшийся баланс анимуса и анимы?

— Как ты могла убедиться, баланс был важен только на словах.

Так, да не так. Ранее моя "мужская энергетика" объяснялась присутствием Джеймса. Теперь же… Ладно, в действительности, это не мои проблемы. Тоже мне, магическая Академия, а снять иллюзию никто с меня там не смог — или не захотел.

— И кстати, — Габриэль поставил чашку на блюдце, погладил меня по плечу, притягивая к себе. — В общежитии тебе грозит переезд.

— К тебе?! — у меня неожиданно спутались мысли.

— Ну, я-то был бы только счастлив, но, боюсь, что нет — в женское общежитие. Впрочем, что до меня, то я и этому рад.

Точно. Об переезде я тоже как-то не подумала. А сколько ещё таких маленьких моментов, о которых я не вспомнила, которые не продумала?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Почему рад?

— Да так, просто. Не обращай внимания.

В дверь постучали, и мы едва успели отстраниться друг от друга. В дверях показался отец Габриэля, и он посмотрел на нас так, словно подозревал как минимум в заговоре по поджогу дома или свержении короля.

— Джейма, как хорошо, что ты смогла приехать. С документами я всё уладил.

— Да, спасибо большое, — нейтрально-светским — как я надеялась — голосом произнесла я. — Габриэль мне уже рассказал.

Сэр Энтони как-то неприязненно взглянул на сына, а потом снова уставился на меня.

— Может быть, тебе нужно что-то ещё?

"Информация, — мысленно ответила я. — Мне от вас нужна информация. Но мы с вами практически незнакомы, мы меня в два с лишним раза старше, речь идёт об отношениях, которые вы никогда не афишировали и вряд ли захотите обсуждать в присутствие вашего сына, да и мне тоже крайне, крайне неловко".

— Нет, спасибо, мистер Фокс. Всё хорошо, ничего не нужно.

Он ещё раз посмотрел на нас с каким-то странным выражением и вышел.

Мы с Габриэлем посмотрели друг на друга, потом — на закрывшуюся дверь.

— Как… Сэмюэль? — осторожно спросила я. — Как всё прошло?

— Феерично, — Габриэль снова притянул меня к себе, легко поцеловал в затылок. — Родители были в шоке. Эла что-то им наплела, они, конечно, не поверили, но…

— Но тщательно разбираться ни в чём не стали, — кивнула я.

— По сути, да. Сказать по правде, я ожидал от них… большего. Может, не безумного счастья, восторга и благодарности, но…

— Но они были просто в шоке, — снова закончила за него я. — А сам Сэмюэль?

— Разве ты сама не увидела? — чуточку насмешливо спросил Габ. — Уже успели познакомиться… Наглый и настырный, вполне себе потерянный временами, но удивительным образом в здравом уме. Такое чувство, что ему совсем даже не девять, а в два раза больше.

— Чувствую, что несу за него ответственность, я же его вернула, — я демонстративно вздохнула. — Он очень… изменился?

— Пока толком не понял, — его губы прочертили мягкую дорожку от затылка вниз, коснулись уха, отчего по рукам и спине пробежали щекотные мурашки. — Но зараза та ещё, как и был…

Очередной стук в дверь — и отец Габриэля снова показался на пороге. И снова сумрачно посмотрел на нас, а потом сосредоточился на мне:

— Джейма, простите, а вы получили письмо из Академии?

— То, в котором написано, что нас ждут к началу следующей недели? Да, мистер Фокс.

— И… — кажется, он не знал, что ещё сказать. — Может быть, вам нужно заказать экипаж?

— Благодарю, мистер Фокс, у моего отца есть знакомый возница.

— У отца? А, да, конечно… Что ж… хорошо, Джейма.

Мы снова уставились на закрытую дверь, а потом друг на друга.

— Такое чувство… — начал было Габриэль, а я закончила:

— Что нас в чём-то заранее подозревают.

— А мы не оправдываем подозрений, — Габ фыркнул. — Похоже, он будет заходить, пока не застукает нас на чём-нибудь…

— Так не будем его разочаровывать. Человек уже не молодой, ждёт от нас какого-то форменного разврата, нервничает, а мы так скучно и чинно сидим на диванчике, чай пьём.

— Что, прямо здесь и сейчас? — Габриэль приподнимает бровь, а его разноцветные глаза смеются через стёкла очков, и, когда я уже настраиваюсь на продолжение церемонного чаепития, он вдруг резко сжимает меня за плечи и действительно целует — не так деликатно и бережно, как прикасался до этого. А по-настоящему.

…Наверное, сэр Энтони был бы в восторге — и вышвырнул бы сына в окно или спустил с лестницы, а меня запер бы в кладовой.

— Давай сбежим, — я почти задыхаюсь, — Не хочу ожидать очередного пришествия.

Габриэль хватает меня за руку и тянет к окну — высота приличная для прыжка, но стена не гладкая, выступы и по традиции — обвивающий камень то ли плющ, то ли какое другое растение. Мы обмениваемся взглядами в очередной раз — и понимаем друг друга без лишних слов, всё-таки не прошли даром месяцы молчания. Молча, без единого лишнего звука вылезаем в окно — Габриэль первый, а я за ним. Где-то в полутора метрах до земли ветка плюща лопается под моим сапогом, и я чуть было не падаю вниз — но Габриэль подхватывает меня.

"Удержал!"

В этой короткой мысли слишком много эмоций, означающих, что, к сожалению, слова Ларса до сих пор меня не отпустили — и это осознание так злит, но я стараюсь не обращать внимания. Не сейчас.

Окно мини-гостиной выходит на какой-то задний двор, там никого нет и можно целоваться, а в промежутках — сдавленно хихикать, представляя лицо в очередной раз ворвавшегося к нам сэра Энтони при виде пустой гостиной.

Глава 9

Поцелуи — это хорошо. Но и о деле приходится вспомнить тоже. Хотя и дело-то, собственно, не совсем дело.

— А… леди Маргарита тоже сейчас здесь находится?

— О да, — невесело усмехнулся Габ. — При этом бдить за внезапно возникшим из небытия младшим по большей части приходится мне. Вроде как сам его привёл — сам им и занимайся. Какое дежавю из детства… Что они будут с ним делать, когда я уеду в Академию? Хоть с собой забирай, так спокойнее было бы. И он разговаривает так… по-взрослому и вроде как не очень-то теряется в происходяшем. Впрочем, стазис — такая малоизученная штука…

Желание забрать в Академию Джеймса и у меня было столь сильным, что я открыла рот, чтобы яро поддержать эту идею, но в этот момент откуда-то из-за угла дома вынырнул невыразительный мужчина средних лет в простой и немаркой одежде — почти такой же, как тот привратник, что всё-таки сидел у ворот особняка. Правда, с менее пафосным лицом.

— Сэр Габриэль, господин вас разыскивает.

Почтительно, но без лишнего пиетета. И всё равно я ощущаю себя как минимум на королевском приёме.

Габриэль закатывает глаза и показательно стукается лбом о каменную стену.

— Да ладно, — примирительно говорю я. — Иди, раз зовёт, я пока тут воздухом подышу. Пара дней — и мы уедем. Не обращай на него внимание. Он ещё неплохо держится, на самом деле. Это пройдёт.

— Что ты имеешь в виду? — Габриэль заинтересованно смотрит на меня. Кажется, он действительно не понимает, а мне так не хочется проговаривать вслух очевидные вещи.

— Просто представь себе, что ты меня сильно-сильно любил, — я не смотрю ему в глаза, а разглядываю круглые ажурные листья плюща на стене. — Пофантазируй. А потом потерял. Прошло много лет — и вот ты встречаешь девушку, похожую на меня, очень сильно похожую, того же самого возраста, словно над ней время было совершенно не властно. И ты невольно ревнуешь, видя её рядом с другим, даже с собственным…

Я спохватилась и добавила:

— Разумеется, у тебя уже сложившаяся жизнь и другая любовь и семья, но память иногда играет с нами злые шутки, и это ревнуешь ты-из-прошлого, которого в настоящем уже нет, и…

— Я понял, — Габриэль погладил меня по плечу. — Только мне не надо ничего такого представлять и выдумывать. Я и так тебя люблю. И ты не сбегай от меня никуда, что бы не случилось, ладно?

Он поворачивается и уходит, а я стою и думаю о том, что это, кажется первый раз, когда Габриэль так легко и просто, в лицо, сказал, что любит меня. И насколько суеверно страшно от этой его несокрушимой уверенности в том, что у нас всё будет иначе.

Впрочем, конечно, иначе. Никуда сбегать я не собираюсь, да и вытворять всё остальное, по большей части мне ещё не известное, но явно сумасбродное — тоже. Свою жизнь я хочу контролировать и строить сама.

Вот сейчас, например, пользуясь возможностью отыскать мать Габриэля, я руководствуюсь исключительно собственным желанием, а вовсе не любопытством, возбужденным коварным призраком и не его дурацкими поручениями… Сама я хочу её найти, са-ма!

***

Подумав, я решила не тянуть время, а сперва обойти дом снаружи. Весенний сад был прекрасен: ухоженный и элегантный, хотя и ещё не вошедший в полную силу своей красоты, ни одной валяющейся травинки на расчищенных тропинках, на одной криво наклонившейся ветки. Цветов, конечно, ещё не было, рановато, но листва уже окутала ветви мягким зелёным облаком. Малиновые листья-сердечки, обвивавшие ограду, я ещё раз потрогала, помяла в пальцах — настоящие ли? Помянула демонов, уколовшись о шип. И пошла дальше. Дорожки-лабиринты, причудливые композиции из разноцветных камней, клумбы, аккуратные, скорее всего, декоративного плана скамеечки-качели на таких же узких металлических цепочках, как та, на улице. Мило, дорого-богато, но и во вкусе хозяевам не откажешь. С одной стороны, я представляю, как здорово было бы играть здесь ребёнком, особенно — когда ты не единственный в семье, а рядом вполне себе реальные ровесники, сестра и брат — целое королевство для игр, мы-то с Ларсом свои королевства из палок, речных камней и песка строили. С другой стороны, вспоминаю, что Габ явно тяготился своим детством, что родители при первой возможности отсылали детей подальше от дома, и…

И внезапно слышу отчетливое журчание воды за плотной стеной незнакомых мне густых сиреневатых кустов с меня ростом. Я осторожно выглянула, отведя рукой пару непослушных веток в сторону — и увидела небольшой пруд, покрытый редким зелёным конфетти ряски. Просто образцово-показательный пруд: с квакающими лягушками, частоколом рогоза, зефирно-розовой лилией посередине, казалось, из него вот-вот да и выглянут водные духа из детских сказок. На берегу пруда прямо на коленях на упругом идеально подстриженном травяном ковре стояла изящная светловолосая женщина и придирчиво изучала горку разноцветных овальных камней.

Я нашла Маргариту Фокс.

И она меня тоже увидела, хоть и не в первую секунду. Миловидное лицо не дрогнуло, зелёные глаза смотрели спокойно, но я отчего-то поёжилась. И всё же не отступила, хотя и очень хотелось.

— Здравствуй, Джейма.

— Здравствуйте.

Ещё секунду поколебавшись, я окончательно выбралась из кустов и подошла ближе. В конце концов, леди Фокс казалась на первый взгляд адекватной разумной женщиной, и делить нам с ней нечего — кроме, разве что, Габриэля, но, похоже, она не сильно-то стремиться его удержать при себе.

Для матери троих детей она выглядела замечательно — стройная, даже худощавая фигура, светлые, одного оттенка с Габом и Элой волосы, уложенные в простую, но аккуратную прическу. Нейтральная тема для первого разговора не нашлась, и я просто опустилась рядом, взяв в руки верхний, тяжёлый, холодный и гладкий тёмно-розовый камень.

— Помочь?

Леди Маргарита вновь взглянула на меня, словно уже успела забыть о моём присутствии.

— Если не трудно. Я хотела разложить их по периметру.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Поднять телекинезом такую увесистую глыбку..? Ну, нет. Впрочем, я и встать не переломлюсь.

Леди не спешила нарушить молчание, она безмятежно принялась прореживать рогоз, но поверхность воды неожиданно пошла рябью — стихия часто отражает душевное состояние находящегося рядом сильного мага. Я угнездила розовый камень, взялась за зелёный, вздохнула и спросила:

— Вы же знали мою мать? Корнелию Менел?

— Учились на одном курсе, — кивнула леди.

После зелёного камня шёл сиреневый.

— Какая она была?

— Разная, — пожимает плечами мать Габриэля. — Тебе лучше спросить у Энтони. Он знал её лучше, чем я.

Хм. Кажется, я её недооценила. После сиреневого был молочно-белый.

— Боюсь, он будет недостаточно объективен.

— Возможно. Никто из людей не объективен.

Камень молочного цвета занял своё место, и я уже вертела в руках малиновый.

— Корнелия мало рассказывала о себе, была довольно скрытной, — спокойно продолжила Маргарита. — Внешне вы похожи, но даже я бы никогда вас не спутала. В ней всегда была такая напряжённая перетянутая струна. И родинка на щеке.

Бирюзовый камень удобно лёг в словно бы заранее подготовленную для него выемку.

— Вы не против? — прямо спросила я, удивляясь собственной смелости — или глупости. Впрочем, в моём случае два этих качества всегда буквально шли рука об руку.

— Против чего?

— Моего тут… — я неопределённо махнула рукой, очерчивая полукруг над головой, взялась на оранжевый камень, — присутствия?

— Кто я такая, чтобы быть против или не против, — леди повертела в руках тугой зелёный стебель. — У судьбы свои планы на тебя, на меня, на каждого из нас. И противиться судьбе не стоит. Это обычно плохо заканчивается.

Серебристо-серый камень мерцал россыпью мелких искорок.

— Это судьба привела вас на то место, на котором вы находитесь сейчас?

— А разве мы говорим сейчас обо мне?

Тёмно-шоколадный камень влажно поблёскивает — я даже проверяю, не запачкались ли руки.

— Простите. Но мне так хочется понять какие-то свои… перспективы.

— Тебе будет непросто, — неожиданно сказала леди, всё так же спокойно, словно констатируя очевидный факт. — Слишком многое уже решено за тебя. Но в конечном счёте, ты тоже решаешь — и немало.

Я хмыкнула и ухватилась за предпоследний камень, отливающий золотом.

— Вполне себе философская беседа получилась. В любом случае, извините. Я не планировала вот так к вам… врываться.

Последний камень был фиолетовый. Слишком тёмный, немного дисгармонировал с остальными. Впрочем, кто я такая, чтобы судить чужие вкусы. Пусть даже "без пяти минут родственников". Я представила жизнь рядом с Маргаритой и Энтони — и поёжилась.

— Мы все думали, что Корнелия мертва, — неожиданно сказала леди и уставилась на меня каким-то новым, острым и колючим взглядом. — Мертва ещё лет двадцать назад. Но вот появляешься ты… Она оставила тебе какую-то записку? Послание? Информацию? Что угодно? Должна была оставить!

"Разве что старшего брата", — подумала я, против воли, слова Маргариты задели меня.

— Ничего она не оставила. Я и о её существовании узнала совсем недавно. То есть… И никто не хочет мне ничего о ней рассказывать!

— Информация — вот настоящее богатство, с которым труднее расставаться, чем с золотом, — моя собеседница уже взяла себя в руки, и привычная маска невозмутимого спокойствия вернулась на её лицо. — Благодарю за помощь.

— Одиннадцать, а не двенадцать, — вырвалось у меня. — Одиннадцать.

— Что?

— Камней. Их одиннадцать, а судя во всему, должно было быть двенадцать…

Одного камня для полноты картины действительно будто бы не хватало, пустое место притягивало взгляд. Впрочем, возможно я просто неверно выбрала расстояние.

Лицо леди застыло, последнюю мою фразу она словно бы и не слышала. Я потопталась рядом.

— Я, пожалуй, пойду?

Она не ответила.

Глава 10

Экипаж, столь любезно предоставленный мистером Энтони Фоксом, повёз меня обратно. Я ехала, слушая мерный шум сначала начавшегося, а потом затихающего дождя, задумавшись обо всем одновременно, но не сделав никаких конкретных выводов ни по поводу леди Маргариты и её реакции на странные слова, несомненно, последовавшей, ни по поводу Джеймса, и успокоившего и взволновавшего меня. Как бы то ни было, короткая передышка заканчивалась, возвращение в Академию приближалось, а там мы и с Анной увидимся, и найдутся ещё люди, которым можно будет попробовать задать вопросы и при определённой удаче получить ответы. Теперь моё родство с Корнелией очевидно и может быть…

Степенно покачивающийся экипаж вдруг подбросило так, что я, кажется, стукнулась затылком о потолок. А потом послышалась сдавленная ругань возницы, хриплое ржание лошади — и я поняла, что уже несколько мгновений мы никуда не едем, а просто стоим на месте, причём в каком-то наклонном положении. Открыла дверцу и выпрыгнула наружу — возница тоже уже покинул своё привычное место и теперь стоял на земле, разглядывая переднее колесо, попавшее в глубокую яму, наполненную густой вязкой жижей. Пара спиц колеса погнулись. Я попыталась помочь телекинезом, но добилась только фонтана чёрных брызг. Возница кисло покосился на меня и осторожно вытер следы неоценимой помощи со щеки.

В такие моменты неоспоримое превосходство одарённых над обычными людьми представляется мне несколько… сомнительным.

Десять минут старательных пыхтений над поверженным экипажем не привели ни к чему.

— Мы уже почти приехали, — сказала я вознице. — Давайте я тогда пешком дойду до хутора, и на помощь кого-нибудь позову.

— Не так уж и близко тут пешком, через лес идти придётся, не лучшее решение для одинокой молодой леди, — хмуро ответил возница. — Сэр Фокс сказал, головой за вас отвечаю.

— Можно подумать, "сэр Фокс сказал", — я демонстративно фыркнула. — Леди взрослая, места знакомые, мирные, народу мало. Будем сидеть тут до скончания дня?

Вообще-то, ничто не мешало мне просто встать и уйти. Но как-то это некрасиво по отношению к немолодому уже мужчине… На мой взгляд, все возницы на удивление чем-то неуловимо похожи между собой, и вот так шутить над человеком, напоминающим мистера Слая, мне было неудобно. Поэтому я ограничилась уговорами:

— Ничего со мной не случится. Если за помощью со мной пойдёте вы, то придётся оставлять тут экипаж. Тоже, знаете ли, нехорошо.

Возница заколебался. В качестве непререкаемого аргумента я вытянула руку с моментально разгоревшимся над ней пламенем — и он сдался. Или испугался — кто их, неодарённых, разберёт.

— Будьте осторожны, юная леди, прошу вас.

— Да тут, если не спать на ходу, минут пятнадцать, — небольшая ложь во спасение. — Всё в полном порядке, — а вот это правда. — Приведу помощь, — заверила я, и быстрым шагом направилась в сторону хутора.

Здешние места я и впрямь знала хорошо — когда-то, но одна здесь не бывала, только разве что с отцом, и то — в раннем детстве. Без меня он ходил сюда охотиться — в случае выполнения специальных заказов для некоторых постоянных и любимых клиентов, а со мной — иногда за ягодами и грибами, потому что охоту я с детства терпеть не могла. Сейчас и для грибов, и для ягод было ещё рано, но сам по себе лес — свежий, полный птичьих голосов и молодой звонкой зелени, был восхитительно прекрасен. Я шла, наслаждаясь одиночеством и свободой, молчанием не по принуждению, а по собственному выбору. А ведь на следующий учебный год нам предстоит что-то новенькое… адептов второго года обучения я видела не так часто, и собственным видом они порой напоминали оживших зомби. Бесшумные, полностью погружённые в себя, скользящие, словно тени, с опущенными к земле глазами. Что же их так меняло? Длительное безмолвие? Какие-то учебные нюансы, о которых я ещё не знала? Что-то другое?

И та ли это цена, которую я готова заплатить, не представляя толком, что получу взамен?

Влажная земля упруго пружинит под ботинками, птицы, серебристые, полупрозрачные, порхают прямо передо мной…

…полупрозрачные?!

Я резко остановилась, отмечая, как тихо стало в лесу, обычно до верхушек древесных крон наполненном звуками — птичьим пением и щёлканием, потрескиванием ветвей, стрёкотом мошкары, чем-то таким неуловимым, но привычным, создающим дышащее, движущееся, живущее своей насыщенной полноценной, хоть и скрытой от людских глаз жизнью, пространство. Сейчас здесь царила полная тишина, солнце, как назло, скрылось за облаком, и только несколько призрачных скворцов или щеглов, небо их разбери, как ни в чём не бывало сидели на тонких, не прогнувшихся от их фантомного веса ветках.

— Анна? — неуверенно позвала я, без особой надежды на ответ. Что ей здесь делать, меня сторожить? Да и питомцы Анны не были призраками, столь же мёртвые, разумеется, но гораздо более материальные… Нам не рассказывали про призраков, но мне отчего-то казалось, что Анна привязана к территории Академии, и её визит сюда был скорее исключением… или тот, кто поручил ей передать более чем скудное послание, был весьма силён.

Призрак студентки Академии, когда-то на свою беду подрабатывавшей няней Лукаса, маленького сына ректора Франца Лаэна, не отзывался. Я, поколебавшись, свернула с изначально выбранной дороги и шагнула в сторону — туда, куда сорвались крылатые гости из иного мира. Чуть пригибаясь, отодвигала руками ветки, морщась от падающих с листьев за шиворот холодных капель. Где-то на периферии сознания я ещё, конечно, помнила, что моей помощи ждёт застрявший с экипажем возница, понимала, что следить за призраками в пустом притихшем лесу не лучшая идея, но…

Лес как-то неожиданно закончился, поредел, и я вышла на поляну, с влажной, густой, по колено, травой. Здесь не было видно еще никаких свидетельств близости деревни или хутора, ни малейших признаков человеческого жилья, людского присутствия, однозначно, но я чуть ли не носом уткнулась в странную деревянную конструкцию, явный продукт человеческих, напоминавшую крайне кособокую пародию на двухэтажных дом, кое-как, тяп-ляп собранную убогим на голову великаном — или великаном-ребёнком — криво сбитые друг с другом трухлявые доски, неровные стены. Впрочем, был ещё и третий этаж, просто покосившаяся крыша на узких сваях вовсе без стен.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Дом — или всё же не дом? — был явно заброшен, стар, ветра и дожди сыграли свою не самую благоприятную роль в количестве отвалившихся, прохудившихся и почерневших, попросту сгнивших досок. Может быть, это и правда был дом, построенный детьми?

При ближайшем рассмотрении конструкция оказалась квадратной, довольно-таки узкой, и имела полуоткрытую дверь. Запах земли, сырости и гнилого дерева — не самый приятный аромат, я распахнула дверь и остановилась на пороге, вглядываясь в темное пространство — глаза не различали никаких предметов внутри… пусто?

Но стоило мне сделать шаг вперёд, и серебристые птичьи тени, десятка три, не меньше, с сухими, пронзительно-шелестящими криками рванули мне навстречу. Кто-то из них успел облететь меня сбоку, остальные врезались в лицо, грудь, живот, как куски невесомого ледяного студня, они мчались сквозь моё тело и растворялись в воздухе.

Меня на миг охватила паника — показалась, что эти призрачные тела застряли внутри моего тела, застряли навсегда, я судорожно дёрнулась, закашлялась, задохнувшись влажным прохладным воздухом. А потом вспомнила, что являюсь всё-таки магом огня — и собственное пламя согрело, успокоило, прогнало тени и страхи, по большей части возникшие в моём воображении.

Птичня. Это всего-навсего старая заброшенная птичня. Место, правда, странное — слишком близко к лесу и его прожорливым многочисленным обитателям. И всё же когда-то кто-то держал здесь птиц, возможно, редких, исчезающих, подкармливал их, помогал устраивать и сберегать гнёзда. Вот только теперь птиц нет — остались лишь их призрачные тени. Значит ли это, что и их хозяин…

Я повернулась спиной к тёмному проёму и увидела бредущего над травой человека. Именно так — ноги переставлялись самым что ни на есть привычным образом, вот только сантиметрах в десяти над колышущемся краем травы.

Хозяин пожаловал.

На меня призрак не обратил ни малейшего внимания, а вот птицы его буквально облепили со всех сторон — привычки ли поддерживали пернатых призраков или какая-то магия моего факультета, сказать я не могла, просто завороженно смотрела во все глаза. Мужчина, высокий стройный, судя по всему, ещё не старый, волосы до плеч, почти как у Габриэля, а лицо словно смазанное, черты лица ускользают от пристального взгляда стороннего наблюдателя.

Имея опыт общения со сварливой Анной, я ждала, что призрак вступит в контакт, заговорит, начнёт возмущаться вторжением, тем более, что я почти уже зашла в птичню — если правильно угадала, и его дух был привязан именно к этому местечку. Но нет, никакого внимания я не удостоилась, а начинать беседу первой было как-то… неудобно. Постояв еще минут пять и не дождавшись ничего, я осторожно вернулась обратно на тропу.

***

Отец, чуть покраснев, украдкой оглядел меня с ног до головы — да что с ними всеми не так, мой собственный родитель тоже ожидает, что наши с Габриэлем встречи немедленно и бодро перейдут в горизонтальную плоскость, да так, что следы этого знаменательного события немедленно отпечатаются на моей физиономии?! И эти люди кричат на каждом углу о том, какая пошла нынче молодёжь, стыдоба, глаза б на неё не глядели! Надо было попросить Габа, чтобы хоть за щеку меня укусил, что ли — а то вон трепетному отцовскому взгляду и зацепиться-то не за что. А ещё лучше родителей познакомить, им явно будет, что обсудить — и наш с Габом предполагаемый эротический досуг, и мою замечательную мать, которую они оба знали, надо полагать, с разных сторон, тем самым восполнив в картине недостающие элементы..

На этой мысли мне стало стыдно.

Переложив на отца заботы о вознице, я поднялась к себе, прихватив по дороге ту самую заветную материнскую шкатулку с рукоделием — вопрос леди Маргариты о возможном оставленном послании заронил внутри то ли сомнение, то ли надежду — сама не знаю, на что. Семнадцать лет я жила совершенно спокойно, и вот — внезапный брат, внезапная смена облика, внезапный Габриэль, хоть и косвенно, но тоже имеющий отношение к прошлому. И…

Ещё не успев даже открыть шкатулку, я бросила случайный взгляд на открытое окно — колыхающиеся занавески никак не препятствовали вольному влажному воздуху проникать внутрь комнаты. А на подоконнике, придавленный камнем, лежал свёрнутый в трубочку бумажный лист.

Мне стало холодно и жарко одновременно. Торопливо развернула лист, справившись с желанием зашвырнуть камень в окно, не глядя, и едва смогла справиться с совершенно неоправданным разочарованием, увидев знакомый почерк. А чего я ожидала? Что родительница явится из небытия с откровениями?

Послание гласило: "Прости меня. Приходи сегодня в семь на семейный ужин в честь отъезда. Пожалуйста".

Желание швырнуть камень в окно, предварительно обернув письмом, усилилось стократно, и справилась с ним я только тогда, когда увидела ковыляющую дряхлую старушку под окном и в красках представила себе последствия снятия стресса неконтролируемым метанием камней. Слегка успокоилась ритуальным сожжением послания, дунула на горстку пепла.

…и пошла отпрашиваться у отца на ужин в гостях у Андерсенов, как примерная послушная дочь. В конце концов, пару дней можно таковой и побыть.

Глава 11

— Здравствуй, Джейма. Проходи.

У Ларса очень молчаливые и уравновешенные родители. Моё преображение они не комментируют никак, кажется, вовсе его не замечают, или Ларс сделал им предварительное внушение — и меня это устраивает целиком и полностью. Есть надежда, что ужин пройдёт спокойно. В конце концов, надо налаживать контакт, нам ещё год вместе учиться, хоть мы с Ларсом и не будем уже жить в одной комнате… Внезапно до меня доходит, что хотел тогда сказать Габриэль, когда говорил, что ему в любом случае будет радостен мой переезд.

И одновременно мне, к сожалению, становится ясным и то, что имел в виду Ларс своим проклятым "он тебя не удержит". Мне хотелось… ревности? Жара, эмоций, страстей, огня? Вот Ларс, тот бы ревновал иначе, если бы чувствовал, что имеет на это право, разумеется. Да и я бы не смирилась с тем, что Габриэль чисто теоретически жил бы в одной комнате с какой-нибудь девицей. А он просто… рад.

— Добрый вечер, миссис Андерсон.

— Погуляйте с Ларсом минут десять? Я ещё не накрыла на стол.

Ну вот. И никаких там тебе подозрительных взглядом из разряда "эй, ты, не покусись на честь и невинность моего сыночка, я предупредила!". Представив, как отец Ларса наставляет его на путь истинный ("ты такой видный парень, пора бы тебе узнать, что одинокая прогулка с половозрелой девушкой может быть небезопасной, в случае чего кричи громче и убегай"), я сдавленно хрюкнула. Кажется, соседство с Джеймсом кардинально меня испортило.

Мать и отец Ларса совершенно на него не похожи. Отец — высокий и мускулистый, с устрашающе лысым черепом, впрочем, вопреки своей угрожающей внешности очень скромный и тихий человек. Честно говоря, при кулаках таких размеров трудно обратить внимание на лицо, тем более такое маловыразительное и бесцветное. Ларс с его тёмными бровями и ресницами выглядит полной его противоположностью, хотя он высокий и сильный, но кажется куда стройнее. Тина Андерсон, мать моего друга детства, тоже словно бы потеряла природные краски после пары сотен стирок — бледное лицо, узкие губы, светлые тонкие волосы.

Но, в конце концов, какая мне разница, как они выглядят! Главное, что их двое, и в их крепкой и дружной семье царят мир и лад, и нет никаких скрытых тайн и подводных камней, никаких сбежавших к демонам на загривок мамаш и рождённых в тайне побочных детишек. Разве что…

Ларс встречает меня, опустив глаза, и всем своим видом демонстрирует раскаяние и покорность. Мы послушно выходим на улицу, сумерки постепенно сгущаются, в небе разливается влажная сероватая гнусь, снова начинает накрапывать дождь. Ларс срывает какой-то ни в чём не повинный сорняк и неловко крутит его в руке. Улучив момент, я тыкаю его кулаком в бок, и он довольно скалится, понимая, что я больше не сержусь.

А я и в самом деле больше не сержусь — коварный план, можно сказать, удался.

— Ездила утром к Фоксам? — совершенно мирно спрашивает Ларс, и я понимаю, что это тоже своего рода демонстрация принятия моего выбора.

— Да.

— Как поживает Сэмюэль? — я не сразу понимаю, кого Ларс имеет в виду, а когда до меня доходит, досадливо хмурюсь.

— Неплохо. Рвётся в бой, то есть — в Академию.

— Не рановато ему? В конце концов, в стазис его погрузили ещё ребёнком.

А я… мне вдруг так хочется всё ему рассказать. Поделиться, как раньше, всеми своими сомнениями, злостью и растерянностью, этой щемящей раздражённой нежностью, которую я испытываю к демонову братцу, своими тревогами по поводу… всего! У меня никогда не было близкой подруги, Ларса хватало, но делиться с ним тайной Джеймса в обход Габриэля, это… предательство?

— Кажется, он быстро наверстывает разницу, — выдавливаю я, и против воли, заглядываю Ларсу в лицо. Карие глаза смотрят на меня печально.

— Всё будет хорошо. Я понимаю, ты чувствуешь за него ответственность, — приятель пожимает плечами, а потом протягивает руку и касается рыжей прядки. — Прости, — немного смущённо улыбается он. — Я просто ещё не… привык.

Киваю, едва справляясь с каким-то неприятным комком в горле. Ну что я за балбеска, как любил говаривать Джеймс, вечно что-то мне да не так. Вот он, Ларс, я же этого от него хотела, этих самых простых слов и возобновления нашей ненавязчивой дружбы? Чего я не радуюсь?

Миссис Андерсон зовёт к столу.

***

Она помнит о моих вкусах и, не спрашивая, накладывает овощной салат с каким-то секретно-семейным сливочным сладковатым соусом. С-с-с-с-с. Мягкий и ароматный хлеб, ягодный морс с кислинкой. Вот так посмотришь на этих милых людей — и не поверишь, что их сын обладает даром и учится среди всяких там… трупокопателей.

Впрочем, Ларс-то как раз на факультете жизни.

"Впрочем, безумная леди Сейкен, любительница создавать кровожадных мерзких уродцев, тоже была с факультета жизни", — передразнил бы Джеймс.

Вкусно. Можно действительно нормально поесть и хотя бы на полчасика перестать терзаться, тосковать и ругать себя на все лады. Родители Ларса, их присутствие, редкие и ненавязчивые вопросы, меня удивительным образом не напрягают, даже несмотря на то, что они взрослые.

Мы тоже — взрослые. Хорошо бы уже не только это запомнить, но и понять. Сегодня первое мая, и до моего восемнадцатилетия остаётся двадцать пять дней. А вот дни рождения Габа и Ларса прошли весной, в начале и конце марта, и мы их вообще не отмечали — и парни как-то не хотели, и в целом, настроения не было.

После ужина я помогаю миссис Андрерсон собрать тарелки и, преодолевая её слабое сопротивление, напрашиваюсь помочь с уборкой и мытьём посуды, лишний раз радуясь тому, как хорошо, что у нас на хуторе налажен водопровод, обычный для крупных городов, но достаточно редкий за их пределами. Вода течёт прохладная, но это такие мелочи.

На небольшой тесной кухне место нашлось только для нас двоих, и я, глубоко вздохнув, начала:

— Миссис Андерсон, позвольте задать вам один вопрос, — сказать по правде, я была уверена, что не получу никакого ответа или, в лучшем случае, рекомендацию обратиться к сэру Александру.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Да, Джейма? — совершенно спокойно отозвалась она.

— Ведь это же вы рассказали моему отцу о поступлении в Академию Безмолвия? Почему именно туда?

— У Ларса какие-то проблемы в Академии? — теперь женщина смотрела прямо мне в глаза, тревожно, жалко. — Какие-то серьёзные проблемы?

— Нет, — растерялась я, словно сама мысль о том, что у кого-то ещё могут быть проблемы, казалась абсурдной. Но у Ларса вне контекста меня действительно не было никаких проблем! Если бы не я, моё трёклятое любопытство и прочее, он бы просто учился, просто спокойно закончил бы учебный год, но, увы, — Нет, у него всё нормально, ну, насколько это может быть… Я имела в виду, что там бывало всякое… — неожиданно вспомнила, что рассказывать про Академию за её пределами вроде как запрещено — и не стала проверять. — Как вы вообще про неё узнали?

Мать Ларса снова отвернулась и поставила передо мной стопку чистых тарелок, которые я принялась вытирать чистым полотенцем.

— Я столько лет тебя знаю, Джейми. Почему-то так и думала, что если кто и придёт с вопросами, так это ты, а не Ларс. Ты всегда была такая разумная и… пытливая девочка.

— В каком смысле? — насторожилась я.

— Ты знаешь, что дара у нас с Александром нет, а у Ларса он есть, — негромко продолжила миссис Андерсон. — Дар передаётся по наследству.

Мне захотелось застонать и стукнуться головой об стену. А ещё — попросить её не продолжать, потому что я не должна была это слушать. Точнее, слушать это всё должна была не я.

— Мы были уже лет пять женаты. Детей не было и не было, а нам очень, очень их хотелось — всё-таки настоящая семья начинается с ребёнка. Соседи сплетничали, родители с этого вопроса каждое письмо начинали. И, в общем, так получилось, что однажды нам оставили… мальчика.

— Как это — "оставили"?

— Мы жили тогда не здесь, в одной деревне, ближе к Торону. У нас был очень большой дом, мужу ещё от его родителей достался. Когда кто-то из чужаков появлялся в наших краях проездом и нуждался на ночь-другую в крыше над головой, соседи всегда к нам направляли переночевать, за небольшие деньги — ужин и постой, это было неплохим подспорьем. И вот однажды у нас остановилась пара с маленьким ребёнком. Мужчина и женщина. Они казались такими… приличными, обеспеченными, городскими. Заплатили вперёд и в два раза больше, чем мы просили, от ужина отказались. Мы не ожидали никакого подвоха… А на утро проснулись от надрывного детского крика. Они пропали, а младенец остался.

Я молчала, протирая одну и ту же тарелку в сотый раз.

— Конечно, мы их искали, но недолго. Какой был в этом смысл, если они сами бросили малыша? Мы так хотели ребёнка, а отдавать его в сиротский приют… одним словом, мы переехали, назвали мальчика Ларсом и растили, как своего, не вспоминая о том, что в его жизни были другие родители. Спустя несколько лет я сама родила ещё двоих. Мы думали, что боги благословили нас за доброе дело. И Ларс — хороший сын, мы ни разу не пожалели о принятом тогда решении. Даже когда у него открылся дар, мы убеждали себя, что это хорошо. Для него хорошо — столько возможностей, хотя у нас и не было денег на достойное образование. Но потом, примерно за два года до поступления, к Александру в лавку зашёл человек.

Тарелка начала поскрипывать в моих руках, я отложила её в стопку к другим и взялась за новую.

— Александр был тогда с Ларсом, тот помогал отцу после школы в кузне. Мужчина выбирал себе то ли кинжал, то ли что-то ещё, а потом, когда Ларс вышел, спросил мужа, знает ли он о том, что сын обладает даром. Сказал, что дар нужно обязательно развивать, они поболтали об этом, а потом… он рассказал про эту Академию. Что Ларсу непременно нужно учиться там, что это наилучший вариант. Он был весьма настойчив, чуть больше, чем следует. Александр удивился и ответил, что подумает. А незнакомец сказал, что думать тут не о чем, потому что ты уже туда записана.

— Я?! — я поперхнулась.

— Ты, Джейма. Так он и сказал — Ласки уже есть в списках, ваши дети дружат. Александр, разумеется, насторожился, понял, что это не просто случайный посетитель, резко ответил, что сам разберётся со своим сыном. Ты же знаешь, обычно Александра все слушаются, на нём же не написано, что он добрейшей души человек. Но тот незнакомец не испугался, а пообещал денег. Много денег за то, что наш сын поступит вместе с тобой в Академию Безмолвия. У мужа болела сестра, нужно было везти её в город, требовались большие деньги на хорошего целителя… Сначала муж разозлился, требовал ответов и ясности, но потом… В любом случае, мы не собирались ни к чему принуждать Ларса, и в случае чего, продали бы дом и вернули бы те деньги!

— Я поняла, — глухо ответила я. — И вы ничего не рассказали моему отцу?

Тина Андерсон склонила голову.

— Что я должна была сказать?

— Что я уже записана в Академию.

— Разве он не знал? — она казалась удивлённой. — Мы с Александром подумали тогда и решили: стоит ли противиться судьбе? Все эти годы мы обманывали себя, думая, что получили сына в подарок от судьбы, но не бывает таких безвозмездных подарков. Пришло время платить. Хотя это и на плату не было похоже… У Ларса был дар, и этот дар нужно было развивать, верно? У нас самих не было таких возможностей, к тому же, туда должна была поступать ты, а Ларс всегда относился к тебе очень… В общем, мы подумали, что всё к лучшему. Все эти годы от настоящих родителей Ларса не было никаких известий, никакой помощи, но ведь они, вероятно, живы и они маги. Почему бы не поучаствовать в судьбе когда-то брошенного ими ребёнка?

— Вы хотите, чтобы я рассказала ему?

— Не знаю, — слабо улыбнулась миссис Андерсон. — Он уже взрослый парень, почти мужчина и имеет право… С другой стороны, возможно, не знать ему будет проще. Как ты считаешь?

— Вы хотите, чтобы я это решала?!

— Ну, ты же не чужой ему человек, Джейма. К тому же, за годы семейной жизни я поняла, что в семье всегда женщина определяет, что должен знать или не знать мужчина.

— Я ему не женщина! — вспыхнула я. — В смысле, не семья! Спасибо за откровенность, конечно, но давайте вы как-то это сами, между собой решите?! По-семейному, так сказать. Спасибо за ужин. Было очень вкусно.

Я положила последнюю тарелку в стопку, развернулась и вышла.

— Джейма..! — начал было вышедший мне навстречу Ларс, но осёкся, увидев моё пылающее лицо.

— Уже поздно. Давай до завтра, — примирительно сказала я, чтобы он опять не загонялся по моему поводу. — Завтра увидимся. Отец просил не задерживаться, а то мы-то с тобой будем вместе, а с ним опять небо знает, когда увидимся.

Ларс пошёл за мной.

— Что-то случилось?

— Ровным счётом ничего. Всё замечательно, — я тряхнула волосами, обернулась к нему и легонько поцеловала в щёку.

— Джейми…

— До завтра! — крикнула я, ощущая восхитительный контраст вечерней сырости и буквально зажатого в ладонях пламени.

Сами разбирайтесь, мне бы с собой определиться для начала. Единственная ниточка оборвалась — я уже была записана в Академию, причём как Джеймс — но это я знала и так. Если в судьбе Ларса поучаствовали его родители, логично предположить, что и по моему поводу подсуетилась мать. Точнее, по поводу братца, сразу после его рождения, надо полагать… Демоны, и чего мне так обидно? Пора уже перестать чего-либо ждать от людей, как тех, что вокруг, так и тех, которых я никогда не видела и не увижу.

Не буду об этом думать. Ни о чём не буду думать, хотя бы до того момента, пока не вернусь в Академию Безмолвия.

Глава 12

/прошлое/

После болтологии ни о чём на площади перед главным зданием Академии, адепты числом двадцать четыре штуки выжидательно вытянулись, ожидая решения своей судьбы, точнее — распределения по факультетам. Жизнь и смерть, надо же! От скромности они все тут явно не страдали.

Бледная тусклая Рита, стоящая слева от меня, то и дело поглядывала на высокого эффектного блондина, оказавшегося справа. Мне искренне не хотелось стоять между ними преградой, но и совершать лишние телодвижения во время первой приветственной речи ректора, тем самым привлекая к себе ненужное внимание, — тоже. Так что я ограничилась независимым видом и втянутым животом.

Пожилой, низкорослый и немного плешивый сэр Андрэс Байсон смотрелся в роли главы факультета смерти так же уместно, как я бы смотрелась в роли начальника королевской стражи, а в главе факультета жизни, бесцветной, плоской и невзрачной женщине, жизни, кажется, было меньше, чем в сухой дубовой коре. Но не мне, лишённой дара и при этом поступившей в магическую академию, возмущаться по этому поводу, однозначно не мне.

Только тут я поняла, что студенты по большей части распределились на две равночисленные кучки. Не определившихся оставалось человека четыре: я, моя соседка, тот самый смазливый блондин, на которого Рита успела положить глаз, и смешливый шустрый брюнет, который, к моему удивлению, бодро двинулся на факультет смерти. Такого трудно представить склонившимся над трупами: "Ну-с, мои хорошие, буду звать вас котиками, уж больно у вас носики холодные…". Блондин кивнул нам с Ритой, галантно пропуская вперёд, а мы синхронно помотали головами, тогда юноша направился к бесцветной и безвозрастной леди Сейкен, главе факультета жизни. Впрочем, в отличие от моей соседки, от этой бледной дамы веяло силой и мощью.

Внезапно у дамы и блондина возникло какое-то явное недоразумение, леди похлопала юношу по плечу и легонько подтолкнула к старичку Байсону. Вот это да, такое было впервые — чтобы глава факультета не приняла адепта, я-то было уверена, что выбор осуществляется исключительно самими студентами. Что именно в этом золотоволосом манерно-церемонном красавце не понравилось леди, мне было не понятно, жизни в нём, кажется, более чем. Но, с другой стороны, ей виднее. Блондин и не сопротивлялся, послушно пошёл к смертникам — это дурацкое словечко я успела услышать от перешёптывающихся адептов.

После того, как судьба юноши была решена, соседка, неуверенно покосившись на меня и получив разрешительный кивок, торопливо, как мышь на свету, посеменила к сэру Андрэсу. Мне стало смешно — надо же, как она запала на мальчишку, ждала его выбора, чтобы присоседиться. Если Риту возьмут на факультет смерти, значит, у меня и выбора не будет — придётся идти на факультет жизни. В том случае, если Корнелию Менел вообще не отчислят после того, как убедятся в её полной магической несостоятельности, разумеется.

Рита уже стояла перед пожилым смертником — а может, главе данного факультета так оно и положено, и профессионально, и, так сказать, личностно стоять одной ногой в могиле? Я почти не сомневалась в том, что тихая на вид, но такая упорная девушка добьётся своего, поэтому просто изучала будущих однокурсников, всех без разбору. На факультете смерти на десяток юношей приходилась всего одна девушка, на факультете жизни на девять девушек — два парня. Что ж, логично. Женщина даёт жизнь и всё такое. Адепты мученически терпели затянувшийся диалог предпоследней кандидатки с главой, переминались с ноги на ногу, и казались удивительно разношёрстными, разнородными. Думаю, к концу года картина будет совершенно иной.

Неожиданно мы встретились взглядом с тем самым блондином — похоже, он уже давно на меня смотрел, с этакой смесью томления и превосходства — ну да, он же такой миловидный, прехорошенький, богатенький и благополучненький мальчик — на лице написано. Вот такого бы и надо окучивать бездарной Корнелии из обедневшего рода Менел, чтобы сделать хотя бы удачную брачную партию. На это, вероятно, и надеялись мои родители. И я должна была обворожительно, чуть смущенно, но не слишком, улыбнуться в ответ, покраснеть и отвести взгляд — я знала это так же точно, как геометрические формулы, математику любила с детства…

А мне захотелось показать ему язык — или какой-нибудь куда более непристойный жест, который по идее даже знать-то не должна была. С трудом справившись с непонятным раздражением, я уставилась на Риту — к моему величайшему изумлению, девушка чуть не плача направилась к леди Сейкен.

Вот это да. Не повезло.

Не желая задерживать однокурсников и произведя в уме нехитрые расчёты, я шагнула к сэру Байсону. В данный момент он смотрел на меня так кисло, будто я была неспелым, каменно-твёрдым абрикосом, который ему было необходимо съесть вместе с косточкой.

— Эммм, леди Менел…

"Вот сейчас и отчислят, вот так, даже без всех выборных церемоний", — как-то равнодушно подумала я. Собственно, зачем им нужна ученица как бы с даром, но без дара..? Однако старичок меня удивил:

— Насколько я понял, вы ещё не определились с выбором?

Я пожала плечами. А как тут определиться, если кроме расплывчатых слов "жизнь" и "смерть" ничего о факультетах не знаешь? Если магии в тебе — ноль? Если на факультете жизни уже двенадцать человек, а на факультет смерти — одиннадцать?

— Почту за честь видеть вас студенткой своего факультета, леди Менел. Но если вы не согласны, я думаю, вам пойдут навстречу и примут на факультет жизни. О, не утруждайтесь — я вижу, что магия сейчас не самая сильная ваша сторона. Вероятно, в вашей жизни произошли какие-то не самые радостные события. Такое бывает. Знаете, юная леди, способность к магии, она… не как рука или нога, потеряв и не восстановив которую, мы лишаемся её навсегда. Способность к магии заключена в вашей душе… сердце… сознании, если вам угоден чуть менее поэтический лад. А это значит, как бы то ни было на сегодняшний день, всё в ваших руках. Подумайте, но не затягивайте с выбором — кажется, адепты проголодались, — он улыбнулся, уютно, как добрый дядюшка, приезжающий в гости раз в год и щедро одаривающий почти незнакомых ему племянников конфетами, пряниками и леденцами.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Так себе Главный Смертник, я вам скажу.

***

"Нелли, ну, как я?"

Раннее утро, впереди тренировка тела, завтрак, занятия по магии смерти. Скука, простите за каламбур, смертная.

Рита крутится перед зеркалом, разглядывая своё уныло-бледное лицо, трёт щёки пальцами. На мой взгляд, ей нужно совсем не это. Во-первых, сменить цвет одежды, невыразительные пастельные тона девушке не идут. Во-вторых, причёску. В-третьих…

Но Рита пропускает мои советы мимо ушей. После пары десятков фраз типа "тебе-то хорошо", я решила, что причинять добро — себе дороже, сама разберётся. Тем более, до "хорошо" мне ещё пилить и пилить, босиком и спиной вперёд.

Во-первых, занятия. Очень быстро раскусив мой отсутствующий потенциал, преподаватели махнули на меня рукой. По каким-то неведомым причинам отчислять неподходящую адептку не стали, поэтому на всяких там занятиях вроде стихийной магии я скромно сидела в уголочке и "медитировала", то есть дремала, считала прыгающих овец и прочее. Подразумевалась, что я обращаюсь к погасшему магическому источнику: "Представьте себе его, о, Корнелия!", но на деле никто особо и не пытался проверить, а что же я там представляю. Воображение никогда не было моей сильной стороной, увы. Правда, на тренировке тела и всяких исторически-теоретических предметах я просто блистала. Однако, будем честны, успехов в них я могла бы достигнуть, занимаясь тем же самым дома, самостоятельно.

Во-вторых, несмотря на магическую бесперспективность, парни с обоих факультетов буквально не давали мне проходу. Подкидывали записочки, дарили улыбочки, слава богам, хоть с разговорчиками приставали только час в сутки. К сожалению, в интересе Энтони, того самого блондина, так приглянувшегося моей соседке, я не ошиблась — а интерес этот был совершенно, совершенно лишний. Да, парень оказался сильным воздушником, а его семья — богатой и уважаемой, но Фокс казался таким слащавым, таким правильно-занудным, таким привязчивым, что лучше бы он и в самом деле обратил внимание на Риту, тем более что та продолжала пожирать его жадными глазами при первой же возможности.

Как в дурном романе. Она любит его, он любит другую… А тут ещё через пару месяцев нам обещали первый бал посвящения в первокурсники, в этом году он по каким-то причинам проводится существенно позже обычного, не в начале года, а в середине — и меня уже завалили приглашениями, а идти не хочется совершенно. Лучше бы его и вовсе отменили, к демонам.

А ещё сегодня вместо нашего мирного сэра Байсона занятие по магии смерти будет проводить какой-то ассистент. Наверняка молодой, энергичный и суматошный, знает мало, а делает много. Ладно, переживём.

***

Ассистент действительно молод, энергичен и рыж. После краткого теоретического введения в тему сегодняшнего урока, которое я по обыкновению не слушаю, потому что ко мне это всё не относится, нам дают практическое задание и отправляют его выполнять. Я же проторенной дорожкой иду в облюбованный угол, стелю припасённый специально для меня коврик, усаживаюсь, скрестив ноги и закрываю глаза, представляя себе летающих на летним лугом бабочек. И не сразу прихожу в себя, понимая, что кто-то бесцеременно касается моего плеча. Открываю глаза — и неприлично близко вижу лицо молодого ассистента.

— Что вы делаете, леди..?

— Менел, — со вздохом отвечаю я. Процедура знакомства предстоит краткосрочная, но всё равно неприятная. — Корнелия Менел. Я медитирую.

— На моём занятии? Зачем?! — он изумлённо распахивает светло-карие глаза. Молодой, симпатичный… нехорошее предчувствие царапает сердце. Этот так просто не отвяжется.

…и он действительно не отвязался. Ни в тот день, ни в последующий — к моему величайшему сожалению, сэр Джоржас Элфант стал постоянным спутником, а нередко и заменой нашего тихого старичка, — очевидно, уже движущегося в сторону заслуженной пенсии. Каждое занятие сэр Элфант, раздав задания остальным, шёл ко мне и мучал, мучал, докапывался и пытал! Такая медитация, сякая медитация, сделайте то, представьте это, вы не стараетесь, Менел, приложите усилия! Спустя пару недель помимо общих мне поставили индивидуальные занятия с энергичной рыжей занозой, для полного счастья, надо полагать. Неужели ему настолько нечего делать?

— Элфант окончательно сменит Байсона, это уже дело решённое, — небрежно произнёс на послезакатной общефакультетской сходке Тайп Юникон. Его отец занимал какую-то большую должность при дворе, и Тайп любил покозырять своими "особыми" знаниями, хотя это и не приветствовалось.

— Кошмар, — я села на кровать Тайпа, в чьей комнате мы обычно и встречались, поджала ноги. — А я-то мечтала, что он пройдёт, как страшный сон.

— Да ладно, Нелли, — Тайп небрежно обнимает за плечи Линду, вторую девчонку-смертницу и по совместительству, его пассию. — Тебе грех жаловаться. Уж тебе-то зачёт поставят без проблем, даже несмотря на отсутствие магии. Считай, повезло.

— Это ещё почему?

— Боги, Нел, только такая льдинка, как ты, можешь этого не понимать! — Линда фыркает куда-то Тайпу в шею. — Да он с ума по тебе сходит, все занятия глаз не сводит, да ещё и эти индивидуальные консультации, ох, Нелли, не упусти свой шанс! Будущий глава факультета смерти, крупная рыбка! А ещё и рыжий, ты тёмная, он светлый, детки у вас получатся краси…

— Что за бред, Лин! — Энтони вскакивает с места, обрывая разболтавшуюся девицу, и в кои-то веки я ему благодарна. — Это просто профессиональный интерес!

— Нет!

— Да!

— Давай поспорим, Эн, — хмыкает Тайп. — Если на следующем занятии ты и Нелли будете заигрывать, ну, немного пофлиртуете, а Элфант не обратит на это внимание и никак это не прекратит, то с меня, м-м-м, двенадцать бутылок "Огненной сути" к балу.

— Вы психи?! — я даже не знала, что могу так шипеть. — А меня спросить вы не хотите?!

— Да ладно, Нел, мы уже поняли, что ты у нас ледяная принцесса, — и этот туда же! Почему все, абсолютно все только и думают о "романах" и всяком таком, словно не представители достойных родов, а подзаборные шавки какие-то! — Но это было бы забавно, поверь.

— Я против! — пафосно восклицает Энтони, слишком отточенным жестом отбрасывая за спину длинные золотистые пряди. — Это оскорбительно для Нелли, спорить вот так, на неё и…

Честное слово, не знаю, почему, но эти его преувеличенно-благородные слова в мою защиту злят меня больше, чем пошлое предложение Тайпа.

— А я согласна, — неожиданно для самой себя выдаю я. — Если Элфант не отреагирует каким-то сверхъестественным образом, с тебя — двенадцать бутылок.

— А если отреагирует? — Тайп коварно улыбается.

— Ну-у… Я-то бутылки никак не достану.

— И не надо. Если отреагирует, пойдёшь на бал с… с тем, с кем я скажу.

— Эй! — почти хором с Энтони возмущаемся мы, а Тайп машет рукой заинтересованно обернувшимся к нему прочим однокурсникам. Но отступать из-за такой ерунды, как поход на бал, кажется мне неправильным. Впрочем, сегодня мне трудно разобраться в себе. Мы с Тайпом цепляемся мизинцами, а Линда легонько стукает нас ребром ладони:

— Пари!

Демоны, зачем я ввязалась в этакий бред?

Вечером я смотрю на мирно спящую на соседней кровати Риту, и мне отчего-то стыдно.

***

Пари есть пари, и я со вздохом приземляюсь за одну парту с Энтони, хотя обычно сажусь одна и с краю. Юноша галантно отодвигает стул, а я вдруг понимаю, что детали игры надо было проговаривать от и до, дабы действовать с минимальной импровизацией. Но теперь уже поздно.

"Немного пофлиртовать, позаигрывать" — что под этим подразумевается? Не сопротивляться и не делать злобного выражения на лице, которое само просится, когда Энтони обнимает меня за плечи? Смотреть ему в глаза, держать за руку..? Это так неловко, так… стыдно, и прикосновения меня нервируют, беспокоят, уже не понимаю, на кого злюсь, почему сижу, как на иголках, а его руки на моих плечах, кажется, насквозь прожигают ткань платья, мешая сосредоточиться.

Мы пришли раньше, и вся бессмысленность спора становится для меня более чем очевидна: ну неужели хоть кому-то есть дело до нашей с Энтони неумелой игры во взаимную симпатию? Я красивая, людям просто нравится на меня смотреть, самым разным людям, но это не отменяет того, что мы с блондинчиком чужие друг другу люди, совсем чужие и…

— Леди Менел, — боги, а я даже не заметила, как вошёл сэр Джордас. — Леди Менел, а ну-ка, идите сюда. И вы, Фокс. По крайне мере на моих занятиях я найду для вас деятельность поинтереснее, чем тискать друг друга.

Краем глаза я вижу, как Тайп иронично приподнимает брови, но всё-таки небрежно пожимаю плечами. И даже потом, когда неожиданно для нас сэр Джордас проводит тренировку в парах, ставя дуэтом меня и Линду, потом, когда он всячески ехидничает по поводу юношеских отношений, мешающих освоению подлинной магической науки, когда отправляет Энтони за каким-то важным документом к ректору, я тоже только пожимаю плечами.

***

"Можно мне остаться с Нелли на её индивидуальную тренировку?" — Энтони пишет своё послание на аудиторной доске мелом, мастерски делая скорбное лицо, к которому наш молодой преподаватель остаётся совершенно равнодушным. Однако и следующей фразе не препятствует:

"У Нелли огонь, а у меня воздух, воздух может разжечь огонь, потренеруйте нас в паре!" — и одними губами произносит "пожалуйста".

Я бы растаяла — играет он на отлично. Вот только… зачем это всё? Тайп уже ушел, свидетелей не осталось, а спор я, кажется, бесповоротно проиграла.

— Консультация, мой дорогой адепт, — подчёркнуто любезно произнёс Джордас, — потому и называется "индивидуальной", что на ней работает один индивид. В паре с преподавателем. Марш отсюда!

Проигрывать было жаль, даже несмотря на абсурдность спора, но, видимо, доказать обратное Тайпу — да и кому бы то ни было ещё — я не смогу. Неопределённо качаю головой и вопросительно машу в сторону последней надписи Энтони.

— Не стоит понимать стихийную магию столь буквально и приземлённо, Корнелия, — наедине Джордас зовёт меня по имени. — Воздух не разжигает огонь, а вода не тушит. Механизмы взаимодействия стихий куда более… филигранные, сложные. Да, огонь и вода совмещаются с трудом, но и это возможно при определённых условиях. А лучше всего огонь реагирует на огонь. Подобное тянется к подобному.

На его руке появляется маленький сгусток пламени, на второй — тоже. Внезапно сэр Джордас словно обнимает меня руками, его острый подбородок упирается мне в затылок, а огонь пляшет прямо перед глазами, и это так непривычно, жарко, страшно… и в то же время — волшебно! Я так давно не ощущала ничего подобного… Родители жалели меня и делали вид, что никакой магии в этом мире словно бы и не существует, преподаватели жалели меня, даже кошки бродячие, все, все жалели меня, но сейчас, ощущая на лице согревающий жар, я первый раз послушно прикрыла глаза и искренне, по-настоящему попыталась обратиться к собственному огню. Захотела его вернуть. Отогреться.

***

— Между прочим, через час начнётся студенческий бал, — я наслаждаюсь звуками собственного голоса. — Вы идёте, сэр Элфант?

— Увы, Корнелия, у меня дела. Срочный вызов. Сегодня дежурить будут другие.

— Тогда, может быть, перенесём тренировку?

— Ни в коем случае. Корнелия, тренировка — это святое, поймите, балов и празднеств в вашей жизни, я уверен, будет ещё великое множество, а для нас… для вас сейчас важно совершенно другое! Ведь вы не просто пробуждаете свой дар, вы возвращаете себя. Несмотря ни на что… не представляю, как бы я жил без этого.

Его пламя меня не обжигает, оно перетекает из его ладони в мою и обратно. Я закрываю глаза и слушаю голос сэра Джордаса, сильный, ровный, глубокий, тёплый, как и наша стихия. Пальцы сжимают руку сильнее, почти до боли, и я невольно размыкаю веки — нити магических плетений, тонкие, едва уловимые видения, золотистые, алые, оранжевые, кружатся вокруг нас. Некоторые из них порваны, и это нарушает общий узор… какая досада!

— Что вы делаете?! — я вдруг понимаю, откуда взялись эти рваные покалеченные фрагменты: по рукам сэра Джордаса чёрными струйками течёт кровь. Когда он успел пораниться? Но в следующую секунду я понимаю, что кровь не его, а в ладонях мужчины сжаты уже почти не трепещущие, уже почти-почти совсем не живые птицы — комки окровавленных перьев.

— Зачем вы это сделали?!

— Наша магия — это проявление нас самих, — шепчет сэр Джордас за моей спиной. — Наших чувств. Я мог попытаться убить вас и вынудить защищаться. Мог попытаться убить себя. Мог поцеловать вас. Но…

— Вы выбрали самый неправильный путь. Почему вы воспользовались жизнями тех, кто ни в чём не виноват? Как вы… можете?!

— Потому что вызванная мною боль сейчас сильнее страха смерти, сильнее вожделения, Корнелия. Но если произошедшее кажется вам несправедливым, вы в состоянии помочь.

— Огнём? Магией смерти? Вы что-то путаете. Это целительство, магия жизни и…

— Вы не понимаете, Корнелия. Маги жизни способны к целительству ничуть не больше магов смерти. Цели… наши цели не так уж разнятся, всё дело в методах и средствах.

— Я не могу! — спустя десять минут слёзы уже катились по моему и без того взмокшему лицу, нити магических плетений не желали связываться, кровь и полумёртвые, слабо содрогающиеся от боли тельца в руках Джордаса вызывали тошноту, страх, отвращение и жалость одновременно. Но у меня ничего не выходит, я ничего не умею, первые три месяца обучения прошли мимо меня, разве что мышцы укрепила, да стопку бумаги исписала. И вот сейчас сумасшедший преподаватель, для которого я — просто будоражащий любопытство эксперимент — толкает мне в руки что-то омерзительно горячее, влажное и липкое, а за каменной стеной центрального корпуса начинается бал, музыка, танцы, бал, на который я не могу не прийти… а я не одета, перемазана в крови, поту и слезах, у меня в ладонях полураздавленные птицы, которым ещё хуже, чем мне сейчас…

— Можете, Корнелия… и сделаете. Успокойтесь, вздохните, забудьте обо всём другом. Вы можете. Я чувствую. Я сразу почувствовал вас, я никогда не ошибаюсь. Смерть не должна вас пугать. Она не всесильна, Корнелия.

Я действительно делаю вдох, судорожный, тяжёлый, отчаянный. И — пробую.

Надо мной проносится ночная мошкара, привлечённая открытыми откнами и сиянием магических светильников, я чувствую почти вплотную стоящего за моей спиной Джордаса, в его вытянутых руках поблескивают золотистые искры. Я почти ненавижу его, но пламя зовёт, и внутри что-то ноет, тянет, а мои уши едва улавливают почти фантомные звуки виолины.

Магические светильники гаснут разом, объятия становятся крепче, искры на ладонях — ярче. На его ладонях — и на моих.

Самым непостижимым образом я, сморгнув слезы с воспалённых глаз, улыбнулась, чувствуя прилив сил. Искры могут навредить… надо их сдержать. Забыв о Джордасе, забыв о бале, забыв о себе, я принялась связывать воедино магические нити — и это оказалось неожиданно легко. Трудоёмко, почти ювелирно сложно — и в то же время восхитительно правильно.

Пламя разгорается живее, бойко танцует на ладонях по-прежнему стоящего за спиной мужчины, а потом, когда всё ещё липкие от крови пернатые силуэты вспархивают под потолок, я хватаю сэра Элфанта прямо за горящие кисти рук, переплетаю с ним пальцы — и загораюсь с ним вместе. Мой восторг нарастает, волнами, толчками, отдаваясь тягучей тяжестью где-то в животе, я сжимаю губы, чтобы не разразиться то ли чувственным стоном, то ли ещё более неуместным истеричным хохотом.

— Корнелия, осторожнее, вы подожжёте платье! Моя девочка, ты такая умница… — Джордас что-то шепчет мне на ухо, что-то еще, я уже не слушаю, отпускаю его — а пламя продолжает пылать над моими собственными ладонями.

Я живой разумный костёр! Меня так много, мне так хорошо и… тесно! Я хочу на воздух!

— Корнелия, подождите…

— Всё в порядке-е! — смех и стон вырываются, я закусываю губу. — Идите по своим делам, идите, куда вам надо, у меня всё от-лич-но-о-о!

С вытянутыми над головой руками, сама как горящий смоляной факел, я выбегаю из аудитории, из центрального корпуса, на улицу. Не пойду ни на какой бал, я грязная, уставшая, пахну дымом, но я такая бесконечно, невероятно, счастливая!

Кто-то хватает меня за плечи, за талию, огонь моментально прячется, но при этом он остаётся внутри меня, он не уходит, он со мной, снова!

— Боги, Нелли, я тебя уже третий час ищу! Где ты была? Что случилось?! Джордас совсем тебя измучил, безумец? — внезапно голос Энтони меняется. — Он… он что-то с тобой сделал? Нелли, ответь мне, прошу тебя! У тебя руки в крови, Нелли!

Я поворачиваюсь к нему, обхватываю руками за шею, смеюсь ему в грудь, пачкая белоснежную ткань парадной рубашки, но мне плевать.

"Всё хорошо, всё замечательно", — бормочу я, точнее, пытаюсь пробормотать, потому что отведённое на бал и разгоровы время безвозвратно вышло, но несколько мгновений по инерции я ещё беззвучно шепчу какие-то слова, а потом, не в силах вынести такое опьяняющее ощущение эйфории, поднимаюсь на цыпочки и целую Энтони Фокса. Целую наугад, глубоко, страстно, упиваясь его вкусом, новыми ощущениями влажных и мягких прикосновений, прикусывая губы, язык, так, словно всю жизнь только об этом и мечтала.

…хотя всю свою жизнь, и сейчас, и раньше, мечтала я об огне.

Глава 13

Сэр Мэтью Алахетин, мягко говоря, был не в восторге. На его невыразительном лице недовольство было написано более чем выразительно, недовольство источала каждая чёрточка, каждая морщинка, даже звучный и такой глубокий голос слегка поблёк. То и дело он бросал тоскливые взгляды в окно. Сумерки сгущались медленно, легкая акварельная синь только-только начинала переходить в ультрамарин — чем ближе к лету, тем позже темнело, и, тем не менее, было уже поздно.

— Джейма Ласки? Да… да, меня предупреждали, но… что вы будете делать на первом курсе в конце учебного года?

— Наверстаю. Я очень, очень способная, — брякнула я. Хотя, если верить сэру Джордасу, выдающиеся способности как раз надо скрывать. Интересно, где он сам? Ладно, нечем хвастаться, на самом-то деле. — У меня было индивидуальное обучение.

— У кого, — вопрос прозвучал так уныло, что его было даже сложно назвать вопросом — и я не отвечаю.

— Если нужно, могу доказать знание материала.

— И докажете. Завтра же, леди Джейма. Кроме того, мы определимся с вашим факультетом. Конечно, люди, просившие за вас, были весьма… убедительны, но это не означает, что можно вот так просто ни с того, ни с сего… Ладно, это мы обсудим. В вашу комнату вас проводят, необходимые вещи — форма, прочее, распорядок дня, разные мелочи — уже в комнате. Поскольку у нас сегодня подъехало четверо студентов, на которых печать безмолвия не наложена, этот вопрос тоже будет решаться завтра… — он смерил меня взглядом и кивнул своим мыслям. — Идите.

Уже в дверях я вдруг остановилась.

— Четверо?!

Сэр Алехетин проигнорировал мой вопрос, постукивая пером по листу бумаги, словно не решаясь поставить подпись на жизненно важном документе. Не дождавшись ответа, я отвернулась, а в спину мне прилетел ответный вопрос:

— Что на самом деле случилось с Джеймсом, леди дальняя родственница?

— Ищет себя, сэр. Доброй ночи.

Я рисую в воздухе треугольник, знак прощания, символизирующий молчание, внимание, смирение — и первый раз в жизни задумываюсь, те ли это ценности, которые мне бы хотелось в себе взрастить.

***

Неизменный сэр Мармет, комендант студенческих общежитий — впрочем, а кто же ещё, что могло с ним случиться за пару недель нашего отсутствия? — подхватил мой саквояж. Ларс и Габриэль ждали меня снаружи, как я поняла, довольно напряжённо ждали. Между собой они практически не общались, друг на друга не смотрели и стояли на дистанции метра в два — слишком большой для давних знакомых и почти друзей.

"Ну а чего ты хотела?" — спросил бы Джеймс. Боги, пора мне переставать вести эти внутренние диалоги. Хотя бы потому, что у меня есть реальные друзья.

"А возможности вести диалоги с ними с завтрашнего дня опять-таки не будет"

Проигнорировав мужское сопровождение, мрачный, словно его оторвали от законного сна после бессонной ночи, сэр Мармет повёл меня к женскому общежитию, практически зеркальной копии мужского, за исключением огромных часов под крышей.

Часы тикали беззвучно, а вот по утрам будили нас отвратительно громким дребезжащим звоном. Может быть, расположение часов объяснялось стереотипом о долго собирающихся с утра девушках? Так это они сонного Ларса не видели… Впрочем, что я знаю о нормальных девушках. Всю жизнь жила с отцом, вела себя, как пацанка, дружила с парнями… Может, сейчас хоть что-нибудь поменяется, и я беспрепятственно вольюсь в женский коллектив, научусь кокетничать и перейму пару десятков девичьих ужимок.

У крыльца пасмурный комендант, в отличие от нас, голоса лишённый, сурово ткнул пальцем Габа и Ларса в грудь по очереди и недвусмысленно указал в сторону мужского корпуса. Только что указательного пинка не отвесил, но судя по физиономии, был к тому близок.

Мы неловко переглянулись — да, было уже поздно, но расходиться так не хотелось.

— Локальная церемония запечатывания уст состоится завтра утром вместо тренировки тела, — вдруг произнёс Габриэль. Ларс покосился на него, и я поняла, что он этой информацией не владел.

— И нас там будет четверо, — торопливо сказала я.

Габриэль заинтересованно приподнял бровь, а мистер Мармет изобразил лицом гнев и предвкушение демона, пожирающего клятвоотступника — была такая милая картинка в одной моей детской книжке.

— Ладно, до завтра, — я неловко качнулась на месте, а Ларс, внезапно махнув рукой, отвернулся и ушёл первым, не оборачиваюсь.

— Чувствую себя препаршиво, — призналась я Габу, утыкаясь лбом ему в грудь под крайне осуждающим взглядом коменданта. Габриэлю на взгляды было наплевать.

— Не без этого, — он, кажется, действительно меня понял и искренне посочувствовал, успокаивающе обнял, поцеловал в ладонь — зря он думал, что это не так смутительно. — Пройдёт. Надеюсь.

Я тоже на это надеялась.

***

Мистер Мармет, не ворчавший только в силу наложенной печати безмолвия, но более чем красноречиво шевеливший ушами и желваками, поднялся со мной и моими вещами на второй этаж, указал на одну из дверей, вплотную приставив к ней саквояж. Интересно, кто будет моей соседкой? Девочек с факультета жизни я знала мало, за исключением изящной Криды Вуд, которую когда-то в облике Джеймса водила на вступительный бал. Если не ошибаюсь, без меня представительниц женского пол на первом курсе должно быть одиннадцать. Как жаль, что я никогда не расспрашивала Арту о том, кто её соседка. Вот бы меня поселили к ней! Девушка, конечно, не подарок, да и к Ларсу неравнодушна, а меня это нервирует, но лучше известное зло, чем малоизвестное.

В свою новую комнату я протиснулась с трудом — дверь открывалась на редкость туго. Соседка, похоже, уже спала, уткнувшись с головой одеялом. Ладно, отложим знакомство на утро.

Стараясь не шуметь больше необходимого, разделась, положила под кровать приготовленный для меня свёрток с женской одеждой и учебными принадлежностями — завтра посмотрю. Некстати испытала облегчение по поводу лежащей под одеялом знакомой или малознакомой девушки — если бы это был Ларс, всё было бы сложнее и как-то… неправильно. И с каким-то особым удовольствием прижалась щекой к чистой, свежей, прохладной, даже похрустывающей наволочке, завернулась в одеяло, как в кокон. Я — дома. Как минимум — тоже дома.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

***

…Проснулась я резко, внезапно, не понимая, кто я, где нахожусь и зачем. Было еще темно, под одеялом неожиданно стало жарко, волосы прилипли к влажному лбу. Немного поморгала, постепенно осознавая, что я в Академии, в новой комнате — а потом увидела склонившийся над собой тёмный силуэт, едва удержалась от крика и только спустя пару мгновений поняла, что это не призрак, не умертвие, не демон, а просто безымянная соседка, которой вздумалось среди ночи взобраться на мою кровать. С широко закрытыми глазами.

Волосы пышным облаком вились вокруг её лица, не Крида, не Арта… как же её зовут? Совершенно вылетело из головы.

Губы девушки беззвучно непрерывно двигались, словно она что-то напевала — или читала стихи. А ну как она огненный маг и сейчас мне кровать подожжёт? Я осторожно ухватилась за узкое, но крепкое предплечье, потянула с кровати, а она вдруг со всей силы вцепилась мне в руку, так и не открывая глаз. Палец с длинным острым ноготком заскользил по коже, вырисовывая какой-то узор. Я собиралась было решительно стряхнуть девицу на пол, но вдруг поняла, что именно она чертит.

Цифры!

Один, два, три… восемь, девять, десять, одиннадцать…

Палец замер, ноготь упёрся в кожу, я задержала дыхание, а девушка вздрогнула и открыла глаза. Уставилась на меня.

— Доброй ночи, — сказала я.

Вот теперь она торопливо спрыгнула с кровати, огляделась, словно тоже не понимая, что происходит. Мой голос если и не напугал её, то заставил явно насторожиться. А отношения надо налаживать.

— Меня зовут Джейма, — тихо продолжила я. — Голос запечатают завтра утром.

Девушка неопределённо кивнула и села на кровать, поджала голые ноги.

— Как тебя зовут?

Она посидела, засунула руку под подушку и извлекла горсть маленьких камушков, из которых на полу выложила в узкой полосе лунного света три буквы: Мэй.

На фамилию камушков не хватило. Мэй, Мэй… Ларс не упоминал о такой. Впрочем, о своём факультете он рассказывал мало, а я преступно мало спрашивала. Досадное упущение.

— Часто ты так бродишь во сне, Мэй?

Снова неопределённый кивок. Что ж, понятно, почему без соседки оставили именно её. И даже неотремонтированная неисправность двери стала логичной — наверное, чтобы труднее было выходить по ночам. Я слышала о таком недуге когда-то, но никогда не сталкивалась с его обладателями.

Огонь вспыхнул над ладонью — лицо девушки осветилось. Да, я её, безусловно, видела, но имени, хоть убей, не вспомнила бы. Какая-то она незапоминаемая, хоть и симпатичная. Вроде бы.

— Ты пальцем по мне цифры писала. От одного до одиннадцати. Зачем?

Девушка пожала плечами.

— Почему не двенадцать? — вдруг спросила я. Неожиданно огонь на моей руке словно бы погас, как если бы на свечку набросили стеклянный колпак. Я даже дёрнулась, растерявшись — никогда ранее я не теряла так легко контроль над своей стихией. Через пару мгновений пламя вновь вспыхнуло — но Мэй уже лежала на своей кровати, лицом к стене, накрывшись одеялом с головой.

Глава 14

Второй встреченный мной в Академии адепт после возвращения — не считая Габа и Ларса, конечно — и опять новое лицо. Занятно. Симпатичный худощавый паренёк, и не дрыхнет по утрам, как некоторые. Вообще, я планировала дождаться мальчишек снаружи, но сэр Алахетин, ничуть не растерявший за ночь своего кислого недовольства, ткнул указующим перстом в сторону главного корпуса, и пришлось идти, точнее, проще было идти, чем препираться.

Похоже, недовольный настрой проректора был заразен, потому что незнакомый мне парнишка тоже хмурился. На меня он бросил короткий, почти по-детски сердитый взгляд и отвернулся, засунув руки в карманы брюк.

Интересно, что ему так не нравится..? Впрочем, не моё дело. Я скучала по старым знакомым — парням с факультета смерти: Тони, Бри, Джарду. А если новичок принципиально не желает общаться — только ли со мной или с однокурсниками вообще — его дело. Переживу как-нибудь.

Дверь в кабинет ректора открылась — телекинезом, очевидно, потому что никого поблизости не оказалось, и мы с пареньком одновременно сделали шаг вперёд, посмотрели друг на друга, остановились. Отчего-то его насупленная физиономия не раздражала, а, напротив, вызывала улыбку, которую я всё-таки постаралась подавить.

— Привет, — сказала я, а юноша отступил, недовольно мотнув вихрастой русой головой. Тоже мне, джентльмен.

Ректор Академии Безмолвия, сэр Франц Лаэн, за прошедшие две недели после событий, связанных с окончательным упокоением его сына, убитого, а затем фактически проклятого заклятием резусцитации восставать снова и снова каждый месяц двадцать четвёртого числа, кажется, даже помолодел. Его длинные седые волосы были аккуратно подстрижены, глаза блестели, а лицо слегка посветлело, будто он действительно сбросил груз тревог и вины, которые тащил за собой все эти годы — более трёх десятков лет.

На меня он посмотрел цепко, пристально, но тут же перевёл взгляд на новичка.

— Джейма Ласки, Леннард Вейл. Моё имя Франц Лаэн, я…

Пришлось немного поскучать, пока ректор вводил Леннарда в курс дела. Как хорошо я помнила этот кабинет! Интересно, убрал ли сэр Лаэн комнату с портретом Лукаса на потолке? Закрасил рисунок или просто запер на надёжный замок её и все свои воспоминания заодно?

— … беспрецедентная ситуация, двое новичков почти что в самом конце учебного года…

— Я не просил, — сквозь зубы буркнул Леннард, а я удивилась про себя — это было что-то новенькое. Насколько я помнила разговоры адептов при поступлении, ни один из них не сожалел о выборе места учёбы, напротив — они были горды и воодушевлены, даже те, кто так или иначе получил предварительное представление о не самых гуманных методах обучения.

— В любом случае, хотелось бы оценить ваш потенциал и уровень знаний, не для отчисления, разумеется, а для наиболее рациональной организации рабочего времени. Возможно, поступить в следующем году на первый курс было бы для вас оптимальным решением…

Ну уж нет, увольте. В этом году я пропустила только пару недель, а молчать лишний год, разойтись по курсам с Габриэлем…

— Надеюсь, господа, вы не возражаете против небольшой проверки текущих знаний и вашего потенциала? Второй год в Академии Безмолвия, который начнётся всего через три с лишним месяца, включая каникулы — очень серьёзный, непростой и крайне важный период, к нему нужно быть готовым во всех отношениях.

Захотелось закатить глаза, но Леннард успел сделать это до меня.

— Расскажите мне кратко историю Академии, Леннард.

Глаза вернулись обратно, на своё законное место.

— Академия Безмолвия была основана чуть более трёхсот лет назад, её основателем считается сподвижник… — послушно, почти не задумываясь, начал мой собрат по несчастью, а я немного расслабилась и даже начала зевать. Поболтать об истории Академии — это мы запросто.

— Джейма, расскажите мне структуру плетения заклятия длительного некростазиса.

Я подавилась зевком, а Леннард изумлённо выпучился на меня. Структуру плетения некростазиса, да еще и длительного, серьёзно?! Мы это не проходили! У нас был только краткосрочный стазис, не могли же они за последние две недели… Правда, я снимала заклятие с брата Габриэля, но это был не некростазис, и… Я прикрыла глаза. Знания про снятие заклятия с Сэмюэля Фокса откуда-то появились внутри меня со снятием иллюзии. Может быть, и теперь..?

— Если не возражаете, я лучше вам её нарисую. Объяснить словами будет непросто, в конце концов, я просто адепт, претендующий на место на первом курсе обучения. Не специалист.

— Нарисуйте, — коротко кивнул ректор, протягивая перо и лист. На мгновение мне захотелось воткнуть это перо ему прямо в глаз, ну, или мстительно выжечь возникший на миг перед глазами рисунок — например, на столе или на стене. Но я сдержалась — нечего выпендриваться раньше времени.

Впрочем, и то, что я делаю сейчас — своего рода нехилый выпендрёж, демонстрация того, что я знаю то, чего знать никак не могу. Но здесь, кажется, нет другого выбора. Может быть, ректор тоже вспомнил мою несчастную мамашу, и в отличие от сэра Фокса, испытал не самые светлые чувства?

Перо скрипит по бумаге. Странное дело, если я рисую магией, получается почти как у настоящих художников, а вот так, руками и чернилами — словно трёхлетка намалевал. Но, в целом, узнаваемо вышло, я надеюсь. Жаль, одноцветно — в моём воображении, а точнее, в моём-чужом воспоминании мохнатые магические плетения некростазиса переливаются всеми оттенками серого, зелёного и коричневого. И хотя эти цвета сами по себе не так уж и красивы, но мысленно я замираю от восхищения правильностью и какой-то невероятной гармоничностью их симфонии.

Ректор смотрит на меня, чуть прищурившись. Не комментирует никак.

— Адепт Вейл, вы не могли бы рассказать мне основы взаимодействия стихийной магии…

— Адептка Ласки, поведайте мне ключевые принципы упокоения умертвия…

— Адепт Вейл… Адептка…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Леннард косился на меня уже с откровенным недоумением, более того — с чем-то, похожим на сочувствие. Что ж, стремительное улучшение взаимодействия с однокурсником явно стоит незапланированной подставы от ректора.

— А вы весьма подкованы в теоретических вопросах, адептка Ласки. Весьма… Знаете, ваше лицо смутно кажется мне знакомым, таким знакомым. А что насчёт практики?

Дверь открылась, протиснулся сэр Алахетин, успевший стереть с лица недовольство — или при вышестоящем начальстве замаскировать его преувеличенной деловитостью.

— Пройдёмте в учебную аудиторию.

Мы встали и пошли. По дороге Леннард посмотрел на меня, а я — на него.

— Лен.

— Джейма.

— Что ты им сделала, они как будто принимать тебя не хотят? — в голосе парнишки мелькнуло искреннее любопытство. — Этот ректор, он же реально тебя заваливал!

— Да в принципе ничего такого… — в памяти промелькнули все мои выходки прошлого года, в целом, довольно мелкие и довольно невинные. Подумаешь, упокоила местного библиотекаря-зомби, пару раз сбежала из Академии и обнаружила не самое приятное хобби главы факультета жизни. Ерунда, так-то. — Ничего такого. Пока что. Видимо, какая-то стихийная антипатия, может, он рыжих не любит, — я хмыкнула. — А ты, похоже, сам не горишь особым желанием поступать?

— Не горю. Но… в общем, так получилось.

— Родители настояли? — мне тоже вдруг стало любопытно, скорее всего потому, что заинтересовавшись чужими проблемами, проще забыть о своих.

— Почти, — довольно неохотно ответил Лен, а потом всё-таки добавил, видимо, сочтя это необходимым. — Отец умер довольно давно, я его даже не знал. Мы с мамой жили спокойно и мирно, у меня дар открылся, в общем… я хорошо учился, меня взяли на подкурс в Академию стихий. Если бы я за год хорошо показал себя, то потом мог бы сдать экзамены со всеми и в случае образования вакантного места занять его. Но тут совершенно случайно мама решила сделать в их старом доме ремонт, и нашла отцовское завещание. Отец хотел, чтобы я учился здесь. И приглашение в начале учебного года было, просто оно пришло по другому адресу, мы переезжали, в общем…

— А ты?

— Что — я? В Академии стихий мне нравилось. Я совершенно не собирался поступать сюда, в угоду человеку, с которым мы даже не познакомились! Но вот мама, она… — он сердито и одновременно беспомощно засопел, а сэр Алахетин в этот момент открыл одну из дверей и сделал приглашающий жест рукой.

Учебная аудитория оказалась пустой, одиночные, как принято в Академии, парты в количестве двенадцати штук были расставлены вдоль стен. Мы неловко остановились у входа, а сэр Алахетин облокотился на одну из парт и посмотрел на нас по очереди.

— Небольшое испытание, — пробормотал он почти про себя. — Я оставлю вас здесь, а через полчаса… или чуть больше вернусь, и в случае удачного прохождения… то есть, в любом случае, через полчаса примерно я вернусь и проведу вас на процедуру запечатывания. До встречи.

Приоткрытые окна, впускавшие утреннюю свежесть и лимонный, словно разбавленный воздухом солнечный свет, сами собой захлопнулись. Проректор сделал шаг назад, дверь закрылась, а ещё через секунду в замке отчётливо провернулся ключ.

Мы опять переглянулись. Ничего не происходило.

— Нас ещё и заперли. По-моему, тут все психи, — наконец заявил Леннард.

— Ну, как сказать, — я усмехнулась. — Сэр Лаэн, ректор, вообще-то почти нормальный, просто у него были разные семейные проблемы довольно длительное время, поэтому он слегка поехал кукушкой, ну а кто бы на его месте не поехал… Сэр Алахетин любит соблюдение всяческих формальностей и привычный ход событий, а ему все усиленно мешают, глава факультета смерти, Элфант Джордас, довольно рисковый и авантюристичный, вляпывается во всякие смертоносные неприятности, но, вроде бы, здравомыслящий. Вот прежняя глава факультета жизни, та была совсем на башку отбитая, что правда, то правда, но я полагаю, ты её уже не увидишь…

— Откуда ты всё это знаешь? — Леннард покосился на меня, вытащил стул и поставил рядом со мной. Полез за вторым стулом. — Я думал, ты, как и я, только что приехала…

Я открыла было рот, чтобы выдать заготовленную легенду о не в меру болтливом дальнем родственнике Джеймсе, фактически уступившем мне место на первом курсе, да так и замерла с открытым ртом. Над головой Лена, под побеленным по местным традициям потолком сгущалось серое мутное облако. Очень неприятное на вид.

Лицо Лена исказилось, и я задрала голову, ожидаемо обнаружив второе точно такое же облако, в силу его местонахождения вблизи ко мне ещё более омерзительное. Казалось, оно разбухает на глазах, наливается тёмной, извивающейся тонкими живыми червями или змеями густотой.

— Психи, конечно — вздохнула я. — Но зато здесь довольно весело, не находишь?

Глава 15

Мы с Леннардом почти одновременно отскочили в стороны.

— Что-то мне это не нравится, — пробормотал Леннард.

— Тебя учили видеть магические плетения?

— Ну, как бы…

— Не позволяй этой гнусности к себе прикоснуться. Ни в коем случае не позволяй! — я сделала шаг к стене, а облако хищно потянулось за мной. Впрочем, похоже, в действительности оно не двигалось, просто разбухало, увеличивалось в размере в определённом направлении. Не быстро, не медленно — но вполне заметно.

Полчаса, говорите? Или чуть дольше? Да оно за полторы минуты разрослось на полруки. Арифметическая прогрессия… нет, геометрическая… Демоны, зачем было до кровавого пота зубрить эти дурацкие математические формулы в школе, чтобы теперь, в ситуации почти реальной угрозы жизни не суметь применить их на практике!

— Что это за пакость такая? — Леннард тоже отодвинулся подальше, почти с ужасом рассматривая подпотолочное новообразование.

— Ещё одна подстава от ректора или проректора, или их дружного дуэта, — у меня даже глаза заслезились. — Видел мой рисунок? Про некростазис? Мы… то есть, первокурсники однозначно ничего такого не проходили, но то, что над нами — это комок некротических магплетений. Они каким-то образом увеличиваются, подпитывая сами себя, это такая самозамкнутая магическая реакция…

— А можно покороче и ближе к делу? — нервно произнёс Лен. — Что мы должны вот с этим делать?!

— Кто бы мне самой сказал… Я лишь могу предполагать, что как только вот это нечто соприкоснётся с живой материей, замкнутое разомкнётся, а реакция перекинется на плоть, погружая в некростазис, попросту говоря, активно переводя живое в мёртвое, точнее, сначала балансирующее на грани живого и мёртвого, а вот уже потом, спустя какое-то время, если не запустить обратный процесс — уже в мёртвое окончательно, но с такой-то скоростью и активностью…

— Ты уверена, что тебе надо именно на первый курс? Походу, ты и на второй могла бы… Я правильно понял, что если мы с этой злобной тучкой соприкоснёмся, то сначала сдохнем как бы понарошку, а потом по-настоящему?

— Что-то вроде того. А мы с ней непременно соприкоснёмся, с её темпами. И да, мне не надо на второй курс, потому что я и понятия не имею, как с этим некростазисом бороться.

— А я тем более!

"Злобная тучка" пока что облюбовала потолок, но буквально минут через десять начнёт опускаться нам на головы. Не желаю знать, что чувствует человек, чьё тело, клетка за клеткой, орган за органом, ткань за тканью начинает стремительно отмирать.

Мохнатые, толстые магические нити на вид оказались куда неприятнее, чем в моём воображении, и, соответственно, на бумажном рисунке. Гармоничная симфония, говорите? Да ну, сейчас. Скорее… этакие тонкие пеньковые канаты на затонувшем корабле. Отвратительно склизкие, полусгнившие, пахнущие разложением, кисло и пряно, местами надувшиеся, словно насосавшиеся крови морские черви… Демоны, меня стошнит сейчас!

— Можно попробовать расплести нити, — неуверенно говорю я. — Если очень быстро и с силой, то…

— Я не буду трогать это руками!

— Да не руками, дурья башка, это же магические плетения, что вы там в своей Академии стихий делали всё это время?

— Стихии изучали! А не вот эту мерзость!

— Стихии, в отличие от этого, тебя не сожрут. Боги, ладно, давай я сама попробую…

Конечно, руки-то у меня остались чистыми, но это теоретически. А на самом деле ощущение, будто по уши вымазался в грязи. Нити-таки поддавались магическому воздействию, но медленно, неохотно, сопротивляясь, а те, что оказались уже распутанными, тянулись друг к другу обратно.

— Ну, что? — почти на грани истерики спросил Леннард. А я всегда знала, что все мальчишки — ну, почти все, кроме, как минимум, двоих — слабаки похлеще девчонок. Сам ничегошеньки не сделал, а туда же. "Что!"

Что, что… некростазис в манто. Стоять в полный рост мы уже не могли. А может, спалить дверь или разбить окна и выпустить эту красоту на просторы Академии? Там она расползётся, ловить — не переловить. И кого-нибудь да заденет, к прорицателям не ходи, и пусть только попробуют свалить всё на двух ни в чём не повинных новичков!

— Какая у тебя-то ведущая стихия?

— Воздух… Хотя мы проходим… проходили все.

— Ладно, попробуем ударить стихийно, — решила я. — Смотри. Ты будешь воздушным потоком отрывать по маленькому кусочку этой некромассы, и гнать её по направлению ко мне, а я буду её сжигать, давай попробуем.

— Но…

— Некогда уже думать.

— Они же не дадут нас убить?!

— Убить, может, и не убьют, а в стазис погрузят, пару месяцев в нём продержат, а потом отправят на первый курс заново, — сквозь зубы говорю я. — Что ты разболтался, действуй, демоны тебя поимей!

— Эй, не выражайся!

Кусок серо-зелёно-коричневой слизи, переплетение нитей, летит мне в лицо, как игровой кожаный мяч. Он что, не понимает слова "маленький"?!

Моё пламя сжигает облако с таким надрывом, словно его сейчас стошнит им обратно. Не хватило времени на концентрацию, да и вообще я как-то потеряла форму, или…

— Да стой же ты! — взвыла я, сжигая новый кусок некрочервей, ещё больше предыдущего. — Слишком большие и слишком часто!

— А если делать их меньше, мы не успеем!

Нравится мне это "мы", однако.

— Ну, так помоги, — огрызаюсь я. — У меня огонь бунтует. Не хочет жрать эту неаппетитную кашу из магических плетений, похожих на дохлых гусениц. Не знаю, кто это делал, но некростазис можно сплести куда красивее.

— Красивее? Ты серьёзно?!

Мы уже сидели на полу.

— Я могу тебя усилить, — неуверенно говорит Лен.

— Этого будет недостаточно, — возражаю я. — Усилить нужно будет уж очень глобально, потому что тогда придётся выжигать эту самовосстанавливающуюся тучу разом всю.

— Давай хотя бы попробуем, — повторяет он мои недавно сказанные слова, но злиться на него почему-то не хочется.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Очень может быть, что после этой пробы я уже вообще не на что не буду способна. Ну, пробовать — так пробовать.

Закрываю глаза, пытаясь максимально сконцентрироваться, так, как учил меня сэр Джордас — чуть-чуть втянуть, сжать рвущийся наружу огонь перед тем, как выпустить. Его много, безмерно много, я легко сожгла тогда лабораторию безумной леди Сейкен, но пока что моё пламя не столь послушно, а страх не дошёл до финальной точки. Нужен какой-то толчок. Вот если представить, что сейчас, например, обычное занятие с сэром Элфантом… Моё пламя по нему скучало. Но его нет. И нет ощущения настоящей опасности — хотя вот же она, опасность, всё ниже, и ниже, и ниже. Я уже ложусь на спину, чувствуя себя, как заживо похороненная в гробу. И…

И вдруг что-то изменилось. Я невольно представила себе крохотный костерок посреди неживой, равнодушной и неизменной тьмы, на который дохнуло чистым, полным озона воздухом. Пламя колыхнулось, словно в него плеснули горючим маслом или смолой, торжествующе взвилось вверх, раскидываясь, точно крона огромного дуба, во все стороны сразу, искрами и всполохами.

Леннард даже меня не касался, но я ощущала его присутствие — той самой послегрозовой свежестью, полной необычайной, восхитительной, какой-то безграничной силы. И, практически нырнув в неё с головой, я наслаждалась этим непривычным ощущением лёгкости, неудержимым полётом собственной стихии…

Всё кончилось очень резко и неприятно, меня чуть наружу не вывернуло, я сжалась, подтягивая ко лбу колени, как бобовое зёрнышко — или эмбрион, затаилась, пытаясь привести в норму сбитое дыхание и пульс. Кто-то настойчиво похлопывал меня по плечу.

— Сгинь, — простонала я. — Кто бы ты ни был, дай полежать!

— Джейма! — я брежу, или голос, размытый, будто из-под подушки или погреба действительно принадлежал Габриэлю? Нехотя открыла глаза и обнаружила, что некропакости под потолком уже нет — зато её подкопчённые и одновременно влажные клочья свисают со стен, словно кто-то упоённо давил ползущих по ним жирненьких слизняков. Пахло на редкость неприятно, чем-то горелым.

А надо мной склонились донельзя встревоженные Ларс и Габ.

— Это вы её до…били? — спрашиваю я.

— Что? Кого? — Ларс протягивает ко мне руку и тут же неловко отдёргивает её. А вот Габриэль не отдёргивает, подтягивает меня к себе поближе, и я благодарно прижимаюсь щекой к его колену. — Мы ничего не добивали, нас Алахетин позвал, сказал, нужно помочь тебя привести… урод. Что он тут с вами делал, пытал, что ли?

— Почти. То есть, это всё я, то есть, мы с Леном? — почему-то в данный момент выяснить это казалось самым важным. — Никто нам не помогал.

— Ты, — Габриэль стряхивает подозрительно намокшие пряди волос со лба. — Лен — это наш новый однокурсник, который сейчас жмётся в коридоре, как мокрая мышь?.. Это всё ты, Джей.

— Превосходно, — я выдыхаю, глядя в подкопчённый потолок. — Видите, на какие жертвы приходится идти, чтобы только помучиться ещё годик вместе с вами, а не по отдельности. Цените, парни. Впрочем, Лен действительно помог.

— Жертвы как-то действительно слишком велики, — Габриэль поправляет очки. — Кто-то чересчур заигрался.

— Разговор не для здесь и не для сейчас, — я наконец-то встаю. — Но да, кто-то определённо хотел меня завалить.

— Подавится, — Габ заглядывает мне в лицо. — Идти можешь?

— Я всё могу, — улыбаюсь ему, и — с небольшим ощущением вины, боги, пройдёт же оно когда-нибудь? — поворачиваюсь к Ларсу. — Идём на церемонию ротозатыкания?

— А то ж, — Ларс смотрит в сторону. — Куда деваться. Нет, сюда однозначно принимают любителей самоистязания, раз первый курс почти полным составом переходит на второй, а не бежит сломя голову туда, кто попроще и понормальнее.

***

Леннард также выглядел довольно-таки уставшим и немного ошеломлённым, и я в первый момент садистски ухмыльнулась — завещание не завещание, а вот надо было заранее думать, куда шёл! Но потом устыдилась собственных мыслей — несмотря ни на что, усиливал он просто потрясающе, идеальный напарник, на передовую не лезет, а помогать помогает, если лишнего на него не взваливать. Так что, изо всех сил выдавив любезную улыбку, представила Леннарда парням, а потом мы дружно поползли в кабинет ректора, в компании сэра Алахетина, свеженького огурчика, по сравнению со мной и Леном, если не считать ещё более окислившейся физиономии. А на что он рассчитывал, что мы там вот так и некротизируемся, что ли?

Перед входом в собственно кабинет проректор поманил меня к себе, пропустив мальчишек вперёд, чем, очевидно, ещё больше упал в их глазах.

— Адептка Ласки…

— Вы не хотите меня принимать? — от усталости я всегда говорю то, что думаю, то есть, то, что говорить не надо.

— Нет, разумеется, нет, но… У меня к вам небольшое… пожелание.

Я сделала максимально внимательное лицо. Этак у меня тоже глаза станут разного цвета, как у Габриэля — один для сарказма, другой для вежливого взгляда.

— Каждый раз, когда вас о чём-нибудь спросят, предложат вам какой-нибудь… выбор, не соглашайтесь сразу. Подумайте. А если вам будут навязывать что-либо без выбора, просто помните — у вас он должен быть. Всегда должен быть.

— Спасибо, — чуть помедлив, сказала я. — Надеюсь, навязывать что-либо будут не слишком часто и не слишком грубо. Напомните-ка, есть ли у меня выбор, говорить или молчать?

— Разумеется.

— Но выбор не в пользу молчания повлечёт сугубо добровольное отчисление… Ладно, я обязательно обдумаю ваш крайне ценный совет. Благодарю.

Сэр Алахетин открыл было рот для следующей реплики, но передумал и посторонился.

… На Лена смотреть было грустно — кажется, ему было по-настоящему не по себе. Всё-таки неподготовленному человеку молчание тяжело даётся, словно тебе кляп в рот вставили, а вытащить нельзя. Да что там, после двухнедельного перерыва мне тоже было сильно не по себе.

Тренировка тела уже должна была вот-вот закончиться, нужно идти на завтрак.

Франц Лаэн почти одобряюще похлопал Лена по плечу, а меня удостоил кивка.

— Адепт Вейл, адептка Ласки, добро пожаловать в Академию Безмолвия. Поскольку, несмотря на то, что за окном май, вы всё-таки новички, можете рассчитывать на индивидуальную помощь по всем вопросам, обращайтесь к сэру Мэтью. Теперь по поводу факультетов. Обычно мы спрашиваем адептов и учитываем их пожелания, но в вашей ситуации… Адепт Вейл, вас с радостью примет факультет жизни. Адептка Ласки… думаю, вы и сами всё знаете. Глава факультета смерти, сэр Элфант Джордас, временно находится в служебной… командировке государственного значения, его обязанности до возвращения берёт на себя господин проректор. С главой факультета жизни я познакомлю всех чуть позже, она только что прибыла. Адепт Фокс, Андерсон, проводите коллег на завтрак. Рассчитываю на вашу помощь.

Мы выбрались из главного корпуса и дружно зажмурились на яркое, хоть и дополуденное ещё солнце. Академия потихоньку оживала, к столовой тянулись проголодавшиеся после утренней тренировки студенты. И я, кстати, тоже проголодалась.

Мы шли по знакомой от и до дорожке, как вдруг Габриэль потянул меня за руку в сторону. Ларс и по-прежнему потерянный Лен оглянулись, а Габ успокаивающе махнул им рукой. Я послушно пошла за ним, недоумевая, пока мы не оказались в укромном в этот час местечке, за стеной — галереей выпускников. Что ещё за тайны, о которых тем более и сказать-то не нельзя?

Но, посмотрев ему в глаза, я поняла, что тайн никаких нет, по крайне мере, в данный момент. Стянула с него очки, прицепила к себе на плащ, обхватила руками за плечи, поддразнивающе чмокнула в подбородок, в переносицу, чувствуя, как сладко сжимается что-то внутри.

…иногда слова бывают действительно не нужны.

Глава 16

Сегодня пятница.

Рабочие будни закончились, наступают рабочие выходные…

По старой школьной памяти суббота, несмотря на всю свою загруженность, считаться рабочим днём упорно не желала, как и воскресенье. В школьные годы выходные ассоциировались у меня с долгим отсыпанием за всю неделю и благодатным бездельем, здесь же организм целый год со скрипом перестраивался на ранний подъём — и вот за две недели прогула режим сбился снова, начинаем с нуля. Дорогая и заботливая администрация Академии не оставила нам даже воскресенье: самый святой для любого учащегося человека день начинался с непременной утренней тренировки тела.

Впрочем, тело уже не особо и возражало — возражала душа.

Вот прямо сейчас душа требовала Пятницы. С большой буквы "Пэ".

В прошлую жизнь адептом Джеймсом заветный послезакатный час вечера пятницы мы проводили с мальчишками, иногда в нашей с Ларсом комнате, иногда у Джарда. Чаще всего просто болтали, обсуждали одну тему на всех или делились на пары-тройки "по интересам". Бывало, что кто-то умудрялся притащить нечто высокоградусное или особо вкусное, но, в общем-то, весело было и без этого. Пару раз в нашей компании оказывалась официально единственная девчонка-смертница Арта, но чаще всего компания была сугубо мужской — и мне в ней было комфортно.

Тогда подобный досуг казался чем-то совершенно естественным, порой даже немного утомительным — у меня-то дома с детства была отдельная комната, а здесь приходилось постоянно быть на виду.

Вернувшись в Академию Джеймой, я как-то упустила из виду, что для моих мальчишек-приятелей всё изменится. Кардинально. И то, что было простым и закономерным для паренька Джейми, для девчонки станет немыслимым и недоступным. Замена дружбы на слегка настороженный интерес — так себе сделка, если честно, особенно с учётом того, что для меня-то всё осталось прежним. Не то что бы ко мне отнеслись плохо, вовсе нет, но в каждом из своих прежних приятелей я чувствовала какую-то обиду на то, что Джеймса заменила я, и с моим появлением лёгкие разговоры начинали буксовать или вовсе затухать, глаза отводились в сторону — как же, девушка пришла!

Не думала, что я буду так хотеть… обратно. Особенно в пятницу! Особенно в эту пятницу, когда я всеми правдами и неправдами убедила Ларса и Габа, что хочу позаниматься одна, повторить кое-какой материал, и им нет нужды меня развлекать и можно идти к собратьям по разуму, первичным половым признакам и уборной.

Поду-умаешь!

В комнате я обнаружила Мэй и едва сдержала недовольную гримасу. Ну нет у девчонок такого дружного братства, то есть, сестринства… Даже слова-то такого нет! Все сами по себе, шушукаются по углам и сплетничают, завидуют и ревнуют, мрак.

Но душа-то требовала пятницы, хоть какой-нибудь… В полный голос.

— Какие планы? — спросила я уныло склубочившуюся на кровати Мэй.

— Планы? — соседка даже вопроса не поняла. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, я новенькая, никого здесь не знаю. Как у вас тут принято? Может быть, соберёмся, познакомимся?

Глаза у Мэй округлились, словно я предложила ей устроить закрытую оргию.

— Ну-у-у…

— Вы никогда так не собирались? — не поверила я. — А почему бы и нет?

Как ни удивительно, спонтанный девичник-таки сложился. Кроме меня, соседки Мэй, любящей бродить во сне, черноволосой и черноглазой Арты, давней знакомой по факультету смерти, Криды, которую я когда-то вела на бал первокурсников, собралось ещё восемь девчонок. Несмотря на то, что они все уже почти как год учились вместе, а я вроде как была лицом новым, казалось, что это они все пришли ко мне в гости, и теперь растерянно мнутся у входа. Атмосфера взаимной неловкости была столь ощутима, хоть ножом режь да на хлеб намазывай, как любил поговаривать отец.

— Двенадцать, — хмыкнула я. — Опять двенадцать. Просто любимое академическое число.

— Это же понятно, — пожимает плечами Арта. — В Академии трансформаций нумерологию даже изучают, как добровольно-обязательный спецкурс. Не просто так это всё. Каждое число несёт в себе свой заряд и посыл. А число двенадцать вообще особенное.

— Двенадцать месяцев? — подала голос ещё одна темноволосая девчонка, чьего имени я не знала.

— Ну, не только, — почти с удовольствием заявила Арта, подтягивая под себя стройные босые ноги. — Единство двойки и единицы, женского и мужского энергий, анимы и анимуса, двенадцать демонов и двенадцать изначальных богов.

— А ещё, — добавила Крида. — Во многих рецептах зелий нужно добавлять по двенадцать капель или частей тех или иных ингредиентов.

Мы хором задумались.

— Всё не так просто, — глубокомысленно заключила Арта, и пауза повисла снова, правда, уже не такая тяжелая, как первоначальная.

— Давайте сыграем в одну игру, — предложила я, в глубине души поражаясь откуда-то проснувшимся лидерско-организаторским талантам — ну или как минимум просто устремлениям. Инертных отмалчивающихся девиц хотелось встряхнуть за шкирку каждую — драгоценное время говорения уходило, истекало, я чувствовала каждую песчинку из незримых песочных часов. — Называется "истина или ложь". Заодно и познакомимся, только вот мухлевать нельзя.

На объяснение правил ушло непростительно много времени — ещё минут десять. По идее, нужно было писать записки, складывать их в мешки или шляпы, но с учётом ограниченности времени я решила обойтись высказываниями вслух. Да и другого такого случая познакомиться с голосами своих однокурсниц могло ещё долго не предвидится.

Миниатюрная тоненькая Крида, которая смотрелась изящной даже рядом с Джеймсом Ласки, смущенно и слегка кокетливо оглядела наш тесный кружок.

— Мне нравится мальчик с факультета смерти, у меня аллергия на устрицы, и однажды в детстве я заставила землю провалится под ногами девчонки, жившей по соседству, так, что она сломала лодыжку и не пошла на школьные танцы!

— Устрицы, — пробасила полненькая Лира. — Устрицы это явная ложь, потому что очевидно, что ты их даже в глаза не видела!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Не угадала! — хихикнула Крида. — У меня двоюродный дядя — моряк.

— Тогда про ногу.

— Нет!

— Но это значит, что… Алекс? Или Ларсен?! Кри-ида!

— А почему мне вообще должен кто-то нравиться?

— Между прочим, — подала голос яркая блондинка Эрна. — У нас ещё и новенький есть, Лен. Тоже ничего, хотя Ларсу, конечно, и в подмётки не годиться.

…А мой друг детства, оказывается, популярен! Открытие было не новым, но оказалось почему-то не из приятных, и я решила его стойко проигнорировать.

Откровение про "нравится мальчик с факультета смерти" прозвучало ещё раза четыре, фантазией живички… живницы…жизневички не отличались, и уже на третий раз я снова начала напрягаться. Во-первых, скука смертная слушать этот кокетливый птичий щебет, во-вторых, на факультете смерти есть Габриэль, и он мой. Мой и только мой, без вариантов, но как-то табличку на шею с этим заявлением не повесишь, особенно если ходишь без году неделя.

"Боги, Джеймс, пока их тут приведёшь в чувство, у меня мозги порастут плесенью, атрофируются, а потом придётся их воскрешать, и буду я жить с зомбированными мозгами, Джей, ну почему тебя нет рядом со мной!"

«А может, это ты такая неправильная девочка», — фыркнул бы Джеймс.

Арта улыбнулась немного лениво и вальяжно. На фоне других она казалась старше и даже опытнее.

— У меня сменилась ведущая стихия, у меня уже были отношения с мальчиком, и ко мне домой однажды прилетал призрак!

Мальчикообсуждательные говорки как-то разом стихли, а в моей голове заплясали мысли.

— Призрак! — сказала сидящая рядом, высокая и излишне худощавая Сирша. — Призрак — это явная ложь. Помните, нам рассказывали, почему призраки почти никогда не водятся в обычных жилых домах? Им нужна привязка к дому, но магические плетения постоянно проживающих живых существ действуют на них отталкивающе.

Арта кивнула, вроде бы соглашаясь, но меня царапнуло сомнением.

Ко мне-то действительно прилетал призрак!

— А какая стихия была до воды?

— Воздух. Потом как-нибудь расскажу, если интересно будет.

Отчаянно зеленоглазая Дия, до которой дошла очередь, крепко задумалась, потеребила уложенные в косу светло- золотистые волосы.

— Мой отец тоже закончил эту Академию, мама однажды выпорола меня за использование косметики, а еще на факультете жизни учат убивать.

— В каком это смысле? — мы с Артой посмотрели на жизневичку, а та пожала плечами с каким-то демонстративно легкомысленным видом.

— Да, честно говоря, не знаю толком, но отец часто так говорил, и когда узнал, что я там тоже буду учиться, вроде бы всерьёз расстроился.

— А что, вас не учат? — Арта тряхнула черной кривой волос.

— Да пока вообще непонятно, чему нас там учат! — недовольно скривилась до этой поры молчавшая Лесли. — Леди Сейкен была такая странная. А теперь, когда её перевели в столицу ("ах, вот это как называется!"), у нас новая глава, и, сказать по правде, тоже с причудами. Посмотрим.

Мэй не очень-то хотела говорить, но взгляд двадцати двух глаз трудно игнорировать.

— Я… люблю красную одежду, иногда хожу во сне и… и… умею гасить чужую магию. Стихийную.

— Это как?! — одиннадцать пар глаз существенно увеличились в процессе слушания, а их обладательницы забыли о том, что должны искать подвох.

— Не знаю, — тихо сказала моя загадочная соседка. — В смысле раньше, в детстве, я этим совсем плохо управляла, сейчас гораздо лучше, но сам механизм мне неизвестен. Точно могу сказать только про проявления стихийной магии, сложные заклятия, плетения нитей не распутаю, наверное. Я никому об этом не говорила.

— Покажи, — попросила я и выпустила пламя на ладони. Оно походило на перевёрнутую каплю, и теперь девчонки уставились на меня с некоторым уважением — ни у кого из них не было ведущей огненной стихии.

Мэй посмотрела на меня — и пламя словно всосалось обратно, с каким-то странным щекотным ощущением. Оно осталось внутри меня, не пропало окончательно, но снаружи его действительно не было, совсем! Мой огонь подчинился чужому приказу, как моему желанию. Не скажу, что это было самое приятное чувство.

Но девчонки пришли в восторг и принялись экспериментировать. Не ожидавшая такого внимания Мэй совсем смутилась, и когда заветный час-таки закончился, никто и не вспомнил, что я не сказала свою правду и ложь.

Впрочем, оно и к лучшему.

Глава 17

— Адептка Ласки, задержитесь после занятия.

Я бросила обреченный взгляд на Габриэля. Не хочу я тут оставаться, я устала! Сначала на тренировке тела меня почти превратили в отбивную — вот к Джеймсу никто так не приставал, если сам не нарывался, конечно. Потом были весьма утомительные "теоретические основы зомбирования и воскрешения", где за пару часов я исписала целую пачку бумаги, и у меня чуть не отвалилась рука. А вот теперь сэр Алахетин, временно исполняющий и прочее блаблабла обязанности сэра Джордаса неожиданно впихнул нам в расписание практику в специально предназначенном для подобных непотребств холодном домике в лесу. Мы увидели горку неподвижных, серых, небольших, но крайне хвостатых тушек на столе посередине тёмного пустого пространства без окон и одновременно сделали страшно замороченные физиономии.

Мыши. Даже, наверное, мышата, уж больно мелкие. Опять снятие краткосрочного стазиса? Демоны, надо вспомнить, как это делается… Самое интересное, что процентов на восемьдесят пять я была уверена, что без проблем сниму любой стазис, но вот объяснить теоретически, как именно и что нужно сделать, вряд ли смогу.

Внезапно Габ схватил меня за руку, и я инстинктивно сжала пальцы, вдруг вспомнив, как, ещё будучи Джеймсом, расстёгивала на нём рубашку, здесь, после одной из безумных отработок у сэра Джордаса. Братец не упустил бы возможность съехидничать, мол, была ты парнем, и такие страсти кипели, такие страсти, а теперь только целомудренные поцелуи и прогулки за ручку, как у пожилых супругов с сорокапятилетним стажем. "Да и тогда инициатором почти всегда была я", — мысленно поддержала я несуществующий диалог. Однако Габ, похоже, коснулся меня вовсе не из романтических соображений — просто привлекал внимание. Кивнул на стол с мышами и покачал головой, а я вдруг поняла, что он имел в виду. Неужели благодаря молчанию чужие мысли действительно становятся почти ощутимыми физически..?

Я присмотрелась к мышам — да, Габриэль прав. Они не в стазисе, характерных нитей магического плетения не наблюдается. Вокруг них вообще нет никаких цельных нитей, только разорванные, лохматые, потемневшие, тающие ошмётки… да они мёртвые, эти мелкие несчастные грызуны. Бесповоротно мёртвые!

Сэр Алахетин дождался, когда мы соберёмся у стола привычным полукругом, бросил на каждого цепкий внимательный взгляд. Откашлялся. С его звучным, завораживающе-бархатистым голосом даже кашель звучал несколько театрально. На лицах некоторых адептов тоже появилось понимание, но кто-то, например, светловолосый Бри, смотрел на невинно убиенных мышат в полном недоумении.

— Да, они мертвы, — озвучил буквально плещущиеся в глазах адептов сомнения проректор. — Более того, предварительно освобождены от лишних внутренностей… — понимание уступило место этакой слегка тошнотворной бледности, но молчание, разумеется, нарушено не было. — Сейчас каждый из вас возьмёт себе по одному из образцов, мы обработаем их специальным бальзамирующим составом, а затем попробуем поднять.

Бледность красиво растаяла возбуждённым румянцем, а брови поползли по лбам как слегка конвульсирующие гусеницы.

Поднять мёртвых животных..? Мы? Нам? Вот так, прямо сейчас?!

Сэр Джордас категорично утверждал, что первокурсники некромантскими штучками заниматься не будут! Ещё и всячески изгалялся на тему того, что в семнадцать лет трупы не должны интересовать нас, в отличие от восемнадцати…

Но сэра Джордаса нет, и планы по нашему обучению, очевидно, изменились, последнее время нас словно куда-то постоянно подгоняют. Или это и есть правильный, нормальный темп, который Первый голос Академии всячески растягивал, непонятно, почему..? Неизменной осталось только привычка преподавателя поддерживать разговор со студентами так, как будто они не немые ягнята, а вполне себе языкастные и болтливые нормальные люди.

— Смотрите внимательно и запоминайте. Первый этап. Мы обрабатываем тело объекта бальзамирующим составом. У каждого будет такая ёмкость, — из скромно стоящего под столом неприметного деревянного ящика сэр Мэтью извлекает небольшую баночку из тёмного стекла, отвинчивает крышку и запускает туда пальцы. Запах буквально раскатывается дугой над столом и нашими головами, назойливый, сладковатый, тошнотворный — примерно так пахнет вернувшееся обратно на солнечный свет полупереваренное содержимое желудка. Румянец снова уходит, а бледность гордо отвоёвывает свои позиции.

Размазанный по длинным и тонким пальцам проректора бальзам отчаянно напоминает слегка зеленоватые сопли. Судя по насмешливым глазам некоторых мальчишек, имеют место быть и другие ассоциации.

— Нет, — бодро говорит сэр Мэтью, подхватывая на вторую ладонь дохлого мыша, то есть, выпотрошенную тушку дохлого мыша, — перчатки мы не используем принципиально. Должен быть контакт с живой плотью, это улучшает воздействие бальзама. А если вам придётся проводить экстренное внезапное поднятие где-нибудь в дикой безлюдной местности? А вы без перчаток в обморок грохнетесь? Ой, и не надо мне говорить о том, что в дикой местности у вас не будет бальзама! На самом деле, снадобья не обязательны, вы можете воспроизвести их бесконтактно, создав определённые магические плетения, но это сложно, весьма и весьма, и сейчас неактуально. Вам нужно промазать поверхность тела так, чтобы пропитать кожу, а не просто намазать шерсть. Особенное внимание уделите шву на брюхе… Важно — подобный бальзам будет неэффективен, если тело уже окоченело, так что на будущее советую не медлить, для создания полноценного умертвия у вас будет от двух до пяти часов максимум.

Адепты снова, все, как один, изобразили лицами крайнюю степень замороченности.

— Держите, Тони, — наш временно исполняющий обязанности схватил руку адепта, которому не посчастливилось оказаться его ближайшим соседом, прямо своей перемазанной в бальзамических соплях ладонью, а секундой позже вложил в неё мышиный труп. — Итак, все смотрим на Тони! Вы всё запомнили, адепт?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Тони благодарно позеленел, сглотнул, и протянул руку с заветной баночке.

***

Занятие однозначно удалось на славу. Во-первых, никого не стошнило, и даже в обморок никто не грохнулся. Во-вторых, мы испортили только один рабочий образец: Джард натирал своего мыша с таким энтузиазмом, что фактически раздавил. К счастью, кроме меня этого почти никто не видел, судя по лицу проректора, он с огромным удовольствием заставил бы бедолагу съесть свой рабочий объект без хлеба, но с этим неаппетитным порывом он справился, не моргнув глазом забрал неудачную попытку и вручил новую тушку. После того, как двенадцать обильно намазанных, а точнее, промазанных мышей легли на стол, сэр Алахетин перешёл к следующему этапу — непосредственно поднятию.

…на самом деле, ничего принципиально сложного в базовом некромантском навыке нет. Ничего, как бы это ни смешно звучало, нет сверхъестественного, но — сложно. Трудная кропотливая работа по сплетению и переплетению разрезанных нитей — да, напоминающее вытягивание жил наполнение их собственной магической силой — также да, невероятно трудоёмкая с непривычки деятельность по созданию канала связи, подпитки и управления телом — тоже не бутерброд с ветчиной. Канал должен соответствовать объёму и массе поднимаемого существа, слишком широкий может буквально разорвать тощее тельце. Наши нитевидные каналы постоянно обрывались, и тогда всё приходилось начинать сначала.

Я сперва растерялась, думая, как бы ненароком не сжечь своего сегодняшнего питомца, но, как ни странно, довольно быстро приноровилась. Возможно, помогли уроки медитации сэра Элфанта, когда, в отличие от остальных, я не пыталась усилить свою ведущую стихию, а напротив, обуздывала её? Так или иначе, даже ювелирное сшивание нитей не показалось мне чересчур сложным, даже медленное, капля за каплей, шажочек за шажочком, наполнение их собственным огнём… натягивание незримого поводка, ощущение крошечного существа едва ли не частью собственного тела.

А ещё, совершенно неожиданно, я почувствовала нечто вроде эйфории, блаженства, пьянящего головокружительного восторга от того, что у меня получается. От того, как легко, правильно и быстро я могу делать что-то, от того, как послушна моей воли созданная кукла. Нет, мне не нравилось прикасаться к мёртвой плоти, нисколечко. Не нравился запах, сама идея возни с мертвечиной, хотя и явного отвращения, предубеждения не было тоже. Но вот то, что было после… магия. Магия, побеждающая смерть, возвышающая меня над смертью…

Казалось, огненные искры потрескивают в прядях волос. И я подняла сияющие глаза на Габриэля, но он возился со своей мышью и на меня не смотрел, перевела взгляд на сэра Алахетина, немного жалея, что это не мой прежний наставник, поймала его тёмный, глубокий, как и голос, взгляд, и услышала это самое "адептка Ласки, задержитесь после занятия".

А потом увидела, как от дальней стены нашей небольшой стылой аудитории отделился высокий чёрный силуэт.

Глава 18

И как я только раньше его не заметила?

Высокий человек, волосы скрыты под мягкой тканью капюшона длинного плаща из плотной ткани, обитой мехом — неуместно тёплый наряд для довольно-таки ясного майского денька. Правда, в академическом доме-лаборатории, а частенько, по совместительству, морге, было холодно, но всё же… Впрочем, совсем не капюшон привлёк моё внимание. Лицо незнакомца облегала маска из мягкой коричневой кожи, из-за чего он показался мне сперва едва ли не темнокожим. Словно отвлекая от светло-серых глаз, маску бороздили швы, будто её сначала разорвали, а потом торопливо сшили контрастно-чёрными суровыми нитками из маленьких кусочков.

Адепты отвлеклись от своих мышей и уставились на материализовавшегося в центре помещения мужчину — судя по фигуре и росту, всё-таки мужчину — словно застывшие столбиками сурикаты в пустынях далеко к югу.

— Все свободны, благодарю за занятие. Кто у нас тут по водной стихии, помогите коллегам очистить руки, — голос сэра Алахетина легко разрезал сгустившуюся тишину — по моим ощущениям, тишина бывает разная, тёплая и холодная, мягкая и напряженная, пустая, лёгкая и густая, ощутимая кожей, при этом можно даже не смотреть в лица находящихся поблизости людей. И так всё понятно.

— Адептка Ласки, задержитесь.

Габриэль с тревогой взглянул на меня, а я пожала плечами. Не впервой вляпываться в какую-то ерунду. И снова я почти прочитала мысли по его лицу и кивнула — да, подожди снаружи. Мало ли чего.

Впрочем, не съедят же меня тут? Хотя незнакомец и не внушал доверия, но… сэр Алахетин проследил за потянувшимися к выходу адептами, двинулся следом за ними, а у начала лестницы вдруг развернулся:

— Джейма, прошу вас, наведите здесь порядок.

И через пару мгновений чуть раздражённо от моей недогадливости указал на заваленную неподвижными мышиными трупиками металлическую поверхность:

— Сожгите это. Немедленно.

Я вздрогнула от какого-то тоскливо-неприятного предчувствия, но проигнорировать прямой приказ преподавателя не смогла, тем более, что в нём не было ничего особенного, хотя внезапно я поняла, что граница между живыми и мёртвыми стала преступно тонкой и несмотря на то, что мыши давно были мёртвыми, я словно бы заново их убивала. И это было… неприятно.

Безвольные меховые комки вспыхнули, пламя сожрало их, словно слизнула языком гигантская голодная кошка.

— Неплохо, Джейма Ласки, — нарушил молчание гость в маске. Уставился на меня сквозь узкие прорези в кожаном чехле, потом перевёл взгляд на всё ещё стоящего на первой ступеньке проректора.

— Мэтью, снимите с неё печать.

Я вздрогнула то ли от фамильярности обращения, то ли от того, что сэр Алахетин повиновался моментально. Его ладонь прошлась в миллиметре от моих губ, и я выдохнула, с тревогой глядя вслед стремительно удаляющемуся проректору.

— Ну, так что, Джейма Ласки… А точнее, Джейма Менел?

— Моя фамилия Ласки, сэр.

— Она досталась вам от отца. Менел, очевидно, фамилия вашей матери. И она подходит вам больше.

— Меня воспитал отец. Свою мать я никогда в сознательном возрасте не видела и до поступления сюда понятия о ней не имела.

— Да, я знаю.

У меня сердце отчего-то колотилось, как бешеное. Почему так страшно-то стало..? Я ни в чём не виновата. Ни в чём! И то, что могла натворить моя мать, никак не может повлиять на меня.

Мужчина тем временем небрежно присел на стол, покрытый ровным тонким слоем чёрного пепла, очевидно, нисколько не боясь испачкать свой роскошный коричневый плащ. Уставился куда-то в угол, и я невольно проследила за его взглядом. На пыльном каменном полу валялась забытая кем-то дохлая мышь. Повинуясь безмолвному приказу незнакомца, тельце дрогнуло и поползло к нам. У самых моих ног тушка начала на глазах истлевать, словно в ускоренном режиме. Буквально за несколько секунд остался только едва различимый скелет, хрупкие тонкие косточки, но потом и они превратились в почти невидимый прах.

— Ваша фамилия меня не волнует, — наконец, продолжил незнакомец.

— А вот меня ваша — очень даже, — серьёзно ответила я и сжала отчего-то задрожавшие руки.

— Джейма, — он не обратил внимания на мои слова, — вы, разумеется, понимаете, что Академия Безмолвия не совсем обычное учебное заведение. Методы, условия, программа и узкая направленность обучения сформированы таким образом, чтобы студенты достигали наибольших результатов в кратчайшие сроки, потому что наша страна нуждается в таких специалистах.

— Его Величество Грион Тарольский? — уточняю я, сжимая руки ещё крепче.

— Выражающий интересы своего государства, — согласно склоняет подбородок мужчина. Глаза у него молодые, но голос, повадки — уверенные, хищные. — И, разумеется, более одарённых адептов среди столь малого числа обучающихся видно практически сразу. Вы только появились у нас, — голос чуть смягчился, словно говорящий слегка улыбнулся, — но ваши способности уже… заинтересовали.

— Кого? — говорю я, чтобы поддержать безумный диалог, чтобы показать, что я не боюсь, что вполне отдаю себе отчёт в происходящем, что я не напуганная чужим дяденькой маленькая девочка…

Ох, Джейси. Как тебя не хватает!

— Есть люди, которые обладают возможностями дать вам прекрасное, стабильное и вместе с тем увлекательное будущее с массой возможностей, разумеется, если вы докажите свою перспективность.

— В каком качестве?

— О боги, юная леди, в качестве мага с определёнными знаниями и умениями, разумеется. Несмотря на то, что вы весьма хорошенькая, в симпатичных юных леди при дворе недостатка нет, я бы даже сказал, их больше, чем нужно… Вам известно, что Академия существует на официальную королевскую дотацию, я полагаю? И то, что каждый второкурсник в начале своего обучения подписывает контракт, гарантирующий приблизительно трёхлетнюю отработку на государственной службе с пониженным окладом в качестве компенсации затрат казны на его обучение?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

…да, об этом я как-то слышала, но давно и мельком, от кого-то из студентов, так что шока слова столичного — вероятно! — визитёра шока не вызвали, и всё равно… внезапно мне стало душно.

— Но у вас, дорогая Джейма, есть неплохой шанс выстроить свою жизнь иначе. Со столь юных лет и даже до подписания контракта зарекомендовать себя, показать с лучшей стороны, обзавестись полезными связями и знакомствами, посмотреть столицу, заработать, в конце концов… вы же не были в Тароле?

— Что вы имеете в виду? — сердце против воли застучало ещё сильнее, я впилась ногтем в подушечку ладони.

— Только то, что говорю, юная леди. Я уполномочен сделать вам ценное деловое предложение. До начала вашего второго курса официально я не имею права привлекать вас к работе, но могу предложить вам… неофициальные поездки в Тарол один-два раза в месяц, чтобы вы потихоньку знакомились с вашим будущим местом работы, подключались, вливались, стажировались под руководством опытных и внимательных наставников, а по завершению обучения приступили бы не к стажировке, а сразу к полноценной магической деятельности, весьма хорошо оплачиваемой и дающей вам возможности роста и продвижения, а также благородной службы на благо своей страны.

Разумеется, на время ваших экскурсий с вас будет сниматься печать молчания. И не только она.

— Я…

Слишком неожиданно. Непонятно. Уклончиво и неконкретно. И одновременно…

Впрочем, сэр Алахетин своим поведением явно дал понять, что незнакомец имеет право на многое. В том числе — и на подобные авансы.

Но тот же Алахетин говорил, что у меня всегда есть право выбора…

— Ваше предложение заманчиво, но…

— Джейма, вам не стоит принимать решение вот так, сразу. Спустя пару недель нам с вами представится возможность встретиться еще раз. Господин Лаэн будет в курсе, он снимет с вас печать и выдаст пропуск на небольшую экскурсию. Я покажу вам Тарол, покажу королевский дворец, расскажу всё куда подробнее, чем сейчас. И тогда вы примете решение, Джейма. Договорились?

По сути, от меня ничего не требовалось в тот момент, и я растерялась.

Столица. Дворец. Внеочередное снятие печати молчания.

Меня заметили.

Меня выбрали.

А принять решение можно и потом…

Не зная, что ответить, я подняла глаза к каменному потолку и внезапно увидела проступающее сквозь камень лицо Анны. Недовольное, перекошенное какой-то невнятной гримасой лицо, колышущиеся пряди волос. Призрак смотрел на меня, неотрывно, надрывно. Я дёрнула головой — показалась, так теперь дай понять, для чего — подслушиваешь от скуки или хочешь дать какой-то совет?

— Ну, вот и отлично, — подытожил вдруг мужчина, отрываясь от стола, видимо, неверно истолковав движение моего подбородка. — Через две недели ровно в семь часов утра за вами приедет экипаж. До встречи, моя дорогая леди.

— Как вас зовут? — глупо спросила я.

— Сначала давайте немного познакомимся, звать меня пока что у вас нет никакой необходимости, — он повернулся к ступенькам, а меня вдруг пробило странное ощущение того, что где-то когда-то я уже его видела. Может быть, не его, но кого-то очень похожего по жестам ли, фигуре или просто общему впечатлению…

Я пошла следом, отсчитывая ступеньку за ступенькой, отмахнувшись от Анны. Габриэль дожидался меня, и беспокойно заглянул в лицо, я пожала плечами. Говорить, не имея возможности услышать ответ, не хотелось, дождусь заката, вот тогда…

Впрочем, раз мне дают возможность подумать и потянуть с решением, почему бы и не съездить в Тарол. Столица. Красивый, многолюдный, шумный город, не похожий на те маленькие города, в которых я побывала. Почему бы и нет?

Может быть, потом я не прощу себе, что упустила подобный шанс.

Глава 19

Габриэль и Ларс моего энтузиазма не разделили.

То есть это ещё мягко сказано — не разделили энтузиазма, паникёры. В кои-то веки они почти что вторили друг другу, а я недовольно морщилась, тем недовольнее, чем больше здравого смысла звучало в их практически одинаковых словах.

— Неизвестно с кем!

— Неизвестно, куда!

— Неизвестно, зачем!

— Одна!

— Джейма, ты с ума сошла!

— Я поеду с тобой, — последнее они произнесли почти хором, посмотрели друг на друга, а потом на меня. Я пнула небольшой камушек и проследила за его дугообразным полётом в воду нашего любимого прудика, на берегу которого громоздились такие удобные для сидения большие камни.

— А я ещё и не согласилась окончательно. Но это же с ведома ректора и проректора…

— С ведома?! — опять почти хором возмутились парни, а я пожалела, что рассказала им сразу. Надо было немного обдумать всё самой для начала. — Да сэр Лаэн сам хорош, да что он может, да с него песок уже сыпется, тридцать лет страдал по сыну и не смог его даже нормально упокоить!

— Это психологическое и эмоциональное, — я почесала нос. — Но в данном случае… Габ, у вас же есть дом в столице?

— Есть, — Габриэль снял очки. Зелёный и голубой глаза смотрели на меня, совершенно единодушные в своём деликатном укоре. — Я не был в Тароле уже несколько лет. Родители, насколько я знаю, иногда там бывают, но они передо мной о своих визитах не отчитываются, как и по поводу графика службы. Теперь, с учётом возвращения Сэма вообще непонятно, где они будут жить и куда его денут… А что?

Что-что, ничего, тему перевести хотела с нравоучений на что-нибудь другое.

— Как тебе столица?

— Нормально. Город как город, большой, народу много. Мы там жили и учились до того, как Сэм… Джейма, мне это всё не нравится, очень, — Габ подходит ближе, берёт меня за руку, и я смотрю на наши сплетённые пальцы, на мгновение забывая об остальном. Жаль, что не умею рисовать, это очень красиво, очень… по-настоящему, хочется запечатлеть момент. Так интимно, хотя — совершенно недостаточно.

— Ты прекрасно знаешь, что для твоей матери всё довольно плохо закончилось.

— Габ, в том-то и дело, что я ничего толком не знаю! А этот человек… кто-то высокопоставленный, с большими возможностями, и он что-то знает о ней, обо всём произошедшем. И только так и я смогу узнать!

"А ещё только так Джейма Ласки с захудалого хутора сможет сделать что-то сама со своей жизнью, — мысленно добавляю я. — Тебе не понять, Габ, ведь ты был и остаёшься таким, какой есть — обеспеченный со всех сторон, юный благополучный аристократ. Да, родительской любви тебе немного перепало, но нет нужды думать о завтрашнем дне. И не будет. А я… я уже поняла, что как бы ни сложилась моя жизнь, к отцу на хутор я жить не вернусь. Потому что моё место где-то здесь. Ну, не прямо здесь, а там, где магия, Габриэль. И хотя дражайший сэр Энтони с радостью обеспечит и меня заодно в память о былой любви, с него не убудет, я не хочу оказаться зависимой от него. И от тебя, несмотря на то, как ты мне дорог. И вот мне даётся шанс, пусть он и сомнительный, я не хочу его упускать".

— Если только не этот человек и явился причиной побега твоей матери. Почему он выбрал именно тебя? — Габ смотрит на меня, а его пальцы продолжают вырисовывать то ли узоры, то ли буквы на коже моих ладонях, и если бы не Ларс рядом, если бы мы были наедине, я бы… Всматриваюсь в его лицо, такое же красивое и непроницаемое, как и всегда. Но зависти или соперничества не чувствую, лишь тревогу за меня. Впрочем, не так уж я и проницательна, надо признать. И на вопрос Габриэля только пожимаю плечами.

— Не езди никуда, Джей, — подаёт голос Ларс. — Не так. Я знаю, как ты любишь разные авантюры, но…

— Один раз, — не отпуская руки Габриэля, я поворачиваюсь к Ларсу. — Всего один раз. На разведку. На экскурсию. Ну не откроют же они мне в первый день какие-нибудь жуткие и смертоносные королевские тайны? Напротив, попытаются заманить, показать, как всё безоблачно и замечательно. Хоть на столицу погляжу.

— Я могу тебя сам свозить туда на каникулах, — это, разумеется, Габ.

— Мне интересно здесь и сейчас.

— Мы даже твой день рождения нормально не отметим!

— Отметим после.

— Джей, я тебя всю жизнь знаю, — Ларс старательно смотрел исключительно мне в лицо. — Уже видишь себя в роли главного королевского трупокопателя? Нет, ты глаза-то не отводи. Это не магия, это — политика! Грязная штука по определению. Какие такие обязанности могут быть у королевских магов смерти? Страшно даже вообразить.

— Только посмотрю столицу, — решительно обрываю я. — А соглашаться ни на что не буду. И вообще — не сейчас, так потом, это всё равно будет нашей работой.

***

Недели две мы довольно вяло пререкались, а накануне обещанного выезда я не выдержала томительного ожидания и пришла к сэру Францу Лаэну сама.

Пришла до послезакатного часа, в какой-то смутной надежде, что у меня особое положение, и отношение ко мне должно быть особенным, только на пороге кабинета вспомнив о том, что я вроде бы и не я. Прижалась спиной к моментально захлопнувшейся двери. Однако ректор легко разрушил мои наивные иллюзии:

— Все-таки так вам гораздо лучше, Джеймс-Джейма Ласки. Иллюзии полезны, но они не должны подменять реальность на столь длительный срок.

Я, разумеется, промолчала — печать безмолвия ректор с меня снимать даже и не подумал. Зато смотрел с явным удовольствием. Реагировать на его догадливость я посчитала лишним — не дождётся.

— Сегодня он не пришёл, Джейма. Лукас не пришёл. Первый раз за все эти годы. И мне и легко, и пусто. Вы меня понимаете? — глаза сэра Лаэна поблёскивали под седыми бровями как спелые тёмные вишни. Я неуверенно кивнула. — Вы мне так помогли, не думайте, что я не благодарен. Но вы явились сюда не за этим, верно?

Я снова кивнула.

— Вам сделали предложение, от которого трудно отказаться. Нам… мне — тоже, с той разницей, что мы вообще отказываться не имеем возможности. Академия существует… ну, не морщитесь, Джейма, я знаю, что вы знаете. И всё же. Нас оберегают, нас защищают, нам платят, в конце концов, но иногда мы оказываемся крайними — как в случае со мной и моей семьёй. В общем, так, — он резко захлопнул ящик стола, отчего я вздрогнула, буквально подпрыгнув на месте. — Я не имею право препятствовать таким людям, как наш давешний гость. Не имею, Джейма. Но вы…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мне так мучительно хотелось спросить его, как же он может вот так перекладывать ответственность на меня, да мне только завтра восемнадцать исполнится! Как я могу сама решать, если ничего не понимаю?

— Не торопитесь, Джейма. У вас сильный дар, вы дочь своей матери, и вы оказались здесь. Боюсь, то, что всё случится так, как случится, было предопределено уже много лет назад.

Я поняла, что сейчас чем-нибудь запущу ему в физиономию, почувствовала покалывание огня между пальцев и закусила губу — хотя как раз последний жест был совершенно бессмысленный. Взялась за ручку двери.

…ректор не стал препятствовать моему уходу.

***

Кто-то тихонько касался моего лба, осторожно, едва-едва. На мгновение захлестнуло воспоминание из детства: я болею, пребываю на грани бодрствования и сна, а отец словно бы случайно трогает лоб, проверяет, не спал ли жар. Болеть я не любила, каждому своему недомоганию возмущалась до дрожи в коленках и до последнего старалась скрыть любые симптомы, только бы проклятая хворь не нарушала моих жизненных планов: игр, прогулок, общения с приятелями-мальчишками, с Ларсом…

На этот раз тёплая мягкая рука совершенно точно была женская. Я открыла глаза, испытывая совершенно детское желание пролепетать: "Мама!" и прижаться покрепче, то есть сделать и сказать то, чего мне ещё ни разу в жизни делать и говорить не доводилось, но спустя секунду всё же пришло осознание, где я и кто. Общежитие Академии безмолвия, ночь, я сплю, а рядом со мной сидит, глядя невидящим взором куда-то в темноту, Мэй — и лунный свет из незашторенного окна нежно окутывает её тонкий силуэт.

Луна скрылась за облаком, и я инстинктивно зажгла огонь на ладони, чтобы не сидеть в полной темноте. Пару мгновений Мэй не шевелилась, а потом она протянула ко мне свою ладонь — и огонь погас.

Немота ощущалась в горле, как кляп, нечто инородное, лишнее. Слюна скапливалась во рту.

Я схватила чёрную деревянную доску и кусочек мела с тумбочки у кровати, те, которые чуть смущённо в первый день нашего знакомства показала мне Мэй. Я так и не смогла понять, почему, но письменное общение у студентов Академии было решительно не в ходу. А вот Мэй его не избегала.

"Зачем ты это делаешь?"

Против воли меня переполнила беспомощная злость. Такая способность Мэй раздражала, нервировала, даже пугала, хотя я понимала, что сейчас она скорее всего вообще не отдаёт себе отчёта в собственных действиях. Что в подобном даре нет вины носителя. И всё же…

Я была уверена, что девушка не ответит. Слишком далёкой она сейчас была, а по сути — просто спала с открытыми глазами. Огненные буквы стали одна за другой вспыхивать на ладони, а Мэй тут же гасила их, глядя в сторону, но после знака вопроса вдруг нашарила пальцами мелок и написала на доске прямо поверх моих букв:

"Сильный огонь"

А потом добавила:

"Сопротивляется"

Ещё бы не сопротивлялся!

"Иди спать!"

Я сердито проделала фокус с горящими в воздухе буквами снова. Луна опять выглянула, тени полосами колебались на бледном лице Мэй. Девушка не шелохнулась, и я, привстав, тихонько потрясла её за плечо.

"Иди!"

Губы Мэй задрожали, и она перехватила мою руку. Но я всё-таки вырвалась и стёрла ладонью надписи — иначе понять ответ Мэй было бы уже затруднительно.

"Мне страшно"

"Сон плохой приснился?!" — мысленно проворчала я и мысленно же осеклась. Кто знает, что там снится моей соседке, раз она то и дело предпочитает бродить во сне.

"Не хочу"

"Что?"

"Ехать в Тарол"

Я с трудом вчитывалась в неровные, падающие друг на друга буквы.

Она тоже едет?! В столицу, утром? Со мной или одна? Почему, зачем, как?!

Я затрясла Мэй сильнее, надо мной запылали уже не буквы — непроизнесённые, рвущиеся наружу слова, фразы. И в ту же секунду глаза Мэй закатились, подбородок упал на грудь, девушка осела, завалилась на меня. Я осторожно уложила её на подушку, понаблюдала какое-то время, но моя странная соседка, кажется, просто крепко спала самым обычным сном.

Я не знала, сколько сейчас времени, но сонливость пропала безвозвратно. Встала, подошла к окну. Тьма ночи потихоньку светлела, в жемчужную серость утра начал примешиваться розовый оттенок, неуклонно приближая момент, когда экипаж таинственного господина в маске повезёт меня в Тарол, столицу, в которой я ещё ни разу в своей жизни не была.

"С днём рождения, Джейма", — одними губами шепнула я самой себе.

Вот мне и исполнилось восемнадцать.

Глава 20

/прошлое/

Вот мне и исполнилось восемнадцать.

Но на самом деле это не имеет никого значения, по сути дела, самый обычный день, ничуть не отличающийся от других, и означающий только то, что восемнадцать лет и девять месяцев назад глубокоуважаемые леди и сэр Менелы…

Ох, нет. Не буду я об этом думать.

Снова увидеть Тарол было так же волнительно, как встретить в неожиданном месте старого друга. Когда-то давным-давно это древний город-крепость создавался жителями другого государства, завоёванного нашими доблестными предками, однако на многие сотни лет умудрившийся сохранить свою особенную атмосферу, дух и внешний вид, совершенно отличный от других городов страны. Узкие извилистые улочки, по многим из которых даже не мог проехать экипаж, а приходилось идти исключительно пешком, чередовались с широкими проспектами и квадратными просторными площадями, приземистые добротные двухэтажные дома почтенных горожан — с высокими острыми шпилями легкомысленно-романтичных башен, наводящих на мысли о заключённых внутри них прекрасных принцессах и зубастых демонических грифонах. С некоторым удивлением я вдруг поняла, что в большинстве знакомых мне детских сказок принцессы были светло- или темноволосыми, но ни у одной не было рыжей, как у меня, шевелюры. Что поделать, впрочем, в принцессы и королевы я никогда не рвалась. То ещё счастье, если подумать, обязанностей целый замок, а привилегий — жалкий сарай, да и времени толком нет, наслаждаться-то привилегиями. Брак по расчёту, балы совмещены с дипломатическими встречами, друзья насквозь корыстны, свободы ноль. Кажется, в свои восемнадцать я старая расчётливая и циничная женщина. Но как же тут хорошо!

Экипаж покачивался на неровных мощёных дорогах, возница что-то тихо, ненавязчиво бурчал себе под нос, пахло сладко и терпко — листарус входил в пору цветения как раз ранней осенью, его пышные розовые шапки на головах каменных клумб то тут, то там украшали царство камня и металла.

Я наслаждалась звуками. Стук копыт по мостовой, приглушённое бормотание кучера, какая-то многоголосица шумов и случайно донёсшихся обрывков разговоров прохожих из открытого окошка экипажа, легкие шторки, колышущиеся на ветру. На секунду я покосилась на мирно задремавшего Лайса Хамминбёрда — паренька с факультета жизни, у которого фамилия была длиннее, чем он сам. Разбудить, что ли? Впрочем, не моё дело, и если кто-то решил проспать такое эпохальное событие, как снятие печатей вне графика и путешествие в столицу вместо занудных рутинных занятий — дело однозначно не моё. Покосилась на второго спутника, своего однокурсника Джаннинга Вейла, безучастно сидевшего напротив с закрытыми глазами, однако не спящего, просто по своему обыкновению не желающего общаться, вне зависимости от наложенных запретов.

Ну и попутчики мне достались! Впрочем — плевать.

Строгий серый камень стен домов порой сменялся фривольным розовым — такой добывали исключительно в соседнем Тирополе, и стоил он немалых денег. Зато от дождя темнел чуть ли не до лилового, на ярком солнце выцветал до нежно-зефирного розового, а от света уличных фонарей и факелов мерцал, как закатное небо, сквозь пунцовую муть которого неожиданно проступили звёзды. И это было красиво, невероятно красиво.

Сочетание серого и розового всегда нравилось мне в Тароле больше всего — жизнь и пепел.

Вейл казался напряжённым, собранность, готовность к немедленным боевым действиям сквозила в каждой клеточке его тела, в подрагивающих ресницах плотно сомкнутых глаз. Рядом с ним расслабленность и отрешённость Лайса казалась такой удивительно контрастной. Что до меня…

Я снова вдохнула смесь городских столичных запахов — цветущего листаруса, дамских духов — запахи прошлого, девочки в Академии духами не пользовались, фабричных труб — немногочисленные фабрики и заводы располагались за городской чертой, но ветер порой доносил их специфические ароматы, прислушалась к недовольным голосам спорящих о чем-то мужчин, и с трудом подавила улыбку.

Тарол! Свобода! Приключения, встречи с новыми людьми, магическая служба на благо государства! А эти два безмозглых суслика ничего не понимают, один дуется, другой дрыхнет. Ну почему меня не отправили вместе с Энтони?

Эн…

Я думала сперва, что из наших с ним отношений не выйдет ничего толкового, ведь я так мало знала его, о нём, когда бурлящая в крови эйфория проснувшейся магии выплеснулась безумным неконтролируемым поцелуем, в результате чего мой прекрасный поклонник посчитал свои чувства взаимными. Но я ошиблась, и на второй курс мы перешли с ним вместе, держась за руки. Энтони Фокс оказался совсем не таким занудным слащавым аристократом, каким показался в первую встречу. С ним было хорошо. Спокойно. И даже весело. Оказывается, встречаться с кем-то может быть так приятно, особенно когда вы как бы на одной волне — смеётесь одним шуткам и понимаете друг друга с полуслова, а прикосновения вызывают томление, нежность и воспринимаются так естественно, словно его тело — продолжение моего. Немного жаль было только окончательно испорченных отношений с Ритой. Ссора в условиях тишины и безмолвия, конечно, представляла бы собой довольно забавное зрелище, особенно с учётом того, что мы учились на разных факультетах, и в целом пересекались редко. Но в те нечастые моменты, когда мы оказывались вместе, обычно в столовой или уже перед самым сном, я чувствовала, как сгущается от напряжения воздух в комнате. И иногда просыпалась по ночам от смазанных абсурдных кошмаров, одним из наиболее частых сюжетов которых был тот, в котором бледная моль, серая мышка адептка Хэйер пыталась придушить более удачливую соперницу (вовсе не желавшую быть таковой, но кто ж обращал внимание на такие мелочи). Иногда успешно.

Впрочем, возможно, это всё было не более чем игрой не в меру распоясавшегося воображения.

Как бы то ни было, если не брать в расчёт беспочвенную ревность и глупые обиды на ровном месте Маргариты, в кои-то веки мои отношения с окружающим миром максимально приблизились к гармоничным. Студенты почти перестали флиртовать и заигрывать со мной, признав первоочередное право на меня Энтони Фокса, преподаватели "внезапно" обнаружили на своих занятиях адептку Менел, отнюдь не безнадёжную, а вот теперь, апофеоз и вишенка на торте — нам троим, как самым перспективным и талантливым, предложили пару раз в месяц проходить обучение и даже подрабатывать в столице!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Если бы ещё сэр Элфант, занятия с которым были теперь не менее шести раз в неделю, не смотрел на меня так странно, так… виновато, что ли. Нет, конечно, я не слепая, я видела, что он относится ко мне немного, ну, ладно, много по-особенному, но ответить ему взаимностью никак не могла, так что… переживёт как-нибудь. Спасибо ему, конечно, огромное, за магию и огонь, и всё такое, но на интрижку с преподавателем меня не тянуло. Как и в случае с королевской короной, проблем от этого было бы больше, чем удовольствий.

В конце концов, в настоящей жизни так и бывает. Страдают, страдают, а потом раз — женат и четверо детей. Так что по-настоящему в данный момент меня не беспокоило ничего. Всё происходящее было нестерпимо, невероятно волшебно, прекрасно, великолепно! Я смогу. Я справлюсь и останусь здесь, магом, самым лучшим магом на королевской службе. Решу все проблемы родителей. Добьюсь признания. Раскрою свою магию ещё больше.

***

Господин в странной кожаной маске, полностью закрывающей лицо, сидит на софе в одной из множества зал тарольского королевского дворца — алый бархат, серебряные подсвечники, картины в массивных золотых рамах. Ярко, навязчиво и довольно безвкусно, на мой взгляд. Мама всегда говорила о том, что сочетать серебро и золото в одном интерьере — дурной тон. Но здесь именно так, обстановка выглядит вычурной до вульгарности. И — очень, очень дорогой.

Несмотря на финансовые проблемы моей собственной семьи, дороговизна мебели цвета вымоченной в вине древесины, лепнины на высоких потолках, многочисленных украшений и разнородных произведений искусства, хаотично расставленных тут и там, не произвела на меня никакого, просто ни малейшего впечатления. А вот загадочный господин, посетивший несколько уроков второкурсников в качестве стороннего наблюдателя и пригласивший "наиболее сильных и перспективных адептов" во дворец короля, одетый более чем просто и не баловавшийся никакими аксессуарами, если не считать позволяющую соблюдать инкогнито маску — очень даже произвёл.

— Доброго утра, адепты, — рта говорящего было не видно, маска закрывала и его, голос был слегка приглушённый, но речь казалась на удивление отчётливой, каждое слово проникало словно бы сразу в мозг изнутри, минуя уши. — Рад, что вы здесь, рад, что вы слышите меня, а я, надеюсь, услышу вас. Как вы понимаете, королевская резиденция — не то место, где можно вольно проводить экскурсии в любое время кому вздумается. И всё же мне хотелось бы, что бы вы увидели место, которое, возможно, однажды станет вашим вторым домом.

— Как можно к вам обращаться? — нарушил секундную тишину хмурый Джаннинг. Я недовольно на него покосилась — вопрос, точнее интонация, с которой он был задан, граничила с хамством, и хотя я никогда не была поклонницей излишней церемонности, но здесь, сейчас… Однако господин в маске ответил, и ровность его низкого голоса не поколебалась ни на сотую долю.

— Можете обращаться ко мне «адьют». Это не имя, а что-то вроде должности или статуса, поэтому «сэр» можно не добавлять. Просто адьют.

Меня удивило, что наш провожатый не снимает маску даже здесь. Впрочем, вероятно, дело не в том, чтобы остаться неузнанным, а в каком-то внешнем уродстве, неизлечимом даже искусными придворными целителями и магами. Ни многочисленные встреченные в коридорах и проходных залах слуги, ни придворные не обратили на экзотичного адьюта ни малейшего внимания, что могло говорить как об их несомненной вышколенности и строгости порядков, так и о том, что он здесь частый гость. Или некто, более близкий к хозяевам.

— Корнелия, Лайс, Джаннинг, я думаю, вы не станете возражать, если я буду обращаться к вам просто по имени? В данном случае моя личность не играет никакой роли, значение имеют лишь те, чьими представителями я сейчас являюсь. Те неразменные фигуры, от которых зависит благополучие нашей страны.

— И ваше.

Глаза в прорезях маски сверкнули, а Джаннинг непокорно задрал выше острый подбородок.

— И моё благополучие, безусловно. И моя жизнь. А отныне, поскольку вы здесь… и ваши.

Глава 21

— Джейма, Мэйнин, Леннард, я думаю, вы не станете возражать, если я буду обращаться к вам просто по имени? В данном случае моя личность не играет никакой роли, значение имеют лишь те, чьими представителями я сейчас являюсь. Те неразменные фигуры, от которых зависит благополучие нашей страны в целом и каждого её жителя в отдельности.

В итоге в Тарол мы отправились втроём — интересно, когда и по какой причине успели "сосватать" Леннарда, по сути, новичка в Академии? Конечно, было бы опрометчиво думать, что я одна такая удивительная и неповторимая, но, признаться, до самого отъезда я именно так и думала. Потом всю дорогу мрачно представляла себе, как здорово было бы поехать с Габом и Ларсом, потом убеждала себя, что еду не развлекаться, а вкладывать кирпичики в своё замечательное будущее, потом посмотрела в окно — и… пропала.

Город Тарол был ни на что не похож.

Почти пять часов занял наш путь из Академии, путь, пролегающий по полям, мелким деревням и хуторам, небольшим городкам, способным вызвать разве что ностальгию, затем около часа — продвижение по самой столице, напоминающей умелую поделку тысячелетнего малыша-великана. Каменные дома и мостовые буквально пахли временем и насыщенной историей, но мне отчаянно не хватало зелени, красок и жизни. Несмотря на то, что именно в многолюдной столице жизнь должна была кипеть и бурлить, Тарол показался мне высохшим, вымершим многие века назад, а люди, бродившие то тут, то там, — призраками и поднятыми умертвиями. Королевский дворец, на просторную территорию которого нас пустили после нудной и долгой проверки стражами каких-то документов у возницы, детального досмотра местного "спальника", а также нас троих, придавливал и угнетал насыщенной многоцветной пышностью, богатством и демонстративным великолепием. Нас встретил безликий слуга — сходство с досконально обученным умертвием стало просто-таки пугающим, бесцветно произнёс "следуйте за мной" и двинулся по тёмным галереям, залам, лестницам, ориентируясь в этих запутанных лабиринтах лучше, чем муравей в муравейнике. Мэй и Лен подобострастно уставились на меня — и я со вздохом пошла первой, размышляя о превратностях судьбы и совершенно не нужном лидерстве.

А вдруг в королевские маги отбирают по принципу "чем хуже (читай "безумнее"), тем лучше"? Я говорю сама с собой, Мэй бродит и болтает во сне, а наутро ничего не помнит, Лен… тоже в чём-нибудь да не в себе, вон как глаза вытаращил и рот открыл, чисто дитя малое.

Хотя… тогда, на испытании сэра Алахетина, он тоже сперва показался мне глупеньким и довольно бесполезным, а в итоге фактически вытянул всё на себе. Без него я бы не справилась, так что парень далеко не безнадёжен.

Какая-то невнятная догадка, очевидная и в то же время очень важная мысль забрезжила в голове, но додумать и оформить в слова ее не дали — распахнулись очередные двустворчатые двери, и мы увидели давешнего гостя в маске, стоящего у огромного, почти в человеческий рост камина. Очевидно, тут поработал умелый маг с ведущей огненной стихией — пламя грело едва-едва, не обжигало, скорее, ласкало кожу, в зале совершенно не было жарко.

…а вдруг я всё себе напридумывала и в итоге буду просто заниматься королевскими каминами? Во дворце их наверняка немало, специальный человек нужен, куда ж без него.

— Можете обращаться ко мне просто "адьют", — сказал человек в маске, сделал несколько шагов вперёд и оказался прямо передо мной. — С днём рождения, дорогая Джейма.

Рукой в облегающей чёрной кожаной перчатке он вдруг взял меня за руку — я с трудом удержалась от порыва её немедленно вырвать из цепких пальцев — и поднёс к прикрытым маской губам. Прикосновение мёртвой холодной кожи к запястью, едва ощутимое — губ к пульсирующей голубоватой жилке на нём заставило передёрнуться, словно меня в самом деле касался оживший мертвец.

***

— Рубиновый зал. Ему более трехсот лет, он старше Академии безмолвия, господа адепты. Изначально задумка Гратриха Тарольского заключалась в оформлении каждого помещения во дворце своим особым камнем, но, к сожалению, он скончался, определившись лишь с Рубиновым залом.

— Прямо тут и скончался, небось? — я, понемногу осваиваясь, скептически приподнимаю бровь.

— Прямо тут, прямо на том месте, где вы стоите, Джейма, — я попыталась обнаружить в интонациях сарказм, но не преуспела. — Внезапный приступ сердечной хвори, мгновенная смерть. К сожалению, в те годы целители ещё не достигли мастерства нынешних.

— Его сын, если я не ошибаюсь, как раз и благословил последователей основателя Академии Джонатана Оула на её открытие? — неуверенно подал голос Лен.

— Верно, Леннард.

Рубиновый зал производил тягостное впечатление. Собственно рубины — крупные, кроваво-красные — действительно имели место быть, но в самом неожиданном месте: на потолке. Потолок представлял собой искуснейшее творение рук неведомого мастера-ювелира: переплетённые позолоченные металлические стебли и листья невиданных рубиновых цветов. Мебель из красного дерева. Красный палас на полу с золотой бахромой.

Много-много красного. Кроваво-красного. С чувством прекрасного, как и с чувством меры, у этого самого — демоны, историю знаю на редкость паршиво — Гратриха было довольно плохо.

Гораздо больше мне понравился Тронный зал, по сути — портретная галерея правителей и членов королевских семей. Более строгий, даже суровый, лаконичный стиль, белый потолок, серые стены, однотипные бронзовые рамы. Умные и, не побоюсь этого слова, благородные лица — хотя не исключено, что это не более чем результат стараний и высокого гонорара художника. Я быстренько отыскала глазами волевое лицо с увесистой печатью интеллекта нынешнего правителя, Гриона Тарольского — высокий лоб с залысинами, квадратная челюсть, хищный нос. Не сказать, что красивое, но приметное, запоминающееся, вызывающее уважение лицо. Скосила глаза на нашего проводника в некотором сомнении, но всё же отвергла данную мысль как несомненно бредовую. Несмотря на маску и капюшон, прикрывающий волосы и уши, никакого сходства с Его Величеством у адьюта я обнаружить не смогла. Бегло пробежалась взглядом по другим коронованным историческим персонажам — к сожалению, на осмотр адьют давал нам до крайности мало времени, а я бы с удовольствием хоть полдня провела бы в Тронном зале, рассматривая лица, вчитываясь в даты и краткие аннотации под портретами, ощущая себя частью этого доселе закрытого для меня мира.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Её Величество Триана Тарольская казалась намного моложе мужа, хотя, вероятно, дело было не в возрасте, а в удивительно сдержанной красоте бледного утонченного лица королевы.

"Да они вообще тут все бледные, как упыри" — сказал бы Джеймс.

И кстати, был бы прав. Бледным и тонкокостным был наследник принц Астерус Тарольский, всем своим видом напоминавший мать, и принцесса Верея, полная его противоположность — круглощекая, как и отец, с пухлыми губами и крупными чертами лица. Такие люди обычно обладают знатным здоровым румянцем, но нет — принцесса тоже могла похвастаться молочно- белой кожей без единого пятнышка.

Может, мода такая королевская? Или образ жизни, святая заповедь "в день солнечный не покидай дворца своего"? Или косметика? Между прочим, сломай-язык-Гратрих имел вполне естественный оттенок лица. Сэкономил на живописце?..

…боги, о какой ерунде я думаю.

Мы прошли несколько гостевых и обеденных залов, Малую дворцовую библиотеку ("если ЭТО малая, то какой же должна быть большая?!"), задержались в Зале мечей и кинжалов, по сути, просто одной из бесчисленных гостиных, но украшенной великолепной коллекцией холодного оружия. Я была уверена, что экскурсия ограничится вторым и третьим этажами дворца, открытыми для гостей и проверенных посетителей. На первом располагались всевозможные хозяйственные и технические помещения, а на четвёртом и в башнях — личные покои членов королевской семьи и приближенных слуг, а также некоторые закрытые залы и приёмные. Поэтому когда мы стали спускаться по мраморной лестнице вниз, я предположила, что дальше наша небольшая процессия, на семьдесят пять процентов увлечённо озирающаяся по сторонам, направится в парк, но — нет. Мы спустились в подвалы.

— Так называемый "Зал смерти", — гостеприимно махнул рукой адьют.

— Пыточная, что ли? — я потёрла подбородок, чтобы челюсть не слишком отвисала, и оглядела полупустое тёмное помещение без окон с арочным потолком, с металлическим столом посередине, простыми и крепкими деревянными стульями. Ничего ужасающего в "зале смерти" не наблюдалось, за исключением, пожалуй, на редкость угнетающей атмосферы. Через пару минут мне захотелось спалить тут всё к демонам, а через четыре — проломить себе голову стулом.

— Нет, не пыточная, — наконец отозвался наш провожатый, видимо, специально выдерживавший паузу для наибольшего эффекта. — Скорее, допросная. Что касается упомянутого вами… учреждения, то оно явно не соответствует тому образу, какой сложился в вашей голове. Уже давным-давно ни в одном из прогрессивных государств нашего мира никто не использует бесчеловечные методы дознания, основанные на применении металла и грубом поверхностном повреждении плоти. Ведь у нас есть магия.

Я не видела его лица и не могла понять по голосу, какое выражение на лице у адьюта, но мне стало совсем, совсем нехорошо. Огонь зазмеился по пальцам, и только когда Мэй тихонько, успокаивающе положила руку мне на плечо, я смогла выдохнуть, ощущая, как уходит напряжение, впервые со дня нашего знакомства с благодарностью воспринимая то, как гаснет, повинуясь безвольному приказу Мэй, моё своевольное пламя.

Глава 22

/прошлое/

Если бы можно было вернуться в прошлое и что-то исправить.

Хотя бы что-то…

Я бы открутила свою глупую голову, переломала ноги, вырвала язык… впрочем, последнее точно бы не помогло. Потом я не раз вспоминала отчего-то именно этот, первый в статусе студентки Академии безмолвия день в Тароле. Восхитительную экскурсию по королевскому дворцу и его бесчисленным удивительным залам, чья вульгарная роскошь вдруг перестала меня раздражать. Дворец напоминал шкатулку с сокровищами, хитрую шкатулку, скрывающую в себе ещё одну, а та, в свою очередь — ещё и ещё… Вспоминала изумительно вкусный обед в одной из пустых столовых зал, белоснежные накрахмаленные хрусткие салфетки, серебряные столовые приборы, изысканный вкус запеченных утиных ножек и сочных, немного пахнущих дымком овощей, название которых мне даже не было известно.

Лайс и Джаннинг казались подавленными, растерянными от обилия впечатлений и информации, но я ощущала лишь предвкушение, пьянящее, щекотное возбуждение, большее, чем во время поцелуев с Энтони, возбуждение, которое могла мне подарить только высвобождённая магия, только она одна.

— Джонатан Оул, великий человек, проповедовавший отказ от голоса и слуха во имя познания и развития магических способностей, был равнодушен ко всему, кроме собственных достижений и освоения всех граней своего же дара, — адьют держал в руках чашку с дымящимся напитком, но маска не давала ему возможности ни присоединиться к трапезе, ни даже просто пригубить, поэтому он просто грел пальцы о тёплый фарфор. — Однако у такой яркой и без преувеличения гениальной личности не могли не появиться последователи, взявшие на вооружение тот, по сути, очевидный, но до той поры ускользавший от понимания факт, что при ограничении одного из чувств, другое начинает развиваться быстрее и интенсивнее. Что есть магия как не особенное чувство восприятия действительности? Особое зрение, особый слух, особенный способ воздействия на стихии, на живую и мёртвую плоть? Один из последователей сэра Оула, некто Ричард Лизард, после смерти своего наставника, стал связующим звеном между его учением и всем остальным миром. Между магическими достижениями безмолствующих и королём. С тех пор вот уже три сотни лет маги Академии стоят на страже благополучия нашего государства. Двенадцать королевских магов, каждый из которых обладает уникальной, присущей только ему одному способностью. Год за годом, век за веком. Сильнейшие маги, но, к сожалению, они не всесильны.

И не бессмертны.

Яркие глаза адьюта, по которым невозможно определить его возраст, настроение и состояние, по очереди обжигают нас троих, одного за другим.

— Сейчас мы ищем молодых, магически одарённых адептов, полных сил, энергии и дара.

— Что мы будем делать? — спрашивает Джаннинг. — В чём конкретно будет заключаться наша работа?

— Не каждый вопрос подразумевает однозначный ответ, — адьют подносит к лицу чашку, словно вдыхая аромат, впрочем, вряд ли тонкий травяной запах может проникнуть сквозь плотную кожу. — На подобный запрос от целителя я мог бы просто ответить "исцелять"- и это была бы правда, верно, а мог бы перечислить множество мелких и неизбежных действий: собирать и сушить травы, массировать, разглаживать, разрезать и сшивать, принимать роды, заговаривать хвори и накладывать швы… Однажды вопрошающий укоряюще спросит меня, почему же я ничего не сказал о боли и смерти, которые целитель пропускает сквозь собственное нутро, о сочувствии и отчаянии, о надежде и воскрешении, при том, что я не солгал ему не единым словом. Всё относительно. И на ваш вопрос, адепт Вейл, я могу ответить лишь "шить".

— Шить? — почти шёпотом переспросил Лайс.

— Наш безумный и прекрасный мир — клубок магических плетений, создающих восхитительные узоры, иногда это клубок нитей перепутанных и рваных, иногда — сплетённых в неповторимой симфонии. Не каждому дано их увидеть, но речь идёт не о вас. Вы можете. Вы будете сшивать прорехи на ткани мира. Вы! Кроме вас некому. Вы трое нужны нам.

Внезапно адьют берёт меня за руку и подносит к губам, точнее, к тому месту, где должны быть расположены его губы:

— С днём рождения, моя дорогая Корнелия. Надеюсь, через год я буду иметь удовольствие снова поздравить вас лично!

Если бы можно было вернуть всё обратно. Если бы…

***

Лайс Хамминбёрд был сильным, Лайс протянул ещё лет пять. Его удивительный дар, заключавшийся в возможности воздействия на чужую магию и её полного поглощения, был невероятен в своей зеркальной мощи, отражая ту силу, с которой он работал. И я была сильной — уж не знаю, что послужило тому причиной, любовь — к Энтони, Джеймсу, родителям или всё-таки ненависть к тем, кто отнял их всех у меня, но я держалась. Мне безумно повезло с тем, что Фоксы были сильным, древним и близким к короне родом, их положение и происхождение послужило защитой. Хоть в чем-то мне повезло.

Вейл оказался ожидаемо слабым. Слишком уязвимым. Выдержал еще меньше, чем Лайс. Об этом я узнала уже покинув Академию Безмолвия, из одного рокового письма, речь о котором будет позже.

Жаль его.

Впрочем, трудно сказать, кто из нас больше прочих заслуживал жалости.

Спустя пару недель после того, самого первого визита в Тарол нас вызвали в столицу снова, и на этот раз уже не было никаких экскурсий, никаких задушевных разговоров и вкусных обедов. В полумраке подвального коридора трое безликих бесцветных слуг кивнули соответственно Лайсу, Джаннингу и мне, и мы разошлись, робея и неловко озираясь по сторонам. Прямо передо мной оказалась глухая литая стальная дверь, наводившая на мысли о тюремной камере и пожизненном заключении. Дверь открылась, и я обречённо шагнула вперёд, ожидая металлического лязга захлопнувшейся за спиной двери, и так сосредоточилась на этом, что не заметила низкий порожек при входе, споткнулась и полетела вперёд, носом вперёд, разумеется.

Упасть мне не дали.

Сильные руки в кожаных перчатках подхватили меня за талию, несколько мгновений я, точно рыба, хватала ртом спёртый и одновременно стылый воздух королевских подземелий.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Отпустите, — произнесла, поняв, что это адьют меня подхватил и продолжает удерживать, хотя никакой необходимости в этом уже не было. А ещё осознав, что здесь мы вдвоём, под землёй, и ничего и никто не сможет помешать ему меня изнасиловать, придушить и прикопать.

Покосилась на пол — каменный. Упс, поправочка — оставить разлагаться или…

— Не беспокойтесь, моя хорошенькая юная Корнелия, — со смешком произнёс адьют. — Вы прелестны, как только что распустившийся бутон листаруса, но не для меня, хотя при других обстоятельствах не уверен, что удержался бы от соблазна… С недавних пор любые плотские удовольствия мне недоступны, вашей девичьей чести ничего не грозит.

— А как же королевские целители и маги? Не могут вас исцелить? — против воли вопрос прозвучал не саркастично, а почти жалобно.

— О, меня непременно должны исцелить, — отсутствие возможности видеть его лицо пугала меня. Невольно начинало казаться, что там, под маской — не человек, а какая-то неведомая демоническая сущность, лишь притворяющаяся человеком.

Морок.

Но пальцы, все ещё цепко содержащиеся за мою талию, слегка поглаживающие поясницу, более чем реальны.

— Непременно исцелят, — повторяет адьют. — И не кто-то там. А вы, моя дорогая, мой прекрасный нежный бутончик листаруса, — рука в кожаной перчатке проходится по моей щеке, вызывая непреодолимое желание протереть щёку, смыть это плотоядное касание.

— Я? — это так абсурдно, так смешно, что я даже не пытаюсь вырваться. — Я не целитель, господин! Я только-только перешла на второй курс, я же ничего не умею, целительство не мой профиль, и…

— Корнелия, — перебивает меня адьют, — Корнелия, смотри на меня. Просто смотри, не отрывай взгляда, девочка. Что ты видишь? Что ты можешь? Смотри…

Маска спадает с его лица, и я давлюсь подступившими к дёснам словами, криком, выдохом и вдохом.

Глава 23

Несмотря на давящее и довольно неприятное ощущение от подземной части королевского дворца — той малой части, которую нам довелось увидеть, — экскурсией и поездкой я осталась более чем довольна. В конце концов, допросная "предпыточная" комната и должна такое ощущение производить, верно? Было бы странно, если бы преступников и подозреваемых окружали бы уютом и комфортом…

— А где же зал жизни? — озираясь, спросил слегка побледневший Лен. Маги жизни вообще трепетные сверх меры, это я давно заметила. Чуть что — и сразу вид наивной школьницы, попавшей в затрапезную хуторскую пивнушку в Ночь двенадцати богов…

Ну, Ларс-то не такой. Хотя и чувствительный к энергетическим перепадам, что очень не любит демонстрировать.

— Зал жизни? — адьют, кажется, удивился.

— По аналогии, — Лен от волнения запутался в собственных ногах. — Если есть "зал смерти", должен же быть и… ну…

— Всё, что не смерть, есть жизнь, — адьют выразительно пожал плечами и внезапно опустил капюшон. Я вздрогнула, ожидая увидеть нечто… необыкновенное. Может быть, извивающихся слизняков или чёрное дымящееся марево, или… Но нет. Оказывается, маска не заканчивалась на лбу, а одевалась на всю голову, как литой шлем, придавая адьюту вид палача из детских сказок о древних временах.

…Жарко ему, наверное.

В итоге выезд завершился поздним вечером, нас покормили, похвалили, видимо, авансом, потому как пока особо было не за что, посадили в экипаж, только что леденцы не раздали и по головам не погладили. Через две недели должен быть новый выезд и — первая практика. И я, несмотря на некоторую усталость и переизбыток впечатлений, поймала себя на том, что глупо улыбаюсь неохотно темнеющему небу.

Написать бы отцу. И Джеймсу. Рассказать, какие — в кои-то веки! — хорошие приключения со мной происходят.

Разумеется, с Габриэлем и Ларсом я тоже поделюсь впечатлениями, во всех подробностях. Но ведь семья — это немного другое. Почему-то именно обретя Джейси, как отдельное самостоятельное и такое родное существо, я вдруг осознала её — семьи — ценность, увидела в совершенно новом свете.

А ведь всё могло бы быть совершенно иначе. Если бы с Джеймсом ничего не произошло. Если бы мать… Корнелия осталась с нами. У меня были бы брат, отец и мать, как у… как у всех, многих нормальных обычных людей. Почему-то мне казалось, что отец принял бы Корнелию с ребёнком от другого мужчины, хотя — что я знаю об их отношениях?

Экипаж покачивался, переваливался на колдобинах, одышливо взбирался на пригорки и с облегчением скатывался с горок, лошади терпеливо цокали копытами, и по этому звуку — звонкому или приглушённому — можно было догадываться, городскую или сельскую местность мы проезжаем. Было поздно, окончательно стемнело, голова Мэй с прилипшими ко лбу прядями волос опустилась на плечо сидевшего рядом с ней Лена, и тот беспомощно покосился на меня, а я ободряюще улыбнулась и прикрыла веки. Мне хотелось подумать, а может быть, и помечтать. Детство уже не изменится, но вдруг в дальнейшем каким-нибудь чудесным образом… Сегодня я ничего не спросила у таинственного адьюта о Корнелии Менел, чьей фамилией он хотел меня назвать. Но в дальнейшем… Если королевская власть заинтересована в адептах Академии безмолвия, если королевская служба действительно престижна и может дать многие возможности и привилегии, как нас многократно убеждали, то у меня получится отыскать её след? А ещё тех, от кого она убегала. Тех, кто не пожалел даже трехлетнего ребёнка.

Да, сейчас я никто и звать никак, но в дальнейшем всё изменится, непременно. И однажды я получу ответы на все вопросы, и вот тогда… Голова мягко стукнулась о подрагивающую стенку трясущегося экипажа, и я проснулась. За окном всё та же непроглядная темнота. Пламя тихонько вытянулось над ладонью столбиком, и я увидела трогательно спящих едва ли ни в обнимку Лена и Мэй.

…Жаль, что я не смогу показать им потом эту восхитительную картинку.

***

Мы вернулись в Академию посередине ночи, я кое-как растолкала сонных однокурсников — вот почему Мэй бодро шастает во сне, когда не надо, а когда надо — дрыхнет, как убитая, обслюнявив рукав ничего не соображающего Леннарда? Наш доблестный комендант, вероятно, получил определённые указания и ожидал нашего возвращения. В отличие от нас, печать безмолвия с него снята не была, но мы были слишком усталые, чтобы говорить, поэтому в привычной тишине нас с Мэй препроводили к себе, а Лена — к себе, хотя по привычке я уже собиралась двинуться в мужской корпус. Буквально дотащив Мэй до кровати, я вдруг поняла, что вряд ли усну, сон выветрился напрочь, и, чуть поколебавшись, выбралась наружу. Если мистер Мармет или кто-либо другой патрулирует территорию, сделаю вид, что привычки Мэй заразны, и я просто брожу во сне.

В свете луны посыпанная гравием дорога светилась белым призрачным светом, а воздух пах свежестью. Царящая вокруг тишина не раздражала, не угнетала, не давила, потому что была естественна. И огненные сплетения силы хороводили над моей головой, как гигантский венок из сияющих алых цветов.

Я сосредоточилось — и пламя поменяло цвет на оранжевый, голубой, серебряный.

Чьи-то руки легли на плечи, венок разлетелся фейерверком огненных всполохов, я резко, прыжком, обернулась и прямо перед собой увидела Габриэля. В чёрной рубашке и брюках его силуэт сливался с тёмными контурами кустов, выделялись только светлые платиновые волосы.

— Габ, — шепнула я. — Ты тут откуда?

Он не ответил, и я запоздала вспомнила, что печать молчания снята только у меня.

Мы смотрели друг на друга, луна спряталась, выглянула снова, и я умудрилась прочитать по губам — в условиях нашего обучения этот навык развивается просто отлично: "с днём рождения".

— Спаси…

Габ мотнул головой, и я замолчала, глядя, как он опускает руку к карману брюк, а затем протягивает мне небольшую коробочку. Ждал меня, чтобы вручить подарок..? Или просто ждал? Или почувствовал мой приход сюда? Просто гулял?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я не узнаю этого сейчас. Но месяцы молчания отучили меня задавать многие лишние вопросы.

Поэтому я просто смотрю, невольно гадая — что это будет? Украшение? Я никогда не носила украшений, во-первых, их попросту у нас не было, во-вторых, невзрачная девчонка, шатающаяся по хутору в мужских штанах, глупо будет выглядеть даже в самодельных девичьих бусах из семян сладкого перца, не говоря уж о чем-то более изысканном. Да мне их как-то и не хотелось, и даже сейчас я пребывала в некоторой растерянности, бархатную плоскую коробку, довольно тяжёлую, из его рук взяла с некоторой опаской — лучше бы Габ не заморачивался всей этой чепухой! Никогда мальчишки не дарили мне настоящих женских подарков, что я теперь делать-то должна, охать и рассыпаться в благодарностях? Но Габ был бы не Габ, если бы не заморочился, и подарок пришлось взять и открыть.

Никаких браслетов, никаких ожерелий там не обнаружилось. Внутри лежал тяжёлый серебряный гребень для волос. Я осторожно коснулась холодного металла, такого… весомого, настоящего. Острые зубчики темнели к кончикам. Верхушка напоминала то ли переплетённые волны, то ли огненные струи костра. Я нажала на незаметную, слегка выдающуюся вперед серебряную горошину — и едва поймала выскочившую узкую спицу, крошечный кинжал сантиметров пятнадцать в длину или чуть меньше.

Это было… то, что нужно. Женственно и в то же время…

— Спасибо, — сказала я, на этот раз искренне и от всей души. — Прекрасная вещица. И опасная. Идеально.

"Совсем, как ты" — прочитала я в глазах Габриэля, голубом и зелёном. Он осторожно забрал гребень у меня из рук, медленно, томительно медленно, чувственно провёл по спутанным волосам, от макушки до поясницы раз, другой, третий.

В Академии безмолвия было, как всегда, тихо. Насекомые, птицы, любые другие живые твари не стрекотали, казалось, даже ветер старается тише шелестеть ветвями отступивших к ограде деревьев. И в этой тишине я потянулась к Габриэлю, но целовать его в губы не стала. Запустила руки в волосы, пропуская шелковистые пряди через пальцы, коснулась губами, языком уха, ощущая Габриэля лучше, отчётливее, чем себя саму. Дорожкой поцелуев спустилась от уха по шее до ворота рубашки. Так же осторожно, как до этого расчёсывал мои волосы, Габриэль расстегнул верхнюю пуговицу моего глухого платья из академического набора одежды.

…Демоны, надо остановиться.

Глава 24

Остановиться, разумеется, надо было, ещё минут десять назад, вот только как? И здравый смысл молчит, и Джеймса со мной нет, и комендант с чувством выполненного долга, видимо, сладко спит, все, кроме нас двоих в этом мире, спят, тоже мне, некроманты-трупорезы, факультет смерти! Ни одного умертвия не бегает, зомби так и вовсе годны только книги в Академии выдавать, просто стыдоба какая-то!

Никого нет, и никто и ничто не мешает Габриэлю медленно расстегнуть моё строгое тёмное платье, пуговка за пуговкой, и спустить корсаж вниз. К сожалению, ни мой страх, ни мой стыд, ни благородное воспитание тоже нисколечко не мешают по причине полного их отсутствия.

Мне не страшно.

И не стыдно.

И Габриэль — мой Габриэль! — не кажется ни робким, ни неуверенным. Он просто касается меня очень бережно. Тёплые пальцы легонько гладят плечи, лопатки, поясницу, словно отвлекая и успокаивая, одновременно губы прижимаются к ключицам. И я не понимаю, дуновение майского ночного ветра или его тёплое дыхание ощущаю на коже.

"Остановись", — должна я ему сказать, честно, я даже почти говорю, но всё во мне замирает, сжимается и пульсирует в ожидании следующего прикосновения, и это сдерживает слова лучше любой магической печати.

И мне самой тоже хочется его касаться, и…

Что-то болезненно, стремительно врезается в спину, затем в затылок, и Габриэль резко хватает меня за руку, тянет себе за спину, и не будь я немножечко, ладно, наполовину раздета, то непременно бы возмутилась такой расстановкой сил.

Не за его спиной моё место, это уж точно! Но сейчас я торопливо приводила в порядок свой внешний вид, и была благодарна Габу за то, что у меня есть такая возможность.

Вокруг нас, разрезая густую темноту, порхали небольшие, с пару ладоней в высоту, белёсые существа. Проносились с неприятным шипением и свистом, хотя никаких звуков издавать, по логике и здравому смыслу они не могли — скелеты, как-никак, нечем, вроде бы, им шипеть…

Магия, переплетения серых, зелёных и мутно-коричневых магических нитей, придавала им силы не распадаться, лететь, атаковать.

Не существа. Умертвия. Скелетики летучих мышей, с десяток, не меньше, белеют в темноте, и их появление явно не случайно, хотя и явной атакой его не назовёшь — они кружатся именно вокруг нас, то и дело норовя пихнуть в спину или опуститься на голову.

— Ну и где ты? — мрачно говорю я, мысленно договаривая, "зараза ревнивая". Анна появляется не сразу, проявляется из ниоткуда, дав нам возможность несколько минут поотмахиваться вволю от её вроде бы безобидных, но назойливых и страхолюдных питомцев. Длинные космы развиваются как-то ассиметрично: правая сторона дыбится парусом на штормовом ветру, а левая тоскливо поникла.

— А ну с-с-с-ппать! — голос призрака, как обычно, звучит словно бы изнутри, хочется отчаянно потрясти головой и вытряхнуть его оттуда, сегодня в нём к тому же проскакивают какое-то змеиное шипение. — Иш-ш-шь ч-ч-чего удумали, раз-з-звратники!

Это её от возмущения так перекосило?

— Не лезь не в своё дело, — разозлилась я. — Тоже мне, морализаторша нашлась. Тебе-то не с кем целоваться, думаю, что и при жизни особо не с кем было, только смотреть можешь, вот и бесишься.

Волосы призрака гневно взметнулись вверх, на этот раз на диво симметрично.

"Что толку в поцелуях, — прозвучал внутри меня довольно-таки ехидный голос Анны. — Энтони с Корнелией по всем кустам обжимался, а в итоге что? Женился на Маргарите Хэйер, верно? Та скромная была, строгая, ох, не ценят мужчины легкодоступных!".

"Это я-то легкодоступная?!" — возмутилась я, мысленно ставя себе зарубку на памяти посмотреть в библиотеке что-нибудь на тему "Как развеять приставучего призрака. Надолго, с гарантией".

Тем не менее, упоминание о матери меня отрезвило. В самом деле, не знаю, что именно произошло, но не стоит повторять путь адептки Менел. И хотя я отчего-то была уверена, что намёки Анны действительности не соответствуют, а кроме того, несмотря на некоторую неприязнь, доверяла словам Энтони Фокса, а также собственным глазам, что-то такое призрак внутри задел, зацепил…

— Счас-с-с позову с-с-сэра Мэтью! — угрожающе просвистела Анна вслух, и я сдалась, но напоследок всё-таки не удержалась от маленькой милой пакости: мысленно ухватила нити магических плетений всё ещё кружащихся над головой Анны летучих умертвий, сконцентрировалась и послала мысленный приказ. Почему-то умертвия неплохо меня слушались, хотя в программе обучения ещё ничего такого не было. Повинуясь команде, мыши-скелеты взмыли вверх и унеслись в даль, пронзив прозрачное тело призрака.

— Поз-з-зёрка!

— Не завидуй, — я схватила Габриэля за руку и потащила вперёд. — Извини, понимаю, что тебе тоже хотелось бы что-нибудь сказать, но пришлось выступать за двоих. Надеюсь, за свою любимую соседку ты не обиделся, но…

Я вдруг осеклась, вспомнив о том, за каким занятием застала нас Анна, а Габ отдёрнул руку — между моих пальцев пробежалась огненная змейка, а щёки обожгло румянцем. Мы уставились друг на друга.

— В Академии нас в покое не оставят, — озвучила я, подняв глаза к небу: маленькая мёртвая летучая мышь конвульсивно порхала над нашими головами. И не надо было быть адептом Академии безмолвия, чтобы прочесть ответ в разноцветных глазах Габриэля.

Таких понимающих глазах, нежному голубому и насмешливому зелёному.

— Да, — тихонько кивнула я, шикнула на мышь и улыбнулась ему.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Глава 25

Ни Габриэль, ни Ларс моей радости от поездок в Тарол разделить не пожелали. Проявив редкостное единодушие в редкостном занудстве, они две недели по очереди — Габ чаще, а Ларс реже — скручивали мне мозги рулетиком всякими унылыми предостережениями, наподобие "Джейма, надо быть осторожнее", "Джейма, осторожность — мать мудрости", "добрая наседка одним глазом зерно видит, а другим — коршуна" — и где они только такого понахватались?! Слушать тошно, но я терпела, списывая на природные огрехи характера и мальчишескую задетую гордость — всё-таки выбрали не их, а меня. Но когда Габриэль сказал: "Джей, ты обманываешь себя, прикрываешься якобы желанием разузнать что-то о матери, а на самом деле тебя просто тянет на всякие авантюры, которые потом плохо закончатся", я не выдержала. Мужчины! Нет, конечно, мы не поссорились, с Габриэлем вообще было трудно конфликтовать, но сегодня дверью, образно выражаясь, я хлопнула, и ушла куда подальше, а точнее — в лес, считая вдохи и выдохи, чтобы утихомирить бурлящее внутри и норовящее выплеснуться наружу пламя.

С одной стороны, это было опасно — погода в начале лета стояла сухая и жаркая, отчаянно выживавшая трава загорелась бы в считанные секунды. С другой стороны, островки относительной прохлады и тени, атмосфера покоя и безлюдия, которая там царила, действовали успокаивающе, целительно, несмотря на бродящих там зверьков-умертвий — подумать тоже, какая это, в сущности, ерунда! Зато назойливых и кусачих насекомых, в изобилии водящихся на хуторе, там вовсе не было, а жаль — можно было бы посжигать хотя бы мокрец или бабочников, просто так, пар выпустить.

Колючий живой забор беспрепятственно меня выпустил — в конце концов, нет неотпираемых замков, есть секреты, которые мы пока не разгадали. Выбираясь из леса, я почти столкнулась с медленно бредущим вдоль него Леннардом — ещё один бедолага, который так бестолково и в одиночестве проводит свой разговорный час. Или, может, у него тоже есть не в меру трепетные и довольно настырные друзья?

— Привет, — окликнула я, и паренёк аж подпрыгнул от испуга, смешно вытаращив на меня большие и круглые светло-карие глаза.

— Ты что, из леса вышла?

— Ну да, — надо же, какой впечатлительный. — А что?

— А разве туда можно заходить?!

— Да вроде никто не запрещал…

Внезапно Лен слабо улыбнулся.

— Мы с тобой оба тут недавно, но такое ощущение, что ты здесь всё так хорошо знаешь… Где ты училась раньше?

Хотя это был самый простой и вполне естественный, ожидаемый вопрос, я замялась. Сухие колючие заросли за моей спиной вспыхнули, и я резко обернулась, досадуя на свою несдержанность и неловкость:

— Вот демоны! — впервые в жизни я пожалела, что рядом нет Мэй: сейчас её способности по гашению чужой магии очень бы пригодились. Однако Лен сам потушил начинающийся пожар без особого труда, а я восхищённо цокнула языком: моё владение остальными, не ведущими стихиями было позорно слабым, да и огнём, по сути, я управляла до поры до времени: стоило немного разнервничаться, и он выходил из-под контроля, вот как сейчас. И если начинала гореть одежда или окружающее пространство, как-то исправить это, быстро и безопасно для остальных, я тоже толком не могла.

Не самое радостное открытие.

— Ладно, не рассказывай, если не хочешь, — вдруг примирительно сказал Лен. — Просто я… не знаю. Я здесь уже почти месяц, но всё равно чувствую себя чужим. И это молчание, так выматывает, и занятия тоже такие странные. Там, на подкурсе Академии стихий, я понимал, что и зачем я делаю, не то что бы всё было так легко и приятно, но… Здесь я на факультете жизни, и думал, то есть, предполагал, что мы будем заниматься чем-то светлым. Хорошим. И вроде бы всё так и есть — целительство, усиление и замедление роста, изучение анатомии, но в то же время, как бы это выразиться…

— Уж вырази как-нибудь, — я вздохнула. — У нас осталось минут десять.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

— Да? Ну… в то же время, мне кажется, моральные рамки у них здесь уж очень гибкие.

"А Ларс никогда не жаловался", — подумалось мне.

— Понимаешь, я считаю, что наша первоочередная обязанность — спасать жизнь. И наша общая мечта и цель — научиться возвращать жизнь, покинувшую тело, без ущерба для… души. Но никак не творить жизни новые, не искажать живые организмы в угоду собственному тщеславию и любопытству. Не то что бы кто-то предлагает заниматься подобным, но это воспринимается… нормально. Без осуждения.

Я хотела возразить, из какого-то чистого упрямства, но подумала про леди Сейкен и её жутких экспериментальных уродцев, с которыми столкнулась лично, и неопределённо кивнула. Доля истины в словах Леннарда определённо была.

— Кто у вас сейчас глава факультета? — спросила я.

— Леди Адая Маскрет.

Я чуть не села на землю.

— Такая серая, бесцветная и слегка помятая?!

— Нет, — удивлённо ответил Лен, срывая травинку и задумчиво вертя её в пальцах. — Нормальная, я хотел сказать… обычная. И она даже помнит моего отца — он был её студентом на магистрской практике или что-то вроде того.

— Он здесь учился? — вспомнила я рассказ Лена в нашу первую встречу, решив выяснить по поводу леди, у которой когда-то покупала неглисиум, всё самостоятельно чуть позже. Драгоценное время истекало.

— Да. Я-то вовсе его не знал, насколько я понял, он умер, когда я был совсем маленьким, но Академию, разумеется, уже успел закончить. Леди говорит, он на меня совсем был не похож, боевой, активный… — Лен замолчал и отвернулся. — Не нравится мне эта Академия. Если бы не мама с её глупой навязчивой идеей исполнить последнюю волю и бла-бла-бла, я бы тут ни за что не остался.

— У меня здесь училась мать, — сказала я, хотя и не собиралась об этом говорить, но Леннард выглядел совсем несчастным. — Я её тоже не знаю, и она… или кто-то другой записала меня сюда. Правда, мой отец ни на чём не настаивал, но у меня как-то особо и выбора не было, то есть, — я тут же исправилась. — Там, где я училась, было не очень интересно, так что… Знаешь, я думаю, ты привыкнешь, всё образуется. К тому же эти поездки в столицу, глоток свежего воздуха, внеплановое снятие печати безмолвия…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Пока что у нас была только одна поездка, это не показатель, и неизвестно, что будет дальше, — уныло произнёс мой собрат по поездкам. — Как-то не питаю иллюзий и боюсь…

Он буквально захлебнулся тишиной.

Время вышло, и Лен посмотрел на меня с такой тоской брошенной собаки, что мне стало не по себе. А затем парень опустился на корточки и ухватился за высокой стебель собственноручно оторванной травинки. Протянул к ней обе руки, вытягивая, вытаскивая.

Красные, жёлтые нити магических плетений заискрились под его пальцами.

У меня не было никакого отторжения ни от Лена, ни от других жизневиков, но магия жизни оказалась как никогда ощутимой, по коже пробежали неприятные колкие горячие и парадоксальным образом морозящие мурашки. Травинка на глазах вытягивалась, удлинялась, отрастала, тянулась за рукой Леннарда.

И хотя меня слегка зазнобило, как при простуде, я не могла не восхититься этой его работой и одобряюще хлопнула по плечу, но из взгляда Лена потерянность не ушла, она чувствовалась в его поникших плечах, опущенной вихрастой голове.

…Ещё один нытик на мою голову!

Глава 26

В целом, меня всё устраивает. И это… так непривычно.

У меня есть Габриэль.

И Ларс у меня в принципе тоже есть.

И моя магия.

Каждые две недели ещё до рассвета мы с Мэй и Леном выезжаем в Тарол, где нас неизменно встречает адьют, так ни разу и не снявший маску с лица. В отличие от самого первого раза, последующие выезды оказались более чем насыщенными, как информацией, так и практикой.

Во второй наш выезд в Тарол адьют начал рассказывать историю королевской династии. Кое-что было нам до этого неизвестно, а что-то мы, разумеется, уже знали из школьных уроков истории, например, то, что в своё время наша страна переживала непростые, но весьма частые периоды гражданских войн и тотальной разобщённости населения, поэтому установилась традиция именовать правителей по всегда преданной и принадлежащей им столице, а не государству в целом — Тарольскими. Сказать по правде, лично мне на моём хуторе до всевозможных устоев, событий и интриг королевского двора просто не было никакого дела — настолько далёким казалось это всё от моей собственной жизни, полной мелких повседневных забот: игр и учёбы. Я знала, что у нас имеется коронованный правитель, что у него есть жена, дочь и сын, но какие-то подробности были мне — и в равной степени всем остальным хуторским жителям — совершенно неинтересны. Где-то есть боги, где-то демоны, где-то короли, но между их мирами и нашим пролегает бездонная и бескрайняя пропасть — как-то так.

И вдруг оказалось, что это очень даже реальные живые люди. И я могу ходить по построенному для них дворцу, и однажды — возможно, даже очень скоро — смогу быть представленной им лично. И они действительно всё решают, и от них зависит столь многое. Например, судьба нашей Академии. Да что там, всех Академий. Всё и вся.

Есть ли магический дар у Гриона Тарольского? Об этом никто ничего не говорил, но было как-то странно думать о том, что человек, дара не имеющий, может держать в узде такое количество одарённых просто силой традиций и кем-то там установленным правом. Я впервые задумалась об этом вопросе, а ещё о том, как же пропустил король заговоры против магов — семьи сэра Лаэна, семьи Менел… Но спрашивать у нашего рассказчика пока не решилась.

Может быть, чуть позже…

Королевскую семью вживую видели очень редко. Есть ряд праздников, по большей части общегосударственного масштаба, а также религиозных, на время которых она нарушала своё уединение и выходила "в народ" — под народом в данном случае подразумевался достаточно узкий круг избранных, высокопоставленных, знатных, родовитых и прочее. Во всё остальное время связь Гриона Тарольского и его подданных осуществлялась через разветвлённую и отлаженную систему более или менее приближённых к нему посредников.

Хотя историю и прочие предметы, где надо больше пассивно слушать, чем что-то делать, я никогда особо не любила, рассказы адьюта слушала внимательно — ведь это было не что-то далёкое и абстрактное, а самая настоящая реальность, буквально стоящая за стенкой. Впрочем, иногда речь заходила и о прошлом, но мне это тоже отчего-то казалось важным.

— Основатель Академии Джонатан Оул, по сути, никакую Академию не основывал, — задумчиво говорил адьют, а я невольно поражалась тому, насколько звучный у него голос, если столь отчётливо доносится даже через плотную кожу маски. — Он добровольно отказался от голоса и от слуха, и, погрузившись в медитацию, уйдя внутрь себя, добился небывалых успехов.

— А каких именно?

Адьют неопределённо качнул головой. Он не любил, когда его перебивали.

— Исследования именно сэра Оула были подчинены преимущественно его собственной жизни, его телу, он не был амбициозен, и жизни других людей мало его волновали. Тем не менее, именно его можно назвать первым выдающимся магом смерти. Оул мог погружать людей и животных в длительный и краткосрочный стазисы, владел всеми четырьмя стихиями одинаково легко, мог состарить любую материю, снять практически любое наложенное заклятие и сделать так, чтобы наложенные им заклятия снять никто не мог. Поднимал мёртвых, разумеется.

— Но жизнь не возвращал? — снова не удержалась я.

— Нет, — коротко ответил адьют. — Среди двенадцати первых последователей Оула вскорости произошёл не то что бы раскол… скорее, разделение. И та, и другая шестёрка магов использовала методику Оула — отказ от речи и слуха, но маги достигали различных результатов по причине того, что данная им сила изначально была разной природы.

— Маги жизни и маги смерти? — тихо спросил Вейл.

— Верно, — адьют явно собирался продолжить, но вдруг тишину нарушила Мэй: её дрожащий голосок прозвенел неожиданно громко, отчего она залилась краской от шеи до самых корней волос:

— Пр-ростите, отказ от речи и… слуха?

Мы с Леном тоже выжидательно замерли.

— Совершенно верно, — спокойно ответил адьют. — Первый курс Академии предполагает безмолвие адептов. Второй — тишину. Разве вам не рассказывали?

…Нет, нам ничегошеньки не рассказывали. Демоны! Как мы должны будем учиться, если нас лишат даже возможности слышать?! Демонов Джонатан Оул с его новаторским подходом к образованию…

Мы сидели в пустующей допросной — скорее всего потому, что здесь было безлюдно и тихо — оставалось только порадоваться тому, как мало в нашей стране не законопослушных граждан, но порой мне казалось, что адьют просто постепенно решил приучать нас к этому неуютному местечку.

— Несмотря на то, что маги жизни с самого начала ставили перед собой крайне высокую и благородную цель, они никогда не гнушались никакими средствами для достижения оной. Именно из-за их экспериментов с… — адьют позволил себе небольшую паузу, — с живым материалом королевская власть вскоре обратила внимание на немногочисленную коммуну Джонатана Оула и стала разбираться с тем, какие идеи внедряет сей благородный наставник. Однако к тому времени Оула не стало. Он был тогда уже очень и очень стар, но многие предполагают, что дело было не в возрасте. Просто сэр Молчун, как прозвали его местные крестьяне, не желал разбираться с последствиями своего учения, после чего и ввёл сам себя в долгосрочный стазис, из которого его уже никто не смог вывести.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Так он до сих пор жив?! — благоговейно прошептал преданно внимающий адьюту Лен.

— Адепт Вейл, не говорите глупостей, с тех пор прошло три сотни лет, это попросту невозможно…. Так или иначе, но Тарольская королевская династия обратила внимание на последователей Оула. И эти взаимоотношения отнюдь не были простыми.

Мужчина замолчал, а я неожиданно посмотрела на его обтянутые тончайшей телячьей кожей кисти рук. Пальцы слегка подрагивали, и, похоже, он был не в силах справиться с их неритмичным тремором. Неужели маска всё же вынужденная мера, а не желание сохранить инкогнито?

Мне стало неприятно и захотелось прервать молчание.

— Не были простыми для кого?

— Для обеих сторон, — уклончиво отозвался наш добровольный лектор. — Ряд магов… не пожелал завершить свои противные небу и человечеству эксперименты и взять ответственность за уже содеянное, так что они понесли заслуженное и довольно суровое наказание. При этом они сопротивлялись и… мстили. Семья Гертина Тарольского, сына основавшего этот дворец Гратриха, пострадала, его жена и дочь погибли.

Мы удивлённо переглянулись. Я, конечно, знатоком истории не была, но вряд ли забыла бы столь чёрную её страницу.

Королева и принцесса погибли в результате стычки со вздорными магами?! И эти маги не просто не были развеяны на ветру — может быть, и были, кстати — но королевская династия поддержала и продолжает три столетия поддерживать существование Академии, основанной соратниками убийц?

***

В отличие от довольно-таки путанных и не всегда определённых рассказов, практика была более чем конкретна. Нам показывали магические плетения — причём чаще всего даже не объясняя подробно суть и предназначение заклинания. В первые три выезда мы должны были просто распутать или уничтожить их. В случае затруднений адьют помогал нам или подсказывал, но делал это с очевидной неохотой. За работой трех адептов следил, пристально, внимательно, я чувствовала кожей его оценивающий и холодный взгляд, который отчего-то полностью выбивал меня из состояния душевного равновесия, так что нередко магические нити предательски лопались, и приходилось их сперва тайком восстанавливать, а потом возвращаться к первоначальной задаче. Это было непросто. В Академии я привыкла к учебному, то есть так или иначе немного сниженному формату нагрузки, тогда как здесь всё было по-настоящему.

В четвёртый выезд — предпоследний перед летними каникулами и началом обучения на втором курсе — мы отправились не по проторенной дорожке вниз в подземелье королевского дворца, а напротив, узкой и тёмной лестницей поднялись наверх. Мне показалось, что наш путь вёл гораздо правее изначально намеченного пути, но этого быть не могло — тогда мы бы оказались в личной королевской башне. Интерьер лестницы и небольшого узкого коридора был донельзя строг — никаких ковров под ногами, никаких картин на стенах.

Каменный пол. Окошки в форме арок на стенах, небольшие, чем-то напоминающие бойницы. Несколько светящихся сфер, медленно покачивающихся под потолком. Мы миновали две или три наглухо запертые двери и свернули в четвёртую — адьют достал ключ и вставил его в скважину замка, из чего я сделала вывод, что в комнате никого нет. Однако я ошиблась.

Окно, прикрытое глухими занавесками, плохо пропускало свет. Глаза, постепенно привыкавшие к полумраку, выхватывали то одну, то другую фигуру: массивный шкаф с прозрачными, видимо, стеклянными дверцами и какими-то склянками, напомнивший мне шкаф тогда ещё аптекарши леди Адаи, круглый стол с прозрачным графином в центре, кровать с балдахином — видела такие на паре картин в школе. Тело на кровате, с головой укутанное в белые простыни, так, что видна была только одна рука, бледная, как молоко, и тонкая, словно плеть. Трудно понять, мужская или женская.

Тишина затягивалась.

— Кто это? — тихо спросил Вейл.

— Что с ним? — не менее тихо добавила я.

— Правильный вопрос, Джейма. Не кто, а что. Что с ним?

— Стазис…

— Смотрите глубже.

И мы смотрели.

А потом я до головокружения выжигала мельчайшие, едва ощутимые глазу абсурдным образом словно бы склизкие на ощупь нити, означающее гниение вырывающейся из-под стазиса плоти. И когда перед глазами начали мерцать стремительно ускользающие от фокусирования черные мушки, я почувствовала неожиданный прилив сил, почти как тогда, на тестировании проректора Алахетина. Леннард поддержал меня, и если бы не он, я бы, кажется, упала бы в обморок.

В какой-то момент я столкнулась с поразительным явлением. В опутывавших, буквально пронзающих больного нитях плетений "лишними" были не только болезнетворные темно-серые нити, но и другие, ржаво-оранжевого цвета. И эти самые оранжевые нити вели себя… странно.

Они мне мешали, как… как живые, как разумные! Опутывали серые, укрепляя, поддерживая их, невообразимым образом подползали под моё пламя, отражая, отталкивая его. Прежде я никогда с подобным не сталкивалась.

И, на мой взгляд, такое могло означать только одно: это была не просто болезнь. Это была наложенная, сознательно, специально наведённая болезнь. Тяжёлая, омерзительная, трудноизлечимая — в запущенной форме почти наверняка смертельная.

Выжигать надо было не только серые, но и оранжевые нити, и при этом не задеть другие, защитные и полезные! Вот ведь…

Я не владела своим пламенем столь виртуозно и филигранно. Адьют смотрел холодно, равнодушно, и обращаться к нему не хотелось до зубовного скрежета.

Мрачно поводила глазами по стенам и вдруг увидела сиротливо стоящую в уголке Мэй. Моя однокурсница никогда не лезла телегой впереди лошади, и, сказать по правде, меня всегда это немного раздражало. Но сейчас я ей почти позавидовала: я бы и сама держалась подальше от наведенных проклятий, да только сама не знаю, как, всегда оказывалась на передовой.

Мэй поймала мой взгляд и тут же подошла ближе. Всё-таки вынужденная немота сделала нас… чувствительными друг к другу.

И, тем не менее, страшно подумать, что будет, если нас лишат ещё и слуха. Может быть, мы все-таки сойдём с ума. А может, достигнем просветления, как сэр Джонатан Оул, начнём понимать друг друга даже без взглядов, а перед выпускными экзаменами введём себя в долгосрочный стазис на триста лет?..

Мэй коснулась моего плеча горячей ладошкой, и я вздохнула. Пламя текло узкой струйкой, а хищные оранжевые нити, поддерживающие проклятие, вяли, оседали, словно сворачивались — они были магической природы, и моя соседка могла их гасить.

Так мы и работали втроём, и в какой-то момент я поняла, что нитей не осталось, и пламя, потерявшее цель, вращается надо мной, как космический спутник, а Мэй и Леннард держат меня за руки, пытаясь одновременно остановить позорное падение ослабевшей тушки Джеймы Ласки как влево, так и вправо. Адьют тяжело поднимается со своего стула, в несколько шагов преодолевает расстояние между нами — я вдруг с ужасом думаю, что сейчас он подхватит меня на руки, и неимоверным усилием пытаюсь удержаться в вертикальном положении — но нет. Он только касается исхудавшего, тончайшего запястья больного. То ли считает пульс, то ли каким-то ещё образом анализирует его состояние. Поворачивается к нам.

— Вы справились, — и, отдельно, мне:

— Ты справилась, девочка. Я рад, что не ошибся в тебе. В вас троих.

…и мое сердце на мгновение наполняет немыслимое, какое-то детское счастье.

***

— Иногда и умного надо предостеречь, — с важным видом произнёс Ларс, а я закатила глаза, испытывая огромное желание то ли треснуть его по голове, то ли потрепать, как раньше, по короткому ёжику тёмным волос.

Впрочем, не стоит.

Тоже мне, храбрецы и воины, перестраховщики! То сэр Джордас со своим неглисиумом, то эти со своими пословицами и поговорками…

Неужели правда завидуют?

Я обнимаю Габриэля, и, уже не смущаясь Ларса, целую его. Несмотря на то, что моих выездов в столицу было всего пять, несмотря на то, что практически всё остальное время я провожу с Габриэлем, а после занятий — и с Ларсом тоже, я чувствую вину и смущение.

Но я же ни в чем не виновата! Я не делаю ничего плохого, даже наоборот: я учусь помогать людям, а в будущем — целой стране! И всё равно кажусь самой себе предательницей.

Демонова совесть, к чему вообще эти её беспричинные муки?

Мы ждали каникул, я по большей части собиралась наведаться к Джеймсу и улучить момент с ним поболтать — я не видела и не слышала его три с лишним месяца, а описывать всё в письмах не хотелось по ряду причин. Я безумно по нему соскучилась! Однако с каникулами не вышло.

— Джейма Ласки, — не поднимая глаз от вороха каких-то пожелтевших, древних на вид бумаг, — пробормотал сэр Алахетин. — Каникулы вам явно не требуются, вы же только несколько месяцев как поступили. Позанимаетесь в библиотеке, плюс проведём индивидуальные консультации с теми преподавателями, у кого будет такая возможность.

— Вы хотите сказать, что я хоть где-то, хоть в чём-то, хоть как-то уступаю другим?! — закипая, прищурилась я. Видимо, поездки в столицу поспособствовали развитию скрытых дерзостных ресурсов

— Нет, — признал проректор, и наконец, с видимым нежеланием оторвался от своих документов. — Но правила есть правила. Несмотря ни на что, официально вы переступили порог Академии только в апреле. Здесь вы будете… в большей степени под присмотром.

Я снова с трудом удержала рвущееся наружу пламя.

— Если вы… если вы всё знали, то какого… демона пытались меня тогда завалить?!

— Идите, Ласки, — устало произнёс Алахетин. — Леди Корнелия, знаете ли, тоже любила позакатывать мне сцены в этом кабинете.

— Так это из-за неё? — вдруг осознала я. — Но почему..?

— Нас учили, что судьбы нет, что мы творим свою жизнь сами, а боги, создавшие наш мир, более не вмешиваются в ход его существования, — вдруг как-то невпопад сказал проректор. — Может быть, это и так, но демоны определённо не связаны подобными обязательствами. Я не верю в судьбу, адептка, точнее, не хотел бы верить в неё, но когда я смотрю на вас, юная леди, мне определённо кажется, что фатум существует. И в вашем случае она ведёт вас чужой дорогой. Дорогой, в которой слишком мало чего-то хорошего.

— Вы её не уберегли, — резко — резче, чем надо — сказала я.

— В стенах Академии ей ничего не грозило. Но она не пожелала продолжить обучение.

…Не пожелала, потому что ждала Джеймса. Но говорить об этом я, конечно, не стала.

— Что вы от меня хотите? — слишком резко, слишком, но как мне надоели эти намёки и загадки.

— Я бы хотел, чтобы вы были менее… заметны.

Разговор состоялся в послезакатный час, я вышла из главного корпуса и немного постояла у входа, глядя в ещё розовое небо в густо-синих разводах туч.

Быть менее заметной? После того, как семнадцать лет меня вообще никто не замечал? Я так долго была серой, не видной, не видимой, пусть даже и с даром, но — самой обычной, никакой. И продолжать таковой оставаться совершенно не хотелось.

Я тряхнула медно-рыжими волосами.

Вот моя суть. Быть яркой. Сильной, смелой, незабываемой. Огненной. А судьба… в судьбу я тоже не верю. Разве что в ту, которую мы творим сами.

***

— Джейма — адьют отбивает пальцами какой-то сложный ритм. То ли это просто его успокаивает, то ли так легче скрывать очевидно раздражающую, но неконтролируемую дрожь в пальцах. — Джейма, в прошлый раз вы прекрасно поработали со снятием заклинания. Вы спасли человеку жизнь.

Находиться с ним один на один мне неуютно. Некомфортно. Но Мэй и Леннарда увёл с собой некий незнакомый мне маг. Они тоже смотрели на меня, как дети, которых первый раз привели в школу — жалобно и тревожно.

— Не я одна, сэр. Нас было трое. Одна я бы вряд ли справилась.

— Да, да, понимаю, задача была не из простых… — тук, тук-тук, тук. Завораживающий и в то же время нервирующий стук.

Тук.

Тук-тук.

Тук.

— Иногда, — я вздрагиваю от звука его негромкого голоса. — Иногда, Джейма, наша служба на благо родины, человечества и близких нам людей, бывает сложной. Очень сложной. Болезненной. Даже мучительной. Каждый из нас знает, через какие трудности и внутренние барьеры приходится порой перешагивать, хотя не всегда может поделиться подобным вслух. Но это необходимо. Это часть роста. И плата за то, что мы получаем взамен.

Тук.

Тук-тук.

Тук.

— Вы помните то магическое плетение, Джейма?

— Д-да, сэр.

Тук-тук.

— Могли бы вы попытаться его… повторить?

— Что? — недоумённо сказала я. — Попытаться что сделать? Снять ещё раз?

— Не снять, Джейма. Повторить. Наложить самой.

— На кого?!

— Да хотя бы на меня.

— На вас? Наложить то самое заклинание?!

— Да, — из голоса адьюта вдруг исчезает уступчивая мягкость, словно под бархатной оболочкой прощупывается стальной трос. — Сделайте это, Джейма. Не думайте, просто сделайте. Прямо сейчас.

Глава 27

/прошлое/

«Корнелия, останьтесь»

Голос сэра Элфанта Джордаса гулко отдаётся внутри моей головы, словно кто-то уронил в пустой колодец горсть камней. Не сразу я понимаю, что это просто иллюзия, и слова преподавателя я, студентка второго курса, не способна услышать. Они написаны на доске.

Я не сразу выхожу из плотного кокона безразличия, в который так старательно заворачивалась, закутывалась, пряталась последние дни, даже недели. Больше всего на свете я бы хотела сейчас остаться одной, пройти в свою комнату и свернуться калачиком на кровати, укутаться с головой во что-нибудь тёплое и тяжёлое, и никого не видеть, отогреться от ледяного озноба, ставшего моим постоянным спутником в этом году, несмотря на внутреннее магическое пламя. Зачем я понадобилась Джордасу?

Впрочем, не важно. Сейчас я всё равно не вернулась бы в общежитие, ни к чему привлекать к себе излишнее внимание. Пошла бы в столовую на обед, как все, а есть не хотелось, вот ни капельки, хотя и на завтраке я почти ничего не ела. Сегодня на утренней тренировке тела с меня чуть не свалились тренировочные брюки, нужно попытаться где-то отыскать верёвку, чтобы их подвязывать.

Одиннадцать адептов гуськом покидают аудиторию, Энтони идёт последним, он упрямо останавливается у двери и бросает на меня обжигающе-беспокойный взгляд. Мне жаль его, и стыдно перед ним за своё молчание и холодность, но что я могу поделать? Разумеется, он видит, что со мной происходит, не может не видеть, хотя и не знает причин — наложенная на нас адьютом клятва не даёт возможности делиться происходящим. Да я бы и сама не стала впутывать Энтони во всю эту топкую гиблую тьму.

Он — мой единственный и последний лучик света, моя отдушина, то, ради чего я ещё держусь. Держусь, несмотря ни на что, несмотря на боль от потери родителей, на отвращение к тому, что я делаю, на жуткий, удушающий страх и ненависть. Ненавижу их всех. Магов, наложивших на королевский род это проклятие, обрекших невинных, по сути, людей страдать за грехи и просчёты других, связанных с ними только лишь собственной кровью. Ненавижу тех, кто посчитал, что жизнь одних настолько важнее жизней других, что можно отнимать их, не глядя.

Нельзя сдаваться, нельзя опускать руки. Я должна дотерпеть, осталось совсем немного, всего несколько месяцев. Закончу Академию, выйду замуж за Энтони Фокса и буду под защитой его семьи и его имени. А если нет, если Энтони передумает, — мелькает предательская мысль. — Что ж… Они обещали мне, что всё изменится. Конечно, верить им нельзя, но всё же…

Я киваю Энтони, и он выходит-таки, нехотя, но выходит, до последнего на меня оглядываясь.

Мы ничего не можем сказать друг другу. Не можем друг друга услышать. Единственное, что нам ещё доступно, не считая магии, — это зрение и осязание. Но и глаза парадоксальным образом всё чаще хочется закрывать, а ледяные руки прятать в карманы.

Я зябко кутаюсь в плащ, хотя понимаю, что на самом деле тепло. Весна, апрель. Хорошо, что я ничего не слышу, и нравоучения Джордаса, его насквозь фальшивая забота останутся за бортом.

Если бы он тогда оставил меня в покое, если бы не пробудил мою магию, если бы…

Они знают, они все всё, разумеется, знают, для чего адептов забирают из Академии, не могут не знать. Знают о том, что магия, которую нас заставляют применять, убивает нас изнутри. И молчат, соглашаются с этим, ничего не делают, чтобы спасти, избавить, спрятать!

Ненавижу, их тоже всех ненавижу.

Джордас берёт меня за запястье, я пытаюсь выдернуть руку, но сил не хватает. А вот пламя радостно обвивает руку огненным браслетом, беспечно-счастливое, словно щенок, которого хозяева заперли в пустой кладовой, потом вспомнили через пару деньков — а он всё равно виляет хвостом.

Продолжая меня удерживать, наш без пяти минут глава факультета смерти второй рукой закатывает широкий рукав плаща. Тонкая, исхудавшая рука с жёлто-фиолетовыми синяками и полопавшимися то тут, то там сосудами выглядит довольно паршиво.

Впрочем, это в любом случае не повод меня лапать! Вырываюсь и отступаю на шаг, смотрю настороженно и воинственно — смешно, конечно, точно облезлая бродячая собака, не знающая, кусать или лизнуть руку, протягивающую кость.

Джордас и в самом деле протягивает мне руку, и я, сдаваясь, вложила свою руку в его. В ту же секунду нас обоих обуяло пламя, только в отличие от моего, чужой и одновременно родной огонь согревал, снимал эту потустороннюю, пронзающую до костей сырую морозь. Я грелась, а он смотрел на меня, отчаянно, виновато, и несмотря на мою молодость, наивность и столь малый опыт в отношениях с мужчинами, было трудно как-то иначе трактовать этот взгляд. Впрочем, хотя нас с ним разделяет не так уж много лет, мне было сложно увидеть в нём не бесполого преподавателя, а мужчину. Медленно покачала головой, и пламя поникло, однако озноб так и не вернулся.

Джордас указал пальцем на веки, медленно моргнул, и я прикрыла глаза, повинуясь его подсказке.

Помимо зрения остались осязание и обоняние, но приближение сэра Элфанта я чувствую каким-то шестым, магическим чувством. Он не касается меня, но я откуда-то знаю, что его ладони вытянуты параллельно полу по обе стороны от моей головы. Знаю, каких невероятных усилий требует от него решение не касаться меня против моей воли. А потом голову на миг словно стискивают металлические тиски, лоб сводит болью, что-то лопается внутри мыльным пузырём — и резко, оглушительно, не так, как в послезакатный час, возвращаются звуки. Их, по сути, нет — сэр Элфант молчит, ничего не происходит. Но это уже живая, правильная тишина.

— Я крайне плохо и ненадолго умею снимать печати, — сэр Джордас криво улыбается. — А если честно, то я вообще не должен это уметь. Но вы же никому не скажете, Корнелия? Не выдавайте меня.

Согласно киваю головой. Улыбка пропадает с лица сэра Джордаса, он снова касается руки.

— Корнелия, послушайте… Вам нельзя больше здесь оставаться. Ваш дар… я не знал, я правда, и понятия не имел. Послушайте, вам нужно уходить, они не оставят вас в покое, они ни перед чем не остановятся. У меня есть возможности на какое-то время укрыть вас, а потом…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— А что потом? — голос тоже кажется непривычным, не таким. Хриплым, и горло саднит — давно забытое ощущение детской простуды. — Прятаться всю жизнь? Подвергать опасности и вас тоже?

— Что-нибудь придумаем.

— Вы только преподаватель, я — только студентка. Сирота, — голос дрогнул. — Это неразумно. Бесперспективно.

Он отворачивается.

— Надеетесь на брак с Фоксом?

Я молчу, вопрос кажется оскорбительным и по форме, и по содержанию. А кроме того, ответ на него, как мне кажется, очевиден.

— Корнелия, разве это не то же самое?

— Разумеется, нет! — я едва удерживаюсь от фырканья. — Вы сравниваете нормальную открытую жизнь и…

— Корнелия, я свободен. Я мог бы предложить вам законный брак на… на ваших условиях. На любых.

— Спасибо, но не надо. Меня устраивает Энтони, более чем. Нужно только дождаться завершения обучения…

— Помимо самого Фокса есть еще и его семья, с которой вы не знакомы. Вы так уверены… Еще три месяца, — в его голосе тоска, такая тоска, что мне хочется заткнуть уши. — Вы уверены, что выдержите? Мы могли бы…

— Я не хочу затевать войну, которая заранее обречена на провал, — твёрдо говорю я. — И вас прошу тоже… ничего не предпринимать. Я выдержу, вы же знаете, я очень сильная. Все в порядке, — скрещиваю руки на груди.

Голову снова сдавливает, ощущение такое, что острый воздух прокалывает барабанные перепонки. Звуки гасятся, давятся, и я не слышу то, что Джордас говорит мне в ответ. Мой огонь по-прежнему тянется к нему, и я позволяю ему эту маленькую вольность: выпустить пламя, дать смешаться его огню и моему, как в поцелуе, который в реальности никогда не произойдёт.

***

Я сильная, да, но никакие силы не безграничны. Возвращаясь в Академию после очередного выезда, я почти не чувствую собственного тела. Чудом, не иначе, добираюсь до собственной комнаты, падаю на кровать. Перед глазами всё плывёт. Побочные эффекты магического переутомления, насильственного объединения чужеродных магий, взаимодействие с омерзительным проклятием — сначала не чувствуешь ничего, однако потом, спустя пару-тройку часов, накрывает по полной. Кажется, что жилы тянут заживо, а внутренние органы лопаются, как чрезмерно перетянутые струны виолины. Или не кажется?

Я провожу рукой по лицу, шее. Из носа, левого уха текут тонкие липкие струйки, кажущиеся чёрными в полумраке комнаты.

Даже кричать я не могу — а если бы и могла, не услышала бы собственный крик. Никто его не услышит.

Нужно поспать, восстановить силы, но сон не идёт — мне слишком, слишком плохо. Упираясь руками в кровать, встаю и, преодолевая безумное головокружение, медленно, вдоль стены, выхожу из комнаты.

Кое-как справляюсь с крутой полутёмной лестницей, дохожу до общежития мальчиков. На улице становится немного легче. Мне нужен Энтони, нужен прямо сейчас. Да, я давала клятву никому ничего не говорить, да я бы и не стала, даже если бы могла — не хочу втягивать его во всё это. Но он мне нужен!

…Я стою у его двери и стучу в закрытую дверь. Кулаком, ногой, долго, отчаянно, не сразу понимая, что "Безмолвие и Тишина отныне идут в вашей жизни рука об руку…" Будь прокляты они все!

Он не слышит меня. И я сама себя не слышу. Никто не услышит.

В этот момент дверь тихонько открывается. Сама. Я стою с занесённым беспомощно кулаком, недоверчиво глядя на чёрную щель, как на собственную галлюцинацию. А в следующий миг отшатываюсь в ужасе, потому что темнота начинает мерцать пронзительным серебристым светом.

Анна? Открыла, мне?

Но думать некогда, я толкаю дверь и захожу внутрь. Если призрак и был здесь секунду назад, то благополучно успел сбежать.

Ну и ладно. Я смотрю на безмятежно спящего Энтони и сама себе окажусь призраком, неслышным, нереальным, бесплотным. Хорошо Анне — она уже не никогда не почувствует боль. А я…

Энтони открывает глаза и резко садится на кровати, смотрит на меня в упор, похоже, не понимая до конца, проснулся он, или я явилась к нему во сне. Да уж, такого явления он явно не ожидал…

В темноте он не может увидеть, какая я измученная и бледная, многочисленные кровоподтёки на коже, сеточки лопнувших сосудов, и он улыбается, встаёт, обнимает меня, целует лицо и волосы. Лоб, нос, щёки, скулы, губы. Пальцы проходятся по спине, плечам, касаются голой шеи, мягко, ненавязчиво соскальзывают на грудь. Наверное, надо его оттолкнуть, как-то дать понять, что я пришла совсем не за этим, но странное оцепенение охватывает все мое тело, и одновременно я чувствую каждое прикосновение особенно остро, будто я вся обратилась в один обнажённый нерв.

У Энтони нет соседа, одна из многих дарованных ему привилегий.

Платье падает на пол, а я всё ещё не до конца понимаю, что происходит, зачем это происходит, и что я должна делать.

…И я его не отталкиваю.

В конце концов, оно всё равно бы случилось, рано или поздно, а я… я даже не знаю, сколько времени мне осталось.

Глава 28

Воровато оглядываясь, проскальзываю в незапертую аудиторию.

Никого.

Пусто.

Тихо.

Та редкая, редчайшая ситуация, когда я осталась одна на законных основаниях: пятница, мои мальчики (внутренний Джеймс нервно икает и набирает воздуха в грудь для очередного ехидства) ушли на предканикулярный мальчишник, а заведённый мною и ставший почти уже традиционным "девичник" я решила прогулять.

А что? Сама установила, сама и отменяю для себя в единоличном порядке. К тому же сегодня девчонки явно соберутся не в облюбованной ими нашей с Мэй комнате, потому что Мэй в последнее время почему-то чувствует себя довольно неважно, после ужина приходит к себе и спит, завернувшись в одеяло, как зимующий барсук. Зато когда ложусь спать я, она обычно встаёт и бродит по комнате со своими потусторонними разговорами, но вообще-то я уже привыкла и почти не обращаю на неё внимания.

Ходит и ходит.

Болтает и болтает.

У Габриэля в комнате своё привидение, у меня своё. И моё хотя бы в душе за мной не подглядывает.

Конечно, по-хорошему с Мэй надо бы поговорить, но когда для разговоров в сутках выделен всего один час, не очень-то поболтаешь по душам. В это заветное время всегда находилось множество других очень и очень важных дел и разговоров. Если методика нашего обучения и способствовала учебно-магическим достижениям, установлению дружеских связей она исключительно препятствовала.

Надеюсь, никто меня по пути сюда не заметил. Интересно, почему в Академии так часто не запираются аудитории..? Администрация настолько доверяет студентам?

Впрочем, что такого особенного могут устроить студенты в пустой аудитории? Ну, выпьют чего-нибудь запрещённого, ну, отношения повыясняют в сторону драки, пьянки или в романтично-горизонтальном виде, ну, потренируют какую-нибудь подсмотренную в столице магическую гадость, подумаешь!

То магическое плетение у больного в королевском замке… Тогда, с адьютом, я не смогла его повторить, а он не стал давить на меня, тем более, что пора было возвращаться в Академию. И я искренне радовалась этому всю дорогу обратно, и всю последующую неделю, но вот сейчас…

Сама не знаю почему, но я не преминула воспользоваться возможностью уединиться, хотя раньше наоборот — тяготилась одиночеством и молчанием. И вот я здесь, и из всего богатства возможных заклинаний для тренировки пытаюсь воспроизвести нечто очевидно опасное, вредоносное, то, что мне никогда не должно пригодиться в жизни, то, чего делать вообще никому и ни с кем не надо.

Еще раз оглядываюсь, прислушиваюсь, выглядываю в коридор, плотно прикрываю за собой дверь.

Снимаю плащ, подумав, на всякий случай сбрасываю туфли и стягиваю облепившие ноги брюки тоже. Если рубашку подпалю немного, не страшно, а вот возвращаться светлым летним вечером без штанов — удовольствие сомнительное. Сажусь на колени на пол в центре пустой тёмной аудитории, немного ёжась от соприкосновения с холодным камнем. Закрываю глаза, мысленно воспроизвожу в памяти сложный узор.

Секрет в том, что магия буквально разлита в воздухе вокруг нас, она внутри каждого из нас, пронзает нас мириадами невидимых тончайших лучей. В тот день, когда у меня пробудился дар, я сначала подумала, что сошла с ума — даром, что ещё ребёнком была, даром, что так или иначе знала о людях, им обладающих. Ощущения от мира, внезапно ожившего и засиявшего, были непередаваемо острыми. Пространство вокруг вспыхивало и переливалось огненными струнами, но Джеймс — хотя тогда я и не знала, что это он — успокоил меня, сказал, что это нормально, что так бывает… Потом я училась не замечать этот свет, насыщенную многослойную структуру окружающего меня мира, хотя иногда она всё же проталкивается сквозь плотно сомкнутые веки обыденности — особенно, когда звучит хорошая музыка.

Я научилась видеть магию мира только тогда, когда хочу её видеть, когда она нужна мне. Вокруг всегда есть всё необходимое для создания любого из заклятий. Вопрос лишь в том, что внутри.

Нужны только знания и навыки. И упорство в их освоении. И сила. И…

Сплетаю узоры в цельную переливающуюся ленту, наполняю их силой, словно питаю собственной кровью. Чувствую, как лопаются сосуды — потом на коже проступят лиловые синяки, ну да ничего страшного. Так происходит всегда, я готова к этому, но всё же сейчас, в случае с этим заклятием, чувствуется явное отличие. Эти серо-зелёные и оранжевые плетения, особенно серые — то, что заставляло гнить заживо человеческую плоть — словно тянут заживо жилы.

Мерзко.

Чуть помедлив, разрываю оранжевые сгустки — мне не нужно долгоиграющее заклинание, да и их структуру не поняла до конца, не тот уровень знаний и умений. Становится немного легче, но только самую малость. Спустя мгновение мне уже кажется, будто жадные серые нити присосались ко мне, как оголодавшие многолапые твари. Клопы, например. Или кто похуже.

Но чтобы клопы смогли свалить с ног — сколько их должно быть? А здесь всего одна нить магического плетения, снять которую было предложено нам, студентам первого курса!

В какой-то момент изображение в глазах начало расплываться, и я разко отшвырнула от себя липкое кровососущее плетение. В этот самый момент дверь распахнулась, я мельком увидела чей-то тёмный силуэт в проёме, перепугалась до жути, и, не успев задуматься, выжгла хищное заклятие дотла прежде, чем оно задело незадачливого визитёра.

Это было единственно правильным решением в тот момент — страшно даже подумать, что было, если бы я не успела — а вдруг я не смогла бы снять наложенное заклятие самостоятельно, и кто-то пострадал бы? И мои эксперименты стали бы известны всей Академии, и…

Но, демоны, какая же слабость.

— Джей! Ты что вытворяешь?!

— Как ты меня нашёл?

Я постаралась сесть и собраться, как будто сидеть вот так в темноте в одиночестве вечером в пятницу — совершенно нормальное явление.

— Ты чего с голыми ногами на холодном полу сидишь? — Ларс уставился на меня сверху вниз, прислонился к столу, тёмные глаза блеснули в полумраке. — И что это сейчас в меня летело?!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— У меня огонь — ведущая стихия, мне не бывает холодно, если я сама того не захочу, — я натянула края рубашки на голые коленки и сама на себя разозлилась на это.

— Вообще, я не тебя искал, просто захотелось… побыть одному. Кажется, мы мыслим с тобой одинаково.

— Кхм, — неопределённо отозвалась я. Захотелось ему. Сейчас бы получил точным ударом в лоб мощненькое такое, не до конца понятное, но сильно болезнетворное магическое плетение, — мигом бы расхотел.

— Скоро каникулы, — без перехода продолжил Ларс. — И…

— Я домой не еду, — торопливо перебиваю я. — Проректор меня не отпустил, говорит, как новичку надо взять дополнительные занятия и всякое такое. Хотя он знает, точно всё знает, зараза.

— Зараза. Я в курсе, — небрежно отозвался приятель, а я удивлённо подняла брови, но от комментариев воздержалась. — В курсе и хотел сказать, что я… тоже останусь.

— Это лишнее, — я протестующе подняла руки, и рубашка предательски поползла по бёдрам вверх, снова провокационно обнажая колени.

Хотя — ну колени и колени, что в них такого. Можно подумать, Ларс моих коленей никогда не видел, сколько мы с ним на речку купаться ходили… Впрочем, наверное, лет семь не видел точно, но…

— Это лишнее, правда. Я остаюсь по необходимости, а ты можешь съездить к родителям, повидать их и…

— Родители… — Ларс поморщился, а я вдруг осеклась, вспомнив ту самую минуту откровенности в доме Андерсонов, которую я бы, признаться, с радостью бы забыла — не все тайны должны становиться явью. — С ними почему-то так сложно в последнее время. Вроде бы живём отдельно, и нет никаких проблем, общаемся только письмами, но в этот последний приезд они были такими… странными. Не знаю, как объяснить. Да ты не заморачивайся, если что — я тебе мешать не стану. И, думаю, Габриэль тоже домой не жаждет. Так что…

Чужая тайна, как и в случае с Джеймсом, обжигала язык. Сказать или не сказать?

— Ну же, Джей, не грузись этим всем, — Ларс широко улыбнулся, а улыбаться от умел так, что… Я хмыкнула и решила отложить откровенный разговор о семейных секретах до лучших времён.

— В общем, я пришёл уединиться и подумать, а ты..?

— Потренироваться.

— Не слишком ли много ты тренируешься, Джей? И эти поездки, о которых ты почти ничего не рассказываешь. И то плетение, которым ты чуть меня не наградило, мне не понравилось, уж прости.

— Нечего рассказывать, — я против воли отвожу взгляд. — Подай одежду, пожалуйста.

— А тренироваться обязательно в таком виде? Нет, я бы понял, если бы ты демонов вызывала, это был бы дополнительный аргумент, но…

Я чувствовала, что на самом деле он хочет поговорить. По-настоящему хочет, впервые за долгое время, пряча за дурашливой интонацией какую-то глубинную тревогу: за меня ли, из-за родителей или по какой-то иной, неведомой мне причине. Чувствовала, как стремительно истекает отпущенное нам время. И что не хотелось его слушать, слишком многое внутри меня было ещё не прожито, не осмысленно. Но…

Я протянула руку за штанами и плащом, а Ларс не отдавал, просто замер на месте, уставившись на меня, и в глазах его была тоска, лютая тоска.

— Ларс…

Он торопливо встряхнулся, подал-таки мне одежду и отвернулся.

Мне стало стыдно, но сказать я ничего не успела. В аудиторию один за другим почти бесшумно просочились два сгорбленных силуэта.

Их движения, неровные, рваные, дёрганые не оставляли сомнения в том, что они мертвы. Давно и бесповоротно.

Глава 29

Ларс судорожно хватает меня за запястье, и я от неожиданности охаю.

Он парень, а я девушка, но — и тут уж ничего не поделаешь — у меня, как у студентки факультета смерти зомби не вызывают такого неконтролируемого инстинктивного отвращения и неприятия. Честно говоря, вообще никакого отвращения и неприятия, разве что неконтролируемую печаль и чувство вины при воспоминании о библиотекарше, которую когда-то я испепелила.

Впрочем, восторга при контакте с умертвиями я тоже не испытываю.

Зомби-уборщики, надо же! Если поразмыслить, то это даже логично — раз уж мёртвая библиотекарша справлялась со своими задачами, почему бы и не применить то же элегантное решение и в других сферах? До этого я ни разу не видела, а как, собственно, происходит в Академии уборка.

Между тем, картина, представшая взорам двух широко распахнувших глаза адептов, была самая что ни на есть мирная. Первый зомби тащил метёлку и швабру — палку с намотанным на конце неё куском ткани. Второй — два ведра с водой. Вода в вёдрах вела себя странно: от дёрганных неровных движений несущего её умертвия так и норовила выскочить из вёдер и расплескаться по полу, но нет — на пол не попадало ни одного брызга, ни единой капельки. Взлетающие то и дело вверх прозрачные струйки моментально послушно возвращались обратно, словно притянутые магнитом иголочки.

До этого я как-то не задумывалась, сохраняют ли умертвия способность к стихийной магии, ту, которой владели при жизни, и влияет ли как-то дар на, скажем так, качество поднятого материала. Ну, по крайне мере, этот сгорбленный мужчина с восковой кожей оттенка свежего гречишного мёда явно был магом воды при жизни — послушная его безмолвному приказу вода в глухо опустившихся на пол вёдрах переползла через их края и мягко заскользила по полу.

На парочку задержавшихся в аудитории адептов зомби посмотрели недовольно, если вообще можно было говорить о каком-то выражении на их сморщенных, лишённых какой-либо мимики лицах. Вода доползла до наших с Ларсом ступней, неуверенно остановилась сантиметрах в десяти от носков туфель.

Мы с приятелем переглянулись, не особо нуждаясь для взаимопонимания в словах, и на миг мне стало беспричинно, безудержно весело. Как в детстве, когда мы вдвоём хулиганничали от души, причём заводилой всегда была я, а попадало почему-то всегда Ларсу.

— Помочь, господа?

Земная магия моего приятеля в сочетании с телекинезом заставляет мельчайшие пылинки, крошки, песчинки сбегаться в центр аудитории, ускользать от неповоротливой метёлки, скатываясь в кособокий пыльный шарик. Как только шар достигает размера кулака, я поджигаю его. Зомби-уборщики бессмысленно смотрят на нас, не ожидая такого разрыва шаблона своих привычных действий.

Зомби со способностью к водной магии реагирует первым: вода на полу собирается в маленькие гейзеры, стремясь погасить вспыхивающие то тут, то там шары, но, послушные мне, они легко уворачиваются и перед тем, как сгореть, тихонько тюкают зомбяков в затылок. Некоторое время мы развлекаемся подобным образом, а потом второй зомби неожиданно запускает в Ларса метёлкой и воинственно, даже угрожающе поднимая вверх швабру, надвигается на него, словно полководец на вражеское войско.

— За что?! — возмущённо выкрикивает приятель. — За что, я только помочь хотел, вот в неё кидайся, это всё она! Эй!

Пару минут я почти с удовольствием наблюдаю, как мой спортивный и сильный друг детства бегает кругами вокруг меня, ловко уворачиваясь от ударов рассерженного умертвия, от которого, как я помню, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, очень трудно сбежать. Судя по всему, зомби терпеть не могут, когда им мешают выполнять работу, на которую они запланированы. Наконец, мельтешение мне порядком надоедает, и я кричу Ларсу:

— Идём!

И мысленно приказываю умертвиям:

"Стоять!"

В конце концов, аннины питомцы меня почему-то слушались, может, и с этими сработает, хотя их плетения сложнее на порядок? Разумеется, одного мысленного приказа недостаточно, и я тяну за кончики коричнево-серых, словно бы заплесневелых магических нитей.

И зомби-уборщики останавливаются. Однако если умертвия-животные испытывали ко мне как будто даже добрые чувства, то уборщики сердито клацают челюстями, дёргаются больше обычного и всячески проявляют праведное негодование. Запыхавшийся Ларс останавливается рядом и хватает меня за руку:

— Мочалки неблагодарные!

Стоят-то они стоят, но расплескавшаяся по полу вода неожиданно взмывает к потолку и обрушивается Ларсу на голову.

— Ах, ты!!! Ну, я вас…

— Идём, — я тяну его за руку. — Идём, хватит с меня одного такого… испепелённого.

«Продолжайте работу!»

Неужели даже умертвия могут испытывать какие-то подобия чувств? Или эти действия тоже заложены в их "программу"?

Переведя взгляд на сердитого, нахохлившегося и мокрого Ларса, я прыскаю от смеха. Мы стоим в коридоре, по лицу парня стекают капли воды, и он по-прежнему крепко сжимает мою руку в своей, хотя в этом уже нет никакой необходимости.

— Джейма — повелительница мёртвых, — фыркает Ларс, вытирая лицо рукавом.

— Эх, Габриэля сейчас очень не хватает, — я имею в виду сейчас исключительно воду, но мой друг неожиданно смотрит на меня очень серьёзно.

— Хватает. За глаза, — и прежде чем я успеваю что-то возразить или сказать, продолжает. — Джей, нам надо поговорить. Очень надо. Я…

Молчание опускается на нас, словно театральный занавес. И я испытываю одновременно досаду — и облегчение.

***

Мэй, против обыкновения, не спит.

Впрочем, с ней никогда не знаешь толком: она не спит так, что не спит, или спит так, что не спит? Сидит на своей кровати, поджав ноги, бледная, волосы прилипли ко лбу, под глазами пролегли тени, на впалой щеке — едва заметная красная сеточка, хотя, может быть, просто отлежала, да и глаза покраснели. Вещи собраны в небольшой саквояж, стоящий тут же, перед кроватью — в отличие от меня, соседку ожидают целых двадцать четыре дня каникул.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Всего двадцать четыре дня. В Академии стихий, насколько я помню, на отдых между курсами отводится два с половиной месяца — почти в три раза больше времени. С факультетом смерти такая политика вполне понятна, действительно, после такого "отдыха" думать о чём-либо, кроме как о смерти, жестокой, кровавой и насильственной, будет крайне затруднительно, но вот факультет жизни за что страдает?

При виде меня Мэй немного оживляется, протягивает мне лежащую на тумбочку записку, свёрнутую в рулончик и трогательно перевязанную синей ленточкой.

Не спит.

В записке всего несколько слов — не приживается, ох, не приживается у нас эпистолярный жанр:

"Надо поговорить. Л.В."

Всем-то со мной надо поговорить! Звучит довольно комично, с учётом того, что все здесь совершенно точно знают, когда конкретно можно и нужно говорить — и до следующего такого прекрасного момента осталось чуть меньше суток — плюс двадцать четыре дня каникул. Или Леннард тоже никуда не уезжает?

Надо тебе — приходи к началу второго курса и говори! Лично я сейчас с удовольствием лягу спать.

И всё равно настроение немного испортилось. Я злобно взглянула на записку — и бумага вспыхнула, а Мэй испуганно дёрнулась, и маленький самовольный костерок погас, оставив горстку серого пепла и струйку дыма.

Я отыскала кусочек мела и написала на нашей дощечке: "Спокойной ночи, хорошего отдыха на каникулах". Мэй кивнула, но грусти и потерянности в её взгляде и позе не убавилось нисколько.

Впрочем, не моё дело.

Следующий день прошёл сумбурно и даже несколько шумно — забавный парадокс. Занятий по тренировке тела не было, и моё проклятое вредное тело вместо того, чтобы радоваться, счастливо побулькивая, например, животом и задорно подрыгивая ногами, протестующе ныло и жаждало привычной дозы нагрузки. Народ собирался в путь, отправляясь к ректору для снятия печатей молчания, и, как я подозреваю, наложения печатей о неразглашении, а потом — к заранее вызванным экипажам. Я уже попрощалась с Артой и с Мэй, потом, не в силах выносить суету, вышла на улицу. Габриэль встретился со мной на улице, потянул за собой. Мы подошли к лесу, и Габ уселся прямо на сухую августовскую траву, а я — рядом с ним, положив голову ему на плечо. Пару минут мы просто так сидели, слушая слабый шум ветра и совсем отдалённый стук колёс экипажей — видимо, слух за этот год обострился. Не знает, что в следующем году его ждёт такой облом.

— Я съезжу домой на два дня. Надо проведать Сэма и выяснить, что решилось по его поводу. А потом вернусь сюда, — неожиданно вслух сказал Габриэль, а я вздрогнула от звука его голоса больше, чем от появления умертвий-уборщиков. Помотала головой, мол, не обязательно возвращаться, останься с семьёй.

С Джейси, моим Джейси.

— Я бы вообще никуда не уезжал, — Габриэль прижал меня чуть крепче, а я зажмурилась, вдыхая его запах, скорее, чувствуя, чем слыша тихий стук его сердца. — Но Сэмюэль… Сейчас, честно говоря, мне кажется, идея с его поступлением сюда — абсолютно бредовая. В конце концов, пусть его тело выросло, и даже рассуждать он стал куда разумнее, но его ввели в стазис, когда ему было девять, Джей! Только девять лет!

Я протестующе отстранилась — демоны, как объяснить Габу, что его, а вообще-то и мой братец нужен мне здесь, нужен очень-очень?! Что на самом деле он старше нас обоих?

Демонов Джеймс и его привычка умалчивать обо всём до последнего!

— Дело не в том, что я боюсь за него, Джей, нет, я не чувствую себя виноватым, правда — больше не чувствую. И не в том, что ему тут будет трудно, в конце концов, об этом должны думать родители, а не я — они же сами здесь учились! Но в целом я бы не хотел, чтобы он здесь учился. Именно здесь.

Габриэль смотрит мне в лицо, зелёный и голубой глаза проявляют редкостное единодушие — в них тревога.

— Безмолвие, глухота — это какие-то варварские методы, Джей. Не говоря уж обо всём остальном — работа с трупами, со стазисом, с умертвиями этими. Может быть, кому-то и надо этим всем заниматься, но они переходят грань. Они все тут переходят грань! Вспомни Лукаса, вспомни леди Сейкен.

Габриэль тянет меня к себе, а я почти изумлённо смотрю на него — он редко проявляет эмоции так явно. И в том, как он беспокоится о Джеймсе, есть нечто невероятно… притягательное. Я целую его в ответ, ощущая покалывающее возбуждение в запястьях, но Габ чуть отстраняется.

— Джей, послушай. Меня здесь, по сути, ничего не держит — кроме тебя. Я останусь с тобой в любом случае, я знаю, что ты хочешь доучиться, несмотря ни на что. Твоя магия, твой дар — что-то особенное, это видно всем. Ты рождена для этого места, но ты же знаешь, что там, наверху, творятся какие-то интриги, что магов могут убить, они могут просто исчезнуть, а с этими твоими выездами в столицу совершенно тёмная история… Давай уедем отсюда вместе, Джей? Мы останемся вместе, в любой другой Академии, которую ты выберешь, и, я надеюсь, что после тоже.

Я смотрю на него потрясённо.

Не ожидала.

— Я на тебя ещё мальчиком запал, Джей, на такие жертвы ради тебя готов был пойти, — он вроде бы шутит, но зелёный глаз всё ещё непривычно серьёзен. — Что думаешь?

Мне так хочется сказать ему всё, что никак не удаётся сказать. Каждый раз эта демонова печать в самый нужный момент не даёт мне сказать ему самое главное! Вместо ответа я просто снова качаю головой, не отрывая взгляда от его потрясающих глаз за стёклами очков.

И Габриэль не настаивает.

— В понедельник вернусь. Постарайся ни во что не вляпаться, ладно? Ларс, надо полагать, останется?

Эти вопросы ответа не требуют.

— Завёл я себе сокровище, — его рука зарывается мне в волосы. — То одно, то другое, ещё и Ларс. Так на тебя смотрит.

Протестующе трясу головой: приятель тут явно не причём, а что «то одно, то другое» — так разве я виновата?!

— Так ты считаешь, что Сэму нормально будет здесь?

Энергично киваю.

— Ну… может, оно и так, — его губы касаются моего лба, и я позволяю себе зажмуриться, расслабиться. — Присмотрю за ним хоть, как и планировал, хотя бы год. Что-то мне подсказывает, братец ещё подкинет проблем.

…И возразить ему я не могу. При всём желании я, к сожалению, думаю так же.

Глава 30

Габриэль уехал, всерьёз заставив меня задуматься о будущем. Таком многовариантном будущем.

То есть, как минимум двухвариантном.

Доучиваться здесь, ждать Джеймса, пытаться наладить контакт с адьютом, пытаться построить собственный путь и карьеру королевского мага, искать следы Корнелии. Подвергаться гипотетическим опасностям. Хотя кто может гарантировать, что на жизненном пути огненной магички с некоторыми способностями в отношении поднятых-приподнятых умертвий не встретятся ещё какие-нибудь сумасшедшие маги?

Да никто!

И вообще, уйти я могу в любой момент. А сейчас у меня, так или иначе, есть двадцать четыре дня относительного покоя, когда я могу отдохнуть, позаниматься, подумать…

Попробовать что-то выяснить. Ну а потом решу, время есть.

Мне только восемнадцать, у меня полно времени, у меня вся жизнь впереди! А любовь всей жизни уже фактически найдена, полдела, считай, сделано.

О чём мне вообще тревожиться?

Опустевшая Академия казалась тихой вдвойне. Проводив Габриэля и трогательно (надеюсь) помахав рукой ему вслед, я пошла вдоль леса, отчего-то вспоминая, как вела в лечебное крыло сэра Джордаса с этими его странными повреждениями плетений. Тогда я ещё почти ничего не знала и крайне мало с чем могла сравнить, но сейчас мне показалось, что между теми его обрывочными, словно бы прогнившими, оборванными и разлохмаченными нитями и плетением больного в королевском дворце, которым я чуть было не запустила в Ларса, было что-то неуловимо общее, похожее, хотя мне всё-таки недоставало знаний, и я могла отметить только цвет, крайне печальное состояние и совершенно антинаучное, но такое яркое ощущение склизкой мерзозти и тоски. От этих воспоминаний мысли сами собой поспешили убраться подальше от сложной темы и перебросились на курсовой журнал Джордаса, который я как-то случайно нашла в закрытой библиотеке, и который недвусмысленного говорил о том, что глава факультета смерти очень хорошо знал Корнелию Менел. И если он всё же вернётся, разговор с ним будет стоять одним из первых в списке необходимых дел. Отчего-то я чувствовала себя гораздо смелее и увереннее, чем раньше.

Сэр Элфант мне не откажет. И раньше-то отказать по большому счёту не мог, а сейчас… Хмыкаю, вспоминая наше короткое противостояние перед тем, как я выпросила маленький отгул для себя и Габриэля. Это было… волнительно.

Налетевший ветер, мягкий, но уже по-осеннему прохладный, танцевал в моих распущенных волосах — я всё ещё толком не могла привыкнуть к этому волшебному ощущению. Идти бы вот так и идти…

— Одиннадцать, а не двенадцать, — раздался шелестящий голос у меня прямо над ухом, и я подскочила на месте.

Волосы Анны тоже разлетались, плясали, чудили и складывались в причудливые руны, но ветер был тут не при чём — призрачные пряди жили своей жизнью.

— Осталась совсем одна, девочка Менел?

"Ну и наконец-то, да только кто ж меня оставит, один уехал, так другой остался, да и прочие сейчас понабегут, подтянутся", — мрачно подумала я, обошла проявившегося передо мной призрака и двинулась дальше. Всё равно пытаться разговорить эту волосастую вредину дело дохлое. Её гипотетическая ревность и — или — зависть ко всем особам женского пола без исключения порядком утомляла, а новые загадки, которые она могла преподнести, только ещё больше раздражали. Захочет — сама меня найдёт. И сама всё расскажет.

Несколько метров спустя призрак снова меня нагнала:

— Было двенадцать магов, которых устранили после попытки государственного переворота. Чуть больше трёх десятков лет назад, я была ещё жива. Лукас только-только родился. Об этом почти никому неизвестно, королевская династия правит уже несколько столетий, но всегда есть альтернативные варианты, знаешь ли. Словно камень, упавший в воду — волны расходятся далеко. Водная гладь колебалась двенадцать лет, всё затихло со смертью Корнелии. Смертью, которой, если посмотреть на тебя, тогда не было.

Я остановилась, поглядела на Анну в упор. Эмоции и чувства плохо читались на полупрозрачном лице. Лично мне всегда виделась в нём насмешка.

— На самом деле смертей, конечно, было больше двенадцати, потому что убирали сначала кого-то из родни, а если таким образом повлиять на мага не удавалось, тогда уже и его самого.

Я постаралась сконцентрировать вопрос во взгляде.

— Зачем я тебе это всё говорю? Будь осторожнее. Лапочка Габриэль прав: шла бы ты отсюда.

Выразительно пожимаю плечами и делаю злобное лицо. Во-первых, что ещё за сюсюканье?! Во-вторых, я-то не собираюсь устраивать никаких переворотов!

В-третьих, она, зараза такая, ещё и подслушивала, и подсматривала! И в-главных — нечего мною командовать. Сама разберусь!

— Корнелии я тоже это говорила, а она не послушала, глупая девчонка. Ну, и где она теперь? Ха. Её нет. Но я почти выполнила обещанное. Шла бы ты отсюда, — вдруг резко оборвала саму себя Анна и растворилась в воздухе.

Вот демоны! Выполнила обещанное — это что, передала через меня информацию Маргарите Фокс? Зачем? Заговор, который был тридцать с лишним лет назад, никак не мог иметь отношения к Корнелии, она же тогда ещё ребенком была и отношения к Академии и политике не имела никакого.

***

По пути обратно к общежитию меня отловил комендант и молча, но неуклонно препроводил к сэру Алахетину. Я снова попыталась сделать максимально говорящий взгляд, а также транслировать мысли всеми другими способами, но то ли способностью читать мысли адептов обладал исключительно сэр Джордас, то ли мои мысли были нашему проректору до одного места, но про снятие печати он даже не заикнулся, а попросту выдал мне список книг для чтения и конспектирования, а также краткий план занятий. По две пары каждый день! Во время каникул! Библиотека что, для меня одной работать будет? Может, адьюту нажаловаться? Или попробовать повторить то самое плетение… Если немного поразмыслить и поэкспериментировать, эффект можно усилить… Не убью гада, так покалечу!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ладно, будем считать, это закономерная плата за то, что я много месяцев обманывала глубокоуважаемое руководство Академии и нарушала жизненно важный баланс анимуса и анимы. Джеймс в моём сознании восстанавливал его, как мог, но тем не менее.

Вышла на центральной площади, осмотрелась. Никого, ну никогошеньки. А где, интересно, Лен? Где Ларс? Куда они делись и почему меня не ищут?!

Ну, ладно, Лен, мы ещё далеко не друзья. Но Ларс?!

Немного покрутившись на месте, я решительно развернулась в сторону библиотеки, перед тем, как спуститься вниз, внимательно изучила список предложенной литературы, и… заказала тощенькую историю Академии и почтенный потрёпанный трехтомник «Курс общей истории». После чего битых два часа набивала голову многочисленными историческими фактами, датами и именами и пыталась сличать события из двух этих книг, не в силах избавиться от мысли о том, что врут и той, и в другой.

В столовой на обеде стол был накрыт на шестерых, привычных наборов "на выбор" не наблюдалось, да это и понятно — не готовить же на маленькую диаспору весь обширный ассортимент продуктов. Хмурый незнакомый мне юноша гипнотизировал свою тарелку пустым обращённым внутрь взглядом, ещё две девушки, тоже не с нашего курса, уныло водили вилками по тарелкам. Странно, что мы совсем не видели церемонии награждения второкурсников. Как-никак, большое торжественное событие. Но двадцать четыре адепта словно растворились в утреннем тумане, как тени.

Двадцать один растворился. Трое вот остались, сидят, как изваяния, не едят почти. Словно ходячее подтверждение слов Габриэля о том, что здесь всё странно, непонятно и, возможно, стоит того, чтобы бежать, не оглядываясь. Меньше, чем через месяц, уже мы станем такими вот… тенями. И ведь не спросишь их ни о чём: с меня так и не сняли печать безмолвия. Сегодня же найду ректора и потребую!

Внезапно мой взгляд зацепился за ещё две полные тарелки. Второкурсник-тень, тощий и весь какой-то бесплотный, может, питается воздухом, как и Леннард, а вот Ларс так точно не может, он высокий, широкоплечий, вечноголодный представитель племени нормальных парней! Да я его со вчерашнего дня не видела. Не мог же он всё-таки уехать домой и со мной не попрощаться!

Или мог?

Торопливо доев и даже особо не посмотрев, что там было в тарелке, я почти выбежала из столовой. В общежитии для мальчиков было тихо, и на мой настойчивый стук никто не отозвался. Постояв пару минут на этаже, знакомом мне до последней трещинки в стене, в полнейшей тишине я спустилась вниз. Анна, облюбовавшая комнату Габриэля, не показывалась тоже. Да и вряд ли она знала местонахождение каждого адепта… Я вышла из общежития и просто пошла, куда глаза глядят. С печатью можно не торопиться, кому она нужна, если я действительно осталась здесь совсем одна?

По дороге я снова завернула к библиотеке, остановилась перед стеной с галереей выпускников. Однако! Неведомый художник расстарался, и лица выпускников уже украшали полагающуюся им часть стены. Двадцать четыре. Я постаралась отыскать лица ребят из столовой, но быстро бросила это безнадёжное занятия — ни один из двенадцати юношей не походил на ту бледную пародию на умертвие, то же касалось и девушек. Все изображенные выпускники казались весёлыми, полными жизни, уверенности и планов на будущее.

Как и Корнелия Менел, чуточку высокомерно смотрящая со стены моя почти полная копия. Точнее, это я — её отражение… Какое странное чувство. Словно это я уже закончила Академию.

Джеймсу было 3 года, когда его тело погибло. Около года его сознание пребывало отдельно от тела, примерно через год появилась я, которой сейчас восемнадцать… Когда она исчезла? Сэр Энтони был уверен, что Корнелия потеряла ещё не рождённого ребенка, Джеймса, и спустя несколько месяцев умерла, и было это… двадцать два года назад? Но я-то знаю, что и то, и другое ложь. По словам Габриэля, его отцу сорок два года, они с Корнелией должны были быть ровесниками, делаем небольшие подсчёты, и получаем… И получаем, что взрослую жизнь моя дорогая мать, скорее всего, начала ещё здесь, в стенах Академии, умудрились ведь как-то! Энтони Фокс знает о будущем ребёнке, но что произошло дальше? Корнелия имитирует выкидыш или что там еще такого ужасного может произойти с нерожденными детьми. Вероятно, срок беременности был еще совсем небольшой, живот не виден, и ее обман запросто сошёл ей с рук. Сначала смерть ребенка, а потом и свою собственную. Но почему, зачем? Опять же, судя по словам сэра Фокса, для него это стало полнейшей неожиданностью.

Почему бы моей сумасбродной матери просто не выйти за него замуж? За богатого, прямо скажем, симпатичного отца своего ребёнка? Почему? Не верится что-то мне в его непорядочность, хотя… Кто его знает.

А если бы Габриэль предложил брак мне? Вот так вот, прямо и сказал? И более того, фактически, он так и сказал — что рассчитывает на совместную жизнь после Академии. Что он имел под этим в виду?

Да я даже задумываться об этом не могу! Я и брак, это что-то вообще бесконечно далёкое друг от друга.

Пока.

Но мать ждала ребенка, наверное, это что-то меняет в голове… само собой, будто фонарь загорается. И действительно, ощущение, что фонарь загорелся, только каким-то не таким светом и не в ту сторону…

Демоны, у меня же пара сейчас!

До вечера я прозанималась стихийной тренировкой с сэром Алахетином — и ведь не лень же человеку, а у него-то тоже должны быть каникулы! Но, похоже, как и сэра Лаэна, своей скучающей семьи за пределами Академии у нашего сладкоголосого нет, вот и не торопится. А сэр Лаэн уехал до послезавтра, соответственно, печать может снять только он, а значит, мне еще сутки с лишним молчать просто так!

Поужинали, а на следующее утро и позавтракали мы с второкурсниками также вчетвером, ни Ларс, ни Лен не объявились.

Как такое может быть?!

Я фактически поймала проректора за рукав на первом этаже Главного корпуса. Выслушав пожелания не морочить ему голову и не мозолить глаза, а сгинуть в библиотеке до начала практических занятий, не дословно, конечно, но примерно с этим смыслом, я буквально сунула ему под нос бумажку с кратким изложением своей тревоги.

— Леди Джейма, адепты Вейл и Андерсон территорию Академии не покидали. Но ваши личные взаимоотношения несколько… не моё дело. Уверен, вы непременно скоро встретитесь: территория Академии не настолько велика, чтобы…

Я замотала отчаянно головой.

— Хорошо, я свяжусь с комендантом Марметом, — сэр Алахетин осторожно вызволил рукав пиджака из моих пальцев. Он передаст молодым людям вашу просьбу о встрече. И если они не объявятся до вечера, мы проверим их комнаты. В конце концов, адепты добровольно приняли решение остаться в стенах Академии, мы не регламентируем их график и местонахождение в настоящее время…

Сплошное занудство и бездеятельность! До вечера было ещё так далеко. А мне отчего-то было не по себе.

Я снова потащилась в библиотеку. Похожая на овечку худенькая кудрявая библиотекарша взглянула на меня несколько напряженно: мои книжные запросы её всегда выводили из состояния покоя.

«Можно мне то, что рекомендуют обычно адептам не выдавать?» — написала я мелом на «запросной» доске.

«Овечка» вытянулась лицом.

«Чьи-нибудь мемуары», — приписала я, чтобы хоть как-то её утешить. Девушка помедлила, кивнула, а минут через пятнадцать вернулась со стопкой книг. Я бегло их просмотрела и к своему удивлению нашла воспоминания какого-то древнего замшелого старца Осмуса Грасснейка, едва ли не современника самого Джонатана Оула. Села в одно из кресел и неожиданно зачиталась так, что едва не пропустила обед.

Помимо всего прочего Грасснейка интересовали различия между магами жизни и магами смерти, и его взгляд на данный вопрос был весьма далек от общепринятого. По мнению учёного мужа, собственно «жизнь» и «смерть» были тут не при чём. Поднимать тела после смерти могли и те, и другие, хотя воздействие жизневиков было более радикальным и, как ни парадоксально звучит, травмирующим для поднимаемого. Что ж, в этом я могла с ним исключительно согласиться, помятуя об отвратительном заклятии резусцитации — самопроизвольного воскрешения — например.

Маги смерти (они же мортиферы) специализировались на поднятии мёртвых, зомбировании, «удержании» умирающего на грани жизни и смерти, то есть погружениях в стазис, тогда как маги жизни всегда кричали о полноценном воскрешении, но на самом деле их ключевой потенциальной способностью была сила наделять даром тех, кто его лишён.

Надо же. Нам об этом никто не говорил. Интересно, говорили ли жизневикам, или Грасснейк был тем ещё фантазёром и мечтателем?

Кроме того, у мортиферов и жизневиков были разные способы воздействия на магические плетений. Маги смерти трансформировали уже существующие, а маги жизни по сути создавали новые, тогда как результат мог быть практически одним и тем же.

Интересная версия. Как-то я не обращала на это внимание, впрочем, детально видеть процесс чужого практического применения магии я не умела, это тоже, наверное, особый дар или развиваемый навык. Надо срочно найти Ларса и спросить, так это или нет, сравнить опыт и ощущения, тем более что до разговорного часа времени оставалось не так уж много. Зачиталась и забыла обо всём, даже обед, видимо, пропустила, судя по покалывающему онемению в поджатых ногах, неодобрительно ворчащему пустому желудку и гудящей голове, вот ведь напасть.

Я вернула книгу Грасснейка худенькой библиотекарше, и та вдруг несмело улыбнулась с несколько заговорщическим видом, огляделась по сторонам и быстро-быстро написала на доске:

"Эту книгу не рекомендовали давать студентам", а потом торопливо стёрла.

Я тоже улыбнулась ей в ответ, совершенно искренне. Нет, ладно студенты — два года и потерпеть можно. Но сотрудники! Преподаватели из разряда "неглавных", повара, библиотекарь, целитель… Они живут годами, храня молчание, не имея каникул — и всё равно остаются здесь.

Героические люди!

Ну, или мазохисты.

Я шла, переваривая полученную информацию и сама не заметила, как оказалась у общежития для девочек. Что ж, можно зайти к себе, переодеться — а потом опять наудачу заглянуть к парням. Где-то же этот демонов Ларс должен прятаться от меня?! Зачем ему тайно сбегать из Академии, если есть возможность покинуть её на совершенно легальных основаниях?

Кстати, сколько сейчас всё-таки времени?

Я задрала голову, вглядываясь в старые круглые часы, расположенные на верхушке прямоугольной, с зубчиками, как у шахматной ладьи, башни женского корпуса. Прямо над огромным циферблатом, по цвету напоминавшим потемневшую слоновую кость, располагались два вертикальных окна. И вдруг я заметила человеческую фигуру, чёрный контур, который казался совершенно лишним и неуместным, словно насекомое, которого инстинктивно хотелось стряхнуть. С высоты, ослепшая от бьющих в глаза пронзительно-резких лучей заходящего солнца, я не могла понять, что именно делает человек наверху и кто этот человек. Замерла на мгновение, тупо уставившись наверх, а потом открыла рот, чтобы завизжать, заорать, позвать на помощь — но рот, запечатанный безучастной к происходящему магией, скорее разорвался бы в жутком кровавом оскале, чем издал хотя бы звук. Максимум, на который я была способна — сдавленный, едва слышный сип. Моих слабых телекинетических сил никак не могло хватить, чтобы удержать, замедлить летящее с высоты башни тело. Как быстро… и одновременно медленно, или это время замедлилось? Я позорно зажмурилась, будто приклеившись подошвами туфель к земле, и в этот момент кто-то резко потянул, рванул меня к себе, а следом я услышала глухой удар.

И спустя мгновение — судорожный стук сердца человека, прижимающего меня к себе.

Глава 31

— Отпусти её, — увещевает чей-то приглушённый голос. — Положи её! Отпусти девочку, это не она, просто похожая студентка! Новая студентка! С ней всё в порядке, она даже не в обмороке, испугалась. Отпусти и дай нам поговорить!

В обморок я действительно не упала, но глаза открывать не хочется. Голова болит так, словно по ней пару раз ударили лопатой. Не думаю, что упавший с башни человек мне привиделся, к сожалению.

Страшно.

Разумеется, я подумала о Ларсе, и сердце сжималось от предчувствия, осознания близкой возможности непоправимой беды. Действительно непоправимой, потому что целители не всесильны, а при падении с такой высоты шансов выжить было немного.

Но всё же они были. И я должна прекратить эти малодушные прятки и жмурки, и узнать, что произошло и с кем.

Кто-то продолжал удерживать меня на руках, а потом осторожно, нехотя положил на какую-то твёрдую горизонтальную поверхность. Моё пламя радостно скакало по кончикам пальцев, путалось в волосах, довольное, даже счастливое, но после того, как тактильный контакт разорвался, осунулось, повяло, как цветок в закрытой пыльной кладовой. Сразу же стало холодно, зубы застучали, и я, досчитав до сорока восьми, открыла-таки глаза.

Напротив меня сидел сэр Лаэн, упираясь локтями в колени. Его седые волосы были распущены и свисали понурыми сосульками, а на лице большими буквами была написана усталость.

— Я снял печать безмолвия, Джейма. Что ты видела? Это очень важно.

Села. Мы оказались в одном из кабинетов, а лежала я на трёх стоящих рядом стульях. Невольно огляделась — но никого другого в кабинете не было.

— Он спрыгнул с башни, — сказала, ощупывая языком ноющие зубы: они заныли в придачу к голове. — Или упал.

— Спрыгнул или всё-таки упал?

Я задумалась, пытаясь не обращать внимания на усиленно отвлекающее меня от мыслей тело.

— Не знаю. Правда, не знаю. Вероятно, наверху в башне есть какая-то комнатка с часовым механизмом? Зачем кому-то туда идти, вылезать из окна, если не с целью спрыгнуть?

— Он был один?

— Не знаю, — память сопротивлялась, словно солнечные лучи слепили её изнутри. Ещё секунду назад, до этого вопроса я была на сто процентов уверена, и вдруг засомневалась. — Я видела только один силуэт.

Ректор молчал, глядя в стену. Потом поднялся.

— Идите, Джейма.

— Подождите, сэр Лаэн… Кто это был? Кто… упал?

Мужчина посмотрел на меня.

— Ваш однокурсник, — я прокусила себе язык, кажется, во всяком случае, немедленно почувствовала отрезвляюще противный привкус крови во рту. — Адепт Леннард Вейл.

— А Ларс?! — радоваться было преступно, подло, тем более, что от радости слишком отдавало подступающей истерикой. — Адепт Ларсен Андерсон?

— Что — "адепт Ларсен"?

— Их обоих, Ларса и Лена, не было видно уже более суток! Я говорила сэру Алахетину, что что-то не в порядке, что их нужно искать, но он не обратил внимания! Они оба якобы были в Академии, но Ларс — мой лучший друг, и уже сутки его нигде нет, они с Леном сутки в столовую не приходили! А если он…

— Успокойтесь, Джейма. Мы будем его искать. Я обещаю.

— Его нужно найти, срочно, — забормотала я, а потом новое воспоминание словно обожгло изнутри: записка Лена, которую я так непредусмотрительно сожгла.

Лен. Такой уставший и бледный последние дни. Он же хотел поговорить со мной, а я проигнорировала. Просто уничтожила записку и забыла, потому что мне, видите ли, было не до того. Ларс тоже хотел со мной поговорить! А я отмахнулась и от того, и от другого.

И вот теперь…

— Лен жив? — поднявшийся и шагнувший уже к выходу ректор остановился, не оборачиваясь ко мне.

— К сожалению, нет, Джейма. Он не выжил. Идите к себе… — ректор споткнулся на полуслове, очевидно, осознав, что всё произошло как раз в двух шагах от женского корпуса. — Идите, погуляйте, отдохните, успокойтесь. Мы подумаем, где вам пока пожить, хотя бы первое время. Вашего друга, если он не покинул Академию, найдём сегодня же.

— Какой ему резон покидать Академию тайком, если он мог… — не могу говорить, в горле будто что-то застряло и разбухает, увеличивается. А глаза наполняются слезами, которые я сердито смахиваю рукой. — Лен хотел со мной о чём-то поговорить, а я отмахнулась.

— Найдём. Выясним. Держитесь, Джейма. Нам всем сейчас нелегко. И… не стоит чувствовать себя виноватой. От этого никому не легче.

…если бы это было так просто.

***

Мы с ректором вышли из кабинета вместе, он резко прибавил шагу и скрылся, а я постояла на одном месте и просто пошла, не имея конкретной цели и направления. По дороге столкнулась с нашим академическим целителем, мистером Слатом Лабоном. Хмурый и поникший, он осмотрел меня с ног до головы и молча сунул мне под нос какую-то противно пахнущую валерианой жидкость, проследил, чтобы я выпила, и тоже удалился.

Спокойствия успокоительное, разумеется, не принесло. Напротив — хотелось что-то срочно сделать. Прямо сейчас.

Например, поговорить с кем-то, кто бы от меня не сбежал. Я развернулась к лестнице и направилась на этаж выше.

Дверь в кабинет Первого голоса Академии и главы факультета смерти профессора сэра Элфанта Джордаса была приоткрыта, и я вошла без стука. Сэр Джордас стоял ко мне спиной, разбирая какие-то беспорядочно сваленные бумаги на своём столе, светло-рыжие волосы чуть отросли за те несколько месяцев, что я его не видела.

Он обернулся мгновенно, хотя услышать меня никак не мог. На обычно гладковыбритом лице появилось подобие короткой бородки, и вообще сэр Джордас казался лет на десять старше, чем раньше.

Хотя, с учётом того, что он учил Корнелию, всё равно моложе, чем есть.

— День откровенно недобрый, но рад встрече, — какая-то воспалённая болезненность взгляда контрастировала со светской нейтральностью его интонаций. — Джейма, верно?

— Верно.

Сэр Джоржас присел на рабочий стол. Рысьи глаза, золотисто-карие, впиваются в моё лицо.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ты знал-а этого парнишку?

— Он новенький и с факультета жизни, но да, — прислоняюсь спиной к косяку. — Я его знала.

— И он не говорил, что жизнь надоела? Иногда просто не верится, что человек серьёзен, и…

— Мы мало общались, я не знаю. Мне не говорил.

Профессор кивает и молчит какое-то время.

— Почему ты не поехал-а домой?

— Меня не отпустили. Сэр Алахетин сказал, что как новенькая я не имею права на каникулы, нужно позаниматься дополнительно.

— Новенькая, — протягивает сэр Джордас, соскакивает со стола и снова возвращается к своим бумагам. — Налицо откровенный преподавательско-административный произвол. Ну, ничего, теперь я вернулся, так что отныне вопросы своих студентов буду решать сам. Если хочешь домой — отправляйся хоть сейчас.

— Я останусь.

Он снова смотрит на меня пристально-пристально, пожимает плечами — и отводит взгляд.

— Вы же знали Корнелию Менел, сэр? — сейчас не место и не время, но тишина меня убивает.

— Да, — после паузы отвечает он. — Я стал преподавать как раз в тот год, когда она сюда поступила учиться.

— Расскажите мне о ней. Пожалуйста. Не сейчас, — торопливо добавляю. — Потом. Как-нибудь.

— Потом, — повторяет он. — Как-нибудь потом, да. Конечно.

Отчего-то под его зверино-рысьим взглядом мне становится совсем неуютно, и я выхожу из кабинета стремительно, не прощаясь.

И иду в лес. По дороге мне никто, абсолютно никто не встречается, хотя на мой взгляд, должна подняться шумиха — безутешные и возмущённые родственники, какие-то следователи или кто там разбирается с подобными вопросами? Впрочем, что касается родственников, то у Лена была вроде только мать. Известили её уже — или нет? Впрочем, как бы они могли успеть?

Я шла вглубь, подспудно ожидая, когда уже уткнусь носом в резную металлическую решётку, окаймлявшую Академию по периметру, но, очевидно, все дорожки и тропинки вели меня параллельно ей. То тут, то там я замечала краем глаза всякую мелкую мёртвую, но движущуюся шушеру — скелетик какого-то грызуна на ветке, ползущую змею, напоминавшую гибкую костяную плеть. Листья, местами пожелтевшие и побуревшие, уже начинали опадать, хотя шла только первая треть августа. И когда я услышала шуршание сухой листвы за спиной, то не особенно обратила на него внимания, решив, что ещё один аннин питомец решил составить мне компанию.

Внезапно земля в буквальном смысле ушла у меня из-под ног, я ойкнула, провалившись едва ли не по колено в рыхлую мягкую почву. Обернулась, упираясь ладонями в листву и переплетающиеся корни, — и увидела сидящего на земле Ларса.

Живого.

Кажется.

Я подскочила, не чувствуя боли в подвёрнутой лодыжке, и бросилась к нему, обхватив руками за плечи, пытаясь рассмотреть лицо.

— Ларс, ты как?! Ларс?

Он вроде как пытался встать, но тут же оседал обратно, а поскольку наш вес и рост были попросту несравнимы, утягивал меня за собой.

— Ларс?!

Мой друг был не просто белый, а какой-то неестественно, смертельно белый, холодный, и мне вдруг почудилось, что, несмотря на широко открытые глаза, дрожащие губы, вздрагивающие плечи, я обнимаю мертвеца.

Выпускать пламя, которое могло его обжечь или поджечь сухую листву, я не стала, попыталась согреть теплом своего тела.

— Ларс, вставай! Ответь мне, закат… закат вот только закончился, ты можешь мне ответить, Ларс!

Он открывает рот и смотрит на меня снизу вверх, ошеломлённо, потерянно и совершенно беспомощно, как заблудившийся двухлетний ребёнок, и хотя он всё-таки, очевидно, жив, меня лихорадит тревожным ожиданием чего-то страшного.

Впрочем, что может быть страшнее, того, что уже произошло?

Лен мертв.

— Что случилось? — я наклоняюсь к приятелю и шепчу почти в губы, смотрю в глаза, чёрные от неестественно расширенных зрачков. — Ты почти на двое суток пропал, где ты был? Ты не ранен?

Ларс утыкается лбом, холодным, как камень, мне в лоб.

— Джей. Не помню. Не помню ничего!

— Я так волновалась, я… Лен погиб, упал с башни, — выпаливаю, и только потом понимаю, что сейчас совершенно неуместный момент для таких откровений. Надо сначала выяснить, что с ним. Может, ногу сломал, и сознание потерял от боли? Или с сердцем стало плохо, или…

— Это не я! — торопливо шепчет Ларс, сдавливая руки так, что синяки останутся. — Джейма, это не я! Правда! Я не виноват!

На секунду мы замираем, и в лесу становится очень тихо.

— Ларс, я… — говорю медленно, первый раз в жизни испытывая желание отойти от него подальше, — я и не думала обвинять тебя в чем-то подобном.

Глава 32

/прошлое/

Я жду, когда за мной приедут.

Жду, когда меня заберут.

Сейчас очень рано, наверное, часов пять утра. Я не смотрю на огромные часы на башне, нет необходимости — внутренний будильник никогда меня не подводит.

Правда, в последнее время мой организм совсем слетает с катушек, очевидно, магическое истощение дает о себе знать. По утрам еле-еле заставляю себя подняться, проснуться, стряхнуть тёплую тяжелую сонливость и лёгкую тошноту.

А ещё постоянно хочется есть, всё подряд, даже то, что раньше не любила. Наверное, тело изо всех сил пытается восстановить выкаченную энергию.

Сегодня меня снова везут в Тарол. Организм отчаянно сопротивляется бодрствованию, запястья и лодыжки тяжелеют, низ живота протестующе ноет — на фоне всех переживаний и переутомлений сбился цикл. Больше всего на свете мне хочется бросить на землю маленький саквояж и подняться к Энтони. Раздеться и лечь к нему, обнять руками и ногами, горячего, спящего, и ни о чём не думать, ничего не делать, ничего не решать. Сейчас я уже не жалела, что наши отношения бесповоротно пересекли границы "нежных влюблённых" в сторону "любовников". Это даёт больше, чем отнимает. Что вообще это отнимает, если я планирую прожить с ним всю жизнь?

В ближайший выходной, когда я надеялась спать и ни о чём не думать, собираются приехать родители Энтони, и он планирует нас познакомить. Вообще-то подобное не разрешается, но для Фоксов, вероятно, сделали исключение. Для подготовки к "смотринам" у меня нет ни времени, ни сил. Надеюсь только, что после сегодняшнего выезда я останусь без явных следов телесных повреждений на видных местах.

Чтобы Энтони ничего не заподозрил и ни о чем не переживал, я научилась скрывать следы агрессивного магического воздействия, не нивелируя, излечивая его, а перенаправляя с внешней стороны вовнутрь.

Всё это убивает меня. Медленно и неотвратимо. Надо продержаться, я должна просто продержаться, осталось совсем немного, — я едва сдерживаю очередной приступ тошноты.

Приближающаяся ко мне фигура в тёмном плаще с капюшоном заставляет недоумённо подняться с места. Что ещё за провожатые? Должен подъехать просто экипаж.

В последнее время даже нас троих, меня, Лайса и Джаннинга, стали отвозить в столицу по очереди.

Женщина — ибо это женщина — мне знакома, хотя мы виделись, по сути, только на двух приветственно-запечатывающих церемониях в начале первого и второго учебного года и мельком, в коридорах. Адриана Сейкен, глава факультета жизни. Вероятно, она молода, но в её случае возраст удивительным образом не читается.

Её прямые тусклые русые волосы обрамляют худое невыразительное лицо. Голос я слышать не могу, печати безмолвия и тишины снимут с меня только по приезду, но отчего-то помню, что он такой же бесцветный и тусклый, как и вся её внешность.

Что ей от меня надо? В такую несусветную рань…

В сердце вспыхивает безумная безосновательная надежда на то, что леди заберёт меня отсюда, что она по некой неведомой мне причине попросту была не в курсе происходящего, а вот сейчас узнала и категорически против подобных измывательств над студентами…

И, словно отвечая на невысказанную немую мольбу, она кивает мне, берёт меня за руку и увлекает за собой. Не в сторону общежитий, не в сторону главного корпуса, а прочь, к центральным воротам.

Там, словно надсмехаясь над моей наивной верой в чудо, стоит запряженный экипаж.

Не тот, который отвозил меня во дворец, к адьюту. Другой. Но — экипаж.

Повинуясь жесту леди Сейкен, я сажусь внутрь, чувствуя, как нервная дрожь прошивает тело. Глава факультета жизни устраивается рядом, что-то говорит, наверное, кучеру: я вижу, как движутся худые бесцветные губы леди, но не могу разобрать ни слова.

Экипаж трогается.

Мне страшно.

***

Едем мы долго, и мне отчего-то кажется, что по тому же маршруту, и дорога занимает примерно столько же времени. И когда мы наконец-то выходим, леди стремительно движется по направлению к высокому зданию, тающему в удивительно густом молочном утреннем тумане, но боли, до зубовного скрежета напоминающего ненавистный королевский дворец.

Впрочем, чему я удивляюсь. Все они заодно.

Она снимает с меня печати, не слишком-то церемонясь, грубо, словно вытаскивая кляп изо рта пленного шпиона для допроса.

Ведёт за собой, тем не менее, в полном молчании, и только придя в одну из бесчисленного множества комнат, в которой я не была, заглядывает в лицо и снисходит до каких-то объяснений:

— Здравствуй, Корнелия.

Я молчу. Всё равно слов от меня никто никаких не ждёт.

Сколько всего я делала здесь раньше! Лечила от проклятий и накладывала проклятия. Снимала боль и причиняла боль. Никогда не видела лиц. Не слышала имён. О чём-то догадывалась, но чаще просто механически выполняла то, что мне говорили. Сначала на что-то надеясь и во что-то веря.

Потом — из-за страха.

Однажды — и не без умелых завуалированных подсказок адьюта я поняла, сколько раз перешла грань добра и порядка. Разумеется, я так и не узнала, кто он, просто понимала, что — лицо, максимально приближенное к короне, творящей закон и возмездие. И он имеет возможность поставить меня перед этим самым законом, занеся над хорошенькой рыжей головой дурочки-адептки это самое возмездие.

Как я так глупо попалась?

"Ты же убила его, девочка"

Голос адьюта, мягкий, вкрадчивый, всё ещё звучит в голове, я стряхиваю ненужное воспоминание.

Теперь уже не важно, что тогда я просто делала то, что мне говорят. Что я понятия не имела, кто тот человек, чьи магические нити переплетала, повинуясь чужим указаниям, не понимая, что творю и какие последствия могут быть. Если орудие разумно — наказывают орудие.

И сейчас, с какой бы целью не позвала меня леди Сейкен, это вряд ли сможет как-то изменить ситуацию к худшему.

…Я ошибалась, думая так.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

***

Леди не тратит время на аргументы.

— Есть человек, с которым нужно поговорить.

Молчу, равнодушно ожидая продолжения. Преодолевать клятвы и печати я ещё не пробовала. Свои, по крайне мере, снять не смогла, хотя и пыталась несколько раз.

— Задавать вопросы буду я. Ты сделаешь так, чтобы он отвечал.

Пожимаю плечами. Звучит довольно смешно. Что такого смогу сделать я, с чем не справляется одна из глав Академии? Держать у шеи допрашиваемого нож? Напугать его огнём?

Адриана Сейкен открывает узкую неприметную дверцу, и из удивительно светлого, ослепительно белого помещения вырывается сноп морозного, какого-то зимнего, очень холодного воздуха.

— Иди.

— Леди, — против воли мой голос звучит жалко. — Леди, я не поднимала мёртвых людей вот так, одна. Мы делали это всего три раза, подгруппами, каждый раз в сопровождении главы факультета. Тем более, заставить разговориться… я не смогу. Это не входит в программу двухгодового обучения в Академии, не вам ли это знать.

— Обучение в Академии — фикция, которая нужна посредственностям, Корнелия, — спокойно отвечает леди. — Ты щедро одарена природой, сочетание огня и магии смерти не то что бы редко, но в твоём случае оно отчего-то дало восхитительный результат. Тебя ждёт большое будущее, девочка.

— Я умираю от этих поездок! — вырывается у меня. Всё же почти знакомая преподавательница — это не адьют, и я даю волю словам. — Мне плохо, мне с каждым днём всё хуже, последние несколько недель — особенно. Я не хочу больше этих поездок, я просто уже не могу это всё вынести.

— Не говори глупостей. Такой дар не должен пропадать впустую. Хорошо, что мы тебя нашли и смогли оценить по достоинству. За тобой присмотрят. Подлечат, в случае необходимости. А самое главное — такой дар может, обязан передаваться по наследству. У тебя непременно должны быть дети, одарённые, прекрасные дети, которые будут учиться в Академии и послужат науке и высшему благу, — голос, бесцветный и плоский, словно бы расцветает красками. — Ты сделала правильный выбор с этим мальчишкой Фоксом. Хорошая наследственность со стороны отца — это тоже важно. Мы тебя поддержим.

У меня волосы встают дыбом.

— Адьют…

— Не тревожься о нём, — узкие губы леди Сейкен чуть изгибаются в улыбке. — И говорить ему ничего не нужно. К сожалению, ты сразу досталась не тем людям, моя сильная девочка. Мы тебя проглядели. Но ничего. Мы это исправим, чуть позже, обязательно исправим. А сейчас не будем терять времени, единственное, чего у нас всегда мало, так это времени. Заставь его говорить. Покажи, чего ты стоишь.

Мёртвое мужское тело, полностью обнажённое, за исключением узкой полоски черной ткани на пахе, с торчащими рёбрами и заострившимся до предела носом, всё какое-то изможденное, обескровленное, лежит на узкой кушетке. Откликаясь на агрессивный навязчивый холод, огонь растекается по ладоням.

— Сколько он уже…

— Не задавай лишних вопросов, какая тебе разница?

— Но это же важная информация. Я говорила вам, что не умею!

— Тебе не надо уметь. Делай.

Нити магического плетения вокруг умершего есть тоже. Маги жизни и просто стихийные маги их не видят, для них это не более чем слабое серебристое мерцание, едва различимое бытовым зрением. Долгое время считалось, что таковых попросту не существует, и хотя даже детский хуторский фольклор был весьма богат на страшные сказки о магах-трупокопателях, по настоящему в них многие так и не верят.

И на то есть причины. Магию мёртвых видят не все. Да что там, из двенадцати второкурсников факультета смерти половина не могла отчётливо разглядеть эти нити, и, соответственно, не могла на них полноценно воздействовать.

Несколько минут я честно пыталась вспомнить регламент поднятия мёртвого тела и собраться с мыслями и силами.

— Не могу.

— Знаешь, — леди стоит за моей спиной, — иногда, очень редко, при наложении печатей безмолвия и тишины случаются небольшие огрехи. Все об этом знают, и никто не удивится, если у одной из выпускниц вдруг произойдёт такой казус. Печати вдруг перестают сниматься, совсем. Очень неудобно.

Ненавижу тупые запугивания, особенно те, которым я ничего не могу противопоставить.

Смотрю на мёртвого человека. Стазис я снять могу без проблем, в этот же самый момент толчком запустится обычный процесс разложения. Именно на этом толчке и можно рискнуть. Мне не нужно, чтобы тело двигалось, только слушало и могло отвечать.

Наполненные чужеродной силой нити вспыхивают, сплетаются, пульсируют. Это — вопрос магической силы дара.

Словно узкие тонкие трубки, по которым с большим напором хлещет вода, они норовят вырваться, хлестнуть по лицу наглого человечка, удерживающего эту мощь в своих руках.

И это уже вопрос умения, мастерства и желания. Иногда желания, за которое маг платит самим собой. Вот как я сейчас.

Я усмиряю беснующиеся нити, но сама оседаю на ледяной пол, покрытый тонкой проседью инея.

— Говори, Старс, — леди склоняется над неподвижным лицом, обтянутым кожей черепом.

В этот самый момент я резко, почти так же, как леди мои печати, скидываю последнюю преграду стазиса. Слишком резко. Я не вижу, но чувствую, как расползается под прожорливым воздействием воздуха и мельчайших не видимых глазу микроорганизмов слабая мягкая плоть. Мертвец не открывает глаз, но его бледные бескровные губы стукаются друг о друга, и звук пролезает между ними, словно вор в приоткрытую форточку.

— Ш-ш-ш…

— Фамилии, Старс, — леди наклоняется ниже, само спокойствие, на дне которого прячется жадное топкое вожделение. — Кто ещё отказался?

Вот бы он сейчас укусил её за нос!

— Лаэн, — голос шелестел, как старая бумага на ветру. — Вейл, Мэнтисы…

— Я знаю! — обрывает она. — Кто ещё? Кроме вас шестерых, кто?!

— Райкун. Брок, — я вздрагиваю от какого-то внутреннего спазма в животе, едва не выпустив плетение из зоны контроля, — Кодайлы…

Старс… Фамилия неожиданно кажется мне знакомой. Я слышала её, совершенно точно, но давно и не в Академии… Тогда где же?

Дома, где же ещё. Отец её упоминал.

Я приподнимаюсь, и от нового витка напряжения кровь течёт из носа, попадает на губы.

— И Менелы, — неожиданно чётко, разборчиво выговаривает мертвец. — Менелы были в нашей шестёрке.

Леди Сейкен медленно поворачивает ко мне лицо, а я слизываю капельку крови с губ. И в этот момент нити лопаются с беззвучным для всех и оглушительным для меня треском, а за мгновение до окончательного возвращения в небытие Старс приподнимается и вцепляется в нос главы факультета жизни зубами, похожими на кусочки застывшей сосновой смолы.

***

— Не заморачивайся. В последнее время ты такая бледная и уставшая, точно не хочешь навестить целителя? Нелли, главное, не нужно беспокоиться, — Энтони наклоняется, целует меня в висок, и я на мгновение ощущаю себя дорогой старинной вазой, не человеком. — По правде говоря, что там считают родители, мне совершенно плевать. Через полтора месяца закончим учиться, и я попросту поставлю их перед фактом. Уверен, они к тому времени всё обдумают, успокоятся и согласятся. А если даже и не согласятся, сейчас не те времена, когда мнение семьи всё решало. Не поддержит отец — поддержит дед, его слово дороже стоит.

Мне бы его уверенность.

Мой Энтони улыбается в зеркало. Красивый, как картинка в романе, благополучный, высокий и сильный. Золотистые волосы почти касаются широких плеч. Он неуловимо повзрослел за последний год. Ловко застёгивает рубашку, пуговка за пуговка. Бережно поднимает меня с кровати, стоя спиной к раскрытому окну, в котором только-только занимается рассвет, прижимает к себе так, что медные кругляшки пуговиц вдавливаются в мою кожу.

Хороший.

И всё же ему всего девятнадцать, и он ничего не знает о жизни — вне своей семьи, вне своего богатства, вне своего имени.

А что знаю о жизни я? И знаю ли…

Богатства я лишилась ещё до поступления Академии. Семьи — в процессе учёбы, и никто толком не объяснил мне, что явилось причиной гибели моих родителей. Почему-то мне суеверно кажется, что после завершения Академии я лишусь самого последнего, самого важного.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я смотрю через его плечо в окно на Главный академический корпус. Мне срочно нужно найти Джордаса.

***

— Сэр, — от кустарного, незаконного снятия печатей голос мне частенько отказывает, горло отчаянно саднит, и я незаметно стараюсь откашляться. — Сэр, вы… помните наш прошлый разговор. По поводу королевской службы, посещений столицы и прочего.

Лицо Джордаса каменеет, а пламя, будто корона, обхватывает голову. Это выглядит довольно зловеще, но одновременно безумно красиво. Если моё влюблённое в него пламя отразит его, мы будем, как король и королева.

Ну и глупости же приходят мне в голову.

— Сэр, — я снова возобновляю попытку разговора. — Я признаю, что была неправа. Мне нужна помощь. Мне нужна помощь, чтобы больше туда не ездить.

Его показное равнодушие разбивается, как лёд.

— Что случилось?

— Я не… Вы же знаете.

Печатей неразглашения на мне уже две. Адьюта и леди Адрианы. Они словно стягивают и одновременно распирают меня изнутри, давят на рёбра.

Не думаю, что сэр Джордас сможет снять такое. Не думаю, что смогу выдержать и эту неприятную процедуру. Не хочу проверять.

И рассказать ему о том, что произошло во время нашего визита с леди в Тарол, не в состоянии.

Но иногда наш молодой наставник словно читает чужие мысли.

И я вспоминаю произошедшее, в надежде, что он сам всё поймёт.

Допрос мёртвого. Перечисленные фамилии «отказавшихся» участвовать в чём-то магов, среди которых были и мои родители. Родители, которых больше нет…

Вспоминаю, как леди поворачивает своё окровавленное лицо к моему, также перепачканному кровью.

— Непослушная, — почти не теряя спокойствия, произносит она. — Сильная, но строптивая.

Не вытирая кровь, стекающую из прокушенного носа, вообще не обращая на неё внимания, подходит ко мне, присаживается, смотрит. Я чувствую себя затравленной дворовой собакой, только что тявкнувшей на хозяина. Пнёт или оставит на привязи без еды?

Выражение лица леди неуловимо меняется. Она протягивает руку и касается моего лба, словно прислушивается к чему-то. Затылка. Груди. Живота.

На животе рука замирает на несколько мгновений, даже через одежду я чувствую жар её ладони.

— Строптивая, но очень-очень ценная, — нараспев произносит леди Адриана, и поднимается сама, поднимая и меня. — Пойдём, умоемся, поешь и поедешь отдыхать…

— Я что-нибудь придумаю, — коротко, отрывисто говорит сэр Джордас, потом стискивает голову руками, взлохмачивает волосы, перемешивая их с искрами постепенно гаснущего пламени. То ли обдумывает что-то, то ли… — Нам нужно будет выехать с вами в город. Желательно, завтра. Не в столицу, — торопливо добавляет мужчина, видя, как невольная гримаса перекашивает моё лицо. — В Торон. Есть там человек, который, возможно, сможет нам помочь. Повод… повод найду, — он отводит взгляд и возвращается к своим бумагам, угрюмо, нарочито увлечённо. Накладывать печати на меня заново не требуется — они сами возобновляются некоторое время спустя. Болезненно, но к боли я привыкла.

— Спасибо, — неловко отвечаю, расспрашивать о подробностях неудобно: бесплатную помощь нужно принимать смиренно, а не критично разбирать по косточкам. И чувство облегчения потихоньку затапливает с головой, облегчения, надежды и благодарности.

Он столько возится со мной, с самого начала. Он так мне помог. И ещё поможет.

Да что там, он мне предложение сделал, как там было сказано, "на ваших условиях, Корнелия"?

Конечно, я не совсем дура, я всё понимаю, давно уже всё поняла, но что поделать, если я совершенно не могу ответить ему взаимностью, а отблагодарить его мне попросту нечем?

Как вообще люди обычно благодарят друг друга?

Словами? Этого слишком мало, а с другой стороны, для нас слова значат слишком много, чтобы разбрасываться ими на пустые этикетные шаблоны.

Подарками? У меня ничего нет. И нет денег для того, чтобы что-то купить. И я понятия не имею, что ему может быть надо, я уже два года не была ни в каких магазинах, кроме академической лавки. Не у Энтони же просить денег на подарки для другого мужчины!

А ещё можно его обнять. Это же не будет считаться за измену, если я просто его обниму, как… как друга? Больше ничем не могу выразить то, что выразить очень хочется.

И я подхожу, осторожно, шаг за шагом, а пламя сэра Джордаса тянется ко мне, на этот раз со спины, словно небольшие огненные крылья, растущие с моим приближением.

Теперь стою очень близко, не решаясь протянуть руки, ласкаемая огненными мягкими перьями, полностью дезориентированная своими противоричивыми чувствами и мыслями.

А если я сделаю только хуже и дам лишнюю надежду? Если он, как и Энтони тогда, неверно меня поймёт?

Не нужно никаких благодарностей. Хочет помочь — и помогает. Его выбор, его решение.

Я ничего ему не должна.

— Спасибо, — тихо повторяю я на выдохе — и выхожу из комнаты прочь. Иду к себе. Поднимаюсь по лестнице на свой этаж, уткнувшись взглядом в ступеньки, и буквально врезаюсь в кого-то, спускающегося вниз мне навстречу.

Рита Хэйер.

Мы сталкиваемся, и я говорю «прости».

Говорю вслух. К счастью, печати Риты все при ней, услышать меня она не может, но на мгновение её голубые глаза широко-широко распахиваются, словно она первый раз в жизни увидела призрака, а потом меня окатывает невыносимой душераздирающей ненавистью.

***

— Элфант, ты спятил, — шипит женщина-из-Торона-чьё-имя-я-не-разобрала. — Я не буду давать твоей девчонке неглисиум. Я не убийца!

— Неглисиум не опасен, леди, — упрямо мотает головой он. Рысьи глаза смотрят с прищуром. — Я сам его принимал и…

— Ты-то конечно! — ехидно передразнивает целительница, негодующе помахивая перед нашими лицами узкой прозрачной колбочкой с моим шансом дожить до выпуска из Академии. — Мужчина!

— Леди, — тихо вступаю в беседу. — В чём дело? Это средство противопоказано женщинам? Может быть, есть какой-то аналог, чтобы..

— Ты беременна, дурочка, — с явной жалостью и в то же время немного брезгливо говорит женщина. — О таких вещах не молчат, знаешь ли, в нашей с тобой ситуации. Или ты ему не сказала..? Он же маг смерти, милочка, куда ему, они не чувствуют такие вещи.

Вцепляюсь пальцами в высящийся рядом стеклянный шкаф.

Не может этого быть.

…почему не может?

Не знаю! Этого просто не может быть! Не со мной! Не сейчас!

Сквозь нарастающий шум в ушах, словно в каждое ухо залетело по мухе, чувствую удивительно крепкие руки, удержавшие меня от шага прямо в стеклянные дверцы. Те же руки давят на плечи, заставляя сесть, а еще через кусочек времени в нос ударяет резкий запах какой-то травы.

У меня дома что-то такое использовали для борьбы с молью.

Мысль о доме, о родителях, о детстве отчего-то вызывает болезненный внутренний спазм, я со свистом втягиваю воздух и смаргиваю с глаз непрошенные горячие слёзы.

— Срок — полтора месяца, — втолковывает кому-то там, за белой пеленой, вставшей перед глазами, леди. — Никакого неглисиума, вообще ничего подобного. Пусть доучивается спокойно, без эксцессов, предупреди администрацию, чтобы поберегли, ты же знаешь, у её факультета всегда с этим сложно… Что у вас вообще произошло? Ты в своём уме, связался со студенткой, ребёнка ей заделал?!

— Я не… — говорим мы хором и одновременно замолкаем. Сэр Джордас. Я успела забыть о нём.

А вот он ни о чём не забыл.

— Спасибо, леди. Прошу прощения за то, что потревожили.

Звуками его голоса можно забивать гвозди.

Я не помню, как мы выходим из лавки, как идём по Торону до ожидающего нас экипажа.

Не помню, как выехали из города.

И тишину сэр Джордас нарушает первым.

— Причины вашей уверенности, адептка Менел, теперь гораздо более понятны, — холодно говорит единственный человек, который мог мне помочь. — Впрочем, в любом случае вы должны были поставить меня в известность, мы бы не тратили время зря.

Пауза.

— Вы не знали? Что ж. В любом случае… Надо полагать, я более вам не нужен.

Это не так! Всё не так! Но что я могу ему сказать теперь?

Наверное, я должна чувствовать радость.

Наверное.

Глава 33

Остаток каникул прошёл сумбурно и тревожно.

Тогда, в лесу, я смотрела на растерянного, почти перепуганного, непохожего на себя Ларса недолго. Буквально несколько мгновений спустя по обеим сторонам от меня выросли две тёмные высокие фигуры.

Проректор Алахетин и Первый голос Академии сэр Джордас Элфант.

А мне вдруг стало так страшно, будто Ларс и в самом деле был беглым преступником, а я невольно выдала его преследователям, которые вот-вот переквалифицируются в палачей.

Кажется, моего приятеля захватила та же фантазия. Он смотрел на мужчин так затравленно, словно в самом деле мог быть в чем-то виноват.

А он не мог!

Глупость какая, и то, что я сейчас молчу, только укрепляет этот коллективный горячечный бред.

— Сэр Джордас…

Они оба тут же уставились на меня, как на заговоривший куст.

— Адепту Андерсону требуется помощь. Целителя. Вероятно, у него какие-то проблемы со здоровьем. Он сам не понимает, что говорит.

Проректор перевёл взгляд на Ларса, а сэр Джордас так и продолжал пожирать меня глазами.

Да что с ним такое-то?!

Все они тут не в себе. Массовое помешательство?

На всякий случай я проверила плетения — с ними был полный порядок, насколько я могла судить. Или не в порядке..? Я взглянула на плетения Ларса, в которые никогда толком не всматривалась за все эти годы нашего знакомства. Что-то показалось странным, но я не могла толком понять, что. Наверное, дело было не в нём, а в моём состоянии.

— Элфант, отведите Андерсона в целительское крыло, — кажется, сэр Алахетин пришёл в себя. — Джейма, возвращайся к себе. Мы разберёмся.

Они оба — Ларс и Джордас — посмотрели на меня, почти с отчаянием, как потерявшиеся дети. Я разозлилась, как всегда, когда чего-то не понимала, но причины оставаться не было — другу вроде бы ничего не грозило, поэтому ободряюще улыбнулась Ларсу, отвернулась и пошла к себе.

Главное — Ларс жив.

А с остальным как-нибудь разберёмся.

***

Но разобраться сразу как-то не вышло. Алахетин явно задался целью отвлечь меня — ну или замучить, или попросту мстил за что-то. А как ещё можно объяснить то, что мой персональный каникулярный план был внезапно увеличен раза в три, и каждый вечер я должна была приходить к нашему великолепному проректору и отчитываться по сделанному и прочитанному?

Он даже выцепил с законного отдыха сэра Догана Муза, преподавателя по тренировке тела! Для меня одной, совершенно этим самым телом не обиженной.

Если так пойдёт и дальше, после таких каникул мне понадобятся дополнительные каникулы. И всё бы ничего, может быть, я была бы и рада почитать разные книги и потренироваться в создании ряда плетений и заклинаний, лучше бы, конечно, с Джордасом, но даже и проректор сгодится, если бы не гнетущая, тянущая тревога.

Что случилось с Леном? Никакой шумихи и громкого расследования в стенах Академии не было.

Что с Ларсом? Прошла неделя, а я так его и не увидела. А если он и впрямь помутился рассудком, и наплел всем, что это он столкнул Леннарда? И

Зачем, зачем я сказала ему об этом! Вот ведь дура болтливая…

И самое главное — Габриэль, обещавший вернуться через пару дней, не возвращался. Ни через неделю, ни через две.

К концу подходила третья неделя моего полнейшего непонимания происходящего и одиночной изоляции. Наконец я не выдержала и буквально взяла кабинет проректора штурмом, даже не пытаясь утихомирить вспыхивающие между пальцами язычки неугомонного пламени. Уже перед закрытой дверью кабинета они радостно взвились вверх, но отступать я не стала: так даже лучше.

Что ж, "повезло" мне по полной программе: в кабинете находился еще и ректор. Все трое мужчин посмотрели на меня с таким видом, как будто я застала их за каким-нибудь из ряда вон выходящим непотребством: распитием банального хуторского сидра голышом на студенческом семинаре, например.

— Джейма, ну чего вы хотите? — почти устало спросил проректор.

"Пожизненного снятия всех печатей, правды, Габриэля, помощь в поиске следов Корнелии Менел и немного денег" — хотела я сказать — и это было только начало списка. Но я решила особенно не наглеть.

По поводу Габа сэр Алахетин просто пожал плечами: если адепт решил задержаться дома на каникулах, кто он такой, чтобы по этому поводу переживать? И, к сожалению, возразить мне было нечего. Вот если бы существовал какой-то способ быстрой связи на расстоянии..! Но, увы, об этом и мечтать не приходилось. По поводу Ларса — мужчины переглянулись, и всё тот же сладкоголосый глашатай поведал, что Ларс чувствовал себя неважно, хотя скорее эмоционально, нежели физически. По непонятной причине у него полностью выпали из памяти два дня, предшествующих нашей встрече в лесу. После пары дней в целительском крыле он пожелал вернуться домой до начала учёбы, и его отпустили.

— Вот так просто отпустили?! — ошеломлённо сказала я, хотя думала при этом о том, что Ларс не мог по доброй воле и находясь в сознании, ничего мне не сказать перед отъездом. А вдруг они быстренько подделали улики, и бедолага просто не доедет до дома, а окажется в том самом дворце, и…

— Успокойтесь, Джейма, — вздохнул проректор. — Случай странный и неприятный, и я сожалею, что не прислушался к вашим словам, но сказать по правде, это далеко не самое страшное, что могло бы произойти. Вероятно, я проявил слишком много усердия касательно навёрстывания вами учебной программы. Отдыхайте.

— К вопросу о самом страшном… — я вдруг будто охрипла. — Вы что-то выяснили насчёт…

— Всё указывает на самоубийство, — неожиданно вмешался ректор. — Юноша всегда был склонен к меланхолии, а незадолго до завершения учебного года пришла трагическая весть — не стало его матери. Вероятно, это стало большим ударом для него.

— Вероятно, — эхом отозвалась я. — Семье Вейлов явно не повезло.

Все трое вдруг уставились на меня в упор.

— Что вы имеете в виду?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ничего, — я отбросила волосы за спину. — Вроде, его отец тоже погиб, много лет назад. Он ведь учился здесь?

— Отдохните, — с нажимом произнёс Алахетин. — Начнётся учебный год, ваши друзья вернутся, а что касается адепта Вейла… Это трагическое происшествие, но в нём никто не виноват. Вы поняли?

— Ещё бы не понять, — буркнула я. — Я вообще понятливая, особенно когда десять раз повторят.

Внезапно сэр Алахетин криво улыбнулся, самыми уголками губ.

— Вылитая Корнелия. Хотя та вроде потише была. Не такая ершистая.

— Характер у меня в папу, — я уже закрывала дверь, когда притихшее было пламя подскочило с ладоней вверх.

— Позвольте вас проводить, Джейма.

— Проводы не за бесплатно, — я не смотрела на сэра Джордаса и шла, пытаясь переварить полученную информацию.

— Вот даже как? И каковы расценки?

Я прикинула расстояние.

— Пять ответов на вопросы.

— М-м-м, мы пойдём пешком до Тарола?

— Всего-навсего до целительского корпуса.

— Грабительские расценки, адептка. Один ответ.

— Два, — против воли меня забавлял разговор с ним. Ощущения были схожими с детскими воспоминаниями о здоровучем волкособе Торе, который жил с нами, когда мне было пять или шесть. Сильная, даже жуткая на вид псина, явно имевшая в роду кого-то из серых хищников, неукоснительно охраняла хозяйского щенка и, как своему щенку, прощала то, что было недопустимо для гостей, не входивших в стаю. Я могла крутить ему уши, ползать по спине, дёргать за хвост и даже наряжать в отцовские рубашки, при этом почти физически ощущая безопасность рядом с этим мудрым защитником. И сейчас я, образно говоря, трепала профессора за холку — а он терпел и смотрел на меня демонстративно недовольно, но где-то в глубине его рысьих глаз притаилась расплавленная магма неловкой торопливой нежности.

— Вы торгуетесь, как мясник на рынке.

— Так у меня папа — мясник, — я пожала плечами. — Я же говорю, в него пошла характером и всем прочим. Мамашу-то я не знала.

— Вы очень похожи.

— Угу. Только не такая боевая, да?

— Она тоже была… боевая.

— Ладно, один вопрос.

— Поздно, адептка. К сожалению, я вспомнил о парочке совершенно неотложных дел. Надеюсь, вы не заблудитесь.

Я смотрела ему вслед со смешанными чувствами. Ну, ушёл и ушёл.

Подумаешь.

Глава 34

Я сижу на камнях около небольшого прудика недалеко от академического леса. Наше с мальчишками любимое место.

…было когда-то нашим любимым местом.

А что будет дальше?

Зачисление на второй курс должно состояться послезавтра. Студенты должны были начать возвращаться завтра — это я выяснила путём настырно-вежливых вопросов и небольшого психологического насилия, примененного к сэру Иртену Мармету, нашему бессменному коменданту. Честно говоря, возобновление нормальной учёбы после происшествия с Леном, после Ларса я не представляла возможным.

Пару раз всерьёз собиралась сбежать, рвануть к себе, на хутор, на поиски Ларса. Но почему-то осталась. Как не стыдно это признать, но что-то было не так.

В той нашей короткой встрече в лесу было что-то не так! Его взгляд. Его странные слова. И моё секундное сомнение, которое я не могла себе простить. И которое не могла забыть, отпустить из памяти.

"Если они оба не вернутся к зачислению, уйду" — я приняла решение. Должно было стать легче, но не становилось.

…а если лошади понесли, и экипаж перевернулся? А если дом загорелся ночью? А если их похитили?

— Хватит, — сказала я вслух, злясь на себя саму куда больше, чем на других. — Отставить паранойю. Маги — они и есть маги, чтобы в огне не горели, и даже упыри их сожрать не могли, не то что банально попасть в аварию на дорогу.

От нечего делать я стала смотреть на воду. Если учёные мужи не врут, вода должна поддаваться мне с максимальным сопротивлением, это общеизвестный факт. Но на самом деле, я просто никогда не старалась по-настоящему.

Вообще-то, у каждого, владеющего даром, есть ведущая стихия, но это не означает, будто остальные стихии остаются где-то за стеной. В Академии стихий каждый учащийся осваивает все четыре, и лишь потом специализируется на ведущей, так что — не боги диплом получают.

Воду можно было заставить двигаться просто телекинезом, которым мы, опять же, владели слабо — не наша задача, не наша специализация. Но вопрос был в том, чтобы полноценно ощутить чуждую стихию, попробовать увлечь её за собой.

Зачем?

Из-за Ларса я волновалась, а по Габриэлю скучала. И переживала тоже, но увидеть его хотелось не только для того, чтобы успокоиться. Просто… хотелось его увидеть. И почувствовать. Вода — стихия Габриэля.

Я сняла обувь, тонкие, неудобные, постоянно рвущиеся чулки, задрала штанины тренировочных брюк — всё-таки в них было куда удобнее, чем в платье — шагнула по щиколотку в прохладную воду.

Август подходил к концу. Вода впитывала, отражала близость осени вернее воздуха.

Так странно, я только сейчас это поняла — насколько чувствительна и чутка оказалась стихия Габа. Огонь сам задавал тон, земля долго и инертно переключалась с одного состояния на другое, воздух, наоборот, легкомысленно скакал туда-сюда, не задумываясь о том, что будет через мгновение.

А вода схватывала суть.

Я закрыла глаза, пытаясь уловить её хитрое кружевное магическое плетение, столь же податливое, сколь изменчивое и трудноуловимое. Огонь почти ревниво заметался вокруг лодыжек горячими браслетами — пытался согреть. Чувствовал мою попытку трансформировать восприятие, и эта попытка его раздражала.

Ревнивый.

Как и вода — я удивилась, обнаружив это их сходство, возможно, мною же и надуманное. Вода норовила заполонить собою всё пространство целиком.

Я погрузилась в размышления о ревности, собственничестве и прочей девичье-рюшечной чепухе, и выглядела, наверное, на редкость глупо, стоя по щиколотку в холодной воде с закрытыми глазами и глубокомысленным лицом. И не услышала, не почувствовала чужого присутствия. Чьи-то руки легли на глаза, мягко, тепло, а я замерла на месте, не ощущая ни малейшей угрозы.

…хотя, стоило ли верить своей интуиции, вот вопрос.

Нет, вопрос в том, угадывать ли подошедшего. Потому что, итить их всех за ногу, если я ошибусь, обидятся ведь.

Габ или Ларс? Или кто-то ещё из моих однокурсников, или Мэй, или — боги упасите — преподавателей?

Зомби-уборщик?!

И я никаких догадок высказывать не стала. Стояла, ждала, казалось, вечность, а на самом деле — буквально минуту. Не выдержала, осторожно, не открывая глаз, развернулась вокруг своей оси в руках загадочного визитёра, как слепая, коснулась пальцами волос, плеч.

Высокий.

Качнулась вперёд, вдыхая запах. Обхватила за плечи, вжимаясь лицом куда-то в шею, в грудь, испытывая невероятную потребность разрыдаться, то ли от облегчения, то ли от счастья, от сладкой уверенности в том, что теперь всё будет в порядке.

Горячее дыхание согрело озябшее ухо.

— Балбеска, вылезай из воды.

Сделала шаг вперёд, вдавилась мокрыми ступнями в рыхлый берег, землю, перемешанную с песком. И наконец-то открыла мокрые от слёз глаза, уставившись в это чужое и одновременно родное, знакомое и незнакомое лицо.

— Привет, кошмарище. Я успела забыть, какой ты высокий и тощий.

— Как шпага.

— Как глист.

Мы нервно засмеялись, глядя друг на друга. И Джейси смотрел на меня так, словно он тоже скучал по этим семнадцати годам, когда мы были единым целым. Чего не могло, не должно было быть — и всё-таки, кажется, было.

— Где Габриэль? — я торопливо натягивала туфли обратно, прямо на голые ноги без чулок, а чулки запихивала в карманы брюк.

— Его взяли в плен, — трагически произнёс Джеймс, а я разом вспомнила все свои страхи и схватила его за руки, сжав пальцы до судорог, а братец только фыркнул:

— Проректор наш распрекрасный, сама забота, само внимание, пять минут назад. Джей, твоё чувство юмора окончательно без вести пропало. Теперь ты не можешь сразу же получать правильную обратную реакцию на свои бредовые занудные мысли, и это фатально сказывается…

— Зато теперь я могу тебе двинуть, — рявкнула я и действительно отвесила фирменный подзатыльник Джеймы Ласки, печально знакомый каждому моему хуторскому однокласснику, а потом сама же смеялась над ним и собой и замирала от какой-то почти материнской нежности, глядя на брата, которого так внезапно обрела и в котором не могла никому признаться.

— Всего десять минут в Академии, а уже успел выбесить? — засмотревшись на Джеймса, я не заметила Габриэля, а он стоял совсем рядом. Совершенно не похожий на брата. Живой и невредимый.

Мой. Они оба — мои, до кончиков волос, до последней магической ниточки. Моя семья. Здесь, рядом.

…если бы чувства можно было бы хранить, как лепестки цветков между книжных страниц, из множества радостных дней и счастливых мгновений я сохранила бы именно это чувство.

Глава 35

— Ну, ты и..! — я спотыкаюсь на полуслове, чувствуя, как огонь вращается над моей головой пылающей праведным гневом воронкой. — Демоны, и как Габ тебя до сих пор не прибил, почему он такой… он-то такой, а я не такая, и я сейчас двину тебе, как следует. Джей, ты придурок!

— Называй меня "Сэм", — Джеймс подтягивает спадающие на узких бёдрах штаны и шмыгает носом. Вот прямо сейчас ему действительно не дашь не то что двадцати двух, но даже и шестнадцати лет.

Ребёнок. Он просто ребёнок, дорвавшийся до взрослых "привилегий", а на самом деле его бы за руку водить и уму-разуму учить. Возможно, даже не словами, а вожжами по одному тощему месту.

— Хоть демоном безрогим тебя назови, ты чего вытворяешь? Ты вообще-то старше всех нас, а ведёшь себя, как…

— Вообще-то, мне ещё только несколько месяцев. Всё-таки прошлые годы я был несколько в ином статусе. Джей, это же совершенно по-другому, смотреть своими глазами, идти своими ногами, управлять собой. Это так здорово.

— Джейси…

— Сэм! Даже наедине не надо. Даже в мыслях! — братец запахивается в рубашку, сдувает золотистую прядь волос со щеки. Настоящий, реальный. Мой внутренний голос, превратившийся в человека.

Мы сидим у меня в комнате, и я чувствую себя так, словно изменяю законному, вечно занятому супругу с озорным юным садовником.

Всех возвращающихся второкурсников под белы рученьки отводили к сэру Алахетину на конфиденциальный разговор, как я понимаю, о Леннарде. Впрочем, возможно, нас заодно проверяли на пример душевной стойкости и общей адекватности — не собирается ли кто-то ещё сигануть из окна, так, за компанию.

Часы на башне, кстати, остановились — и ремонтировать их не стали. Окна и дверь в маленькую комнатку за ними, подозреваю, наглухо заколотили. Что ж, верное решение, с какой стороны не посмотри: мало ли что взбредёт в голову обезумевшим от длительной немоты и постоянной игры со смертью студентам?..

Я вспомнила леди Сейкен, оживившую ворона на приветственной церемонии при приёме в Академию год назад. Какой вообще смысл учиться на факультете жизни, на факультете смерти, если жизнь и смерть нам по-прежнему неподвластны, если мы не можем вернуть из-за грани даже одного из нас? Воскрешение считается главной целью факультета жизни, но… Воспоминания забрезжили в голове. Главная недостижимая цель, да, но не единственная… Не важно!

Габриэль в свою очередь отправился "на допрос", а вот Джеймс, простите, Сэмюэль, тут же прошмыгнул ко мне. Мэй ещё не приехала, как и Ларс, и я была рада вместо всех тревог и размышлений отвести душу, и в хвост, и в гриву распекая своего полоумного старшего-младшего братца.

А распекать было за что: как выяснилось, в том, что Габриэль задержался на целых три недели и не вернулся в Академию, как обещал, была исключительно его вина.

После того, как Габриэль и Гриэла отправились каждый в свою Академию, новоявленный Сэм остался, по сути, полностью предоставленным самому себе и ожидаемо заскучал. Вышколенные слуги, несмотря на свою многочисленность, общения с хозяйским сыном старательно избегали, явно дополнительно проинструктированные на его счёт — юноша не здоров, как физически, там и психически, покой юноши беречь надобно. То же отношение неожиданно восставший из мёртвых младший отпрыск сполна получил от родителей. Растерянные, отстранённые и закрытые, сэр Энтони и леди Маргарита смотрели на него как на вазу, хрустальную, внезапно решившую заговорить и — чужую.

Рассказывая о своей жизни у Фоксов, Джейси пытался делать максимально независимое и равнодушное лицо, но золотистые брови то и дело вставали домиком. Обида, столь неподдельная, немного наивная детская обида так и прорывалась наружу. С его точки зрения, Фоксы были виноваты как минимум дважды — перед Сэмом, о котором предпочли забыть и с которым теперь не знали, что делать, и перед ним, Джеймсом Менелом. Сэр Энтони, не поддержавший, не нашедший — плохо искавший? — нашу безумную мать, столь легко поверивший её вранью про потерю ребёнка, так быстро нашедший утешение в объятиях леди Хэйер, с троицей детей, родившихся один за другим, похоже, стал олицетворять для моего братца все беды и пороки мира.

Я не была с ним согласна. Мы знали не так уж много, но за пару наших недолгих встреч я почувствовала, что история с Корнелией не являлась окончательно завершенной для Энтони Фокса. Точнее — была разорвана в одностороннем порядке, и он не меньше, чем мы с Джейси, нуждался в правде, какой бы она не была, хотя бы чтобы перевернуть последнюю страницу, отпустить её окончательно.

Почему-то я даже мысли не допускала о том, что незнакомая мне мать может ещё вернуться. Скорее всего, либо неизвестные преследователи всё же достали её, и она мертва, либо её жизнь вполне устоялась за эти долгие годы, и в ней нет места ни для сына от когда-то любимого мужчины, ни тем более для дочери, рожденной от случайного супруга быть сосудом-хранителем. Нелюбимого супруга, который не был и не мог быть ей ровней.

И вдруг я подумала, что свои смятенные мысли и терзания о том, пытаться ли мне искать её или нет, пытаться узнать больше о ней и причинах её побега — или нет, я не обязана гонять в своей пустой черепушке в гордом одиночестве. Джеймс тоже может — и должен — решать, наравне со мной. И я не буду в этих поисках одна. Мы будем вместе.

И это так… хорошо.

А Джеймс между тем болтал без умолку, непрерывно перемещаясь по комнате туда-сюда, так, что у меня вскоре зарябило в глазах. Он посидел на стуле, на кровати, на полу, на тумбочке, впрочем, даже сидя он умудрялся находиться в постоянном движении: подворачивал и разворачивал рукава слишком свободной рубашки, теребил медные пуговки, накручивал на пальцы золотистые волосы. В отличие от Габа, всегда выглядевшего безупречно и элегантно, братец заявился в помятых брюках, а на ботинках, небрежно сброшенных у двери, уныло запеклась бурая корочка подсохшей земли. Вероятно, наследие нашей матушки давало о себе знать некоторой бестолковостью и несуразностью обоих отпрысков.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Так что ты вытворил, кошмарище?

— Вообще ничего особенного, правда, Джей!

Первый месяц Джеймс вёл себя тихо, мирно и почти идеально: по большей части молчал, присматривался к окружению и очень боялся себя выдать. Этому немало способствовала общая слабость, особенно по утрам и вечерам, частые головокружения и необходимость тесного общения с целителями — я только покачала головой, потому что во время нашей короткой встрече тогда, в апреле, Джейси никоим образом не выдал, что у него какие-то проблемы со здоровьем. Братец только отмахнулся от моего укоризненного взгляда, безо всякого стеснения плюхнулся на кровать Мэй, моментально сбуровив одеяло и подушку, и продолжал.

Очень быстро он понял, что его ведущей стихией будет не воздух, а огонь, и это только добавило сложностей: у Сэмюэля Фокса огню было взяться неоткуда. А поскольку у ослабленного беспрецедентно долгим пребыванием в стазисе тела юного мага, хорошо подкованного теоретически, но нетренированного практически, огонь стал вырываться непроизвольно, как нередко бывает у маленьких детей, только что открывших в себе дар, Джеймс-Сэм стал избегать общества "родителей" с удвоенным старанием. Однако и высидеть в комнате до сентября он не мог: стены и потолок давили до тошноты, а на улицу его после отъезда брата и сестры почти не выпускали, поэтому Джеймс стал исследовать дом.

Полностью изучив огромный особняк, он полез в библиотеку — надо же было как-то оправдывать то, что девятилетний мальчишка вырос не только телом, но и мозгами, да и речь у вчерашнего ребёнка стала куда более взрослой. Однако в библиотеке он обнаружил, что большая часть весьма обширного собрания фолиантов Фоксов была магическим образом закрыта от посторонних взглядов — книги попросту не открывались, одна из дорогих аристократических штучек, распространённых в благородных домах. Даже у нас в Академии такое не практиковалось.

Кто-то другой бы удовлетворился тем, что находится в открытом доступе, и спокойно дотерпел бы до отъезда в Академию, попутно убедив сомневающихся родителей в своей благонадёжности, но братец, конечно, не дотерпел. В попытках доказать себе, что он тот ещё маг — или просто от безделья, Джеймс попытался вскрыть заинтересовавшую его закрытую книгу без названия, всё больше увлекаясь процессом. Результат не заставил себя ждать: сдерживаемое долгое время пламя от перенапряжения хозяина выплеснулось наружу, жадно вцепляясь в сухие страницы многочисленных томиков.

Я тихонько билась головой о подушку, слушая то левым, то правым ухом — братец снова куда-то перемещался — то, как он в полной панике тушил разбушевавшийся и стремительно распространяющийся пожар, как оправдывался перед прибежавшими родителями, придумывая, что пытался воздействовать на злополучную книгу всеми стихиями по очереди…

Впрочем, то была только присказка.

Глава 36

После полусгоревшей библиотеки парадоксальным образом держать себя в руках Джеймсу стало ещё тяжелее, скука и одиночество угнетали, родители то и дело уезжали в столицу, слуги опускали глаза при любых вопросах, не касающихся высокоаристократичного быта, поэтому следующей целью новорожденного мага с телом юноши и мозгами трехдневной пресноводной рыбки стал всегда закрытый на замок кабинет отца — Маргарита Хэйер доверия ему не внушала, необходимость называть её матерью угнетала братца до крайности, а потому он старался всячески её избегать, тогда как на контакт и на конфликт с "ненавистным" отцом парадоксальным образом попросту нарывался. Уж не знаю, какие страшные тайны собирался обнаружить в кабинете Энтони Фокса неугомонный Джеймс, может быть, разоблачающие письма от Корнелии или свидетельство непосредственного участия в заговоре против Его Величества, но кабинет он покорил довольно оригинальным образом. О, нет, огонь отныне был в жесткой узде, но Джеймс, хранящий в памяти многие секреты Корнелии, правда, отрывистые и зачастую слегка неполные и непонятные, решил немного состарить дверной замок.

Совсем чуть-чуть.

И перестарался.

Дверь в кабинет из красного дорогого дерева осыпалась сухой дряблой деревянной трухой — не вся, но дыра образовалась приличная. После того, как изрядно прибалдевший парень осознал, что исправить содеянное он уже не сможет никоим образом и огребёт по полной, то решил напоследок воспользоваться предоставленной возможностью и полез в узкое отвертстие, понадеявшись на свою тощую комплекцию. Но не долез, самым позорным образом зацепившись за острые края, потрепыхался, а потом ощутил, как кто-то ухватил его за ноги и толкает то туда, то обратно.

Слуги, то ли дезориентированные темнотой — светильники мой кретинский братик предусмотрительно погасил, то ли просто не верящие в подобные забавы юного господина, то ли всё осознавшие и решившие немного проучить парня, немало порадовавшего их недавним пожаром и отмыванием копоти и сажи, справились с извлечением застрявшего наследничка из рук вон плохо, под видом преувеличенного энтузиазма и заботы о сохранности господского тела не давая тому выбраться. Вернувшийся сэр Энтони осмотрел изувеченную дверь, красного взмокшего отпрыска, всего в занозах и опилках, молча похлопал глазами и ушёл медитировать куда-то на чердак.

А через пару дней отправил новообретённого сыночка в закрытый частный пансион — для обучения хорошим манерам и навёрстыванию упущенного за семь лет стазиса. Как раз начиналось лето.

— Пансион, летом? — удивилась было я, но потом вспомнила рассказы Габа о том, что их с Элой частенько на лето отправляли в специализированные летние школы. Были бы деньги, все двери и возможности к вашим услугам.

Джеймс сперва обрадовался смене обстановки и тяготиться местными суровыми порядками начал не сразу. Почти две недели он был "хорошим мальчиком", а потом попытался сбежать.

— Куда?! — я откинулась на подушку и вдруг подумала, не совершила ли я ошибку с этим ритуалом — и тут же устыдилась собственным мыслям. Подумаешь, не совладал парень пару раз с магией, так оно и к лучшему — лишний раз Фоксы убедятся в том, что перед ними девятилетний мальчишка. Но тут же вспомнила о последней произнесённой Джеймсом фразе и снова стукнулась лбом о подушку. — Зачем?

— Просто хотел прогуляться по городу и вернуться незамеченным, — брат пожимает плечами, находит нашу с Мэй дощечку с мелом и тут же начинает что-то чертить и вырисовывать, пока я не отбираю и то, и другое — нечего тратить зазря.

— Прогулялся?

— Ну, пару часов — да. Нет, Джей, ты подумай, глупость какая — вести себя с нами, почти несовершеннолетними, как с нашкодившими котятами, шаг влево, шаг вправо — и мордочкой в мисочку… У меня и так впереди почти целый год молчания!

Потерпев очередную неудачу, Джеймс затаился на целый месяц с лишним, обдумывая новый план. По правде сказать, мне вдруг показалось, что дело тут не только и не столько в неуёмной энергии, сколько в каком-то внутреннем желании досадить, разозлить главу своего нового семейства. И надо сказать, в этом желании Джеймс более чем преуспел.

Сбежать повторно ему, знающему ряд прелюбопытных заклинаний и хитроумных магических плетений весьма одарённой выпускницы Академии, не было трудно даже с учётом того, что преподаватели уже были настороже. Но вот куда бежать, не имея ни денег, ни знакомых, ни родни? Джеймс обдумал всё с разных сторон, пообщался с ранее весьма раздражавшими его немногочисленными собратьями по пансиону, в отличие от него неплохо осведомлёнными о жизни аристократических семей, и обзавёлся гениальнейшей идеей, как окончательно доконать родителя, видимо, таким гениальным образом донеся до того мысль о его прошлых прегрешениях и тотальной неправоте.

— К кому ты поехал? — я ухватила мельтешащего перед глазами братца за запястья и усадила рядом с собой. Глаза у него были светлые, чистые, но мне всё равно чудились в их глубине демонические аметистовые всполохи Менелов, чудился тот маленький рыжий мальчик на коленях любящей матери, которого я один раз умудрилась увидеть, отражение чужого воспоминания.

Мальчик, навсегда оставшийся в прошлом, смотрел на меня чужими глазами, улыбался чужими губами с чужого лица.

— К дедушке!

***

Я растерялась.

— Насколько я знаю, родители Корнелии погибли…

— А я про других, — хмыкнул Джеймс. — Родителей сэра Энтони. Заинтересовался новообретённой роднёй и выяснил пару любопытных вещей. Например, то, что они между собой не общаются уже много лет, почти что с окончания папашей Академии.

— Джейси, ты с ума сошёл, — подкачала я головой, всё ещё удерживая его за запястья, как непутёвого ребёнка. — Куда ты лезешь? Так хочется доказать, что сэр Энтони виноват? Виноваты те, кто пытался убить её, кто убил тебя, а к этому сэр Фокс, очевидно, непричастен.

— Ну, не то что бы, — внезапно покачал головой Джеймс и опустил глаза. — На самом деле, похоже, дело было действительно не только в Энтони. Как я понял, его родители были не в восторге от матери. И удачной партией её не считали, в отличие от той же леди Хэйер. Неприятности на Менелов так и сыпались, оказывается, ещё до поступления в Академию они неожиданно потеряли большую часть имущества из-за внезапно открывшихся нюансов с наследством, юридических неувязок и казусов. А вскоре после поступления Корнелии в Академию, случился пожар, в котором они и погибли.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Пожар? — я изумилась до глубины души. — В доме огненных магов?!

— Сама понимаешь, полный бред, но факт поджога не доказали и виновных, разумеется, не нашли, — Джеймс в ответ погладил меня по пальцам. — Вообще, я был не уверен, что сэр Кример Фокс меня примет, насколько я понял, ни Габриэля, ни Гриэлу он не видел вообще. Но к моему изумлению, меня приняли, более того, предоставили своеобразное политическое убежище, а после того, как мы пообщались, поведали массу любопытного. Потом расскажу подробнее. Надо подумать, кстати, как нам наладить общение.

— И Габриэля отправили тебя оттуда вытаскивать?

— Что-то вроде того. Переговоры между высокими сторонами затянулись, но в каком-то смысле я буквально скрепляю семью.

— Слушай, скрепитель, когда ты расскажешь всё Габу? Имей в виду, мне врать не нравится. Я могу ведь и не сдержаться.

— Не вздумай! — Джейси сжимает мои руки. — Я… я сам ему расскажу. Чуть-чуть сейчас освоюсь — и сразу же расскажу, всё! Правда!

— Врешь ведь, — недовольно сказала я, в этот момент дверь открылась, и на пороге я увидела Габриэля и Мэй.

Я вздрогнула и выпустила руки Джеймса из рук, нервно вскочила с кровати, а Джеймс поднялся нарочито неторопливо, с какой-то ленивой улыбкой, так резко контрастировавшей с его недавней суетливостью, и в этот момент он был невероятно похож на сэра Энтони.

Жаль, увидеть себя со стороны он не может.

— Что ты тут делаешь? — в интонации Габриэля был вопрос, не больше. Никаких претензий, и на меня он посмотрел спокойно, только что руку не поцеловал. Пропустил Мэй вперёд, поставил её небольшой саквояж на пол. Неплохо бы преподать урок хороших манер и Дж… Сэму. Хотя, видимо, бесполезно, особенно судя по тому, с каким интересом он посмотрел на Мэй.

Строит из себя не пойми кого, а на самом-то деле он и есть… не пойми кто.

— Тебя ищу, что же ещё, — фыркнул братец. — Общаюсь с будущей, надо полагать, без пяти минут родственницей, налаживаю контакт.

— Привет, — кивнула я Мэй. — Рада видеть. Ты как?

Соседка смущённо опустила глаза.

— Сэр Алахетин сказал, что каждому прибывшему нужно с ним поговорить. Пойду сейчас к нему, вернусь и расскажу, хотя и рассказывать-то нечего.

Я кивнула, чувствуя почему-то неловкость и перед ней тоже. Мэй торопливо вышла, а Габриэль посмотрел на Сэма в упор.

— Исчез отсюда.

— Можно подумать! — фыркнул Джеймс, поклонился шутовски ему, послал воздушный поцелуй мне, преувеличенно серьёзно, и вышел, а я опять поймала себя на том, что смотрю ему вслед с какой-то неуместной умилительной нежностью.

— Что ему было надо? — Габ уселся на мою кровать и потянул меня к себе, внимательно уставился снизу вверх.

— Ничего особенного, — врать ему было противно. Очень. — Мне кажется, ему довольно одиноко. И сложно… адаптироваться к этой жизни. Родители держат дистанцию, ты воспитываешь. А друзей он ещё не завёл. Надо бы с ним… помягче.

— Это его взгляд на ситуацию, — Габ прижался щекой к моему бедру, а я запустила пальцы ему в волосы. — Он уже успел поделиться своими летними метаниями?

— В общих чертах. Дедушка, серьёзно? Но почему за Д…Сэмом отправили тебя?!

— Почему? Потому. Потому что я приехал в крайне неудачный момент. Матери и Элы дома не было, а отец, видите ли, принципиален в своём семейном конфликте, о причинах которого, наверное, уже и позабыл за давностью лет.

Мне безумно захотелось рассказать ему всё и прямо сейчас, настолько сильно, что я неосознанно сжала пальцы, и Габ чуть отодвинулся.

— Поганец! — вздохнула я, боюсь, без должного энтузиазма.

— Но тебе он нравится, — Габриэль не спрашивал, констатировал, спокойно, вроде бы даже между делом, но я тут же снова почувствовала себя на редкость паршиво.

— Ну, он же мой протеже, всё-таки обряд проводила я, так что теперь он в некотором роде мой подопечный.

Габ прижал меня чуть крепче.

— Я ничего у тебя не спрашивал. Не просил оправдываться.

— Он твой брат, — зачем-то продолжила я, хотя надо было остановиться.

Демонов Джеймс! Сам он, видите ли, хочет рассказать! Ничего он не хочет, трус малодушный…

— Я же не спрашиваю, почему…

— Это инстинкт, — я испытала огромное желание прокусить самой же себе язык. но ограничилась тем, что впилась ногтем в ладонь.

Не помогло.

— Практически материнское чувство.

— Джейма! Я уже понял! — Габриэль чуть повысил голос, резко снял очки и бросил их куда-то за спину, не глядя, но звона стекла не последовало.

— Что ты понял?

— Что у тебя внезапно проснулся материнский инстинкт к практически незнакомому парню младше тебя на два года и выше на полголовы. Бывает.

Я замолчала, разом растеряв все мысли, умные и не очень.

— Это…

— Давай сначала закончим учёбу? — Габ отпустил меня и с неким раздражением скрутил рассыпавшиеся по плечам волосы в хвост. — А потом будем воплощать в жизнь твои и мои инстинкты, по очереди. Хотя, надо сказать, вот смотрел я на очаровательных первокурсниц — и никаких отцовских чувств к ним не испытал, вот ни малейших. Может, со мной что-то не в порядке?

— Габ! — я легонько дёрнула его за хвост. Первокурсниц он, видите ли рассматривал! Убью всех двенадцать!

— Возможно, просто мало присмотрелся. Надо…

— Прекрати! — я опустилась рядом, — Просто…

— Что здесь произошло во время каникул? — Габриэль сменил тему, и, честно сказать, я была благодарна ему за это. — Что произошло между тобой и Ларсом? Где он?

— Почему со мной вообще всё время что-то происходит? — пожаловалась даже не Габу, так, в пустоту.

Очки, целые и невредимые, вернулись к нему, притянутые невидимыми нитями телекинеза.

— Хотел бы я знать, — вздохнул он.

Глава 37

/прошлое/

Наверное, я должна радоваться, но на самом деле никогда ещё я не чувствовала себя такой потерянной и одинокой. Ощущение, что нужно что-то немедленно делать, немедленно предпринимать — а я скованна по рукам и ногам и не понимаю, в какую сторону сунуться.

На самом деле, нужно.

Самое первое дело — поговорить с Энтони. Сказать ему о ребёнке, он имеет право знать. Узнать его реакцию — ту или иную. Возможно, это многое изменит. Возможно, его родители поменяют своё первое мнение обо мне. Они ничего не сказали, но всё было понятно и без слов: нищая девчонка-сирота не пришлась им по душе. Впрочем, мне кажется, было что-то ещё, всё же Менелы — род не из последних, хоть и запятнавший себя судебными разбирательствами и потерей состояния. Но зачем Фоксам моё состояние, когда у них и своё-то девать некуда? Глупый вопрос, состояния много не бывает, а планку надо держать.

И тем не менее мысль о том, что должно быть что-то ещё, не отпускала. Возможно, Фоксам о Менелах было известно больше, чем мне. До поступления в Академию я мало интересовалась прошлым своих родителей, из-за потери дара чувствуя себя какой-то оторванной от рода и семьи, чувствуя себя немного не от мира сего, а потом уже просто было некогда. Для меня они были просто матерью и отцом, не магами. Я знала только, что унаследовала огонь от отца, но потом, когда на долгие годы осталась без своего пламени, перестала разговаривать с кем-либо на эти темы. Демонстрировала равнодушие, а на самом деле болела изнутри.

Как бы то ни было, отцу Энтони я не приглянулась, и, естественно, Энтони тоже это понял — и был весьма недоволен. Выяснять подробности я тогда не стала, казалось, впереди ещё столько времени.

Но если у нас будет ребёнок… Лишнего времени нет совсем.

Я кладу руку на живот, не понимая, не в силах ещё понять, что со мной происходит. Я чувствую себя… прежней. Обычной. Лёгкое физическое недомогание теряется в той постоянной мутной слабости, которую я чувствовала весь этот год, выполняя задания адьюта в столице.

А теперь и не только адьюта.

Но сейчас мне нельзя, нельзя больше туда ездить! Я знаю, чувствую — мои магические эксперименты на пределе сил, на пределе возможностей могут повредить ребёнку. Сама-то еле жива осталась.

И вслед за этой мыслью приходит новая, ужасающе-липкая мысль, даже не мысль, а вспышка воспоминания: леди Сейкен говорила о детях: дар должен передаваться по наследству, твои дети послужат Академии, науке, общему благу… Нет, ни за что. Никогда. Я не хотела впутывать Энтони в это всё, не хотела, чтобы он знал, рисковал, был вынужден что-то предпринимать для моей защиты от влиятельных, приближённых к короне людей, еще более влиятельных, чем его семья, искавших одарённых и незащищённых магов для не самых благих зачастую целей. Я хотела стиснуть зубы и дойти до окончания Академии. Из особняка Фоксов никто меня так просто не уведёт, уверяла я себя, вопрос решится сам собой. Как это ни глупо, как ни абсурдно звучит, я хотела защитить Энтони, оградить от всей той грязи, которой вынуждена была заниматься самой. Потому что понимала — разумеется, он запретит. И разумеется, никто просто так меня не отпустит. Однако сейчас разговор всё же должен был состояться.

Ребенок. Ребенок всё меняет. Я должна защитить ребёнка.

…интересно, каким он будет. Или она. Унаследует огонь или воздух. Мой цвет волос или Энтони. А может быть, дар и вовсе у него не проснётся — и такое бывает. Главное, даже, пожалуй, единственное, чего я хочу — сделать всё, что в моих силах, чтобы он был свободен в своих решениях. Сначала, конечно, нет, пока он будет маленьким и целиком от меня зависимым, ему будет важно услышать наши с Энтони советы, мнения и напутствия, чувствовать поддержку, заботу и внимание, но потом, потом… Когда он станет взрослее, самостоятельнее, сильнее, пусть у него будет выбор, бессмертные боги, и никто никогда не станет принуждать его делать то, чего он делать не хочет.

Я все время старалась добавлять к местоимению "он" — "или она", но мне почему-то упорно виделся только маленький рыжий мальчик с лукавой, немного хитрой улыбкой, непоседливый, очень подвижный, умный, но слегка легкомысленный, перебрасывающий живое и такое послушное ему пламя с ладошки на ладошку. Очень одарённый. Прекрасный. Возможно, в моих мечтах было больше фантазии, чем предвидения.

***

Наверное, день, когда я рассказала обо всем Энтони, был последним таким всепоглощающе счастливым днём в моей жизни. Его радость, его принятие — с первого сказанного мною слова — были как целительное снадобье на свежую кровоточащую саднящую рану. Я хорошо запомнила тот вечер, его сильные руки, обнимающие меня под грудью так бережно. Наши разговоры, наши планы — наивные и беспечные планы двух вчерашних детей, когда мы выбирали имя будущему продолжению нас обоих.

— Джеймс, — сказала я, не задумываясь. Не знаю, откуда я придумала это имя, Энтони немного ревниво принялся расспрашивать о моих знакомых Джеймсах, но я со смехом только мотала головой:

— Наверное, именно потому и выбрала, что нет у меня таких знакомых, нет никаких ассоциаций!

— А если девочка?

— Не знаю, — честно сказала я. — Мне почему-то кажется, что будет мальчик.

— Ну а вдруг. Можно будет назвать её Джеймой. Или Джессикой. Или Дженет. А Джеймсом назовём нашего второго.

— У тебя есть какая-то знакомая Джейма? Или Джессика? — вопросительно приподнимаю бровь, слегка жалея, что на самом деле нисколько его не ревную. Энтони наклоняется и целует меня в ухо, в шею, в живот через платье, а я снова смеюсь, в глубине души думая, что совсем его не заслуживаю.

Первое, что я вижу, вернувшись в комнату — белое, как мел, как молоко, лицо Маргариты. Мельком отмечаю, что её недавняя вспышка ярости теперь вполне объяснима — как маг жизни, весьма неравнодушный ко мне в связи с её неутихающей симпатией к Энтони, она вполне могла понять, в каком положении я нахожусь. И это означало окончательный конец ее романтических мечтаний. Но сейчас во взгляде Риты не было ненависти. В нём был страх и… вина? Ее зелёные глаза казались темными, как два провала. Не успев толком ничего понять, сделала шаг через порог и вдруг почувствовала болезненный спазм в горле, один, еще один. Не понимая, что происходит, схватилась за шею, задыхаясь, не теряя сознания, но буквально бредя по самому краю. В этот момент чьи-то руки схватили меня и потянули прочь из комнаты. Сопротивляться я не могла.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

На моей совести уже была одна смерть, но тогда я не ведала, что творила.

А сейчас я всё понимаю. Леди Сейкен улыбается, глядя на меня своими холодными бесцветными глазами. Разумеется, убивать она меня не просит, просит только подправить плетения у неизвестного мне человека в нужном ей направлении. Разумеется, она даже не угрожает, просто гипотетически предполагает, что может произойти с Энтони после моего отказа. Что — с Джеймсом.

Сейчас это еще не ребенок, крохотная жизнь внутри меня, сгусток клеток ничего не чувствует, не мыслит. Но теперь, когда рыжий мальчик из моего видения обрёл имя, он словно стал не менее реальным, чем эти живые люди вокруг, мальчик из будущего. Мой сын. Я должна защитить его и его отца. Они не виноваты, что я так легко попалась, что я такая, какая есть.

У меня словно открываются глаза.

Надо бежать. Надо бежать отсюда. Немедленно, не дожидаясь конца учебного года. Из Академии, прочь, от Энтони, от леди, от адьюта, бежать туда, где никто не будет знать о моей возможности говорить с мёртвыми и убивать живых так, что определить насильственную смерть будет невозможно. Бежать, чтобы у меня не отняли Джеймса.

И от этой мысли, этого понимания всё вдруг становится кристально ясным. Кусочки мозаики складываются в цельную картину.

— Хорошо, — кротко говорю я. — Хорошо, но пообещайте, что это будет в последний раз, леди. Я жду ребёнка. Мне нельзя напрягаться.

Глава факультета жизни ничего мне не отвечает и ничего не собирается отвечать. Да и не нужно. Эти слова сказаны не для того, чтобы получить ответную столь же лживую реплику.

Человек, лежащий передо мной, принадлежит королевскому роду, и он проклят. Проклят благодаря наличию в нем капли той самой крови, что подверглась проклятию первых магов Академии Безмолвия три столетия назад. С тех самых пор маги играют свою игру, разыгрывая жизни носителей корон, как карты. Адьют был из тех, кто эти жизни спасал — не из благородства, конечно, просто такова его роль, и та моя первая жертва отлично это доказала. Леди — из лагеря тех, кто эти жизни губил. Но разницы между ними было предельно мало.

К незнакомому человеку я не испытываю… ничего. Ни жалости, ни сочувствия, ни злости, ни гнева — ничего. Разумеется, это не Его величество Грион, но кто-то из ближайших родственников — брат, кузен, дядя. Исторический, политический персонаж. Разменная карта. Живой пока ещё человек.

Я представляю себе, как выполнить "просьбу" леди и представляю реальность её угроз. Более того, я понимаю, что ради Энтони и Джеймса я могу пойти и на такое.

Но не пойду. Я… не хочу, чтобы у Джеймса была такая мать. И поэтому я поступаю иначе.

Своим новым зрением я пристально, не торопясь, смотрю на повреждённое, изуродованное магическое плетение одного из несчастных Тарольских. Оборвать его, а потом снова хитро сцепить огнём не так уж сложно — особенно теперь. Но я поступаю иначе. Перекраиваю нити, одни подпитываю огнём, другие, напротив, ослабляю — и это требует ещё больше сил. Приходится встраивать свои собственные нити и делать их максимально похожими на его, словно принимая на себя часть неизлечимого проклятия.

Само по себе оно не убивает. Но и жизнь делает невозможной, это похоже на запертый дар, не имеющий выхода, распирающий, сжигающий, пожирающий изнутри своего владельца. Я знаю. Я видела адьюта без маски, адьюта, добровольно его принявшего. Во мне нет ни капли королевской крови, и проклятие не сможет прижиться, но чуть-чуть оттянуть на себя я в состоянии, вот только трудно предугадать последствия.

Но я выдержу, я справлюсь, тем более, теперь, когда я знаю, зачем и куда.

Холодный пот выступает на лице, я словно смотрю на себя со стороны и вижу, как бледнею, мертвенно бледнею. Низ живота болезненно сводит, и я закусываю губу.

— Нужно подождать, — говорю я, едва выдавливая из себя слова. — Нужно подождать до утра.

Леди смотрит на меня ничего не выражающими глазами. Переводит взгляд на плетение.

Она сильнее меня, старше, опытнее — в разы. Но наша магия разной природы. Она не поймёт, что я сделала.

Человек, лежащий на кровати ничком, заходится в судорожном приступе кашля, от которого кожа лопается мелкой кровавой сеточкой. Леди снова глядит на меня.

— Возвращаемся, Корнелия. Вам нужно отдохнуть. Вам нужно беречь себя.

Забота в её исполнении звучит забавно — особенно с учётом того, что она чуть не задушила меня для того, чтобы увести из Академии.

Неважно.

Я почти не помню, как приезжаю обратно, как поднимаюсь к себе, все силы уходят на то, чтобы не выглядеть слишком уж умирающей — просто уставшей и слабой. Леди не должна беспокоиться за мою жизнь и сохранность ребёнка, на которого у неё такие большие планы. На него или мою беременность, позволяющую мне делать то, на что я раньше была не способна, словно дар ребенка усиливает мой собственный. Рита, сидящая на своей кровати, не спящая, хотя уже глубокая ночь, подскакивает на месте, кидается ко мне. Забавно, как кардинально поменялось её отношение ко мне через отношение к наставнице. Интересно, что именно она узнала и когда? Впрочем, нет, не интересно.

У меня нет печатей безмолвия и тишины, а у Маргариты есть. Но она не слепа и смотрит на меня с ужасом — я чувствую, что стекающая по внутренней поверхности бёдер кровь пропитывает ткань платья.

Так многое нужно ей сказать, объяснить. Мне так нужна её помощь, именно сейчас, когда она не может слышать меня, а сил писать нет. Да и разве всё, что мне нужно донести до неё, можно изложить на листке бумаги? Весь мой план, родившийся в один миг, не продуманный, не подготовленный план завтрашнего побега.

— Помоги, — шепчу я одними губами. — Помоги. Я… ты… Энтони…

Маргарита глядит на меня во все глаза. Это имя она не может не распознать.

Глава 38

Пользуясь буквально последней возможностью поговорить нормально перед зачислением и наложением всяческих печатей, я в красках рассказала Габриэлю обо всём. О своём фактическом заключении в Академии, дурацких заданиях и занятиях, непонятно, кому и для чего нужных, об исчезновении Ларса, и о том, как я его нашла, о бедолаге Леннарде и его смерти, невольной свидетельницей которой я стала. О нелепых подозрениях Алахетина в адрес того же Ларса, и о том, что его отправка "домой" кажется ещё более странной и нелепой. Рассказала всё, за исключением тайны Джеймса, разумеется. И потому всё равно чувствовала себя весьма паршиво.

Мне лучше не врать. А как будет лучше самому Габриэлю? В конце концов, сейчас он хотя бы уверен, что Сэм жив и не чувствует себя виноватым. Я думаю, что, несмотря на всю свою показную, почти демонстративную легкомысленность, Джеймс тоже об этом думает.

И я не знаю, как лучше! Поэтому малодушно предпочитаю об этом забыть, тем более, что полно других вопросов.

Габ какое-то время молчит, а потом говорит:

— Как ты думаешь, он это… действительно сам?

Мы смотрим друг другу в глаза, а потом одновременно встаём и выходим из комнаты. Ошивающийся внизу Джеймс хитро нас оглядывает.

— Для конфиденциального разговора слишком долго, для разврата слишком быстро.

— Молчи, кошмарище, — огрызаюсь я, а Габриэль приподнимает бровь.

— Новое имя бесповоротно утверждено на испытательный срок. Как минимум, месяц.

Джеймс плетётся за нами, что-то периодически недовольно бурча.

***

Не знаю, то ли год молчания так повлиял, то ли что-то ещё, но мы с Габом, не сговариваясь, идём в сторону леса — короткой дорогой к целительскому крылу. Джеймс с любопытством вертит головой по сторонам — будучи частью меня, да ещё и обладая какими-то знаниями и воспоминаниями Корнелии, он знал расположение и местонахождения всего в Академии, но, вероятно, возможность видеть собственными глазами окрашивала всё в новые краски.

— Ох, какой хорошенький мальчик! — Анна внезапно выросла из-под земли, длинные пряди волос кокетливо затрепыхались. — Твой братишка, Габриэль? И будет жить с тобой в нашей комнате? Ещё один огонёк? В Академии всегда было слишком мало обладателей огненной стихии, каждый на учёте.

— Воздушный, — буркнул Габ. Кажется, роль старшего брата плохо сказывалась на его характере.

— Универсальный, леди, — Джеймс мигом преобразился в галантного кавалера. — Для вас — и огонь, и воздух, и портвейн с сыром.

— Откуда ты? — с искренним любопытством спросила Анна, взмывая вверх. Несколько скелетиков, лисиц или ещё каких тварей, загарцевало вокруг. Не знаю, что именно всегда нравилось им во мне, но и в братце они, очевидно, чувствовали то же самое.

— Из склепа, милая леди. Чувствую себя здесь, как дома, — Джеймс приподнял воображаемую шляпу, а Габ тихонько подпихнул его между лопаток вперёд.

— Не думал, что скажу это, но завтрашнюю церемонию жду уже фактически с нетерпением.

— Кстати, а что там будет-то, на церемонии? — Джеймс невинно округлил глаза, наклонился и погладил самое бойкое умертвие оленёнка, частого спутника моих лесных вылазок. Оленёнок дался ему без вопросов. — Нам будут отрезать языки и развешивать их сушиться на солнышке?

— Анна, — перебил его Габриэль, и полурастаявший призрак снова приблизился, — Наш общий друг, Ларс… ты видела его после начала каникул и до гибели Лена Вейла?

— Меня не было в Академии в то время, — легкомысленно заявила она, а я возмутилась:

— Как это не было, мы же с тобой как раз разговаривали, про Корнелию, про за…

Холодные, склизко-влажные на ощупь пряди волос моментально обвили мой рот, точно кляп — на долю секунды, не больше, но меня чуть не стошнило.

— Может, и была. Не помню. Делать мне нечего, следить ещё за кем-то! — а потом неожиданно заглянула Джеймсу в лицо и улыбнулась. — Ходил он тут, да. Бледный такой, глаза горят. Что хотел? Что искал? Не знаю.

— Не знаете, но, может быть, вспомните, прекрасная леди? — Джеймс задорно щурит глаза.

— Может быть, — призрак обвивается вокруг него, как плющ — и исчезает с тихим хлопком.

— Зараза! — я злюсь больше на себя, сама виновата, зачем заговорила о заговорах?

— Милое создание! — братец восхищенно цокает языком. — Кстати, а что она имела в виду, говоря "наша комната"?

— Может, в особых случаях, в порядке исключения, церемонию можно провести на день раньше?! — Габ поправляет очки. — Хватит болтать!

— Ты просто ревнуешь.

— Заткнись.

Джеймс помолчал секунд тридцать — честно, я считала.

— А куда мы сейчас идём?

Габ ответить не соизволил, а вот я действительно была бы рада обсудить этот вопрос с Джеймсом. Который, разумеется, понимал, куда мы идём — второго-то варианта попросту не было.

— В целительское крыло.

— Зачем его сделали так далеко? Идиоты, натуральные идиоты. Здание целителей должно располагаться максимально близко к учебным и жилым корпусам, если кому-то станет плохо, то непременно там! Либо во время учёбы, либо после учёбы! А с какой целью мы туда идём?

— Мы, — подчеркнул Габ, — идём туда с целью, а вот ты там совершенно ни к чему. Тебя не звали, и у тебя цели нет. Шёл бы, погулял, кажется, именно свободы тебе не хватало дома.

Джеймс глубоко вздохнул и внезапно сбросил дурашливую ребяческую маску.

— Хотите узнать про Леннарда или про Ларсена?

— Про обоих, — ответила я, тоже вздохнув. — Про кого удастся.

— Не скажут. К тому же печать безмолвия на период каникул снята только со студентов, лекарь, вероятно с ней.

Габриэль искоса покосился на брата.

— Может, ты её и снимешь?

— Чего нет, того нет, — Джеймс посторонился, пропуская меня вперёд. — Но в остальном — я могу быть полезным.

— Будет очень полезно, если ты не будешь таким вредным.

— Помолчите оба, — сказала я и пошла вперёд. Мы с Джейми были здесь всего один раз, когда приволокли раненого сэра Джордаса в прошлом году, а вот Габ так и вовсе ни разу не был. Наделённые даром студенты болели крайне редко, а в случае опять же нечастых травм, сэр Слат Лабон предпочитал приходить к нам сам.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я задумалась о природе целительства, как всегда не вовремя. По сути, никакой специфики магии здесь не было, и целительством мог заниматься как маг жизни, так и маг смерти, хорошо разбирающийся в магических плетениях — я же помогла тогда профессору, будучи совсем неопытной адепткой. Хотя, опять же, имелись определённые нюансы: нити мы видели по-разному. А вот чистые "стихийники" тут были куда слабее, дар, который они развивают, не предполагает…

Внезапно уткнувшись в спину неспешно идущего по коридору человека, я ойкнула.

Глава 39

Целитель Слат Лабон, пухловатый мужчина неопределённого возраста, кисло оглядел нас троих по очереди и, очевидно, определив, что мы ничем не больны и по сути в нём не нуждаемся, недоумённо нахмурился. Снова оглядел, немного задержав взгляд на Джеймсе, видимо, потому, что видел его впервые, а на нас с Габриэлем после наших последних приключений и смотреть не хотел.

— Добрый день, — осторожно сказала я. — Вот, мимо проходили, думаем, дай-ка зайдём…

Целитель склонил голову к плечу, продолжая молчаливое настороженное созерцание нежданных гостей.

— Я Джейма, — сказала я и мысленно помянула демонов, потому что сэра Джордаса лечить помогала не эта рыжая девица, а бледная моль Джеймс Ласки. Вздохнула и неожиданно решилась, шагнула вперёд.

— Недавно здесь находился наш друг, Ларс Андерсон. Что с ним произошло?

Сэр Лабон молчал, и, очевидно, Джеймс был прав: печать безмолвия с него, как и с других сотрудников Академии снимали только раз в сутки, после заката, и никаких каникул у них не было, и быть не могло. Закат еще не начался. Но мне почему-то казалось, что дело было совсем не в печати, а в полном нежелании делиться какой-либо информацией.

Или — запрете ею делиться.

Габриэль открыл было рот, но я качнула головой и совсем тихо сказала:

— Чуть меньше года назад к вам приходил преподаватель, профессор, в весьма плачевном состоянии. С ним пришёл адепт-первокурсник, такой серенький парнишка. Он помог ему. И вам. Мальчик с сильным огненным даром.

Вытянула ладонь вперёд, пламя вспыхнуло. Оно помнило это место, и сэра Джордаса, которому всегда было радо.

Целитель ожидаемо молчал. Смотрел. Я чувствовала напряжение Габа так же отчётливо, как осеннее похолодание. Ну, да, ему я ничего не рассказывала, не сочла нужным. Тогда у нас были совсем другие отношения, а потом всё это как-то забылось.

Надо признать, врать и утаивать я умею прекрасно. А вот уговаривать, наверное, не очень.

— Помогите мне. Я знаю, что сказать вы ничего не можете, но ведь вы работаете здесь, и работаете давно… Пожалуйста. Я так волнуюсь за Ларса. Мы волнуемся. Его могут обвинить в том, что он не делал. Просто не мог сделать, в смысле, к тому, что случилось с Леннардом, он не имеет отношения. Лен тоже был нашим другом… и погиб.

Целитель хмуро сжал губы, развернулся и пошёл прямо по коридору. Спустя несколько шагов обернулся, почти зло махнул рукой — и мы торопливо зашагали следом. Вошли в знакомую нам с Джеймсом залу, куда помещали больных, в настоящее время, само собой, пустовавшую. Стационаром студенты, да и другие обитатели Академии, надо полагать, пользовались и вовсе раз в столетие, в самых экстренных случаях, типа, голову оторвало.

А тут Ларс аж два дня провалялся. При том, что, потерянный и не помнящий, что произошло, он явно умирающим не был.

Сэр Лабон посмотрел на нас троих по очереди, остановил взгляд на мне, словно пытаясь отыскать сходство с тем самым растерянным мальчиком, непредсказуемо ловко встраивающим нити собственных плетений в столь родственные ему огненные плетения сэра Джордаса, а потом неожиданно широко развёл ладони, и между его пухлыми ладонями я увидела переливающееся магическое плетение, точно растянутые меха музыкальной гармони.

Точнее, это было не настоящее плетение, его тень, отражение или воспоминание — такая магия была мне не знакома, я не знала, как это называется. Но если присмотреться получше, подольше…

Целитель улыбнулся почти насмешливо и вдруг сделал резкое движение рукой, так, что плетение, свернувшись в клубок, точно напуганный слизняк или змея, полетело в нашу сторону неаккуратным мохнатым комком. Я перехватила его, заставила замереть, над нами. Если распутать, если рассмотреть повнимательнее, возможно, я что-то и смогу понять.

Ну почему, почему здесь никто ничего не говорит просто так!

Я посмотрела на Габриэля, но тот рассматривал плетение с таким растерянным видом… конечно, у него, по сути, не было столько опыта непосредственного взаимодействия с ними.

— Дж…давай, Сэм, — сказала я притихшему высоким золотовласым столбиком Джеймсу, опять споткнувшись об имя. У того и вовсе не было возможности применять свои знания на практике… но он знал то, что знаю я. И больше того. Наш дар был общий, один на двоих, доставшийся от нашей загадочной матери единственным наследством.

Джеймс кивнул — и потянул плетение на себя. Оно замерцало над нами, как радуга, раскрываясь, немного сопротивляясь — и тут же поддаваясь магическому воздействию.

На мгновение я ощутила почти что эйфорию, хотя глаза слезились от напряжения. Но о физическом дискомфорте тут же забыла, всматриваясь в увиденное. Никогда я не пыталась разглядеть плетения Ларса, во-первых, и необходимости такой не было, во-вторых, как-то неудобно, даже неприлично, я и на Габриэля так не смотрела. Но сейчас, оправдываясь необходимостью, почти жадно разглядывала переплетения нитей, таких ровных, словно они были начертаны по линейке на бумаге, с соблюдением положенных углов наклона, неестественно отчётливых зелёного и жёлтого цветов магии земли и жизни.

Джеймс покосился на меня настороженно. Эта каллиграфическая чёткость, такая неправильная правильность смутила и его тоже. Мы одновременно выбросили свои нити, я — огненные, а Джеймс — воздушные, в попытках не выдать себя он активно тренировал упрямо не приживавшуюся воздушную стихию, но сейчас было достаточно малости. Потревоженное плетение уклонилось от возможной угрозы, не теряя геометрической выверенности причудливого орнамента.

А в следующий миг полуиллюзия, полувоспоминание лопнула мыльным пузырём. Целитель сурово скрестил на груди руки, недвусмысленно намекая на то, что представление окончено.

— Скажите, — я очнулась от мыслей о Ларсе и его непонятных нитях. — Подождите, скажите, Лен Вейл, вы же смотрели Лена, он…

Мистер Лабон нахмурился уже не недовольно — гневно. Ткнул рукой в сторону двери, замотал круглой лысоватой головой. Зелёное одеяние, длинное, в пол, заколыхалось, как сердитое желе.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Но… — подключился очнувшийся от ступора Габриэль. — Поймите, это…

Двери недвусмысленно распахнулись, очевидно, телекинезом.

— Мы же ничего такого…

Несколько пузатых стеклянных ёмкостей вылетело из шкафов и рухнуло на пол с оглушительным звоном.

— Хорошо, мы уходим, — Джеймс примиряюще вскинул руки. — Спасибо за участие и всё такое. Уже уходим, не надо тут ничего крушить.

В полном молчании мы выбрались на улицу, отошли метров на двадцать к лесу, и я, не выдержав, повернулась к братцу.

— Ты видел? Как такое вообще может быть?!

— Ну, значит, может, — Джеймс задумчиво разлохматил золотистые волосы. — Значит, может… Что вообще тебя так удивляет?

— Ты видел эти углы? Нити под прямыми углами, спрессованные, как… как прутья в корзинке!

— Видел, но когда ты направила на них огонь, они всё-таки разжались.

— Ещё бы они не разжались, но потом, потом..! Словно примагнитились.

— Странно, конечно, но, возможно…

Габриэль остановился и ухватил нас обоих за руки, развернул к себе.

— Здорово, конечно, что вы так с полуслова понимаете друг друга, я бы даже сказал, с полувзгляда. Но можно простыми словами для непосвященных? Что вы увидели?

— Целитель показал нам плетение Ларсена, что-то вроде ментального слепка, — сказала я. — И оно несколько странное.

— Не то что бы странное, — перебил зараза Джеймс, кажется, ещё недавно собиравшийся не выдавать себя и не высовываться. — Оно правильное. Очень правильное, как чертёж. Так не бывает. Ни малейшей погрешности. Как нарисованное.

— Мы пытались на него воздействовать, — вздохнула я. Если уж братец забывает о конспирации, пусть лучше косячит в присутствии Габа, чем где-нибудь с кем-нибудь ещё. И делает потом выводы. — И оно реагирует неестественно. Нити как будто склеенные между собой, точнее, они существуют как единый организм, я никогда такого не видела.

— Ну, они и есть единый организм, но в другом смысле, — Джеймс вырвался из хватки брата и принялся ходить вокруг нас кругами, бурно жестикулируя по своему обыкновению. — В любом плетении при должном умении можно выдернуть нити, заменить их, изменить… Разумеется, не без последствий, но они автономны при всей своей целостности. Но здесь такой автономии нет, это как ожившая схема, демоны, как объяснить…

— Спасибо, я в принципе, понял суть, сейчас можно не объяснять. Интересно, впрочем, почему именно ты объясняешь мне, а не наоборот, но об этом мы поговорим позже, — Габ посмотрел на меня, вероятно, от Джеймса у него тоже слегка рябило в глазах. — Что это всё значит? Если это ментальный, как ты говоришь, слепок, возможно, дело просто в способе передачи? В смысле, плетение нормальное, но при транслировании…

— Нет! — хором воскликнули мы с Джеймсом, а я добавила, — Нет, дело именно в нём самом, слепок полностью имитирует оригинал. Я так не умею, но вижу точно.

— Потрясающее единодушие, — Габриэль вдруг притянул меня к себе и поцеловал в макушку, в висок, хотя вообще-то он крайне редко позволял себе что-то подобное публично. — Пойдём обратно.

— А если… — робко пискнула я, на секундочку почувствовав очаровательное в своей редкости, такое сладостное чувство, что кто-то другой может принимать за тебя решения.

— Если Ларс завтра не появится, напишу Эле, у них первая неделя всё равно вводная, она приедет и разберётся, обещаю. Ну, или что-нибудь ещё придумаем. И со всем остальным разберёмся, не сомневайся.

— Хватит уже тискаться, пойдёмте ужинать, — подал голос Джеймс.

Глава 40

И всё-таки, несмотря на всю свою браваду и показательно легкомысленный вид, Джеймс нервничал. Это было заметно по мелочам, и хотя мы ещё так мало общались с ним в этом его теле, я отмечала каждую из них: чуть побледневшие губы, руки, которые он то прятал в карманы, то высовывал, и взгляд, бегающий сильнее обычного.

Да что там говорить, мы все нервничали. Сказать по правде, я не представляла толком, как пойдёт наше дальнейшее обучение, не только без голоса, но и без слуха, и до конца в подобную перспективу не верила. В прошлом году второкурсники казались мне обезличенными, немного безумными тенями, скользившими по Академии без какой-либо внятной цели. Теперь нам самим предстояло стать таковыми, и я в который раз подумала, как жаль, что нельзя вволю пожаловаться Джейми, выслушать ответные жалобы и пойти, успокоившись и смирившись. Кто знает, как бы я пережила прошлый год без этих внутренних диалогов с братцем, остановить которые не могли никакие магические печати?

Ларса всё не было.

Мэй, тоже бледная и осунувшаяся, всю прошлую жизнь ходившая во сне из угла в угол, теребила то медные пуговицы на платье, то свои пепельно-русые волосы, и, глядя на неё, я отчего-то разозлилась на всю Академию безмолвия и всё магическое сообщество заодно, а потому сделала независимый вид, украдкой от Габриэля одобряюще подмигнула Джеймсу и с трудом удержалась от того, чтобы помахать ему рукой в окно. Церемония запечатывания уст у первокурсников проводилась раньше нашей, поэтому мы с Мэй и Габом могли позволить себе посидеть за последними разговорами в комнате: уважаемый сэр комендант настоятельно просил — читай, требовал — у без пяти минут второкурсников оставаться в своих комнатах и без пяти минут первокурсникам не мешать.

Но Габриэль всё-таки пробрался ко мне, аристкратично наплевав на правила и указания, и теперь смущал Мэй одним своим присутствием и успокаивал меня им же, как мог. Можно было ещё наговориться, но у меня зуб на зуб не попадал. Я всё-таки подошла к окну, но площадь перед главным корпусом, на которой проходила церемония, отсюда было не видно.

— Волнуешься? — дождавшись, пока Мэй ретируется в ванную, Габ подошёл ко мне и обнял со спины.

— Не то что бы… — я пожала плечами, не в силах оторваться от поднимающегося за окном над деревьями солнца.

— Из-за… него? — с какой-то запинкой спросил Габ, и в первую минуту я не поняла, кого конкретно он имеет в виду. — Материнский инстинкт не даёт покоя?

Я всё же развернулась, и теперь мы стояли глядя друг на друга глаза в глаза на предельно близком расстоянии.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что окно, из которого выпал Лен, прямо над нами.

Мы постояли так ещё секунду, а потом резко, не сговариваясь, выскочили из комнаты. Остановились на лестничной клетке. В общежитии девочек четыре этажа, на каждом три или четыре комнаты, как и в общежитии мальчиков. Никакой лестницы "на чердак" ожидаемо не обнаружилось.

Демоны!

— Но как-то же он туда попал! — прошептала я, чтобы не привлекать лишнего внимания законопослушных соседок. — Как?!

— Тайный ход?

— Может быть… Пойдём, оценим снаружи.

Я схватила его за руку и потащила вниз по ступенькам, стараясь не топать, как старая кобыла, а двигаться легко и изящно. Увы, новая внешность не включала в комплекте девичью грацию.

Представила на миг себя с Габриэлем в каком-нибудь высшем обществе, ну, там на королевском приёме. Рядом Гриэлу, очаровательную и безупречную, ещё каких-нибудь таких же девиц, вроде Арты или Криды, несомненно, больше подходящих Габриэлю Фоксу, чем я, и поморщилась.

Да уж, любовь к мезольянсам у нас с мамашей, похоже, в крови.

Мысль была неприятная, вся какая-то гнилая, и я была рада почувствовать свежесть осеннего воздуха на лице.

Воровато огляделась, но вокруг никого не наблюдалось. Администрация в лице глав факультета и других главных голосов была на церемонии первокурсников, а преподаватели и прочий персонал вообще передвигались какими-то тайными тропами, потому что за пределами аудиторий я практически никого из них и не видела…

Здание общежития для девочек, наполовину пустое, слепо смотрело в неведомую даль остановленным циферблатом. У меня закружилась голова, но Габриэль столь чувствителен не был. Не отходя далеко от стены, он принялся обходить здание по периметру.

Я за ним не пошла, решив дождаться, пока он вернётся — и не дождалась. Пришлось идти следом За общежитием было как-то сумрачно, сыро, пусто. Я вдруг подумала, что за целый год так и не удосужилась сюда заглянуть, кроме узкой полосы деревьев и сплошной каменной стены, казалось, и смотреть-то не на что: ни тебе оживших скелетов, ни прочих жутких тайн.

И, видимо, зря, потому что Габ рассматривал стену с интересом художника, планировавшего разрисовать её древними рунами с неприличным переводом.

— Что скажешь?

— Насчёт тайного хода… не думаю, — он пожал плечами. — Мне кажется, всё гораздо проще. Смотри.

Я и посмотрела, но ничего, кроме тёмно-серого камня, не увидела. А Габ подошёл почти вплотную и, ухватившись за что-то, подтянулся на руках, опёрся ногой, взобрался выше… Со стороны создавалось полное впечатление, что он поднимается по отвесной стене, как насекомое, но подойдя совсем-совсем близко, я увидела торчащие прозрачные жгуты толщиной в руку. Протянула руку и потрогала один из них — не стеклянный, скорее, металлический на ощупь, хотя… Демоны их разберут. Ловко придумано, как только Габриэль углядел.

Между тем он, не особо, видимо, опасаясь испачкать парадно-выходной костюм поднялся ещё выше, и я, вдруг испугавшись, ухватила Габа прямо за сапог.

— Эй, подожди!

Он посмотрел на меня с высоты. Высоты я боюсь.

— Мы же хотели посмотреть, что там.

— Ты что..! — у меня снова закружилась голова, на этот раз — от возмущения. — Собрался туда вот так лезть?

— Летать-то я не умею, — сама невозмутимость, аж треснуть хочется. — Ты видишь какие-то другие варианты?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Вижу! То есть, не знаю! Но ты совсем с ума сошёл, лезть на такую высоту вот… так, без страховки? Это же опасно! А если ты тоже упадёшь?

— Ах, да, — Габриэль вдруг спрыгнул вниз, изящный и лёгкий, как птичье перо. — Надо сперва написать записку, что в случае чего ни ты, ни Ларс не виноваты.

Я глупо хлопнула ресницами.

— Виноват Сэм. Довёл своей болтовнёй, зараза, до предела.

Наконец, отмерла и стукнула-таки его в грудь.

— Совсем обалдел?! Даже думать не смей.

Габриэль вдруг мягко, но сильно прижал меня стене, я ощутила спиной холод камня сквозь одежду и его горячие ладони.

— Совсем. Не хочу тебя не слышать почти что целый год. Я люблю с тобой разговаривать, Джей. Ты уверена, что нам не стоит сбежать отсюда прямо сейчас?

— Будешь читать по губам, — выдохнула я ему в рот.

***

— Возможно, ты и права, — некоторое время спустя тихо сказал мне Габриэль, когда мы, двенадцать студентов второго курса факультета смерти и десять студентов факультета жизни — вопреки моим ожиданиям и опасениям, на место Лена никого так и не взяли, — как и на место Ларса, — собирались в шеренгу на центральной площади. Первокурсников, у которых в этом году церемонию посвящения и церемонию запечатывания уст, видимо, совместили, куда-то уже увели и Джеймса-Сэма я, к сожалению, не увидела.

— В чём именно?

— Глупо было пытаться залезть туда сейчас. Надо ночью.

— Габ, прекрати, — прошипела я. — Если я узнаю, что ты… я с тобой немедленно порву, так и знай, и вообще выйду замуж за первого встречного. Или мы полезем туда вместе, или придумаем что-нибудь ещё. Это опасно. Магия тебя не спасёт. Лена не спасла.

— Можно взять на слабо Сэма, его не жалко.

— Прекрати, кому сказала!

— Защищаешь своего любимца?

— Дешевая ревность.

— Дешевый шантаж.

Я открыла было рот, придумывая достойный ответ, но в этот момент увидела идущего к нам сэра Лаэна, умудрилась успеть ткнуть Габриэля в бок и инстинктивно вытянула спину.

Ректор Академии Безмолвия выглядел на удивление… хорошо. Усталым физически, но вполне себе бодрым морально. В который раз я подумала, насколько на пользу пошло ему избавление от многолетнего кошмара постоянного общения с умершим не до конца сыном.

Главный голос Академии подошёл один, свита отсутствовала. Осмотрел нас, как-то по-деловому, без лишнего пафоса и сантиментов.

— Приветствую вас, адепты. Если помните, год назад я оговорился, что называть вас адептами несколько преждевременно. Теперь я могу использовать это обращение в полной мере. Вы — адепты. Те, кто избрали путь постижения магии жизни и смерти через безмолвие и тишину. Вы знаете, на что идёте. Этот год будет во многом отличаться от предыдущего. Он будет интенсивнее. Сложнее. Да, пожалуй, это основное отличие. Вам будет гораздо, гораздо сложнее.

Можно подумать, кто-то ожидал, что будет лучше и проще! Я окинула взглядом однокурсников.

Джард Спэроу, высокий и мускулистый, неожиданно кивнул мне с какой-то подозрительно заигрывающей улыбкой. Этого только не хватало… Мэй закусила губу и перекатывалась с пятки на носок и обратно. Черноволосая Арта крутила головой по сторонам. Тоже посмотрела на меня и одними губами вопросительно произнесла «Ларс?». Я качнула головой максимально неопределённо.

— …особенно с учётом той трагедии, которая случилась всего несколько дней назад. Вы все об этом знаете, погиб юноша, который мог и должен был стоять сейчас рядом с вами. Мы непременно выясним все обстоятельства произошедшего, — последнее прозвучало как-то угрожающе, но, возможно, так показалось только мне. — Вы помните, что руководство Академии всегда старалось придерживаться принципа единства анимуса и анимы. Но в этом году мы приняли решение не занимать никем место Леннарда Вейла в память о нём. На факультете жизни будет обучаться одиннадцать адептов, а не двенадцать, что налагает дополнительные обязательства…

Одиннадцать, а не двенадцать! Меня как молнией ударило.

Габ полуобернулся. Неужели почувствовал..? Да нет, скорее всего, хотел сказать: одиннадцать, а не десять, значит, с Ларсом всё в порядке.

Хотелось бы верить.

Остальные слова ректора слились для меня в какой-то бессмысленный шумный комок. Главное я знала и так: слышать в полной тишине, говорить, не исторгая звука. Вот наша жизнь на следующие одиннадцать месяцев. Никто и не сомневался.

Сэр Лаэн оборвал своё выступление, не особо заботясь о логичности и своевременности концовки. Просто подошёл к крайнему в шеренге адепту, явно изрядно оробевшему и ни к каким особым сложностям не готовому, судя по бледному вытянутому лицу, Бри, провёл ладонью по губам. И — двумя ладонями по ушам сверху вниз, к плечам.

Габриэль сжал мою руку, а я его, опять же, нарушая правила. Поднялась на цыпочки и шепнула в ухо: «Я тебя люблю».

Мало ли, когда ещё удастся сказать…

И вдруг замерла, не веря собственным глазам. Последним в шеренге, крайним справа, стоял высокий и бледный, коротко стриженный юноша, который в первый момент показался мне незнакомым. И только моргнув несколько раз, я поняла, что это никто иной, как Ларсен Андерсон, худой и какой-то невероятно болезненный на вид, как будто последние дни он провёл в королевской темнице на допросах, а не на родном хуторе среди семьи. Ларс смотрел прямо перед собой и найти меня взглядом среди других не пытался.

Сухая ладонь сэра Франца Лаэна прошлась по моим губам таким знакомым, но всё равно пугающим прикосновением. А в следующий момент руки коснулись раковин ушей — и мир погрузился в тишину, словно под воду.

Если бы Габриэль не держал меня за руку, наверное, я бы вспыхнула, как сухая бумага.

Глава 41

Иногда мне кажется, что если бы разговорный час после заката вообще бы не сделали, было бы даже лучше. Проще. Слишком он разрывает каждый наш день на "до" и "после".

Первые недели три оказались не то что тяжелы — невыносимы. Кажется, что я не просто не слышу, а у меня голову засунули в жидкий янтарь и дали ему застыть. Она тяжёлая и совершенно непроницаемая, и все силы уходят на то, чтобы удержать её на плечах в вертикальном положении, не дать скатиться на землю, подобно чугунному шару на ненадёжной подставке шеи. Дышать тяжело.

По утрам нас будит комендант мистер Иртен, весьма своеобразным, надо сказать, способом — ветром. Его довольно слабой воздушной магии оказывается вполне достаточно, чтобы распахнуть окно и закружить по-осеннему холодный вихрь посреди жилища несчастного спящего без задних ног второкурсника. Теоретически окно можно глухо закрыть, но на практике риск проспать — с головой, погружённой в жидкий янтарь глухоты — возрастает в разы. Поэтому утро начинается с зябкой прохлады, упрямо проникающей под одеяло. «Извращенец», — написала я Мэй на нашей общательной табличке, а она только вытаращила на меня глаза.

Дальше судорожно выползшие на тёмную сырую улицу второкурсники собираются, разбившись по факультетам, в больших тренировочных аудиториях центрального корпуса, каждый в своей, на медитацию. Не знаю, чем конкретно занимаются жизневики, а мы, непрерывно зевающие и подслеповато щурящиеся последователи мортиферов, хаотично рассаживаемся в пустом зале, прямо на пол, вероятно, подогреваемый сэром Джордасом, несколько подрастерявшим за последнее время свою природную рысью лёгкость, живость и саркастичность. Глядя на главу факультета смерти, мне хочется уложить его в кровать на пару суток — отоспаться. Неудивительно, впрочем, что он такой напряженный и нервный: ежедневно двухчасовая очень и очень ранняя медитация с нами и минимум полтора часа магической практики днём, а ещё первый курс с его медитациями, практиками и лекциями… А может, на личном фронте проблемы, в конце концов, я о сэре Элфанте вообще ничего не знаю.

Хотя, какая тут личная жизнь, с таким-то графиком. Раз в неделю, по воскресениям?

Давно канули в лету мои крамольные мысли о том, что медитация — занятие бессмысленное и ненужное. Определённого состояния, при котором ведущая магическая стихия перестаёт контролироваться разумом и свободно выпрастывается наружу, словно крылья из кокона, одновременно и часть тебя самого, и нечто самодостаточное и отдельное, так просто, без регулярной практики, не достичь. Сэр Джордас наблюдает за нами, неподвижно, словно гигантский стервятник на жёрдочке, умостившись с поджатыми ногами на высокой кафедре, сидеть на которой, в принципе, не полагается. Но ему, первому голосу Академии, правила не были указом.

Иногда он подходит то к одному, то к другому, поправляя магические плетения, если они никак не желают расправляться — или наоборот, останавливая не в меру расходящиеся, дабы не разнести аудиторию к демонам, и, как я подозреваю, не позволяя самым засыпающим отключиться окончательно. Подходит ко всем, в среднем по три раза к каждому из двенадцати за два отведённых на погружение в себя часа. Да, я посчитала! Никто не может обвинить сэра Джордаса Элфанта в недостатке внимания и пристрастном отношении к новенькой рыжей адептке Джейме.

И всё равно… всё равно мне кажется, что он смотрит исключительно на меня. Чувствую его взгляд кожей, с закрытыми глазами, будучи глухой и немой, сквозь плотную ткань одежды, зачарованной от прорывающегося то и дело огня. Не то что бы его внимание как-то особо беспокоило или мешало, и тем не менее… Напоминает о том, что сэр Джордас знал Корнелию Менел, теперь, вероятно, смущаясь нашим несомненным сходством, и его обязательно надо вывести на разговор о ней. Но не сейчас. Позже.

Первые дни я то и дело спотыкалась на ровных местах, на время став неуклюжей, будто ребенок, который только-только учится ходить — или пьяная. Никогда не думала, что слух настолько влияет на ориентацию в пространстве и координацию движения! Всё вокруг казалось таким неправильным, искажённым, испорченным, что я буквально ловила себя на желании заорать, яростно потрясти ветки деревьев с последними листьями, швырнуть на землю чашки, блюдца и чернильницы, поколотить по столешнице книгой, в общем, произвести любые абсурдные действия, которые могли бы поспособствовать появлению звука.

Тишина давит. Невыносимо. В ушах звенит изнутри.

После медитации идёт тренировка тела, ну, как идёт, ползёт скорее. Сэр Доган Муз, бессменный преподаватель физической культуры, как всегда, с голым торсом в любую погоду и любое время года, в комплекте к торсу положено непроницаемое лицо, объясняется с нами самым простым образом — жестами и личным примером. Честно говоря, больше всего он сейчас похож на дрессировщика толпы зомби, не могущих собрать слабые, мёртвые, расползающиеся в разные стороны конечности. Со стороны, вероятно, комично смотрится. Впрочем, смеяться сэр Доган не способен органически. Зато он очень хорошо умеет превратить тренировку в филиал демоновой бездны, чем и занимается ежеутренне с большой ответственностью.

На завтрак я прихожу уже еле живая и ем, не чувствуя толком ни вкуса, ни запаха. Краем глаза отмечаю Джеймса среди незнакомых первокурсников и первокурсниц, его встревоженный, совсем не дурашливый взгляд в мою сторону. Переживает братец. Как обычно, среди учеников факультета смерти больше мальчиков, как обычно, факультеты предпочитают садиться за разные столы, но рядом с моим кошмарищем всё время крутятся девчонки с факультета жизни. Ну, а что, парень он видный, а когда не носится, как угорелый, и не придуривается, так и вовсе ему цены нет. Вижу, как одна из девочек, проследив взгляд Джеймса, ревниво на меня поглядывает, и торопливо отвожу глаза. Вот ещё только не хватало.

В послезакатный час звуки окружающего мира оглушают.

Оказывается, их так много, и каждый особенный. И такой невероятно громкий. Звук шагов. Стук и скрип закрывающихся и открывающихся дверей. Звук дыхания. Кажется, даже то, как ресницы при моргании хлопают о щеку, я слышу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Когда мы с Ларсом и Габриэлем встретились вечером после наложения печатей, первые минут пять просто молчали, жадно вдыхая воздух, словно до этого сидели в каменном мешке. Потом Ларс тихо, под нос, но со вкусом выругался, а Габ так просто упал на сухую, но ещё густую золотистую траву и уставился в небо, заложив руки за голову.

— Я слышу, как они движутся, — объявил он, глядя на облака. — А ведь совершенно трезвый. Что с нами будет к концу года…

Ларс пожал плечами и вдруг расстегнул свой плащ, улёгся рядом с ним, тоже задрал непривычно острый подбородок; смяв травинки в руке, поднёс к лицу, вдохнул.

— Я тоже слышу. Похоже, безумие заразно. Но мне нравится этот звук. Такой… такой…

— Металлический лязг сквозь пелену воды? — подсказал Габриэль.

— Да, точно.

— Если я лягу между вами, это не будет слишком неприлично? — поинтересовалась я. — Тоже хочется послушать. Похоже, ни на что более умное и полезное сил у меня сегодня не найдётся.

— Будет, — сказал Габ, а Ларс одновременно с ним произнёс "Не будет".

— Пятьдесят на пятьдесят, — вздохнула я. — Двигайтесь.

Габ галантно подстелил мне свой плащ, хотя, в общем-то, это было излишне: земля ещё не успела остыть по-настоящему. Я устроилась между ними, почти физически ощущая, как растворяется удушающий янтарный шлем.

Ларс чуть-чуть отодвинулся в сторону, чтобы меня не касаться, но я успела украдкой сжать его руку, большую, сильную, как и раньше, несмотря на этот непривычно болезненный вид.

Облака плыли неспешно, умиротворяюще. Не знаю, что там насчёт металлического лязга, на мой взгляд, они звенели, как хрустальные бокалы. Небо темнело стремительно, и него была своя собственная музыка, что-то вроде низких вязких нот виолины.

— А мы так мозгами окончательно не поедем? — прозвучал голос Ларса справа.

— Не знаю, что будет завтра, — отозвался Габриэль слева. — А сегодня я однозначно не против.

…И я тоже была не против. Хорошо, спокойно. Надо поговорить с Ларсом, надо что-то делать, но как же не хочется. Не сейчас. Удивительно, если закрыть глаза, небесная музыка становится даже громче…

— Вы чего тут валяетесь? — услышала я откуда-то сверху отвратительно бодрый голос Джеймса. — Мисс Ласки, не порочьте славную фамилию Фоксов столь неподобающим поведением, а то вас не примут в нашу достойную уважаемую семью.

— Пошел к демонам, кошмарище, — пробормотала я, не открывая глаз. — У тебя от нескольких часов безмолвия уже психологическая травма, я понимаю, но оставь нас в покое.

— Я серьёзно, самый главный час в сутки проваляться на траве, да ещё и молча, вы в своём уме?! Давайте на стену залезем лучше!

— Какую стену? — Ларс с любопытством приподнялся на локтях, а я возмущённо тряхнула Габриэля:

— Ты ему сказал! Зачем?!

Габриэль со стоном сел. При этом я вся была в травинках и пыли, как забытый на лето в саду ковер, а он остался от кончиков ботинок до макушки чистым и едва ли не отутюженным.

Нет в мире справедливости.

— Он взял меня измором.

— Расскажите, — попросил Ларс, а я вздохнула.

— Начинай ты. Что произошло, когда закончился учебный год, когда погиб Лен, где ты был и что случилось. И ещё, если ты не против… твои плетения. Мне нужно их рассмотреть.

Глава 42

Сэр Джордас кровожадно смотрит на нас на всех, а мой огонь нетерпеливо пляшет в ладонях, радуется ему, предатель.

Мы уныло смотрим на сэра Джордаса.

…как можно вести занятия в полной тишине? И зачем? Нет, я даже не спрашиваю, за что, но зачем? Какой-то смысл должен быть, и я жду, что этот смысл откроется мне, будто луна, которую закрыли тучи. Внезапно и во всей красе. Но пока…

Наконец, глава факультета смерти заканчивает созерцание двенадцати ошалелых от непривычной полной глухоты адептов, поворачивается к нам спиной и что-то пишет на доске. Ну… как вариант, мы можем читать письменные объяснения. Хотя тогда вопрос "зачем" встаёт во всей своей красе еще раз.

Сэр Элфант с чувством выполненного долга отходит в сторону, а на доске большими, довольно корявыми буквами написано "Не тупим!"

Наши лица вытягиваются, как кабачки, а в следующее мгновение профессор резко сминает магическое плетение вокруг Арты, и она застывает на месте, в золотистой сфере, словно огромное насекомое в проклятущем янтаре.

— Стазис? — одними губами произносит Джард, вопросительно наклоняет голову к плечу. Габриэль только прищуривает глаза, а я отрицательно качаю головой. Нет, не похоже на стазис, точнее, безусловно, похоже, но это другое, внешнее.

Я оборачиваюсь и вижу недоумение и задумчивость на лицах однокурсников. У всех, только процентное соотношение разное. Тридцать процентов задумчивости и семьдесят процентов растерянности у Бри. У Тони — пятьдесят на пятьдесят. У Тимера как у Бри, но наоборот…. Сэр Джордас оглядывает нас уже с ностальгической печалью, а на меня не смотрит вовсе. И я, вспомнив, как легко и непринуждённо он угадывал наши мысли, тоже вдруг считываю его: один из нас должен показательно выйти в качестве добровольца, но ни у кого, кроме меня, в глазах он не обнаружил того самого понимания, а вызывать меня не хочет категорически.

Тогда не хотел и сейчас не хочет, хотя это было бы логично и правильно, он знает, точно знает, что я могу, и, похоже, только я и могу.

Но сэр Джордас вызывает Бри.

Бри выходит на центр аудитории, путаясь в своих длинных и тонких ногах кузнечика-переростка, как от непривычной удушливой глухоты, так и от неуверенности перед новой формой работы. Как и все адепты факультета смерти, он видит магические плетения и может воздействовать на них, но, к сожалению, не понимает, как и чем именно. Возможно, мы видим их по-разному, каждый адепт создаёт свой внутренний образ магической реальности. Не исключено, что то, что видится мне переплетением нитей, для Бри — летающие сферы или просто вспышки света, и не стоит понимать слово "плетения" столь буквально. Мы не обсуждали между собой подобные вещи раньше, это было слишком… интимно. Возможно, зря.

Но как бы Бри ни видел магию, то, что он делал, было неверным. Он пытался снять наложенное заклятие, а его надо было вернуть в реальность, встроить обратно, а не рвать столь грубо, ну, кто же так делает!

Я не заметила, как сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Сэр Джордас поднял руку, но Бри, буквально обмотанный порванными магическими нитями, словно заблудившийся грибник паутиной, самостоятельно остановиться уже не мог. Поэтому профессор попросту ухватил его за шиворот и выдернул, словно морковку из грядки, встряхнув в воздухе. А потом почти обречённо махнул мне второй рукой, мол, ступай уж.

Габриэль приподнял брови. Честно говоря, идти после такого небрежного приглашения на грани хамства не особо-то и хотелось, словно я выпендриваюсь, но…

Тимер тоже на меня покосился. Арта, насколько я знала, ему нравилась, и, наверное, он за неё тревожился. А я к своему стыду, не тревожилась ничуть. Мне было интересно. И даже звон в ушах и давящая болезненная тишина ненадолго отступили во тьму, спрятались.

Заклятие, наложенное сэром Джордасом, искажало мироздание. Крошечную частичку мироздания, одну-единственную клетку, но привести её в порядок, вернуть перепутанные нити на подобающие им места было правильным действием, единственным возможным вариантом. Это было удовольствием, хотя и не лишённым неприятного тремора от почти моментального утомления, вызванного кропотливой работой.

Мне нравилось, что получалось… красиво. Все девичьи увлечения: рисование, шитьё и вышивка, вязание и плетение — обошли меня стороной. Из-под моих рук выходили крепкие снежки, иногда — неплохие луки и мечи из палок, порой — водяные бомбочки, но никогда ничего даже отдалённо похожего на изысканные узоры, тем более прекрасные, что от них зависела человеческая жизнь. Мне так хотелось поделиться своим видением с Габриэлем, но, пожалуй, сейчас увидеть результат моего труда во всей красе мог только Джеймс.

И сэр Джордас, разумеется, хотя по его лицу вообще было непонятно, видит ли он хоть что-то.

Золотистая сфера таяла медленно, как стежок за стежком, петля за петлей распускаемый шарф. Нити взлетали в воздух, вспыхивали и гасли, вплетаясь в ткань бытия, словно струны, каждая со своей нотой, оборачиваясь затягивающей, чарующей мелодией. Я могла её слышать.

И, кажется, осязать.

Габриэль подхватил меня под локти и потянул к себе, но я не собиралась падать, наоборот — дурнота, вызванная наложенными печатями, вдруг отступила. Сэр Джордас заглянул в лицо, кивнул неопределенно, но безо всякого одобрения, посмотрел на всё еще полувисящего в его руке Бри так, словно забыл, что это вообще такое, и наложил заклятие золотистой сферы на него. Подозвал нас всех жестом и начал медленно, очень медленно, нить за нитью, снимать, иногда выдёргивая то одного, то другого адепта для продолжения. Не меня.

На меня он до конца занятия даже не посмотрел.

***

В последнее время сэр Джордас вообще ведёт себя как-то странно.

Например, сегодня он оставил после вечернего занятия Габриэля, вероятно, желая что-то объяснить ему словесно, на мой взгляд — безосновательно. Да что там, на мой взгляд, запрет преподавателям, да хоть лысым демонам покушаться на разговорный час должен быть прописан золотыми буквами в Уставе Академии. Возможно, оно даже и прописано, но только главе факультета и первому голосу на это плевать. А у нас были планы! В прошлый раз доверительный разговор с Ларсом о его странных плетениях не сложился — разговорного часа банально не хватило, после появления Джеймса подошли и другие ребята… Сами мы, конечно, виноваты, и Джеймс в кои-то веки был прав: нечего валяться на травке и лупоглазить в облака, когда столько дел.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Сегодня мы встречаемся с Ларсом ещё до наступления разговорного часа, как раз на закате. Он смотрит, щурясь, а потом скашивает взгляд, словно Габриэль имеет обыкновение прятаться у меня за спиной. Вероятно, видеть меня без него и без Джеймса, который тоже постоянно старался отыскать меня после занятий и поотираться рядышком, было уже непривычно.

Постоянно не хватает времени на всех! И не раздвоишься же…

Шальная мысль ударила в голову, как это свойственно шальным мыслям — внезапно, без предупреждения. Я посопротивлялась пару минут, оценивающе разглядывая Ларса, отчего тот начал ёжиться и даже инстинктивно втянул голову в плечи — эти мои взгляды он слишком хорошо знал.

И знал, что противиться собственной дурости я пока не умела. Поэтому особо не вырывался, когда я схватила его за руку и потащила к женскому общежитию.

…Габ меня убьёт, наверное.

Глава 43

Мы стоим у той самой стены общежития, глухого задника без окон, и Ларс смотрит на меня… Ну, без особого восторга смотрит. И хотя чтение мыслей всё еще не входит в число моих самых сильных черт, умозаключения на физиономии друга детства читаются так же отчётливо, как если бы они были написаны мелом на доске.

Пожимаю плечами. А смысл возражать? Не то что бы я считаю Габриэля хилым и слабым, но отчего-то, если наверх полезет Ларс, мне будет… спокойнее. Хотя, наверное, это гадко.

"Просто признайся, что тебе меня не жалко!" — фыркает Ларс без слов, а я стараюсь ответным независимо-уверенным взглядом передать насмешку.

Мол, слабо?

"Не слабо, конечно, но ты могла бы подумать и о мотивации исполнителя, и о финальном вознаграждении…"

"Корыстный какой. Ты сначала сделай!"

Не думаю, что ему страшно, конечно же, нет, но и желанием ярым не горит, что и понятно: высота общежития вместе с часовой башней в сумме потянет метров на тридцать, а если учесть недобрый осенний ветер, ненадежные крепления, заходящее солнце и крайне злого на нас обоих Габриэля в перспективе…

Я боюсь высоты. Может быть, и Ларс тоже? Вообще-то, нам особо и негде было с ней столкнуться, горы в нашей стране есть только далеко на западе, высокие здания я видела лишь мельком, в столице да здесь, максимум — на дерево залезала. Может быть, мой страх — это только иллюзия? Руки у меня сильные, вот только весу мало, вдруг ветром снесёт? Ларс, даже такой, похудевший и осунувшийся, выглядит куда весомее, надёжнее и сильнее.

Но…

Конечно, можно было бы поиграть в эту игру. Пообещать, ну, не знаю, банальный поцелуй. Дружеский. В какое-нибудь приличное, допустимое общественным мнением место. Но, демоны всех раздери, как же это противно! Я не люблю такие игры.

Такие. А игры вообще — люблю.

И, улыбнувшись Ларсу, как больная стоматитом акула, я подхожу к стене, хватаюсь рукой за прозрачный штырь, подтягиваюсь, хватаюсь второй рукой — и нащупываю ногой незаметный для глаза выступ.

Если бы Ларс мог, наверное, он бы закричал, чтобы меня остановить. Но до снятия печати оставалось минут десять — очень мало, если проводить их, валяясь на траве с друзьями пузом к небу, и очень много, если карабкаться по стене. Ветер развевает мои волосы облаком рыжего пламени. Я не смотрю вниз, я не смотрю вверх, перед глазами только каменная стена.

Маги умеют многое. Иногда возвращают жизнь, иногда вопрошают мёртвых. Но не летают и не ходят сквозь пространство, по крайне мере, о таких мне не известно. Но по сути ничего сверхъестественного я не делаю. Лен же смог подняться? Вот и я смогу. И поднимаюсь. Помимо прозрачных металлостеклянных штырей на стене есть и выступы для ног. Не сказать, чтобы очень легко, но вполне ре…

Залезть-то Леннард залез, а вот слезть не смог, точнее, он и не планировал. Как мы будем спускаться, без страховки?

Мысль обжигает, словно ледяная вода, но поворачивать назад уже поздно.

До четвертого этажа я добираюсь относительно легко и быстро, подстёгиваемая дурацким страхом, что обиженный Ларс мстительно дёрнет меня за лодыжку. К счастью, часовая башня не является прямым продолжением стены, есть небольшой уступ, куда я, подтянувшись, закатываюсь, ощущая, как усталость, вызванная больше моральным напряжением, чем физической нагрузкой, ржавчиной болезненно разъедает руки и ноги. Но через секунду подскакиваю и выглядываю посмотреть, как там Ларс: полез за мной или в кои-то веки проявил здравомыслие?

Уступ широкий, и я, распластавшись по нему, как лягушка, свешиваюсь вниз, и едва не прорываю истончающуюся печать позорным воплем: поднявшийся следом Ларс крепко хватает меня за ворот и тянет к себе. Печати спадают, шум ветра, шум, издаваемый миром, оглушает, и сдавленный голос Ларса кажется невыносимо громким:

— Джейма, помоги мне, я падаю!

Да мы сейчас с ним оба свалимся! Я вцепляюсь в края порога, едва не ломая пальцы, соскальзывающий вниз куда более тяжелый Ларс тянет меня за собой по гладкому камню, а в последний момент с хохотом отталкивает и легко вытягивается рядом. Сначала я отползаю подальше — лежать на краю крыши, прижавшись друг к другу, как ложки в кухонном ящике — не лучшая затея, а потом отвешиваю ему подзатыльник, насколько получается в темноте и лежа:

— Идиот!

— Кто бы говорил! — Ларс смеётся. — Джейма, а ты, кстати, ничего не захватила для спуска? Ну, там, верёвку какую-нибудь? Про мозги не спрашиваю, по-моему, ты их где-то посеяла ещё в первом классе школы…

Мне нечего ему сказать, да и подзатыльники отвешивать кому-нибудь, кроме себя — глупая затея. Огонь вспыхивает на ладони, слабенький, трепещущий от ветра, освещает наши лица и контур башни. С земли она не казалась такой высокой, как отсюда, но, кажется, на неё взбираться проще: есть некое подобие ступенек, а не просто штыри и выступы. В отсветах пламени я вижу, что Ларс улыбается, кажется, перспектива застрять ночью на крыше его нисколько не пугает.

Не зря же мы подружились и почти ни разу не поссорились за все эти годы, если не считать этих его романтических глупостей.

— Я же говорил, что он тебя не удержит. Ну, Джей, не смотри на меня так, а то я подумаю, что ты и Лена так сюда заманила, и это твой коварный план по устранению однокурсников… Ладно, это действительно не смешно. Идём дальше, а то наш дорогой друг догадается, где нас искать, и всё окажется зря.

Угроза действует, и я поворачиваюсь к Ларсу спиной, делаю шаг к башне.

— Ты окончательно дискредитируешь меня как мужчину, — то ли в шутку, то ли всерьёз жалуется Ларс. — Пусти хоть здесь меня первым.

Чуть помедлив, я отхожу в сторону: не потому, чтобы уважить его самомнение, разумеется, а потому, что чувствовать кого-то, идущего за собой, несколько некомфортно. Несмотря на то, что печати сняты, говорить вслух мне совсем не хочется, а вот Ларс что-то бурчит себе под нос: ступеньки неудобные, холодно, глупо, всё, что можно было найти, уже сто раз нашли и изъяли до нас, некоторым взбалмошным девицам просто нечего делать, а те, кто делал эту демонову башню — демоновы придурки, потому что всё неправильно, неудобно, холодно и глупо! Почему нельзя было сделать дверь внизу, а лестницу обустроить внутри, нормальную винтовую лестницу, да даже голубятни устроены рациональнее!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

С последним пунктом я согласна на все сто процентов. Но — так или иначе — мы поднимаемся по стене башни к едва заметной двери по таким же прозрачным ступенькам-перекладинам. Здесь ветер становится ещё сильнее, и я не исключаю, что он на полставки работает на мистера Мармета, стараясь по максимуму испортить вздорным адептам жизнь. Дверь, разумеется, заперта, но Ларса такое препятствие не останавливает.

— Подожди! — приходится-таки повышать голос, чтобы перекричать расшалившийся ветер. — Я сама!

Дверь закрыта магией, а не просто на замок, плетение несложное, но снимать в таких условиях — приятного мало. Однако Ларс к моему удивлению — кажется, я уже самонадеянно успела решить, что кроме меня никто здесь ни на что не способен — справляется сам. Буквально впервые вижу его в работе, и его способ взаимодействия с магическими плетениями действительно отличается от моего. Я бы сделала иначе: где-то распутала, где-то переставила местами, тогда как Ларс словно вытаскивает новые нити плетений из самой ночи, раздвигая, достраивая те, что есть.

Как это… странно!

Но дверь распахивается, едва не сметая успевшего в последний момент пригнуться Ларса. Он забирается внутрь, втаскивает меня в небольшую тёмную комнату, круглый циферблат слабо светится золотистым светом, как ручная луна. Хотя маги с ведущей огненной стихией мёрзнут редко, мне не по себе — и от темноты, и от сырого ветра, и от близости Ларса почему-то тоже. Моё пламя загорается где-то над головой, освещая деревянную приставную лестницу, какие-то ящики и короба, внушительный часовой механизм: шестерёнки, металлические трубки, увесистый колокол, трос, уходящий вниз. Шестерёнки вращаются, мерно, завораживающе отстукивая время, и эта механическая магия, которая и не магия вовсе, приводит меня в детский восторг. Я высвобождаюсь из рук всё ещё обнимающего меня Ларса, встаю в полный рост и подхожу к колоколу, провожу рукой по шершавому и холодному металлическому боку.

Сужающийся потолок уходит высоко вверх, циферблат над нами кажется таким огромным, на лошади можно проехать сквозь.

Под циферблатом два узких прямоугольных окна, через одно из которых и спрыгнул Леннард.

— Ну, — нарушает молчание Ларс. — Что ты планируешь делать дальше?

Глава 44

Что я буду делать дальше? Честно, я не знаю, но Ларсу признаваться в этом не хочу. Вообще-то, он так давно меня знает, мог бы и привыкнуть, что я никогда ничего не планирую заранее до конца, и в данном случае я даже не загадывала, что полезу сюда вместе с другом. Импровизация — наше всё.

Вместо ответа легкомысленно кручу рукой в воздухе:

— Хочу… осмотреться. Вдруг что-то отыщется, мысли в голову придут умные…

— Это вряд ли, — хмыкает Ларс, усаживается на один из ящиков и демонстративно кладёт голову на другой, повыше, словно собираясь вздремнуть.

— Эй, а ты?!

— А я тебя подожду. Ты хотела, чтобы я залез? Я залез. Про поиски неведомо чего, да еще и про умные мысли изначально уговора не было. Я пас.

Вот… зараза!

Я демонстративно усиливаю огонь, подбрасываю его в центр комнаты в воздух, но контроль пламени, поддержание его горения длительное время требует нехилой концентрации. Часы должны регулярно заводить, как минимум раз в неделю, неужели никто не позаботился об освещении? Хотя вряд ли предполагалось, что кто-то появится здесь после заката… ладно, не аристократка какая, и на ладони подержу.

— Что ж, тогда развлекай леди, должен же и от тебя быть прок — небрежно говорю я, рассматривая часовой механизм — все чистое, смазанное маслом, где надо, слой пыли совсем тонкий, ни малейших следов ржавчины. И все-таки расчихалась, открывая ближайшие ящики по одному и вытаскивая разнородную упрятанную в них мелочь. — Раз просто сидишь. Не молчать же всё это время.

— Серенаду спеть?

— Не увиливай, у нас времени действительно мало. Я хочу вернуться до конца разговорного часа и услышать всё, что мне скажет Габ, уже сегодня, а не ждать трусливо до завтра.

— Можно подумать! — закатывает глаза Ларс, а я сердито хлопаю ящиком — всё равно в этом нет никакого смысла, ну не могли наши занудные профессора не разобрать тут всё по косточкам! — подхожу к Ларсу и сажусь рядом.

— Расскажи мне.

— Что рассказать?

Отыскиваю его руку своей и голову кладу на плечо. Пусть попробует отмолчаться.

— Я просил наградить, а не издеваться, — Ларс хмыкает и мягко отодвигается. — Джей, я ничего не помню, правда. Габриэль уехал, ты его провожала, а я… я на вас посмотрел, со стороны, нет, не следил, конечно, случайно вышло. Ну и как-то захотелось одному побыть. В лес пошёл. Думал. Анна летала там над головой, чушь несла какую-то, как обычно, я слушать не хотел. Ушёл вглубь. И встретил Леннарда.

Мне стало очень, очень не по себе, почти как в тот день, когда я нашла Ларса. И стыдно, тоже как в тот раз, за своё сомнение, не имевшее оснований. А Ларс продолжал говорить, и голос его звучал глухо и как-то бесконечно тоскливо:

— Мы перебросились какими-то ничего не значащими фразами, и я хотел уйти, просто не было настроения ни с кем общаться, и в его болтовню я тоже не особо вслушивался. Потом он сказал, что ему нужно тебя увидеть, поговорить с тобой, попросил, чтобы я передал тебе это, что его ты можешь не послушать, а меня нет. Я… разозлился, — Ларс отвернулся. — Просто он попался в неудачный момент!

Я снова на ощупь нашла его руку, и мы переплели наши пальцы, как в самом раннем детстве. Огонь на моей ладони почти погас, но циферблат часов мягко светился, черные цифры в зеркальном отражении только усиливали безумное ощущение, что время сейчас или вовсе стоит, или идёт в другую сторону.

— Что ты ему сказал?

— Да неважно! — Ларс как будто начинал нервничать, а это ему несвойственно совершенно. — Сказал, что пускай он сам разбирается, как ему с тобой поговорить, потому что я тут… ничего не решаю. Что это вообще меня не касается. И он… ушёл.

— Куда?

— Откуда мне знать?! Возможно, ему была нужна помощь, и я был во всём не прав, но откуда мне было знать, Джей?

Часы тикали мерно, покачивался тяжелый металлический шар-маятник, композиция шестерёнок и металлических трубок казалась живой и пропитанной магией, хотя ей было это и не нужно. Почти идеальный ритм, он странным образом успокаивал — меня, не Ларса. Ларс, такой спокойный и надёжный обычно, не мог взять себя в руки, и тому должна была быть причина. А я не могла понять, как мне себя вести, чтобы не доводить его ещё больше.

Но помимо этого… Плетения. Когда Ларс нервничал и злился, я видела их отчётливее. Такие правильные и ровные, словно нарисованные для учебника.

— Он просто ушёл!

— А ты?

— И я… ушёл. И… не помню. Провал в памяти. Всё. Помню Лена, его слова про тебя, и то, как он развернулся, чтобы уйти, а потом… а потом я просто там сижу, и мне холодно, и снова появляешься ты. Везде ты! — Ларс вырвал руку и словно вжался в боковую стенку ящика.

— Но это… — я попыталась сформулировать и в то же время остаться спокойной, — Это же странно, люди просто так ни с того ни с сего не теряют кусок жизни из памяти! Тебя целых два дня не было! И Лена не было, вы что же, на пару там забвения хватанули?

— Не знаю! Но, — Ларс выдохнул и посмотрел на светящийся круг циферблата так, словно самым важным в жизни было рассмотреть его до мельчайших деталей, до каждой царапинки. — Это уже… ну… в общем, со мной такое случалось, Джей.

— Когда?! — я резко повернулась к нему и для верности прихватила за ворот рубашки, заставила развернуться к себе. — Что именно "случалось"?

— Ещё в школе, до поступления в Академию, — Ларс сморщился, будто смотрел не на меня, а на горящий фонарь. — Просто выпадал кусок событий из памяти. Обычно когда я оставался один… когда расстраивался из-за чего-то. Иногда несколько минут. Иногда… дольше. Несколько часов. Весь первый год обучения в Академии не было ничего подобного, я надеялся, что это закончилось, но, видимо, зря.

— Почему ты никогда не рассказывал?

— Тебе? А как ты думаешь? — Ларс, кажется, разозлился. — Как я буду рассказывать девчонке, которая… Как я буду рассказывать девчонке, что периодически падаю в обморок и отключаюсь, словно… — он запнулся, не найдя подходящего сравнения и насупился, такой высокий и крупный по сравнению со мной и такой потерянный.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

…как игрушечный медвежонок.

— Знаешь, — совсем тихо произнес Ларс, и я придвинулась к нему ещё ближе, вплотную, чтобы услышать. — Несколько раз было такое, что… в общем, было такое, что пока я приходил в себя, происходило что-то плохое.

— Плохое?

— Ну… какие-то события, не такие уж значительные, но нехорошие, — Ларс уныло потёр рукой подбородок. "Наверное, он уже бреется, и давно — мелькает абсурдная мысль. — Взрослый совсем парень, фактически молодой мужчина. Закончит Академию, найдёт работу. Женится…"

— Например?

— Телёнка убили. Забор соседям измазали… ну, сама понимаешь, чем. Бельё подожгли. Много чего.

— Телёнок — это плохо, — рука у него под стать телу, большая, сильная, а ногти подстрижены ровно, аккуратно, едва ли не чище, чем у меня. Мистер Андерсон всегда был повёрнут на аккуратности, и сына так воспитывал.

…неродного сына.

— Ларс, ты думаешь, это…

— Тсс, — он пальцем прикасается к моим губам, так, что я замолкаю, а по коже бегут мурашки. — Я ничего не думаю. Не хочу так думать. Возможно, это просто совпадение, никогда и никому я не хотел причинить вреда, понимаешь?! Я к Лену хорошо относился, правда, да, разозлился, потому что он заговорил о тебе, но это же не по-настоящему, Джей! А потом они… сэр Алахетин и ваш Джордас отвели меня к целителю и всё, дальше снова провал, я очнулся дома, но… Но… это было почти перед самым возвращением обратно! Я был дома всего три дня, Джей! И я не знаю, где я был до этого, что со мной происходило, а они же мне не скажут, ничего не скажут. Но раз меня отпустили, значит, это всё-таки не я, верно? — Ларс заглянул мне в глаза с какой-то детской надеждой, и у меня предательски защемило сердце.

— Конечно, — сказала я, просто чтобы что-то сказать. — Конечно, это не ты. Я же тебя всю жизнь знаю. И какие-то несколько часов или даже дней ничего не изменят, ничего не значат по сравнению с этими годами. Иди сюда.

Я притягиваю его голову к себе на колени, и Ларс смотрит на меня снизу вверх такими забавными круглыми шоколадными глазами.

— Ты чего?

— Полежи минут пять спокойно, не двигайся, — попросила я.

— Зачем? — с подозрением спросил он.

— И помолчи.

— Почему?!

Теперь я уже положила ладонь ему на губы, и он успел поцеловать мои пальцы, но легонько, словно бы не по-настоящему.

— Надо.

Его ресницы были тёмными и длинными, даже длиннее моих. Я погладила короткий ёжик волос на голове и стала вглядываться в структуру его магических плетений.

…только бы то, что мне тогда показалось, не было правдой.

Глава 45

Я постаралась ничем и никак не выдать того, что почувствовала, когда увидела его плетения.

— Ну, — дружески хлопнула Ларса по плечу, надеясь, что мой голос безмятежен и тих, как ночь у восьмидесятилетних супругов. — Массаж окончен, вылазку предлагаю считать завершённой. Ничего мы здесь не найдём. Но хорошо, что мы с тобой поговорили. Только, думаю, тебе на самом деле не о чем беспокоиться. Если наши дорогие великие маги действительно тебя проверяли и в итоге отпустили — значит, ты ни в чём не виноват и всё в порядке, ложная тревога. Возвращаемся?

Я чмокнула его в лоб.

— Знаешь, ты… — начал было Ларс, а потом вдруг резко оборвал сам себя, выдохнул и наконец-то поднялся. И голос его звучал теперь почти так же, как и у меня: деланно-оптимистично. — Давай всё-таки перед уходом всё ещё раз посмотрим.

— Ну а что смотреть? — я включилась в игру под названием "всё-у-нас-и-между-нами-нормально". — Что мы в принципе можем найти?

— Если бы я захотел покончить с жизнью, — Ларс огляделся и по одному стал открывать и закрывать ящики, на которых мы только что сидели. — Я бы, вероятно, написал записку тем, кто мне дорог или по какой-то причине важен, и постарался бы объяснить причины своего решения или попрощаться, или предостеречь…

— Да, но если записка предназначена не для всех, то зачем оставлять её в публичном месте? Это же глупо. Нужно передать непосредственно адресату.

— В том случае, если человек нормально соображает и планирует свои действия — да, а если человек не в себе? Или если по какой-то причине он не смог добраться до адресата, например, тот не захотел с ним общаться?

— Если ты про меня, то я не "не захотела", — резко откликнулась я. — Просто… У него вообще не было повода что-то мне рассказывать, я-то ему не родная и не близкая! А записку мог бы передать через Мэй, он так уже делал.

— Это если он ей доверял. Или не боялся, что её перехватят.

— Ты параноик, — мы выбрались наружу, и там, на ночном ветру, я вдруг почувствовала себя малюткой-призраком из детской сказки, который непременно должен был вернуться в склеп именно до рассвета, но вот солнце уже начало золотить горизонт, а он все еще пролетал через далёкий густой лес, не в силах перестать разглядывать каждую интересную мелочь и помогать каждой попавшей в беду букашке.

Я зло передернула плечами. В конце концов, Ларс — мой друг, могу я поговорить с другом наедине?

Ну-ну. Разве Габ стал бы препятствовать мне, если бы я сказала ему именно это? Никогда. Он никогда не стал бы меня удерживать.

Может быть, это меня и злило?

Я запуталась в собственных чувствах — как будто мало было других загадок! — и почти обрадовалась, когда услышала приглушённый голос зовущего меня Ларса. "Почти" — потому что этот самый голос был более чем встревожен.

— Джей, мы попали, конкретно! — Ларс сидел на коленях на самом краю крыши и, преспокойно свесившись вниз, рассматривал стену. Меня замутило от одного только зрелища подобного бесстрашия — или глупости.

— Что случилось?

— Стена гладкая! Эти стеклянные штуки, по которым мы лезли… их нет.

— То есть это как это нет? — тупо спросила я, но пересилить себя и свеситься рядом с Ларсом не смогла. — Вообще нет? Они же прозрачные, может, ты просто не заметил? Темно же…

— Их нет! — Ларс наконец-то сел нормально. — Возможно, тут какая-то хитрая конструкция, и они складываются по ночам, или я не знаю, что. Но, похоже, мы застряли.

— Не хочу! — я снова запаниковала, и затрясла Ларса за рукав. — Мне надо вниз! Нам надо вниз, нас же отчислят!

— Ну, не "нас", а как максимум только меня, — приятель, похоже, совершенно не волновался. — Правда, Джей, чего ты бесишься? Я-то в чём виноват? Да перестань, они все только делают строгий вид, а на самом деле без ума от тебя.

— Хочешь сказать, простят за смазливую мордашку? — возмутилась я.

— Хочу сказать, что даже когда они думали, что ты парень, леди Адриану Сейкен, всё-таки профессора и главу факультета, тебе просто спустили с рук.

— Дело было не в том, кто я, а в ректоре и в Лукасе, как будто ты не понимаешь, и мы были там замешаны все втроём!

— Вот именно, так что успокойся. Хотя твоя проблема не в старичках, верно? А в Габриэле, который и слова тебе не скажет. Говорят, это девчонки любят драму, но в этот раз я тоже получу свою долю удовольствия. Ты будешь оправдываться слишком сильно для того, кто ни в чем не виноват, я буду многозначительно молчать…

— Заткнись.

Ларс ухватил меня за рукав, притянул к себе, несильно, мягко.

— А может, хоть поцелуешь меня, чтобы не на пустом месте страдать? Вдруг тебе понравится. Или мне не понравится… В любом случае, кто-то останется в плюсе.

У него был совершенно невыносимо глубокий взгляд, в первый момент я даже действительно потянулась к нему навстречу, словно под чарами, но тут же пришла в себя.

— Дурак, — на всякий случай отошла на пару метров вбок и стала осматриваться вокруг.

Я — Лен, маг воздуха, жизневик Леннард Вейл. Я собираюсь покончить с собой, хотя мне всего восемнадцать… ну, может быть, уже почти девятнадцать лет. На это должны быть причины. И почему-то мне хотелось поговорить о чем-то с этой странной Джеймой, с которой мы вместе поступали в Академию весной, вместе ездили в столицу, но в принципе не были особо дружны и не откровенничали… Зачем? Я понимаю, что здесь все всё обыщут, на что я могу рассчитывать? Да не на что, уж явно не на то, что эта самая Джейма окажется тут!

— Кстати, так странно, что все наши преподы так легко тебе тогда поверили, — подал голос Ларс. — По мне, с парнем тебя было трудно спутать.

Всё так, но ты не знаешь о Джеймсе, а наши дорогие преподы — маги, и воспринимают реальность немного иначе, они её чувствуют…

Я вдруг зацепилась за эту мысль.

Маги, Голоса нашей Академии — маги. Так или иначе, они ориентируются в большей степени на свое внутреннее восприятие, они смотрят на плетения больше, чем на реальные выражения лиц.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Они могли что-то пропустить.

Возможно, я просто мечтала о записке с простыми, хотя, безусловно, безрадостными ответами на все вопросы. Снимающей абсурдные подозрения с Ларса и чувство вины с меня. Или не хотела думать о том, что с крыши нам не слезть, вероятно, до утра…

Или хотела не слушать Ларса с его снова некстати прорвавшимся желанием в чем-то признаться, одновременно неумело обернув все шуткой.

Так или иначе я пошла по уступу в основании узкой часовой башни, обходя её по периметру, почти упираясь лбом в холодный камень.

Камень и камень, ничего там не спрятать. А если он писал свое послание прямо на нём?! Я зажгла на ладони огонёк, но все равно стена казалась просто стеной, без записей и рисунков. Обойдя башню, я вернулась к основанию лестницы и Ларсу, слепо глядящему в темноту.

Мы переглянулись, ощущая, как истекает последняя минута разговорного часа этого дня.

"Поцелуй меня. Может, тебе понравится…"

Дурак и еще какой.

Я ухватилась рукой за перекладину лестницы, желая сохранить равновесие, прежде всего душевное. Потом второй рукой, скользнула пальцами по гладкому цилиндру… И вдруг нащупала рукой довольно тонкую пеньковую верёвку.

Она, разумеется, была тут и во время нашего подъёма, но тогда я вообще не обратила на нее внимания, сочтя частью лестницы, этакими боковыми перилами для дополнительного удобства. И только сейчас вдруг поняла насколько она здесь чужеродна и как легко ее отцепить.

Даже если бы я не потеряла слух и голос, я бы на миг охрипла и онемела. Повернулась к Ларсу, ухватила его за плечо, потрясла. Дымка задумчивости не сразу пропала из его чёрных глаз, но через мгновение мы уже оба распутывали веревку. Это заняло минут пятнадцать, не больше.

Если бы её оставили те, кто заводил часы, они бы явно не стали так халтурить.

К сожалению, с Ларсом такого взаимопонимания без слов, как с Габриэлем, у меня никогда не было. Я хотела сказать ему, что верёвка — это доказательство того, что Лен не собирался прыгать сам, он — в отличие от нас — подстаховался на случай сложного спуска. Ничего радостного в этом открытии, разумеется, не было, но сам факт находки вызывал легкую эйфорию, губы дрогнули.

Ларс все истолковал иначе, рука скользнула по моей щеке, дыхание на миг сладко согрело мое лицо. А ещё через мгновение я толкнула его обеими руками в грудь, повернулась и демонстративно принялась привязывать веревку к лестнице. Улика уликой, а оставаться здесь больше я не собиралась. Приятель какое-то время неподвижно стоял за спиной, а потом начал помогать.

Кивнул на веревку, попытался ухватить меня за талию, но я вырвалась — вот ещё.

Спускаться было страшно, очень, но адреналин кипел в крови так, что пламя выплескивалось из ладоней, и я испугалась, что веревку просто-напросто подожгу.

А вдруг она не выдержит Ларса..?

А вдруг…

Ларс не стал ждать, оттолкнул меня, а потом вдруг резко дернул за рубашку, зло, почти болезненно. Ткань разорвалась, беззвучно, ее протестующий треск я ощутила кожей — и испугалась, волоски на коже встали дыбом. Но зря — никто не собирался срывать с меня одежду. Полосками рубашки Ларс обмотал ладони, попытался как-то хитро обвязать верёвку вокруг поясницы, но в итоге сдался и полез так — без страховки. У меня противно заныли руки только от одного этого зрелища, и я малодушно подумала, что ничего бы со мной не случилось от одного поцелуя, а вот Ларсу был бы дополнительный стимул удержаться…

Балбеска, действительно.

Я высунула голову и стала следить, как он спускается вниз, прыгая по стене, словно гигантская водомерка, отгибая телекинезом подлые крепления, по какой-то причине прижавшиеся к стене после нашего подъёма. А значит, я смогу спуститься. Где-то в глубине души уверенная, что даже если словусь — он меня поймает.

Ларс скрылся из виду, постепенно растворился в густом ночном воздухе, и я перевела дух.

Не верю, что он мог бы вот так, хладнокровно убить человека или животное. И не поверю, плевать на какие-то там потери памяти и на целый мир в придачу!

Хотя плевать нельзя, надо разобраться. И не откладывая — мало ли, что произойдёт в следующий раз.

Я выждала еще немного, по примеру Ларса дорвала несчастную рубашку и соорудила повязки на ладони. Ухватилась за верёвку, ногой проверила выступ на прочность. Ветер холодил лицо, а вот дыхание моего лучшего друга было таким заманчиво тёплым…

Это во мне есть что-то плохое, во мне — не в нём. И в смерти леди Сейкен виновата я. И это я сожгла тогда зомби-библиотекаршу, хотя могла бы придумать что-то другое. И я, которая любит одного, могу смотреть и на другого, других, не то что бы планируя, но — предполагая… Не говоря о том. что я родилась во лжи собственной матери, и ложь прекрасно вписывается в мою жизнь

Я спустилась вниз, Ларс-таки поймал меня, но я тут же вырвалась, не желая продлевать такую согревающую близость. Веревка болталась вдоль стены, и я со вздохом решила попросту её сжечь. В конце концов, всё равно ничего доказать мы бы не смогли… однако в последний момент передумала. Объяснить Ларсу, чего я хочу, без слов было сложно — а вот Габриэль понял бы меня сразу! — но в итоге мы соединили наши плетения, выстроив сложную конструкцию из земляной змейки с огоньком на спине, доползшую до самого верха. В итоге веревка наконец-то свалилась к нашим ногам, я осмотрела с умным видом обожженный кончик и намотала ее себе на шею.

…Габриэля я нашла быстро. К счастью, одного, хотя никакое сопровождение мне бы не помешало. Мы остановились друг напротив друга, он — идеальный с ног до головы, хоть сейчас на королевский приём, и я — в рваной и грязной рубашке, брюках, пыльных насквозь, с расцарапанными руками, всё ещё обмотанными кусками ткани, верёвкой на шее и взбитым облаком волос. К тому же эхо чужого, почти случившегося поцелуя всё еще витало у моего лица, я чувствовала, как горят щёки.

" Ты будешь оправдываться слишком сильно для того, кто ни в чем не виноват…"

Я делаю шаг к нему первой. Габриэль снимает очки, и я делаю еще шаг, а потом еще — и замираю, не хочу его испачкать. Но Габ пачкается об меня сам.

"Джейма, я тебя убью!", — говорит он мне беззвучно и так… ожидаемо-долгожданно, а я смеюсь и целую его в губы, как еще никогда, кажется, не целовала. Печати захлопнулись, мир давно уже погрузился в топкую слепую тишину, но мне не нужен голос, чтобы выдохнуть Габриэлю прямо в рот:

— Убивай.

Глава 46

Начало ноября стало ожидаемо морозным. Озерцо у леса с большими удобными и плоскими камнями, разбросанными вокруг, словно самой судьбой предназначенное для наших общих встреч, к разговорному часу замерзало, сковывалось тонким льдом, и тот из нас, кто приходил к нему первым, развлекался обычно тем, что ломал хрупкую и хрусткую ледяную корочку магическим или механическим способом. Глядя на поверхность озера, всегда можно было сказать, кто освободился с занятий и от прочих важных дел раньше. Ларс наносил поверх льда изящные, словно шоколадные узоры тёмной сыпучей землёй. Габриэль занимался примерно тем же, но его рисунки были из замерзших струек послушной ему озёрной воды. Я прожигала в тонком льду лунки в виде геометрических фигур.

А упрямо прибившийся к нам Джеймс, не особо заморачиваясь, набирал горсть гальки покрупнее и швырял её в озеро.

— Примитив, — не сдержалась я, когда однажды мы оказались с ним там вдвоём, и я, воровато оглядевшись, позволила себе дружески пихнуть его в бок.

— Зазнайка, — тут же откликнулся Джеймс и не менее дружески щёлкнул меня по лбу. Для такого холодного ноябрьского дня он был слишком легко одет, без шапки и с голыми руками и шеей. Конечно, внутренний огонь его согревал, но я, выросшая не в семье магов, с не в меру заботливым отцом, не считала это за аргумент.

— Иногда мне кажется, что тебе лет восемь, не больше.

— Кто бы говорил!

— Наверное, мы бы дрались в детстве.

— Можем подраться и сейчас, — Джеймс дошвырял все заготовленные камни и повернулся ко мне. — Не представляю, как вы тут глухие ходите, это же кошмар какой-то.

— Как, как… Кое-как. Помнишь, каким зомбиарием мне казался второй курс в прошлом году?

— Помню. А ещё помню, как ты нахрюкалась на празднике посвящения и рыдала на ступеньках общежития.

— Нашёл, что вспомнить. У вас что, назначили дату посвящения?

— Ага. Через пять дней.

— Уже знаешь, кого из девчонок пригласишь?

— Трудно выбрать из двенадцати страстно желающих.

— Позёр. Подозреваю, что выбирать попросту не из кого. А ведь даже меня в прошлом году приглашали девчонки.

— Вот уж не знаю, надо ли этим гордиться… Кстати, — Джеймс снова ухватил пару камней и прицелился. — Подумываю выбраться в город за тем целебным снадобьем по рецепту твоего профессора.

Я посмотрела в его непривычно серьёзное лицо, обветрившиеся губы и потемневшие от холода глаза.

— Последние мозги отморозишь, не смей. Ты бы ещё голышом сюда вышел.

— Думаешь, всё у меня настолько плохо с девчонками и это единственный способ? Не переживай, сестрёнка, как-нибудь…

— Думаешь, ниглисиум сможет сдержать пробудившийся огонь?

— Хотя бы немного, — Джейси всё-таки удивительно быстро переходил от кривляния к серьёзности и, к сожалению, обратно тоже. — Я и воздухом неплохо владею, так что…

— Просто тебя, как и Ларса, тянет на драму, — я вздохнула и принялась телекинезом тоже притягивать мелкие камушки. — Хочется тайн и интриг, как будто их и так мало в твоей жизни.

— А тебе не хочется? Почему вы про верёвку никому не сказали?

— А кто бы нам поверил?

— Тебе бы поверили.

— Хватит, — прошипела я. — Сговорились вы все, что ли? Словно я какая-то…

— Поговори с Джордасом. Самое слабое звено. Слабое по отношению к тебе, я хочу сказать.

— Прекрати!

— Когда ты проходишь мимо, у него становятся та-акие глаза! — Джеймс скорчил жуткую физиономию и снова собрался, неуловимо быстрый, словно мим на базарной площади. — Так извлекай из этого пользу. Расскажи про верёвку, попроси ниглисиум…

— Он приглушит всю твою стихийную магию, а не только огонь.

— Ну и что? Буду считаться середнячком, я и не собираюсь звездить. Кстати, — Джеймс щурит глаза и подходит ближе, ни дать ни взять, суровый супруг, поймавший благоверную на измене. — Тут какие-то слухи ходили о том, что ты и этот самый сиганувший с башни Лен куда-то выезжали из Академии, в конце первого курса. Это правда?

— Интересно, когда и как успевают ходить слухи при нашей загрузке и наложенных печатях, — пробормотала я, не желая поднимать тему выездов, и отступила назад, почти уткнувшись затылком в подбородок бесшумно подошедшего сзади Габриэля.

…нет, времени и голоса решительно не хватает на всех важных для меня людей.

Разумеется, никакого ниглисиума для заигравшегося в шпиона под прикрытием Джеймса я просить не стану. Но поговорить с сэром Джордасом действительно стоило. Все эти "та-а-акие глаза", конечно, полный бред, но, положа руку на сердце, почти с самой нашей первой встречи я знала, что могу добиться от него почти что всего, чего захочу. Вопрос только в том, захочу ли.

***

Лекций в привычном понимании у нас, по понятным причинам, на втором курсе вообще больше не было. Из всех предметов самой беспроблемной и лёгкой оставалась тренировка тела — слух и голос там никогда особенно и не требовались. Что касается остальных занятий, то мы смотрели и чувствовали. Чувствовали и смотрели. Что нам оставалось? Копировали плетения преподавателей, импровизировали, отвечая ударом на удар. Иногда мне казалось, что тот же сэр Джордас был бы рад еще и глаза нам завязать — а тем, кто особенно медлил, вообще профилактически выколоть — чтобы мы реагировали на магическое воздействие каким-то потаённым шестым или даже седьмым чувством. Порой отсутствие слуха компенсировалось вполне реалистичными галлюцинациями в сферах других чувств.

Иногда у меня ощутимо покалывало запястья, кожа начинала гореть и зудеть, а потом бегали колючие мурашки по ногам и рука, как после долгого сидения на одном месте. Впрочем, это ещё цветочки, ягодки созревали тогда, когда я ощущала слишком реалистичные движения под кожей, будто шаловливые нитевидные рыбки проскальзывали от одной руки до другой через ключицы, а в центрах ладоней начинали пульсировать маленькие живые и мягкие сердца. Иногда я чувствовала запахи, источника которых в аудиториях попросту быть не могло: холодную соль подземных стылых пещер, приторную сладость карамели, сводящую лицо кислоту незрелых цитрусовых плодов.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

И тогда я снова и снова задумывалась о том, что может быть, вся эта Академия, вся наша магия — не более чем хорошо контролируемое кем-то свыше ловко завуалированное безумие.

Одним словом, лекций не было, а магическая практика становилась всё более и более изощрённой, и теперь мы уже сомневались гораздо меньше относительно того, смертники мы в конце концов или нет. Даже меня, дочь мясника, привыкшую к виду крови, порой выворачивало наружу от созерцания телесной изнанки, а чувства бунтовали, подсовывая то пронзительно острую музыку виолины, слышимую мне одной, то запахи жареного мяса со специями, то что-нибудь вовсе невообразимое.

Впрочем, мои стенания насчёт именно трупов были некоторым преувеличением. То, что приносил и показывал нам сэр Джордас, иногда один, иногда в паре с леди Адаей, не являлось мёртвыми телами в прямом смысле этого слова. Скорее, это были некогда живые футляры из кожи, костей и мышц, удерживающие внутри себя те или иные органы, которые мы должны были частично вытаскивать из стазиса, заставлять работать и снова погружать в стазис. Как ни странно, Габриэль, кажется, дурноты не испытывал — или умело скрывал своё состояние, а вот я держалась только благодаря своим сенсорным галлюцинациям: музыке, запахам, сладкому привкусу во рту.

Сегодня передо мной располагался буро-коричневый мешок легкого какого-то крупного животного, а может быть, и человека, то раздувавшийся на вдохе, то опадавший на выдохе, как кузнечные меха. Я поддерживала этот ритм, магически компенсировала всё необходимое, позволяя функционировать по сути мёртвому куску плоти без кровеносной системы и вообще вырванному от организма и подходящей для него физиологической среды.

Украдкой покосилась на Габриэля. Пользуюсь кошмарными словечками из лексикона Джейси, можно было сказать, что и Габ старается "не звездить", держаться где-то на уровне чуть выше среднего — ни одной претензии со стороны преподавателей, но и повода для "во-о-от таких глаз" не давать. Хотя я знала, чувствовала, что он всё мог бы делать гораздо больше, быстрее и лучше.

Мудрая в чём-то позиция. Никто не потащит его в столицу, никто не прожигает в нём дырки задумчивыми взглядами, кроме разве что парочки моих однокурсниц… Я дождалась, пока до конца занятия осталось буквально несколько минут, и мысленно направила огонь на лёгкое, так, что бурая поверхность потемнела и слегка задымилась, а мясной запах, к сожалению, стал уже не только фантазией. Сэр Элфант оказался рядом моментально и бросил на меня такой укоризненный взгляд, словно я испортила не учебное пособие, а его персональный любимый ужин.

Кто их тут знает, может, эти пособия они потом всей честной преподавательской компанией и едят. Или отдают в столовую… не буду больше заказывать там супы. На всякий случай.

Я знала, что нужно было делать дальше, и тут же начала свою ювелирную работу по восстановлению обгоревшего участка плоти, клетка за клеткой, пока ещё не поздно. Сэр Джордас осмотрел результаты творчества остальных, недовольно сделал короткий взмах рукой в сторону остальных — и студенты-второкурсники факультета смерти один за другим сняли защитные тяжёлые фартуки, очистили лица и руки в умывальнике сбоку и цепочкой вышли из аудитории. Габ вопросительно посмотрел на меня, а я пожала плечами.

И он вышел вслед за остальными.

Сэр Элфант, бродил между партами, проверял прочие оставшиеся образцы органов, укреплял стазис, складывал фартуки в специальный хитрый встроенный в стену шкаф. Жаль, что кроме фартуков нам ничего не полагалось: первое время мне очень не хватало перчаток, но у магов должны быть непременно открыты руки, перчатки существенно ограничивают управляемость плетениями и возможность воздействия. Я всё ещё возилась со своим лёгким, когда он закончил уборку и подошел ко мне, заглядывая через плечо. Я перестала придуриваться и быстро восстановила ткань, отошла в сторону, тоже стягивая фартук. Вымыла руки и распустила туго спелёнутые волосы. Посмотрела на сэра Джордоса.

Золотистые рысьи глаза с предательскими морщинками в уголках, небрежная щетина на лице, которая появилась у него после возвращения и закрепилась, видимо, как дурная привычка, жёлто-рыжие волосы, небрежно падающие на плечи. Я попыталась сделать проникновенный взгляд, подошла ближе, обдумывая, что предпринять дальше, но сэр Джордас улыбнулся одними глазами и положил руки мне на уши, болезненно сдавливая голову. Пелена, отсекающая звуки и голоса внешнего мира, звонко лопнула, с тем же самым неприятным хрустом, с каким ломался лёд на лесном озере.

Такое снятие печати было куда неприятнее, чем в случае с ректором, и в то же время очевидно быстрее.

Я тряхнула головой, стараясь унять оглушительный грохот в ушах, словно в каждом из них по мостовой дороге скакала парочка лошадей.

— Тоже так хочу, — голос охрип, и горло заныло, как после долгого крика.

— Требует много сил. И крайне неполезно для здоровья, — поморщился сэр Джордас, опустился на соседний стол — по своему обыкновению, стулья он в принципе не признавал.

— Тогда зачем… — начала я, но он поднял руку, по привычке жестом отрицая вопрос, и вдруг медленно погладил выбившуюся медную прядку моих волос, а я растерялась. Что бы там не болтал Джеймс и остальные, представить себе, что ко мне может испытывать интерес преподаватель в два раза старше меня по возрасту, интерес, как к девушке, а не просто перспективной студентке, я попросту не могла. Однако сэр Джордас руку быстро убрал и более мне в лицо не смотрел.

— Где Корнелия, Джейма? Я знаю, что ты жила с отцом, но…

— Не знаю, — чуть растерянно сказала я. Разговор о матери я планировала вести сама, и срыв шаблона заставил с таким трудом собранные мысли разлететься стайкой испуганных летучих мышей. — Никогда её не видела. Отец говорил, что она ушла, когда мне было всего несколько месяцев.

— А кто твой отец? — сэр Элфант задал этот вопрос совершенно равнодушным тоном, как и предыдущий, но мой огонь рвался к нему, чувствуя эмоциональное смятение в его душе.

— Просто… человек, — я не знала, как ответить. — Не маг. Он даже не знал, что м… Корнелия была магом.

— И ты хотела поговорить о ней со мной. Зачем?

Я хотела ответить максимально обтекаемо и просто: мне интересно. В конце концов, людям естественно интересоваться своими родителями…

— Я чувствую, что иду по жизни её путём, — неожиданно для себя самой призналась я. — Но не думаю, что она была… счастливой. Наверное, она бы не бросила меня… вот так, что-то вынудило её. Или кто-то.

Сэр Джордас неопределённо качнул головой.

— Да, она не была счастливой.

— У нее были проблемы с огнём при поступлении?

— Откуда знаешь? — сэр Джордас кинул на меня острый взгляд. Кажется, в большинстве моих ответов вслух он не нуждался. И как бы не тяготило меня молчание, я подумала, что была бы не прочь владеть такой проницательностью, порой граничащей с телепатией. — Да, были.

Теперь он погладил мои пальцы, и огонь радостно всколыхнулся, потянулся навстречу.

— Видишь? Так иногда бывает. Ты унаследовала её стихию. Магическая память порой передаётся даже по наследству.

— Кто её преследовал? От кого она убегала? Это не из-за…

Я хотела сказать про сэра Энтони, но осеклась. Однако мой собеседник только раздражённо махнул рукой:

— При чем тут этот напыщенный идиот?

Сэр Энтони не показался мне таковым, но возражать я не стала. Знал ли сэр Элфант что-нибудь о Джеймсе?

— Тогда…

— Ты же понимаешь, что я, как и многие другие, опутан множеством хитроумных магических клятв и печатей. Когда Корнелия поступила в Академию Безмолвия, я был молод, всего на несколько лет старше её. Молод, талантлив и перспективен, — горечь в голосе мужчины разливалась в воздухе, была буквально ощутима на вкус. — Я многое что умел, блестяще закончил Академию, плюс три года индивидуальной практики после двух обязательных. Мог работать в столице, но не захотел, однако и пускаться в бега счёл для себя неподходящим. Подумал, что как преподаватель я буду одновременно и полезен, и защищён.

— От чего?

— Корнелии не повезло. В то время, когда она поступала в Академию, в столице происходили… не очень хорошие вещи. Политическая чехарда, полностью скрытая от глаз простых подданных, в которой особенно сильно стало заметно, что среди магов есть два… лагеря, каждый из которых преследует свои интересы.

— Маги жизни и маги смерти? — предположила я, а сэр Элфант поморщился:

— Не то что бы, скорее, противники и приверженцы различных политических сил и лиц, за ними стоявших. Но в чем-то в твоих словах заключена доля истины. Маги жизни и маги смерти изначально принадлежали к разным направлениям, в зависимости от определенных и, как правило, скрытых, потенциальных способностей.

— Я читала, что маги жизни могли создавать… — начала было я, но сэр Джордас приложил руку к моему рту, обрывая непроговорённые слова. И вдруг замер, рассматривая меня и так и не отнимая руки:

— Ты очень похожа на неё. Очень. И возможно, унаследовала её редкий дар. И даже увлеклась этим мальчишкой Фоксом, забавно… Но не думаю, что это повод идти её судьбой. Корнелии не повезло, в то время нужных магов вербовали жестко, а неугодных и несогласных убирали легко. Сейчас многое изменилось, надеюсь. Если бы я знал, если бы я знал тогда… Я никогда бы не пытался пробудить её огонь, лучше вообще отчислил бы её из Академии, никогда не позволил бы ей ездить в столицу…

У меня сердце закаменело от его последних слов.

Столица. Сэр Джордас был в отъезде, возможно, он знает далеко не всё, в том числе про выезды в столицу, про адьюта…

С явным сожалением профессор всё же убрал руку. Видимо, сочетание моего молчания и прикосновения к коже было для него идеальным.

Несмотря ни на что, на очевидность ответа, я хотела спросить, почему он проявил такое участие к моей матери, несмотря на то, что у неё были отношения с богатым "напыщенным идиотом", но всё же сдержалась. И так понятно.

— Какой особый дар у неё был?

— Сочетание огненной стихии и потрясающее видение плетений. Она могла исцелять, могла убивать, причём так, что это было бы незаметно остальным.

Про «убивать» он сказал более чем легко, надеюсь, это только предположение…

— Но было и ещё кое-что, верно? Не можете сказать?

— Не имею права. Даже если бы и мог… Это совершенно не то, чем тебе нужно забивать голову. Мне жаль, что ты оказалась здесь, но, повторюсь, многое изменилось, никто не будет тебя искать и пытаться использовать. Однако если что… знай, ты всегда можешь ко обратиться за помощью или за советом, Джейма Менел. Всегда. В память о Корнелии и… просто так. И ни на что не соглашайся.

Уже согласилась. И отчего-то обращаться за помощью к нему пока желания не возникло.

— Вы не хотите попробовать её… найти? — не удержалась я.

Сэр Джордас обвёл глазами пустую аудиторию, задержался на круглых ручках встроенных шкафов, будто пересчитывая их. Уставился на бурое лёгкое — и то "задышало", повинуясь его безмолвному приказу. Для кого-то волшебство. Но я-то отчётливо видела тонкую вязь плетений, которые профессор выстраивал, мастерски сплетал. Тишина снова начинала давить на уши, пауза затягивалась, и я, разозлившись, внезапно разом оборвала всё. Натянутые нити лопнули. Нет, не просто лопнули — растворились, исчезли, словно… словно в этой комнате и вовсе не творилось никакой магии. Пульсирующие движения лёгкого прекратились, но это было не единственным изменением: стазис тоже прекратил действовать, как и ещё парочка поддерживающих заклятий, и извлеченная несколькими днями ранее плоть стремительно начала темнеть, гнить, источать омерзительный запах.

— Возможно, ты сама ответила на свой первый вопрос. Что касается второго… Прошло больше двадцати лет. Наверное, если бы она хотела, она нашла бы меня и связалась каким-то образом. Я все эти годы никуда не уезжал. Впрочем… один раз Корнелия мне написала. Это было незадолго до её встречи с твоим отцом, я полагаю. Возможно, тогда они её нашли.

— Кто они?

— Возможно, для меня это всё уже не имеет значения. Я почти двадцать лет думал, что её больше нет, — сэр Джордас соскочил со стола. — Отрадно, что ошибался, но теперь это всё уже не важно.

Я вспомнила, как крепко он прижимал меня к себе после обморока, голос Алахетина, увещевающего отпустить адептку. Не важно ли? Но он действительно собрался уходить…

— Подождите! — я запаниковала, второго приступа откровенности от профессора можно было не дождаться, особенно, если дать ему время осмыслить наш разговор и сделать неутешительные для меня выводы. Сама к нему подошла и коснулась руки, сжала пальцы на его предплечье.

Сэр Джордас покосился на меня с сомнением.

— Вы говорите, что всё закончилось, но Лен… Леннард Вейл. Он же погиб. Его убили, прямо здесь, в Академии!

— Это самоубийство, — сэр Джордас осторожно освободился от вцепившейся в него меня, шагнул вперёд, однако всё же остановился у дверей.

— Я была там, — сказала, твёрдо решив ничего не говорить о Ларсе, не привлекать к нему лишнего внимания. — На крыше женского общежития. Я… нашла верёвку, которую Лен взял с собой, чтобы спуститься. То есть, он планировал спуститься. Не знаю, правда, зачем вообще туда поднимался, но…

Сэр Джордас обернулся, резко, и теперь уже он ухватил меня за плечо, сжал так, что я едва не двинула ногой ему по колену.

— Доучись спокойно, Джейма, не лезь никуда, не высовывайся, просто — доучись.

— А потом что? Закончу Академию, буду работать в том же Тароле — для кого, для чего? Или вы предлагаете мне сразу выйти замуж и ничем по жизни не заниматься?

— Когда я смотрю на тебя, — неожиданно сказал сэр Джордас, будто и не слыша моих слов. — Я понимаю, что даже если она умерла, то не целиком. Не вся. Не по-настоящему. Ведь есть ты… Джейма.

Он ушёл, оставляя меня, растерянную и злую, со снятыми печатями — впрочем, что в этом толку в стране глухих и немых? Не с кем поговорить, некого выслушать.

Если бы только я могла узнать, что же на самом деле случилось в прошлом моей матери. Если бы я могла…

Глава 47

/прошлое/

— Корнелия! Корнелия, Нел, Нелли…

Голоса доносятся будто издалека. Или это один голос?

Не знаю. Не хочу ни о чём думать. Голова раскалывается, живот тянет, и я с огромным трудом удерживаю руки на месте: хочется потрогать, пощупать собственное тело, просто для того, чтобы убедиться в его целостности и наличии. Но я держусь, имитирую глубокий обморок.

Странно. Как всё странно. Всю жизнь меня преследовало ощущение некой собственной избранности, исключительности, вероятно, из-за потери дара в детстве и негласного родительского запрета обсуждать это, а также вызванное этим не менее угнетающее чувство бесконечного одиночества. И вдруг, когда я оказалась в действительно сложной ситуации, нашлись люди, готовые рискнуть собственным благополучием и прийти мне на помощь. Люди, у которых нет особого повода испытывать ко мне симпатию, и, тем не менее — они мне помогают. И я не одинока. Не настолько, как мне казалось.

"Надо было довериться Энтони", — царапает запоздалая горькая мысль. Надо было. Надо.

Не знаю, почему, но я этого не делаю. То ли действительно потому, что не хочу его подставлять под удар, то ли на то есть другая причина, но…

— Нелли, — руки Энтони, сжимающие мои, я узнаю и с закрытыми глазами. — Нелли, что случилось, как ты, что…

"Прости меня, — говорю я мысленно, не зная, кому адресую эти слова: Джеймсу или его отцу. — Простите меня оба, пожалуйста".

Открываю глаза и вижу его, голубые, светлые и чистые, как небо, глаза — какое банальное сравнение, но он действительно слишком чистый, незапятнанный никакими душевными терзаниями, словно бесконечно далекий от земных хлопот небосвод. И в этой незапятнанности его привлекательность — и слабость одновременно.

Холодные губы Энтони Фокса касаются моего лба, не менее холодного. Пламя — ослабевшее, притихшее, тихонько дёргается на кончиках пальцев. Хочет согреть его и меня. Нас.

— Его больше нет, Эн, — тихонько говорю я, и слёзы катятся по щекам, такие мёрзлые, почти что совсем настоящие. Когда я плакала последний раз? Не помню. — Нет Джеймса.

Нет. Но он будет. Должен быть! Должна же я хоть на что-то сгодиться.

Энтони что-то говорит мне в ответ, успокаивающее, бессмысленное, наверное, ласковое и ободряющее, что-то совершенно лишнее и ненужное. О том, что это ужасно, но всё наладится, изменится, что мы будем вместе, что у нас непременно будут ещё дети, как минимум трое, что всё будет хорошо, просто замечательно, и единственная сложность, с которой мы столкнемся — выбор имени для третьего. Всё плохое забудется, всё будет хорошо. Когда-нибудь, очень скоро. Непременно…

Я держу его за запястье, считая пульс, мысленное перечисление цифр помогает успокоиться.

— Оставь меня, пожалуйста, — шепчу я, надеюсь, выходит достаточно жалостливо и в меру трагично. — Оставь. Я хочу побыть одна. И не надо стоять под дверью, я… я всё равно тебя почувствую. Иди на занятия, не волнуйся, я… в норме. Просто расстроилась, просто… просто нужно осмыслить произошедшее и ближайшее будущее.

— Нелли, — Энтони чуть отстраняется, пытливо смотрит на меня, а я наконец-то вижу его побледневшее лицо целиком. — Нелли, что произошло, почему это случилось? Как? Когда? Это как-то связано с твоей… твоей стажировкой в столице? Ты же не всё мне рассказала, верно?

— Я очень устала, — говорю я и закрываю глаза, не в силах выдержать его взгляд. — Завтра. Поговорим обо всём завтра. Не волнуйся. Уходи.

Но он не уходит, никак не хочет уходить, а время на исходе, и я почти кричу, снова ощущая, как напрягается скованный магическими плетениями низ живота, и боль отдаётся в рёбра.

— Пошёл вон! Всё из-за тебя, всё! Я не хотела этого, как ты не можешь понять, я ничего этого не хотела. Демонова Академия, демоново молчание, всё из-за него. И тогда, и после, каждый раз я ничего толком не могла тебе сказать, убирайся, Энтони Фокс! Я никогда по-настоящему не хотела спать с тобой, не любила тебя, не хотела этого ребёнка — а стоило мне свыкнуться с мыслями о тебе и о нём, как я его потеряла. Убирайся, я хочу остаться одна. В том молчании и той тишине, которую они нам навязали, будь они все прокляты.

Будь оно всё проклято.

Теперь слёзы, которые я глотаю, которые утекают к ушам, оставляя мокрые холодные дорожки на щеках, действительно настоящие.

…Маргарита робко присаживается на край кровати.

— Присмотри за ним, ладно? — мои губы движутся сами, адресуя слова небрежно побеленному потолку целительского крыла Академии. — Он слабый, у тебя всё получится. Ему нужна будет поддержка, ты сможешь, он забудет меня, я знаю. Ты подходишь ему гораздо лучше, ты его любишь, а я никогда не любила и ребёнка этого не хотела, — странно, эта ложь — или не совсем ложь? — сказанная второй раз за час, будто обретает какую-то особую силу. Но Энтони, он хорошо относится к детям, и он не оставит тебя, если ты… и его семья, род Хэйер — это же совсем другое дело, не то что…

Я обессиленно замолкаю. Наверное, будь на месте Маргариты другая женщина, она бы давно уже послала меня туда, куда я совсем недавно слала всё сущее, за такие "советы". Но нет. Рита слушает, выслушивает от и до, только что не конспектирует.

— Есть ещё кое-что, что ты должна знать.

Маргарита глядит на меня, молча, пристально, внимательно. Бледненькая, худенькая, беленькая, всё ещё никакая, по сравнению со мной, но внезапно мне кажется, что она — этакая шкатулка с двойным дном. Я так мало её узнала, мы так мало общались, пока она злилась на меня и наши отношения с её обожаемым с первого же дня, первого же взгляда Энтони. А теперь я доверяю ей свою жизнь, свой секрет. Не проще ли ей будет попросту меня сдать своей непосредственной наставнице, главе своего факультета? Та вина в её глазах могла быть просто порывом, возможно, адептка второго курса, водный маг Рита Хэйер как следует обдумает все возможности и…

— Говори, — тихо произносит она. — Ненавижу их всех. Всех их ненавижу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

От изумления я приподнимаюсь со своей лавки, забыв о том, что должна выглядеть умирающей.

— Ты…

— Я знаю про твоих родителей, — говорит Маргарита. — Я знаю и про других. Их было двенадцать. Их всегда двенадцать — проклятое число. Старсы, Лаэны — жена и сын нашего ректора, ты наверняка знаешь.

На секунду меня охватывает такой леденящий ужас, что я забываю и о себе, и о Джеймсе — всё это кажется такой мелочью. И я произношу почти тем же шелестящим голосом, как мертвец там, в королевском замке.

— Вейл, Мэнтисы…

— Райкун. Брок, Кодайлы, — продолжает Рита.

Мы смотрим друг на друга.

— Зачем?

Рита молчит, крутит в пальцах край белой простыни.

— Мэнтисы наши дальние родственники, — неожиданно говорит она. — С Карой Мэнтис мы дружили в детстве, все нас звали сестрёнками. Они были, ты уж извини, как твои родители — не очень богатыми, но очень одарёнными, дядя Артур заканчивал факультет смерти, про тётю даже не знаю, он избегал общественной деятельности, в столице не появлялись, жили, ну… жили, как простые люди. К ним пришли и попросили поучаствовать в одном важном… эксперименте. Очень значимом для страны и всё такое, особенно в такой переломный период, когда король нездоров и решалось, кто останется на троне. Кто вообще останется из возможных претендентов.

Я понимаю, что тоже сжимаю простыню в руке, так, что ногти впились в ладонь.

— Они отказались, категорически — это я знаю точно. Их убили, Нелли. Всех. Отравление, знаешь ли. Маги, живущие в глуши, так любят дикие лесные ягоды, так плохо в них разбираются, а помощь была так далеко, — её улыбка больше похожа на оскал. — Отец не хотел, чтобы я сюда поступала, но я настояла. Хотела понять хотя бы что-то.

— Поняла?

— Не знаю, как бы я поступила, если бы мне предложили выполнять… особые поручения, — после паузы произносит Рита. — Ты согласилась… Мне не предложили. Но леди Сейкен давно обратилась ко мне с просьбой немного рассказывать о тебе. Я сразу поняла, что она тоже… из этих.

— Я не знала, ничего не знала! — я вскидываю руку. — Не знала, чем мне придётся там заниматься.

— Ничем хорошим.

— Ничем, — эхом отзываюсь я. — Но и ты согласилась… почему?

— Не я, был бы кто-нибудь другой, — пожимает Рита узкими плечами. — Я рассказывала далеко не всё, поверь. И сейчас она доверяет мне, надеюсь. Думает, я влюблённая ревнивая дура.

— Влюбленная, — киваю я.

— Сердцу не прикажешь, — криво ухмыляется Рита. — Но, возможно, не настолько дура, какой кажусь. И зла тебе не желаю. Всё, чего я хочу — немного попортить их игру. Как видишь, я не амбициозна.

Так странно, говорить с ней… вот так. За последние пятнадцать минут мы сказали друг другу больше, чем за два года.

Я кладу руку на живот. Рита смотрит на меня, и что-то такое мелькает на её лице, лёгкая тень. Не дура, да. Но действительно влюблённая — и ревнивая.

— Маги смерти всегда хотели быть в стороне от политических игр, — хмыкает она невесело. — Такой вот парадокс. Еще смешнее то, что проклятие на Тарольских наложили маги жизни, но только маги смерти могут их облегчить, обычно — ценой собственных жизненных сил, энергии. Беременность дает тебе двойную силу, у маленьких детей лет до трех тоже… особая энергетика. Сейчас такой напряженный момент. У Его Величества Гриона на грани жизни и смерти оказался двоюродный брат, он активно выступал против сторонников введения предельной меры наказания для магов, использующих дар…

Дверь резко открывается, сэр Джордас заходит в целительское крыло, не глядя ни на Риту, ни на меня.

— У нас есть пять минут. На всё.

Я подскакиваю на месте.

— Иди, — отрывисто говорит Рита. — Иди, я сделаю, что смогу. Но помни — ты сама мне его оставила. Мне. Потом не жалей. Твой выбор.

Я выхожу за Джордасом, и не смотрю на Риту Хейер, стараюсь не думать в этот момент ни о её последних словах, ни о ней самой.

Глава 48

/прошлое/

Прочь из Академии, подальше от столицы. Деньги на первое время у меня были, а когда закончатся… я знала, где взять ещё.

Не мои деньги, Джордаса. Джордас одолжил мне денег и помог выбраться из Академии, а я обещала дать о себе знать. Соврала. Пусть забудет обо мне.

Это было нечестно. Эгоистично. Но что я могла дать ему взамен, кроме скомканной фальшивки из несуществующих чувств и надежды, которая никогда не будет оправдана? Или это было бы лучше, чем ничего? Можно было хотя бы поцеловать его напоследок, с меня бы не убыло.

…я пожала его руку. Пообещала что-то на словах. Слова не так болезненно будет вспоминать, как прикосновения. Он меня забудет. Они оба меня забудут.

Как ни странно, но я беспрепятственно смогла уехать. Несколько раз незаметно путала воспоминания случайным подвозившим меня людям — подобному фокусу я выучилась давно, еще на первом курсе. Потом испугалась, что это выдаст мой путь даже быстрее. Меняла экипажи, переодевалась, сжигая дотла старую одежду, стараясь ничем не выдать своё обладание даром и прикрывать иллюзией волосы и глаза. Иллюзии я тоже накладывала отлично.

В итоге я остановилась в Алгуте, небольшом, но шумном городе в шести днях езды от Академии, почувствовав вдруг, что хочу остаться здесь. Несомненным плюсом Алгута было наличие речного порта, многолюдного рынка. Сонмы приезжих, частая смена новых лиц — никто не должен был обратить внимание на молодую невзрачную девушку, скромно опускающую глаза.

К своему удивлению, довольно легко нашла работу — помощницей по хозяйству в одной семье. Свой дар я не афишировала, разумеется, сильный маг мог бы меня вычислить, но таковых в ближайшем окружении не нашлось. Пожилая пара, к которой я поступила в распоряжение, полностью меня устраивала: леди не слишком-то гоняла с поручениями, а её муж не распускал рук. Платили они сущие гроши, но с учётом того, что мне больше была нужна крыша над головой, нежели доход, условия устроили меня полностью.

Никогда прежде я не занималась домашним хозяйством, и дома, и в Академии для этого всегда были слуги, помощники, самая различная обслуга, но и здесь мне повезло — готовила у четы Риссман специально нанятая кухарка, прибирала горничная, а я занималась бесконечным множеством вопросов, не входивших в компетенцию ни той, ни другой: документацией, мелкими поручениями, приведением в порядок библиотеки и тому подобным.

Беременность протекала легко, но рано или поздно хозяева должны были обнаружить моё состояние и, конечно же, выгнать — зачем нужна работница, не способная в полной мере выполнять свои обязанности? Однако и здесь вышло иначе. Я рассказала трогательную истории о погибшем во цвете лет супруге, добавив капельку убедительности собственным словам, слегка подправив плетения восприятия пожилой пары. Ошибкой было бы считать, что у людей, не владеющих даром, плетений нет — разумеется, они есть у всех. Просто они не способны их видеть и ими управлять.

Видеть не способны, а сочувствовать — вполне. Меня оставили, назвали "доченькой" и пообещали помочь в первое время. Большего и не требовалось.

Ночью после разговора с Риссманами, я долго не могла уснуть, в который раз сомневаясь в правильности своих поступков. Прошло два месяца со дня моего побега. А если леди Сейкен не поверила в то, что Энтони ничего не знает? А если адьют… А если Энтони ушел из Академии, так и не закончив её, и ищет меня, подвергая опасности и свою жизнь, и мою? Рита должна была передать ему письмо, в котором говорилось, что всё кончено, и я не желаю его видеть — почти слово в слово, как в тех любовных романах, что обожала когда-то моя мать.

"Не хочу жить в слепоте", — вспомнились слова Маргариты, а затем — и другие её слова, и Энтони, и… Я сморгнула злые горькие слёзы. Выбор сделан, нечего теперь нос воротить.

Но, может быть, позже..? Когда Джеймс родится, когда подрастёт, когда… Всё меняется. Леди Сейкен, адьют — не вечны. Джеймс родится, подрастёт, и я найду Энтони, и…

Как ни старалась я выкорчевать из собственной души из эти мысли, они потихоньку укоренялись, словно живучие семена сорняков, ожидая удачного момента, чтобы прорасти и заполонить её всю.

***

Джеймс родился зимой, немного раньше срока. Я помню, как трещал огонь в камине, и я сама словно бы трещала по швам. Пламя, столь долго и упорно сдерживаемое, прорывалось наружу. Мне казалось, что я непременно подпалю дом, и я не знала, кому из двенадцати богов молиться, чтобы удержаться.

— Мальчик, — сказала сухонькая акушерка средних лет, вызванная леди Риссман для её дорогой "доченьки". — Рыжий, как солнышко, мисс. Видать, отец у него был тот ещё мартовский рыжий кот, ну как можно было оставить такого котёночка? А глаза, мисс! Никогда таких глаз не видела… чисто аметист.

— Мой муж умер, — прошептала я, грудью и животом ощущая соприкосновение с крошечным влажным тельцем Джеймса. Почти невесомым.

Моего Джеймса.

Я смогла. Я сделала это. Я смогу и дальше.

***

Когда всё произошло, Джеймсу было почти два с половиной. Он рано начал разговаривать, и в этом были и свои сложности, и свои плюсы — мой мальчик любил песни, стишки и сложные длинные слова, они занимали его куда дольше и лучше, чем любые предметы, но сколько же сил требовалось, чтобы придумывать для него эти песенки и потешки!

Маленькое рыжее солнышко. Слишком рано было предполагать, чей дар он унаследует, мой или Энтони, но он был таким… тёплым и в то же время, порывистым. Огонь и воздух. Огненный вихарёк, стремительный, переменчивый и шумный. Хкденький, чувствительный, непоседливый. Самый любимый.

Такой уязвимый.

К сожалению, работать и безотлучно присматривать за Джейми не получается, а работать мне необходимо — "неприкосновенный" запас, положенный Джордасом в банк в маленьком городке Ринуте тратить не хотелось. Не то что не хотелось — было попросту страшно. Джордас меня не выдаст, в этом я была уверена, но его могли выследить. Кто-то мог узнать обо всём, кто-то мог установить слежку, дежурство…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Или это — не более чем мои больные фантазии, и на самом деле никому я не нужна? Прошло три года, целых три года! Может, и не было никакой необходимости в моём побеге, во всей этой лжи? Джейми растёт, не зная, что у него есть отец, даже слова-то такого не зная. И Энтони… ничем не заслужил он такого предательства с моей стороны. Эти мысли, болезненные, неприятные, острые, как бумажные листы, приходили не часто, но каждый раз оставляли кровоточащие порезы.

Я поступила неверно.

Сделала не тот выбор.

Лишила сына отца.

Лишила Энтони сына.

Как он, наверное, страдает, потеряв ребёнка и любимую женщину. Ведь это я, я никогда не была влюблена в него до безумия, скорее, просто отвечала на его чувства, но он-то меня любил. И, несмотря на всю свою молодость, был рад ребёнку… Готов был пойти против семьи. И мне было с ним хорошо. Спокойно, надёжно.

Но я гоню от себя эти мысли. Выбор сделан, нужно держаться.

И я держусь. Держалась.

…А три недели назад — не удержалась. И отправила письмо сэру Джордасу Элфанту. Не из Алгута, из соседнего хутора. Знаю, что не надо было, но… от его ответа, возможно, зависит всё наше с Джейми будущее. Изменила почерк, изменила имя. Но он должен понять.

***

Иногда миссис Риссман отправляет меня с поручениями на другой конец Алгута. Можно было бы брать Джейми с собой, но тогда час пути превращается в три, не меньше. Потому что Джейми не умеет ходить просто так. Каждый листик, каждая мошка, каждый камень вызывает у него живейший интерес и желание рассмотреть поподробнее.

И его любимый вопрос: мама, а как это называется?!

Иногда я не знаю названия и выдумываю из головы. Синецвет, шестилап, мухокрыл, светоглаз и прочее, прочее, прочее…

Джейми хохочет вовсю — он уже понимает, что это баловство, и ему очень нравится такая языковая игра. Жаль только, у нас с ним не так уж много времени на совместные игры.

"А вот останься ты, вышла бы замуж за Энтони Фокса, и могла бы быть с Джеймсом, не имея необходимости работать", — шепчет внутренний голос.

Мне есть, что ему возразить, но чаще я просто говорю самой себе "заткнись".

Когда меня отправляют с поручениями, я прошу посидеть с Джейми старшую дочку той самой акушерки, что принимала мои роды. Девчонка она добрая, хотя и глуповатая, вероятно, поэтому и не замужем. Небольшой подработке она обычно очень рада. Вот только Джеймс с трудом без меня остается, но я придумала одну хитрость — научилась накладывать иллюзию не внешнюю, а маскировать сами плетения, так, что даже посторонний маг в первый момент не сразу поймёт, кто перед ним. Разумеется, ни мои хозяева, ни сама девочка ничего не замечают и не чувствуют, но я делаю это не для них, а для Джейми. Даже с учётом того, что у него ещё не пробудился дар, это лишь дело времени, к плетениям он чувствителен.

По дороге я всё же забегаю на постоялый двор на том самом хуторе, откуда отправила послание сэру Элфанту, не особо надеясь на ответ. И когда хозяин, покопавшись под массивной деревянной стойкой, не сказав ни слова, протягивает помятый запечатанный конверт "для мисс Корты Риссмы", недоверчиво поглядывая на меня, чувствую, как испуганно ёкает, сжимается, словно зажатое в кулаке, сердце.

***

Если бы я тогда не читала это письмо. Несколько драгоценных, бесконечных мгновений, во время которых из более чем уклончивого и короткого текста я узнала, что магический мир не рухнул за время моего отсутствия, но меня искали, искали более чем тщательно и долго, а когда стало окончательно ясно, что Корнелия Менел сбежала, её объявили в розыск по подозрению…

Убийца. Я — убийца. Меня искали и ищут.

Адепта Фокса допрашивали, после первого же допроса вмешалась его семья. Подробностей Джордас не давал, но, надо полагать, Энтони пришлось нелегко. Атака со всех сторон, в том числе и по поводу связи, очевидно, порочившей доброе имя достопочтенного семейства…

Знать бы, что думал по этому поводу он сам. Так или иначе, из Академии на поиски меня он не отправился, закончил её и его дальнейшая судьба сэру Элфанту была неизвестно, но он предполагает, что сэр Фокс уже может быть связан узами законного брака.

Джордас меня не щадил. Да и не надо.

Впрочем, в письме было что-то ещё, невысказанная, но более чем ощутимая просьба о встрече, обещание помощи, беспокойство, тревога, нежность, но это всё осталось за пределами моего понимания. Я игнорировала буквально витающие над строчками чувства и вчитывалась только в безжалостные слова.

Меня ищут.

Энтони женат. Возможно — сэр Элфант не был в этом уверен. А меня ищут.

Я перечитывала и перечитывала этот привет из прошлого, моей прошлой жизни, и сердце колотилось о рёбра, хотя ничего нового, ничего неожиданного не было, напротив — чего-то подобного я и ждала. И заслуживала. И всё же…

Тревога обрушилась на меня внезапно, словно ледяной душ, больно толкнула между лопаток. Я с огромным трудом оторвалась от письма, сунула его в карман юбки и пошла быстрее.

Потом побежала.

Я бежала и бежала, уверяя себя, что ничего страшного за последние пару часов не могло случиться, что я оставляла Джейми и на гораздо более длительное время, что целых три — три! — года прошли мирно и спокойно, что всё обойдётся и на этот раз. Должно было обойтись. Дом Риссманов, который стал и моим домом тоже, казался издалека целым, непотревоженным, нерушимым, а тревога всё нарастала и нарастала, гудела в голове, вибрировала, отчаянно тянула меня вперёд, а в самый последний момент перед дверью заставила остановиться, замереть на месте.

…когда-то давно, когда маленькая жизнь только появилась внутри меня, я видела своего рыжего Джейми столь отчётливо, как будто он стоял передо мной на расстоянии вытянутой руки. А сейчас я видела то, что было внутри дома Риссманов. И, держа руку на круглой металлической ручке, захлебнулась собственным хрипом. Пламя, по привычке сдерживаемое, вспыхнуло на кончиках пальцев, не обжигая кожу, но нагревая металл докрасна.

— Джейми, — шепнула я мёртвому дому.

Потому что это уже был мёртвый дом. Дверь открылась, а внутри всё было выжжено дотла.

Джейми… Джейми, как это называется, как всё это называется, мой хороший?

Глава 49

Я лежу в кровати и смотрю на то, как безмятежно спит напротив Мэй. Пушистые волосы облачком обрамляют её спокойное, немного печальное даже во сне лицо.

Конечно, у Мэй наверняка есть свои причины для печалей, как и у всех. А ещё она ходит во сне — тоже мало приятного. Но отчего-то мне кажется, что ни у кого ещё в Академии нет такой безумной путаницы с кровными родственниками, как у меня. И никому так не везёт с разными несуразными приключениями.

Мэй живёт и учится себе спокойно. И не лезет в тайные библиотеки и на кладбища, и её брат не разгуливает в другом теле, а мать вряд ли исчезла бесследно, бросив ее в раннем детстве, и ваш общий преподаватель не гладит её по волосам и по рукам так, словно ты самый прекрасный бриллиант в его тайной коллекции, а лучший друг так вообще…

Внезапно я сажусь на кровати.

Мне, конечно, не очень повезло с семейной историей, но кто сказал, что мне одной? Возможно, да нет, даже наверняка родители моих однокурсников тоже учились в Академии безмолвия — "случайных людей здесь не бывает", помню-помню. Возможно, корни этой истории кроются ещё там, в прошлом четвертьвековой давности?

Но как можно разузнать о родителях погибшего адепта? Я вспомнила нашу первую встречу ещё весной на первом курсе, несправедливый опрос, плотоядную некротучу. Наш разговор, когда Лен сказал, что не хотел поступать в Академию, но пришлось исполнить указанную в завещании волю отца, которого он никогда не знал.

А я не знала мать…

В непонятном ажиотаже растолкала Мэй, и она уставилась на меня сонными глазищами орехового цвета, светлые пушистые ресницы затрепетали. Я схватила табличку для переписки, мел крошился в пальцах:

"Где сейчас твои родители?!"

Соседка смотрела на меня, как на ненормальную. Ещё было очень, очень рано, до тренировки тела оставался почти час, и по всему мы могли спать ещё как минимум минут тридцать.

Приступ совести я подавила в себе усилием воли: ей, значит, можно будить меня своими бестолковыми ночными прогулками во сне, а мне ее по делу — нет?!

Если бы на месте тихой мирной Мэй была бы та же Арта или Дия, или Эрна — мне в лоб бы уже летела подушка, плюс какой-нибудь стихийный "привет", например, ледяной водный шар или микроскопический ураганчик, надолго превративший бы мои и без того спутанные с ночи волосы в безобразный колтун. Но Мэй только тряхнула головой, прогоняя остатки сна, и потянулась за мелком.

"Мать живёт за Тороном с новым мужем, родного отца много лет нет в живых".

Даже с наложенной печатью глухоты я будто слышала скрип мела по поверхности доски и мысленно морщилась. И одновременно — едва ли язык от возбуждения, как охотничья собака, не высовывала.

"Как он погиб?!"

"Не знаю. Он ушел от матери еще до моего рождения, о его смерти она узнала случайно. А что случилось?"

Подозреваю, если бы была такая возможность, моя дражайшая родительница тоже бы ушла от меня до рождения…

"Давай поговорим об этом в разговорный час? Очень надо"

Если бы такое написали мне, я бы вцепилась в ворот, и даже не в переносном смысле, и не отпускала бы, пока не получила хоть каких-нибудь объяснений. А Мэй просто кивнула, слезла с кровати и потопала в ванную, а я только расчесала волосы пальцами и собрала в небрежный узел на затылке. Какой смысл мыться до тренировки, если после нее нас все равно можно выжать, как мокрые тряпки?

Надо подумать, как грамотно построить разговор, чтобы не отпугнуть. И что сказать Габриэлю? Что-то подсказывало мне, что в его присутствии Мэй будет куда менее откровенна. К Габриэлю моя соседка, похоже, была неравнодушна, хотя старалась и не показывать этого. Слишком уж тушевалась.

В общем, разговор с Мэй я отложила до вечера, чего нельзя было сказать о мыслях. Совпадение или нет? Я, Лен и Мэй теряем одного из родителей в раннем детстве, оказываемся в Академии безмолвия, едем в столицу с загадочным адьютом, вспоминать о котором, по правде сказать, мне не хотелось, как о полустёртом из памяти, но тревожащем сне.

Нет, не бывает таких совпадений. Но как мне узнать подробности? Снова спрашивать Джордаса? Или не будить лихо и написать, например, тому же сэру Энтони? Он же многое знает, а что не знает, может узнать…

"Напыщенный дурак", как же. Зависть — плохое чувство, господин профессор!

Одним словом, мысли мои бродили бесконечно далеко от сегодняшних занятий, и, как ни странно, никто из преподавателей не мучил меня сегодня своим излишним вниманием. После на удивление мирной и ненапряжной тренировки тела мы практиковались с сэром Джордасом, который мне казался сверх меры напряжённым и отягощённым какими-то собственными тяжёлыми думами, возможно, о том, что не стоит лишний раз откровенничать со студентками. На обеде меня нашёл Джеймс и несколько испортил эту благостную тенденцию, всяческими жестами пытаясь донести до меня мысль, что нам с ним тоже надо поговорить наедине. Джеймса я проигнорировала, съела суп и овощной салат, помахала Ларсу, успела обнять Габриэля. Впереди нас ждал самый тихий и бесполезный предмет, общий для жизневиков и смертников, и одинаково бесполезный как для тех, так и для других: лекция по истории.

Ну, лекция — это сильно сказано.

Нам раздавали книги, и мы прямо в аудитории конспектировали нужный отрывок, а потом писали что-то вроде эссе в свободной форме по прочитанной информации. Во избежание списываний и отлыниваний, видимо, подобная работа выполнялась под строгим надзором строгой седовласой мисс Алмы Гюс.

Тема была скучная, перья скрипели по бумаге. Я покосилась на сидящего неподалеку Габриэля, а он тут же почувствовал мой взгляд и слегка повернулся ко мне. Жаль, что здесь одиночные парты, ох, как жаль…

Заданный нам на прочтение и освоение временной промежуток охватывал дела вековой давности. Джонатан Оул, маг и подвижник, уже сделал своё чёрное дело, став невольным основателем Академии Безмолвия, а Грион Тарольский еще не взошёл на трон… Да что там, даже не родился.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

А когда, интересно, взошел?

Терпеть не могу историю. В школе мы, конечно, проходили её, правда, довольно поверхностно: кто за кем правил, кто с кем воевал, но из дырявой черепушки Джеймы Ласки большинство полезных сведений пропадало сразу после учительского опроса и контрольных работ. И сейчас я, бросив опасливый взгляд на мисс Гюс, полезла в самый конец пухлого потрёпанного библиотечного учебника, поближе к современности, так сказать.

Не знаю, что я искала, тем более в общедоступной книжке, уж точно не раскрытия каких-то тайн и информации о наших с Леном и Мэй родителях. Пытаясь осмыслить информацию, я даже стала делать записи на листах — и неожиданно увлеклась. Если в учебнике ничего не сказано, не может быть сказано о подковёрных политических играх и интригах, всё равно какую-то информацию между строк можно уловить.

Нынешний король Грион Тарольский вошёл на трон тридцать семь лет назад. Эта цифра мне сразу не понравилась, потому что совпадала с началом семейной трагедии сэра Лаэна, впрочем, какая между этим всем могла быть связь?

Первые двенадцать лет — целых двенадцать, опять двенадцать лет! — правление было каким-то… тихим. Я даже на три раза перелистала скудные два с половиной листочка, посвященные такому существенному временному периоду. Как будто про нашу страну забыл и весь окружающий мир, и внутри всё погрузилось в этакий политический стазис: никаких тебе интересных реформ, никаких громких попыток государственных переворотов, достойных того, чтобы о них знали юные студенты, никаких показательных казней, экономических уступок купцам, открытия новых Академий… Тишина. Нет, как студент, сдающий историю, я была, несомненно рада отсутствию событий и дат, требующих запоминания, но… А, вот! Сказано, что наш король Грион «хворал тяжко», в связи с чем даже рассматривался в качестве кандидата на престол его двоюродный брат Ардон, по причине малолетства сына и законного наследника… Так, а потом?

Двадцать пять лет назад король неожиданно поправился, и история тоже сразу как-то ожила и забурлила. И это число мне тоже не понравилось, потому что двадцать пять лет назад моя странная беглая мать ушла из Академии, обманув всех… Интересно, что…

Кто-то ухватил меня за плечо, и не будь я немой, несомненно бы вскрикнула. А так просто дёрнулась, зажала огонь в кулаке и подняла взгляд: надо мной стояла суровая мисс Гюс, серебристые кудряшки воинственно вздрагивали над ее неестественно гладким лбом.

Она протянула руку к моему конспекту, и мне оставалось только обреченно проследить, как взгляд преподавательницы скользит по сделанным мною записям, весьма, надо сказать, кратким. Сейчас как оставит в разговорный час переписывать или, например, читать ей нужные параграфы вслух!

Однако мисс Алма не демонстрировала гневных морщинок на лбу. Точнее, морщинки имели место быть, но скорее озабоченные, чем осуждающие. Осторожно она вынула перо из моей руки и нацарапала ниже моих строк каким-то детским неровным почерком:

«Интересно?»

Я неуверенно кивнула. Преподавательница всё еще рассматривала мой самовольный конспект. Последнее, что там было, это обведенное в овал «Его Величество Ардон» и облачко вопросительных знаков напротив. Мисс Алма поставила стрелочку и написала:

«Скончался двадцать пять лет назад».

Отчего-то я не удивлена, то есть, это даже логично, непонятно только, почему когда умер один претендент, второй тут же выздоровел… И именно тогда Корнелия Менел сбежала из Академии.

Совпадение или нет? Вопрос дня…

«Где я могу почитать подробнее об этом периоде?»

И далась мне современная история, ведь ничего же интересного в ней, очевидно, нет! Но…

Мисс Алма потянулась было к перу, но словно передумала и отошла от моей парты. Габ поймал мой взгляд: следит за мной. Беспокоится… Или ждёт подвоха. Я неопределенно кивнула и безуспешно попыталась хотя бы в последние несколько минут занятия сосредоточиться на теме сегодняшнего урока. Когда все поднялись и стали складывать на стол стопочкой подписанные листы, я задержалась, почти с сожалением глядя на крайне лаконичную библиотечную книгу. Может быть, я всё-таки что-то упустила..?

Но надо было идти, и я уныло поплелась к преподавательскому столу. Нет, всё-таки в глухоте и немоте тоже есть свои плюсы, например, нет опасности услышать ехидное замечание в свой адрес. Однако, кажется, преподавательница и не собиралась ехидничать. Оглянувшись с каким-то неуместным видом заправской шпионки, она вдруг протянула мне откуда-то из-под стола прямоугольник плотной белой бумаги.

Библиотечный формуляр?

«Тарольские. Древо рода». Автор…

Я подняла глаза на преподавательницу. М-да, честно признаться, не ожидала такого… подарка. Неужели никто из студентов никогда не проявлял интереса вообще ни к чему за пределами изучаемой темы? Тем временем мисс Алма выразительно стукнула пальцем в нижний левый угол картонки.

Ага, без подстав не обошлось. Для выдачи данной книжки в библиотеке требовалась подпись ректора или проректора. Я поднесла руки ко рту в традиционном жесте прощания, и вышла, раздумывая, не сойдёт ли подпись Первого голоса, то есть Джордаса Элфанта за проректорскую. С сожалением признала, что видимо, не сойдёт. Значит, придётся навестить сэра Алахетина. Так он мне и поставит свою драгоценную почеркушку…

…Вообще не представляю, как живут остальные люди, те, которые не мучаются, что день не может растянуться вдвое. Ничего не успеваю!

Глава 50

На ужине Джеймс снова смотрел на меня выразительно, а я старалась игнорировать его и в свою очередь поглядывала на Мэй. Разговаривать о родителях моя тихая соседка явно не жаждала, и если сейчас упустить момент, то она непременно сбежит в неизвестном направлении или отправится в нашу комнату и уснёт, попробуй разбуди… При этом, несмотря на то, что я вроде как ежедневно обещала себе не увеличивать количество вранья между мной и Габриэлем, выходило так, что проще было наворотить чего-нибудь отвлекающего, чем тревожить его, долго и подробно рассказывая про свои поездки с адьютом в столицу и какие-то невнятные обрывки смутных подозрений относительно всего сразу.

Так что я подала Габриэлю свой стакан, и он покорно отправился за добавкой горячего ягодного сока, в этот же момент Джеймс буквально материализовался за моей спиной. Я резко обернулась, не увидев, и, разумеется, не услышав, а только почувствовав его приближение.

— Что? — одними губами произнесла я.

— Надо поговорить, — так же ответил он.

Можно подумать, а кому не надо!

— Пиши.

Я подумала и проартикулировала дальше:

— Отвлеки Габа на ближайший час.

Джеймс возмущенно взмахнул руками, видимо, на этот волшебный час у него были свои собственные планы, не включавшие в себя беседу с суровым братцем, но я пнула его по голени, надеясь, что этого никто не заметит. Габриэль вернулся и внимательно посмотрел на нас двоих по очереди. Надеясь, что щеки не покраснели, я выхватила стакан у него из рук, глотнула, закашлялась и едва не пролила всё на себя.

Джеймс уже успел отойти к своему столу, что не помешало ему пнуть меня в ответ воздушной волной, моя рука дёрнулась, сок-таки выплеснулся на колени. Я мысленно успела зажмуриться, ожидая ожога, но малиновые капли замерли над коленями, а потом стремительно запрыгнули обратно в стакан. Я покосилась на спасшего мои колени Габа.

Ну каких демонов я все время что-то выдумываю?!

…снятие печатей, то, которое официальное и по расписанию, проходило безболезненно — в отличие от нелегального сэраджордовского. Я словно услышала свист ветра, дыхание окружающих меня людей, стук собственного сердца, шаги, треск и шорохи ткани, всё разом, такое обыденное и ошеломительное одновременно. Мы еще не успели выйти из столовой, сегодня словно часы спешили. Ларс подавился каким-то последним торопливо дожевываемым кусочком. Мэй, поднявшаяся было из-за стола, обречённо замерла, а потом вдруг подошла ко мне, старательно не глядя ни на что, то есть, ни на кого вокруг.

— Джейма, ты…

— Да-да! — я подскочила на месте. — Добрый вечер! Мэй, я совсем забыла о своём обещании, но если уж ты настаиваешь…

Ничего не подозревавшая Мэй вспыхнула и открыла рот, а я уже обернулась к Габриэлю:

— Прости, вот демоны, совсем забыла, но я обещала Мэй поговорить с ней об одном очень важном для неё деле… Боюсь, что мне придётся на какое-то время…

— Иди, конечно, — насмешка в зелёном глазе не уходила, на секунду мне показалось, что Габриэль смотрит на меня, как немного уставший, хотя и любящий взрослый на маленького ребенка, чьи каверзы ему доподлинно известны от и до: со снисходительной нежностью. Мол, кого ты обманываешь, но если так уж хочется, я подыграю тебе, только не плачь, малышка…

Я поцеловала Габриэля в ухо, почувствовав, как его руки скользят по моей спине, и вдруг подумала, что не надо искать никаких ответов, разгадывать бесчисленные головоломки, возможно, существующие только в моем воображении. Надо просто оставаться с ним, сколько судьба позволит. К Корнелии и сэру Энтони Фоксу судьба была явно неблагосклонна, и нет никаких гарантий, что с нами она обойдётся гуманнее.

Впрочем, может быть, я потому и пытаюсь что-то понять, чтобы не повторить их ошибок?

Голубой глаз смотрел печально. Мол, кого ты обманываешь, тебе просто нужно немного безумия в жизни, которого я никогда тебе не дам.

Я чмокнула Габриэля в нос и, схватив Мэй за руку, потянула её на улицу.

***

Джеймс выскочил за мной и успел перехватить, стоило нам с соседкой завернуть за угол.

— Прошу прощения, прекрасная леди, — он поклонился Мэй. — Я на пару минут похищу вашу не менее прекрасную спутницу.

— Что тебе надо?! — прошипела я. — Какого демона? Ты сам вроде бы хотел оставаться для всех Сэмом Фоксом. Сэм Фокс не будет пялиться на меня с таким неадекватно заинтересованным видом и приставать с вопросами у всех на виду! Еще одна такая выходка, и я всё расскажу Габриэлю. Хватит с меня.

— Джей, ну прости, вопрос не терпит отлагательств! Я бы и не смотрел, но ты никогда не остаешься одна, это кошмар какой-то, как тебе еще не надоело?

— Мне не надоело, это мои друзья. И вот сейчас мне нужно поговорить с Мэй, а не с тобой! Мы с тобой наговорились за последние десять лет на десять лет вперёд, так что…

— Мне надо.

Я вздохнула. Мэй смотрела в сторону, вроде бы терпеливо ждала, но мне еще и к Алахетину бы за подписью забежать, а время-то уже позднее…

— Быстро говори, пока я тебя не убила!

— Ты меня недооцениваешь, я не слабее тебя. Ладно, ладно, если ближе к делу… Ты можешь действительно сопроводить меня на бал посвящения в адепты?

— Убью, — сказала я и стала прикидывать, как это лучше сделать. К сожалению, Джеймс был в чем-то прав: наша сила, наши стихии были во многом одной природы, я даже поджечь его толком не смогу. Хотя можно попробовать…

— Подожди! Мне правда очень надо. Ты мой единственный родной здесь человек…

— Напиши Гриэле. Она тоже твоя сестра, если не забыл.

— Она моя сестра для всех, и стал бы я связываться с этой… крокодилицей.

— Слушай, ну неужели ты правда настолько непопулярен, то есть, все сразу раскусили, какое ты редкостное кошмарище?

— Только одна раскусила, а вот на неё-то я и хотел бы произвести впечатление, — улыбнулся Джеймс, и к сожалению, в этой его улыбке было слишком много от Габриэля. Демонов сэр Энтони, ну почему у него такие красивые дети?!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ну и производи, кроме этой твоей единственной, есть еще одиннадцать, при чём тут я?! И кстати, свинтус, почему ты мне ничего не рассказывал?

— Хм… мы же вроде наговорились, лет на десять вперёд?

— Да почему я?!

— Остальные тебе и в подмётки не годятся.

… Красивые дети, и говорят, как пишут, льстивые заразы! Чтоб их всех, ну, кроме Габриэля, демоны слопали.

— Как ты себе представляешь, должен воспринять это Габриэль?! Он и так на нас очень нехорошо смотрит. Я не хочу…

— Так никто не узнает, он же не болтает с первокурсниками! Если мы все грамотно организуем… Ты со мной только придешь, произведешь нужный эффект и можешь уходить!

— Идиот, — я смахнула его руки со своих. — Я подумаю. Но ничего не обещаю, усёк? А с тебя имя и подробный отчет, кто, что… Лучше в письменной форме.

Джеймс с нарочито галантным видом попытался поцеловать мне руку, а я наконец-то отвесила ему подзатыльник и вернулась к Мэй, невольной свидетельнице наших тёплых взаимоотношений.

— Прости, что соврала, но…

— Да ничего, — Мэй сунула руки в карманы. — Знаешь, я… я так тебе завидую, по-хорошему.

— Почему?! — я даже остановилась от неожиданности. — Потому что легко вру и не краснею?

— Ты… интересная. Яркая. Живая. Вот даже Сэм Фокс, кажется, тобой заинтересовался, не говоря уже о… Я такой никогда не смогу быть.

Безмолвие и тишина делало нас одновременно и более закрытыми, и более легкими на откровенность. Вряд ли Мэй при других условиях решилась бы мне сказать что-то подобное.

Эх, знала бы она, что «яркой» и «интересной» я стала всего полгода назад, а до этого прожила семнадцать лет совершенно пресной, обыденной и скучной? В голову снова полезли воспоминания о словах Ларса «я всегда видел в тебе девушку…». Да что за такое?!

— Нет, Сэм абсолютно мной не заинтересовался, он просто видит во мне…. ну… старшую сестру. Сейчас вот спрашивал совета по поводу девочки, которая ему нравится.

— Хорошо, — искренне ответила Мэй, а я продолжила:

— Расскажи мне о своём отце. Я… мне это очень важно. Много лет назад у меня пропала мать, я её никогда и не видела, но теперь вдруг узнала, что она тоже здесь училась, и что возможно… всё не так просто.

Да, объяснить всё в двух словах действительно было бы не просто. Но Мэй никаких объяснений, по сути, и не требовала.

— Я тоже ничего не знаю. Отца звали Лайс, Лайс Хамминбёрд. Он тоже закончил Академию Безмолвия, учился на факультете жизни. Умер, когда мне было года два, а ушел от матери ещё до моего рождения. Они даже расписаны не были. Мать вышла замуж, когда я поступила в Академию. У неё дара нет, насколько мне известно.

— Но что-то тебе о нём рассказывали?

— Они познакомились, когда отец только-только закончил Академию. Оба были молоды. Он жил в Тороне, а вот чем занимался — не знаю. Возможно, вообще не работал. Я стала спрашивать о нём, когда подросла. Мать всегда со смехом отвечала, что он был безумно очарователен, но немного не в себе. Кажется, она его действительно любила, — Мэй отвернулась.

— Не в себе? В каком смысле?

— Не работал и вообще вел себя странно, редко выходил из дома, жил замкнуто, будто скрывался от кого-то. Родители и познакомились-то совершенно случайно. Мать не любила вопросов о нем, я это чувствовала и старалась её не тревожить. Я внебрачный ребенок, мне казалось, что обсуждать это всё… неудобно, — Мэй опустила глаза.

— Я тоже, — мне захотелось подбодрить её, хотя, сказать по правде, я не знала, были ли официально узаконены отношения отца и Корнелии. Я всегда воспринимала мать как его жену, но сейчас подумала, что доказательств этому у меня нет. — Мне кажется, у нас куда больше общего, чем одна комната на двоих.

Мэй неопределённо кивнула, а я продолжила:

— У нас и у Леннарда.

— У сэра Алахетина, — тихо, едва слышно сказала Мэй. — В кабинете есть архив личных дел учащихся. Не думаю, что за три сотни лет, но…

— Это было бы… интересно. А у меня как раз к нему дело, — я улыбнулась, чувствуя, как многообещающе вспыхивает авантюрный огонёк на кончиках пальцах. — И Дж… Сэмюэль Фокс, за которым должок, между прочим. Как насчет небольшого приключения, Мэй?

Глава 51

Записку Джеймсу передала Мэй через какую-то шапочно знакомую девочку с первого курса. Про себя я хмыкнула — будет забавно, если она и окажется той самой, заинтересовавшей братишку таинственной особой: легенда о наших потенциальных отношениях начнет обрастать предысторией. При встрече около столовой на завтраке — Джеймс выходил, а мы только заходили — братец бросил на меня кисло-обреченный взгляд, но, видимо, отнекиваться или как-то ещё проявлять себя не посмел. Днём удача благоволила, сэр Джордас отправил меня с посольской миссией в библиотеку — после того случая с несчастной сожженной зомби-библиотекаршей он с каким-то садистским удовольствием регулярно меня туда посылал. Для очистки совести я сунула молоденькой кудрявой библиотекарше, для разнообразия живой, тот самый формуляр от мисс Алмы и получила вполне ожидаемое отрицательное покачивание головой. Возвращаться на практику я уже не стала — мало ли что могло меня задержать! Мы собрались с Джеймсом — Сэм, Сэм, надо называть его Сэмом! — и Мэй на первом этаже административного комплекса и друг за дружкой двинулись проторенной дорожкой в сторону кабинета проректора Алахетина. Того самого, где чуть больше года назад сэр Джордас Элфант принимал меня на факультет смерти.

"Какой конкретно у тебя план?" — нацарапал на листике бумаги Джеймс, а я поморщилась, потому что безо всякого удовольствия ждала именно этого вопроса. План, как обычно, имелся такой, что лучше бы его и не было вовсе.

Джеймс и Мэй остались за пределами кабинета, а я постучалась. Было по-прежнему дико стучать и не слышать стука.

Интересно, если сэр Джордас мог как-то снимать печати, может, и я смогу? Конечно, у меня нет его опыта и знаний, зато я сильная и очень многое чувствую. С недавних пор действительно начала ощущать вокруг себя плетения печатей безмолвия и тишины, сложные, многогранные. Может быть, однажды…

Но явно не сегодня. Я глянула на Джеймса, который, в отличие от нас с Мэй хотя бы слышал, предводитель нашего маленького отряда добровольных уродцев, и тот кивнул.

А с чего я вообще решила, что проректор будет на месте? Мог же он уехать или…

Дверь открылась. Сама. Видимо, телекинезом — Второй голос Академии добропорядочно сидел за своим столом. Интересно, какая у него стихия? Ни разу не видела проректора в действии.

В жесте традиционного приветствия я наклонила голову, стараясь выглядеть смиренной отличницей. Безумно хотелось жадно оглядеться — но в этом более чем строгом и скудном кабинете с единственным пустым стеллажом не могло быть никаких папок с личными делами студентов. А если они всё в той же библиотеке, где я в прошлом году обнаружила планы Джордаса по занятиям с курсом моей матери..? Но если Мэй говорила, что дела именно у Алахетина, то… Помнится, в кабинете ректора была дверца в небольшое помещение, приспособленное сугубо для личных целей. Не исключено, что здесь есть то же самое.

Подойдя к столу, я замешкалась — картонный формуляр никак не желал вытаскиваться из кармана, несколько подпортив эффект. Подняла глаза — и увидела, как сэр Алахетин наблюдает за мной, с любопытством и каким-то еще странным чувством то ли досады, то ли…

В конце концов, они с ректором явно хотели меня завалить при поступлении уже под именем Джеймы — и тому должна была быть причина.

Сэр Мэтью принял прямоугольник формуляра из моих рук с таким видом, словно на нём был написан грязный лживый донос на Академию в целом и него самого в частности. Прочитал — раза на два. Вопросительно поднял брови — но ответить я не могла и просто уставилась на него с максимально честным видом. Пауза неприлично затягивалась.

Неужели откажет или выставит вон? Но почему? За что?

Досада на лице сэра Мэтью побеждала любопытство, а еще он явно колебался, хотя я и не видела явных на то причин. Разве у нас зазорно интересоваться современной историей? Видимо, всё-таки да, раз обычная книжка о королевской династии, а не о жутких магических приёмах, требует специального разрешения.

Словно решившись на что-то, проректор протянул ко мне руку — и я невольно вжала голову в плечи. Глупо, не ударит же он меня? Не ударил, даже не прикоснулся, и всё же я ощутила давление, гораздо более выверенное и тонкое, я бы сказала, деликатное, чем у сэра Джордаса, но одной с ним природы.

Снятие печати.

…если всем так нужно со мной разговаривать, могли бы уже её и не накладывать!

— Джейма, вы, на самом деле, очень кстати, — скороговоркой проговорил Алахетин.

— Подпишите, пожалуйста, — хлопнула ресницами. Говорят, мужчины больше доверяют глупым женщинам. Проректор посмотрел на формуляр так, словно вообще забыл, что это такое, так же недоумённо ухватил перо со стола и поставил размашистый росчерк.

Значит, дело не в книжке…

— Джейма, — он вздохнул, словно не решаясь продолжить, а во мне нарастало тревожное нетерпение. — Джейма, мы не всесильны. И как бы нам не хотелось, есть вещи, которым мы противостоять не можем.

Сердце противно заныло, хотя я еще и понятия не имела, к чему он клонит.

— Говорите прямо, — посоветовала я.

— Если бы я мог… Ваши поездки в столицу… придётся их возобновить. Господину Лаэну уже прислали соответствующее письмо. С печатями и подписями.

— Я не хочу, — выпалила я прежде, чем успела обдумать сказанное им. — То есть… на самом деле, не было ничего такого, но… Вы же говорили, что у меня всегда есть выбор!

— У вас — да, но не у нас.

— Но ведь я могу сказать, что я против?

— Можете. Но не мне.

— Адьюту? Я не знаю его имени…

Сэр Алахетин поморщился, как от зубной боли.

— На следующей неделе, в пятницу, в семь утра за вами приедет экипаж. Дальше вы сможете побеседовать по вашему усмотрению, но… будьте осторожны. Особенно в выражениях. Не язвите.

— По моему усмотрению?! Какое у меня может быть «усмотрение», если все говорят разное, и я не знаю, кому и чему верить?

— Кто — "все"? Джордас?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Допустим.

— Джордас не объективен, — неохотно сказал Алахетин. — Он, как бы это сказать… вы же знаете, что ваша мать у него училась? В Академии категорически против любых личных отношений между студентами и преподавателями, но иногда такое… случается, к сожалению. Мы же люди.

— У них были личные отношения?

— Отнюдь. Просто симпатия, вероятно, односторонняя. Речь не об этом! Джейма…

— Мать ездила в столицу — и была вынуждена бежать ото всех, а потом погибла, — упрямо сказала я. — Лен ездил со мной в столицу, и…

— Не валите всё в одну кучу.

— Но…

— Джейма, молодость Корнелии пришлась на совсем иные времена. К тому же у нее были различные причины… личного характера.

О чем он хотел сказать? О якобы прервавшейся беременности, которая на самом деле не прерывалась? Я не знала, можно ли ему доверять. Можно ли кому бы то ни было доверять.

— Несмотря ни на что, на эти ваши прошлогодние выверты… не зыркайте на меня глазами! Вы производите впечатление здравомыслящей девушки. Вы не ваша мать и не адепт Вейл. Поговорите, объясните, что не планируйте делать карьеру в столице, в конце концов. Только у меня есть одна… просьба.

Теперь уже я вопросительно подняла брови, хотя в глубине души хотелось-таки съездить ему по физиономии. Не планируете делать карьеру! А если планирую? Но не такую и не так?

— Не говорите об этой поездке никому. Ни вашим однокурсникам, ни тем более — Джордасу. Особенно ему. Он может воспринять информацию слишком… субъективно и отреагировать… неоднозначно.

— С чего бы мне с ним откровенничать, — пробурчала я, пытаясь хоть как-то сформулировать кипящее внутри негодование. — А с другой стороны, если вы бросаете студентов один на один разбираться…

— Я действительно не могу ничего сделать.

— Очень жаль!

Сэр Мэтью открыл было рот, но тут же закрыл его и уставился куда-то вниз, мне под ноги. Я невольно проследила его взгляд — и тоже сначала открыла рот, а потом закрыла. Из-под закрытой двери через узкую щель в кабинет просачивался дым. Густой и почему-то ядовито зелёного цвета.

***

— Эт-то… — подавился словами сэр Алахетин, на пути к дверям бросив на меня негодующий взгляд, на что я только качнула головой — в нашем с Джеймсом и Мэй плане ничего подобного и близко не было. Да и, собственно, весь план с дикой скоростью летел к демонам. Сэр Мэтью распахнул дверь и дал мне возможность полюбоваться на кусок пустого коридора, уже по пояс этим самым дымом заполненного. Запаха я не чувствовала, но постепенно дым начинал разъедать слизистые глаз, носа… я закашлялась, горло отчаянно запершило. Изумрудная гадость, будто обрадовавшись приглашению, стала неторопливо, по-хозяйски, заползать в кабинет.

— Это еще что? — спросила я через кашель, но не получила ответа. Магическая природа дымовой завесы не вызывала сомнений, вот только плетения, наложенные неведомым шутником или злопыхателем, были довольно странные.

— Кто-то сегодня ой как огребёт, — сэр Алахетин вышел в коридор, дым почтительно расступался перед ним, создавая подобие внутреннего коридора. Сердито оглянулся на меня и рявкнул. — Идите сюда!

— Я-то тут при чём?! — искренне возмутилась я, но тихо и, конечно, пошла, стараясь ступать точно за ним. Спустя метров десять увидела жавшуюся к стене растерянную Мэй. Вокруг неё дыма в радиусе метра тоже не было.

— Уберите это всё здесь вместе с мисс Хамминбёрд! — кажется, проректор уже был не то что бы раздражен и удивлён, он был в ярости. — Я вернусь через десять минут…

— Каким образом?

— Вы студенты второго курса, считайте это своим… контрольным дополнительным заданием! — он кивнул Мэй, обводя рукой коридор, и почти что перешёл на бег.

Студенты, а не уборщики!

Зато у нас будет время на небольшую экскурсию в каби…

— Эй! — на ходу обернулся сэр Мэтью, словно подслушав мои коварные мысли. — С этажа не уходить, в кабинет не входить, остаётесь тут за старших!

…Вот ведь демон. Ну и ладно.

Если бы не Мэй, я бы замерзла, как кусок мрамора на зимнем морозе, даже собственный огонь не спасал. Зеленый дым оказался стылым, и казалось, что мы попали в склеп. Но маленькая персональная способность моей тихой соседки по гашению чужой магии оказалась в данном случае как нельзя кстати: пока я распутывала плетения, словно попавшие в лапы шаловливой кошке клубки шерсти, она попросту их убирала, заставляла сжиматься и втягиваться друг в друга. Один раз Мэй неуверенно покосилась на заманчиво незапертый кабинет, но я, чуть подумав, с искренним сожалением покачала головой. Слова сэра Алахетина не были случайными, что-то такое он явно заподозрил, пожри его демоны. Его и Джеймса — свалил куда-то, зараза. Пусть идёт на свой бал вместе с Ларсеном — девушка будет в еще большем ажиотаже, а у Габриэля не будет повода думать о нас… всякое.

Через час, когда у меня уже зуб на зуб не попадал, вернулся сэр Мэтью. Коротко бросил: "спасибо, идите", напоследок грозно захлопнув за собой дверь кабинета. Мэй только вздохнула, а я сжала в кармане листик картона. Ну… хотя бы почитаю о Тарольских на досуге. Если он у меня будет, этот досуг.

Мы с Мэй, ёжась и растирая руки, вышли из административного корпуса, следов дыма нигде более не наблюдалось — и разошлись у входа. Я задержалась куда дольше, чем планировала, и теперь не знала, куда мне идти. Занятия, вроде, закончились, ужин ещё не начался… Подумав, я направилась в сторону мужского общежития. Если встречу Джеймса — сразу его обрадую, что после его постыдного дезертирства ему ничего не светит. Лет десять как.

Но Джеймса нигде не было видно. В их общей комнате находился только Габриэль — и он был один. Заложив руки за голову, лежал на кровати с закрытыми глазами и, видимо, спал — даже во сне бесконечно прекрасный, какой-то… эстетичный, словно позирующий для картины "тяжелые трудовые будни аристократа". Аккуратно сложенные очки на прикроватной тумбочке, пухлая книжка свидетельствовали о том, что в отличие от меня Габ более чем спокойно провел сегодняшний ранний вечер.

Красивый. Никакого храпа, слюней, приоткрытого рта и прочей не самой приглядной физиологии, напротив — разметавшиеся платиновые волосы, сомкнутые губы, всегда будоражившее меня сочетание силы и изящества. Неожиданно мне даже стало жаль — было бы как-то проще, будь Габ немного… да, будь он проще, мне было бы проще с ним.

— Габриэль, — окликнула я, но вдруг вспомнила, что его-то печати на месте и слышать меня он никак не может. Это и огорчило, и в то же время…

— Так стыдно, что я делаю что-то за твоей спиной, — начала я, подходя ближе. — Иногда мне реально кажется, что я ненормальная. Дело не в тебе и не в моём к тебе отношении. Я люблю тебя. Я всегда тебя люблю, даже когда ухожу… Ухожу не от тебя. Ухожу в поисках себя, наверное. Надеюсь, у тебя хватит терпения.

Он не мог меня слышать, но, к счастью, слух был не единственным органом чувств. Я помедлила, а потом опустилась сверху, глядя в его моментально распахнувшиеся разноцветные глаза, лёгким поцелуем гася любые вопросы. Я лежала на нём, касаясь губами его лица, но Габ подхватил поцелуй, обнял меня, пробежался пальцами по позвоночнику. Мы никогда еще не были так непозволительно близко друг к другу. И, пожалуй, в первый раз на самом деле стала мешать разделяющая нас одежда. Мы целовались, и я, чуть приподнявшись, запустила руки под его рубашку, стараясь прижаться еще сильнее, погладить горячую гладкую кожу. Габриэль резко перевернулся вместе со мной, оказавшись сверху, зеленый и голубой глаза казались одинаково тёмными. Его пальцы погладили мою шею, ключицы, мягко скользнули под мою свободную блузку, и я, не выдержав, охнула, потянулась к нему, прикусывая то щеку, то губы, то подбородок, пытаясь одновременно расстегнуть тугие пуговки блузки, проклиная и их, и себя заодно. Проклиная — и заклиная.

Только бы никто не вошел, только бы…

Габриэль не услышал хлопка двери, а я услышала и дёрнулась. Не оборачиваясь, рявкнула:

— Сгинь, чудовище!

И сразу поняла, что не сгинет. Мы сели на кровати, помятые и слегка полураздетые, глядя на беззастенчиво ухмыляющегося Джеймса, подозрительно довольного для того, кто фактически бросил нас с Мэй на произвол судьбы, то есть сэра Мэтью и дымящейся гадости. То ли его девчонка проявила благосклонность, то ли… я действительно его недооценила.

Габриэль попросту швырнул в него своей увесистой книгой, пока я пыталась застегнуть демоновы пуговицы обратно. Из комнаты братец моментально смылся, но всё же мы действительно несколько увлеклись. Надо было вспомнить о приличиях, о делах и планах, об ужине… Габриэль развернул меня к себе и стал сам застегивать мою блузку. Медленно, аккуратно, интимно… так, что если бы не скребущийся где-то за дверью Джей, я бы точно плюнула на здравый смысл, заперла бы дверь на замок и осталась как минимум до утра.

Если бы не Джей… яркая демонстрация того, что может получиться, если молодым влюблённым людям плевать на здравый смысл.

Эта мысль отрезвила, как легендарное магическое чудо-снадобье от похмелья, и из комнаты Габриэля я всё же вышла.

Братец сидел на корточках в коридоре и выглядел воплощенным ехидством.

— Попрошу без комментариев! — прошипела я и вдруг предположила. — Зеленое безобразие — твоих рук дело? Но как?! Что-то добыл?

Джей потянул пару секунд, но потом кивнул с отвратительно самодовольным видом.

— Отдай немедленно!

Братец увернулся и ужом проскользнул в комнату, а я постояла пару минут и побрела вниз по ступенькам.

Добыл-таки… Отдаст, куда денется.

Плохо только то, что, похоже, идти с ним на бал действительно придется.

Глава 52

Второй бал в моей жизни — и снова всё через одно место, о существовании которого приличной леди и знать-то не полагается, не то что в мыслеречи упоминать. На первом я была в мужской одежде, с Кридой под ручку, а в итоге позорно напилась. Сейчас я иду с родным братом втайне от своего молодого человека немного понервировать симпатичную брату девушку, с которой он так меня и не познакомил.

Дурацкая идея.

Во-первых, первокурсниц я особо не разглядывала, а вдруг она куда симпатичнее меня? Во-вторых, вдруг на братца ей действительно плевать?

В-третьих, пришлось посвятить в план Ларса. Частично. Его задачей было организовать очередной мальчишник.

— Джейма, тебе правда нравится это вздорный мелкий мальчишка?! — Ларс стукнулся головой об стену. — Честно говоря, если уж надо непременно выбирать между ним и Габриэлем, то я бы на твоем месте…

— Замолчи, ты не на моём месте! — зашипела я. — Сэм мне как… брат!

— Ну да, ну да, — закивал Ларс. — А ты мне как сестра, весь хутор об этом знал. И вообще все маги — братья, верно?

— Некоторые — сёстры, — огрызнулась я. — Поможешь?

— Помочь своей подруге, ой, прости, почти сестре, обмануть своего друга с его бра… — я угрожающе погрозила вспыхнувшим огнём кулаком, но Ларса было не остановить. — Возможно, мне надо благодарить судьбу за то, что я тебе не нравлюсь. Лучше забыть одну женщину, чем каждую неделю убивать по мужчине, верно? Молчу, молчу! Сделаю, что смогу.

***

"Куда ты меня ведёшь?" — нервно накарябала я на листке карандашом и сунула его под нос Джеймсу. Братишка отвечать не стал. Жестом поманил за собой — до снятия печатей оставался час. Мы пошли в полумраке под слабо моросящим ноябрьским дождём, две слепые тёмные тени в плащах с капюшонами. Как и в прошлом году, в честь бала посвящения разговорный час увеличивался до двух. Просто-таки королевский подарок.

"Мне надо причесаться! И переодеться"

Джейси закатил глаза, но всё-таки снизошёл до ответа:

"Я был с тобой одним целым семнадцать лет. Я понимаю девушек как никто!"

Мы шли в сторону библиотеки — далась она им всем! Библиотека явно закрыта в такое время, в такой день, закрыта и заперта на замок, тем более, что благодаря моим усилиям бессменной леди Морисы больше нет. Неужели Джеймс умудрился добыть ключ?

Мой скепсис в отношении старшего братца — по возрасту, а не по телу и уж, конечно, не по разуму — был изрядно подпорчен его несомненным успехом в операции по штурму кабинета сэра Алахетина, о котором он поведал нам с Мэй, успев забежать в нашу комнату до Габриэля и носясь по оной, как будто ему прищемили хвост, по своей безумно раздражающей меня привычке извлекая из ящиков и перебирая мои вещи, явно с огромным трудом удерживаясь от аналогичных процедур с вещами Мэй.

Едкий зеленый дым был импровизацией, о которой он не предупреждал меня якобы с умыслом: так моя реакция будет более естественной, и проректор ничего не заподозрит. Выдавать секрет таинственного способа создания этой завесы Джеймс долго не отказывался, но потом всё же сдался нашему с Мэй напору — моему напору и её оленьим огромным глазищам — и признался, что ему помогла Анна. Даже не хочу думать, как он её уломал. Каким именно образом не в меру любвеобильный призрак и весьма одарённый, но дурной на голову адепт сотворили впечатливший даже проректора дым в таких масштабах, выяснять нам было некогда, но в итоге, воспользовавшись открытой дверью, плохой видимостью и отсутствием свидетелей, Джеймс пролез в кабинет — и сильно растерялся, так как что делать дальше, он попросту не подумал.

Ни в шкафу, ни в столах сэра Мэтью ничего похожего на личные дела четвертьвековой давности не нашлось. Как и я, Джеймс подумал про наличие тайной двери — но не обнаружил ничего похожего. А дальше вместо того, чтобы махнуть на всё рукой и сбежать, пока не заметили, он внаглую уселся за центральный рабочий стол, вроде как, чтобы понять логику размещения документов в кабинете проректора, надо думать и вести себя как проректор. И чуть не прорвал печать безмолвия, когда нажал какую-то педаль на полу, и стол отъехал в сторону, открывая ведущие вниз ступеньки и весьма обширное хранилище документации этажом ниже. Понимая, что времени у него в обрез, братец зайцем скакнул вниз, не забыв придавить педальку пресс-папье, и таки отыскал нужное — личные дела студентов Джаннинга Вейла и Лайса Хамминбёрда. Личного дела Корнелии он не нашел, как и наших. Видимо, под кабинетом размещался только архив, актуальные документы хранились в каком-то другом месте.

Но и это было удачей. Трудно только было поверить, что архив не находился ни под хотя бы какой-либо магической защитой.

— Папки были защищены от выноса, — Джеймс лучился самодовольством, и я невольно улыбнулась ему, пока он смотрел в другую сторону, — А вот их содержимое — нет. Никто не будет заморачиваться каждым листком.

Кошмарище вырвал содержимое папок, засунул их под рубашку и сбежал, рассудив, что помогать нам с Мэй — это лишний повод обратить на себя внимание и наводить подозрения.

Теперь эти бумаги, рваные и мятые, обратно уже не вернёшь… с другой стороны, кто будет читать такое старьё?

— Я не нашёл дело Корнелии, — сказал вдруг разом посерьёзневший Джеймс, а я едва удержалась от того, чтобы шлёпнуть его по рукам, потому что теперь он вертел в руках серебряный гребень со спрятанной внутри узкой спицей — подарок Габриэля на день рождения, — Но нашёл дела Энтони Фокса и Маргариты Хэйер. Они действительно все из одного выпуска.

— Почему не забрал их?

— Слишком явно указывает на того, кто это сделал. Я их просмотрел. Ничего нового там нет.

— Положи, — тихо потребовала я, и Джеймс с явным сожалением отложил украшение, чья верхушка напоминала мне переплетённые струйки пламени.

Мы изучили листки от и до, проверили на свет — ничего необычного не было, скудная информация о семье, месте проживания, времени зачисления, факультете… Ничего необычного, кроме чёрной печати поверх рукописного текста с пятизначным числом, отличавшимся только последней цифрой — у Джаннинга четверка, у Лайса шестёрка.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Года, — тихо произнесла молчавшая до этого Мэй. — Года их смерти.

Я быстро посчитала в уме — и не особо удивилась, поняв, что предполагаемое убийство Корнелии пришлось на тот же год, что и у отца Мэй.

— Возможно, какая-то степень магической защиты есть и на них, — неуверенно предположил братец. — Некоторые узоры в плетениях меня смущают, но…

— Больше нет, — вмешалась раскрасневшаяся Мэй. Кажется, ей, как и мне, трудно было сразу поверить, что никогда не виденный родитель в действительности существовал — и вдруг у этого странного факта появлялись неопровержимые материальные доказательства. — Защиту я сняла, она оказалась слабенькой. Не знаю, как, но…

Мы втроём уставились на бумаги, словно ожидая, что сейчас там появится разоблачающая надпись, например "жестоко убиты руководством Академии во имя жутких магических интриг, а затем сварены в академической столовой и скормлены прочим адептам" — но ничего такого не случилось.

Ничего такого, разве что…

— Этого не было, — озвучила Мэй, осторожно касаясь верхнего правого уголка листка с фамилией Лайса Хамминбёрда, но мы и так уже смотрили туда.

Ничего такого, ничего особенного.

Просто обведённая в кружок цифра "двенадцать". Зачёркнутая и исправленная на "одиннадцать".

Одиннадцать, а не двенадцать… Голос призрачной Анны снова будто звучит у меня в голове.

***

А теперь Джеймс вёл меня в библиотеку. Остановился у входа, одобряюще кивнул — и постучал в дверь. Я не услышала стука, конечно, — но будто почувствовала вибрацию воздуха и дерева.

Что-то внутри меня менялось, переплавлялось от этой тишины. Казалось, я всё-таки слышу — но другим, каким-то внутренним слухом. И по крайне мере с двумя своими самыми близкими людьми — Габриэлем и Джеймсом — уже почти могла общаться, не используя слов.

Магия? Или просто привычка? Я не знала.

Дверь открылась, и я увидела на пороге тоненький женский силуэт с шапкой тугих кудряшек на голове. Библиотекарша, которую про себя я с первого дня прозвала "овечкой". Кажется, когда-то она называла мне своё настоящее имя — но оно сразу выскочило из памяти.

Всё-таки будем книжки читать..?

Овечка нервно махнула рукой, и мы спустились вниз, в подземный читальный зал. В других обстоятельствах я была бы счастлива порыскать тут в поисках ценной информации о прошлом и о запретной магии — кстати, Алахетин подписал формуляр, и я уже подумывала вытащить его, изрядно помятый, из кармана — но мы проследовали мимо уставленных книгами островков стеллажей и зашли во внутреннюю, ранее неизведанную мной "служебную часть".

Там не было ничего особенно интересного или необычного — прикрытый какой-то тканью стол, стул, прислоненное к стене горизонтальное зеркало. Платье в чехле на стене.

Джеймс подвёл меня к стулу и усадил, почти насильно, надавив на плечи. Вытащил шпильки из небрежного пучка, в который я научилась убирать свою новоприобретенную длинную гриву. "Овечка" откинула ткань со стола — и там обнаружились гребни, какие-то заколочки и шпильки с серебристыми шариками на кончиках. Библиотекарша ловко расчесала мои спутанные лохмы, словно заправский хуторской цирюльник — и принялась колдовать, вертеть, укладывая тяжелые пряди, немного помогая себе магически. Что ж, братец имел право видеть рядом с собой если не прекрасную принцессу, то хотя бы парадную версию Джеймы Обыкновенной. Я даже не стала сопротивляться и прикрыла глаза.

К реальности меня вернуло касание холодного металла — я дёрнулась, стряхивая внезапно накатившую сонливость — и вдруг увидела себя в зеркале.

Себя…

Волосы, которые я всё ещё через раз воспринимала своими, были уложены слегка растёпанным валиком — не моя обычная укладка, напоминавшая разорённое кошками воронье гнездо, а таким, как у принцесс на свадьбах в детских книжках. Я протянула руку и недоверчиво коснулась пучка, напоминавшего то ли панцирь улитки, то ли необычный цветок, закругленных прядей, прихваченных тем самым гребнем, который моё персональное кошмарище тайком умыкнуло из комнаты. Лицо — бледное, с яркими аметистовыми глазами и отчего-то припухшими, как после поцелуев, губами — обрамляли две волнистые тёмно-рыжие пряди. На висках серебрились нанесённые косметической краской древние руны, крошечные символы солнца и луны — это было модно, но я никогда так раньше не делала.

Джеймс улыбался мне в зеркале одними глазами — по хорошему, без сарказма. Он знал — только он и знал, как никто другой, что тогда, в школе, я бы душу демонам заложила, чтобы выглядеть так, как сейчас. Правда, обучение в Академии, встреча с Габриэлем, как ни странно, сделало моё отношение к собственной внешности куда более спокойным, но всё же… это было очень приятно, знать, что отражавшаяся в зеркале девушка — это я.

Братец позаботился и о туфлях, и о платье — воздушном, серебристо-сиреневом, с открытыми плечами. Кто, как не он, во всех деталях представлял, о чём я мечтала тогда, год назад? И где только деньги взял? Глупый вопрос — в деньгах чета Фоксов отпрыскам, надо полагать, не отказывала. "Овечка" помогла застегнуть платье, а я почувствовала, как кончики пальцев искрят от рвущегося наружу огня.

Габриэль. Габриэль должен увидеть меня такой.

Но и Джеймсу, неизменному спутнику всех моих авантюр, я обещала пойти… Впрочем, это же не надолго. Что мешает мне найти Габа после начала бала — и утащить его с организованных верным Ларсом посиделок? Я представила, как Габриэль расстёгивает мой корсаж, так же медленно, как застёгивал блузку пару дней назад, целует обнажённую шею, плечи, мягкое местечко за ухом, запускает пальцы в волосы, ломая умело сотворённую красоту — и меня едва ли не тряхнуло предвкушением и возбуждением, от запястьев до щиколоток.

Джеймс вывел меня из библиотеки за руку, и, подставляя пылающее лицо вечерней осенней свежести, я совершенно равнодушно ощутила, как проходит действие печатей. Так равнодушно, словно они… не мешали.

— Джей… — братец повернулся ко мне и остановился. — Сейчас, наверное, не место и не время для такого разговора, но… То, что я увидел тогда, в нашей комнате… Держи себя в руках, ладно? Я ещё не готов к племянникам.

— С ума сошёл?! — я разозлилась, поскольку мысли и опасения братца были созвучны моим собственным.

— Не то что бы я не рад, что появился на свет, но…

— Я не какая-то там аристократическая девица, которая не знает жизни! Прекрасно понимаю, что к чему. И детей однозначно не собираюсь заводить… — я задумалась, — лет пять ещё точно. Как минимум. И не надо меня подкалывать, ничего такого не было и в ближайшее время не будет. Но…

Джеймс пожал плечами, вероятно, роль отсутствующего папеньки давалась ему нелегко.

— Но и без стука заходить больше не надо, — закончила я.

— В твою комнату или в свою тоже? — серьёзно уточнил Джеймс.

— В обе. Пошли уже, кошмарище. Кому там надо показать, что и на тебя могут западать девчонки?

Глава 53

Первокурсников Академии Безмолвия я никогда пристально не разглядывала. Джеймс очень много времени проводил со мной и с Габриэлем, и я уже привыкла считать его частью нашей "взрослой" компании. А эти детишки, с которыми братец имел несчастье учиться, сказать по правде, меня особо не интересовали. Ходят и ходят, у меня своих проблем навалом.

Не думала, что Джейси заинтересует кто-то из них.

Нет, не так. Вообще не думала, что Джеймса кто-нибудь когда-нибудь заинтересует. Возможно, однажды — и очень скоро — мне придётся не отпихивать его от себя, а наоборот, ждать с нетерпением, когда же он почтит меня своим драгоценным вниманием, и радоваться, если это будет чаще, чем раз в полгода… Да, Джейма Ласки та ещё собственница.

Я покосилась на братца. Болезненная худоба и бледность юноши, пролежавшего в стазисе семь лет в фамильном склепе, прошла без следа, и теперь он выглядел просто хорошеньким, как картинка, высоким и стройным благополучным мальчиком из богатой семьи, с очаровательными пшенично-золотистыми волосами и ямочками на щеках, если не заглядывать в глаза — паинька-паинькой. Но всё же взгляд определяет не данная природой и родителями внешность, а нутро, и вот это самое нутро сверкало той же самой неугомонной безуминкой, которую я чувствовала в себе.

Мы немного задержались, обсуждая моё хромающее на обе ноги половое воспитание и правила приличия — при одном воспоминании об этом кровь прилила к щекам — и вошли в парадный зал административного комплекса едва ли не последними. Что-то было знакомым, таким знакомым — живая музыка виолины, которую я никогда не стала бы слушать просто так, но здесь, среди шёпотков, разговоров, воздуха, пропитанного эмоциями магически одарённых юношей и девушек, в котором, казалось, разливается сама магия, она пьянила меня, как алкоголь. Я чувствовала чужие любопытные взгляды, так же отчётливо, как тяжесть серебряного гребня в волосах. Пламя свечей, огромной люстры из металла и цветного стекла, магических светильников на стенах словно смешивалось, переплеталось и поднималось к потолку золотистым сиянием, таяло с лёгкой дымкой? Без нас адептов было ровно двадцать три, плюс пара дежурных преподавателей, среди которых я увидела мисс Алму, но мне казалось, людей здесь как минимум втрое больше.

Конечно, Джеймс для меня оставался братом и только братом, никаких романтических чувств, но сейчас я была благодарна тому, как он близко, как крепко держит меня за руку, как уверенно ведёт за собой. И хотя я от всей души в самых лучших романтических традициях юных девиц хотела бы отдать первый бальный танец в своей жизни Габриэлю… в конце концов, это было не так уж важно. Танцы в школе я упрямо прогуливала, но движения были не сложными и не слишком контактными — максимум позволялась рука на поясе и на плече, как раз то, что надо. Я посмотрела на улыбающегося Джеймса, словила пресловутую безуминку — и вдруг подумала о Корнелии.

Хотела бы она увидеть нас сейчас? Несмотря ни на что, живых, повзрослевших, смеющихся, нашедших друг друга и подружившихся? Здесь, в Академии Безмолвия?

Или только его, сына от любимого мужчины, сына, ради которого, похоже, были все её жертвы?

Джеймс, не отрывая от меня сияющего взгляда, покачал головой, словно по-прежнему мог слышать все мои мысли, и я, отвечая незаметно изменившейся музыке, ставшую вдруг более тихой, пронзительной и медленной, уткнулась лбом ему в плечо.

***

Мы отошли с центра зала в сторону, и я заставила себя стряхнуть эйфорический флёр и осмотреться. Порой я натыкалась на заинтересованный взгляд — но самокритично списывала его не на собственную неотразимость, а просто на появление второкурсника, которые лично меня в прошлом году пугали до дрожи.

Интересно, зачем на молодежный праздник, где из чего-то алкогольного нам может максимум достаться слегка забродивший ягодный сок, ставят такие провокационные пузатые тонконогие бокалы из позолоченного стекла? В прошлом были серебряные, неужели все разбили? Вполне достаточно было бы обыкновенных стаканов, глядишь, и неподобающих мыслей у студентов было бы меньше. Наш курс алкоголем исправно снабжал Джард, а вот нынешним первокурсникам так не повезло, поэтому окружающие нас лица радовали трезвыми незамутненными взглядами.

А больше, пожалуй, не радовали ничем.

Наверное, можно было уже потихоньку уходить — хватит с Джеймса и одного танца, но… С одной стороны, фантазия о раздевающем меня Габриэле всё ещё будоражила воображение. С другой стороны, и платье, и причёску надо будет как-то объяснить, все вопросы, к сожалению, поцелуями не закроешь.

И я малодушно медлила, украдкой разглядывая девчонок и пытаясь вычислить ту, что прельстила Джеймса.

Худенькую остроносую брюнетку отмела сразу — миловидная, но явно стервозная, кому такая нужна. Подумав, "отчислила" и скромную русую девушку, стоящую поодаль в одиночестве и смотрящую себе под ноги — слишком уж она походила на Мэй, которой братец, вопреки моим тайным ожиданиям, вообще не заинтересовался. Еще одна девица со светлыми, почти как у Габриэля, волосами, заплетенными в две объёмные косы, показалась слишком пустоголовой и простой, как кусочек травяного мыла — ну о чём Джейси с ней говорить? Еще одна была слишком пухлая, одна — выше рослого Сэма Фокса на полголовы, три так пожирали братца глазами, что в моём появлении не было никакой необходимости… В итоге я остановилась на двух кандидатках: лукавой "лисичке" с парой кокетливых пучков рыжеватых волос — уж не дочка ли сэра Джордаса? — и серьезной брюнетке, как и Габриэль, в очках, смотрящей вокруг слегка отстраненно, словно она думала о чем-то своём, куда более важном.

— Каковы твои ставки? — вполголоса поинтересовался братец.

— Пока ещё в размышлениях, — тон в тон ему ответила я.

— Это в размышлениях о девушках ты столь пристально изучаешь дно своего бокала?

— Я думаю, можно ли магическим образом превратить сок в вино.

— А это реально?! — включился в разговор еще один первокурсник, низенький и круглолицый, глядя на меня заинтересованно, если и не с вожделением, то как минимум с уважением.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ну-у… Целиком вряд ли. Ускорить процесс брожения — да, но в целом будет невкусно. Нужно подсластить, подфильтровать…

— Сразу видно девочку с хутора! — хмыкнул Джеймс.

— Вон та, самая пышногрудая.

— Мимо.

— Тогда вон та рыженькая.

— Дебра?! Да ну её к демонам, у неё такая нездоровая фантазия, вечно чего-нибудь выдумывает, мрак.

— Ну-ну… Тёмненькая в очках?

— Ким? Эта заучка?!

— Ну у тебя и капризы. Так мы с Габриэлем никогда тебя никуда не сплавим..

— А как ускорить процесс брожения?! — подобострастно вопросил всё тот же пухленький паренёк и дружески прижался мягким подбородком к моему плечу.

— Пойдём еще потанцуем? — торопливо предложил Джеймс и потянул меня прочь от потенциального алкоголика.

— Вообще-то мне надо идти.

— Дай-ка угадаю… желаешь поразить Габриэля в самое сердце, если мне будет позволен этот эвфемизм?

— Бдишь за моей девичьей честью?

Джеймс наклонился почти к самому моему уху:

— За его. Что он будет делать, если ты его обесчестишь и бросишь?

Я придумывала достойный ответ, как вдруг почувствовала странное движение воздуха над головой. Что-то лёгкое посыпалась на голову, я провела рукой по макушке — и увидела на ладони белый порошок. Услышала какой-то треск, потом невнятный вскрик где-то сбоку, подняла голову — и сама чуть не заорала. Прямо над нашими с Джеймсом головами зависла огромная стеклянная люстра.

В воздухе, демоны её пожри, зависла!

Я даже не успела подумать, что делаю. Оттолкнула брата, а потом вытолкнула огненную струю вертикально вверх. Люстру отбросило не хуже, чем воздушным потоком, она буквально вонзилась обратно в потолок, с которого была кем-то до этого сорвана, на ошеломлённых студентов дождём посыпались осколки стекла, но основная, металлическая основа, вошла в потолок, как нож.

Кто-то ухватил меня за плечо и тряхнул:

— Вы что творите?!

— Я?! — я успела возмутиться, и только потом меня заколотило нервной дрожью.

— Вы, второй курс! — буквально материализовавшийся из воздуха сэр Алахетин явно вознамерился тряхнуть меня ещё раз, но передумал. — Пошли вон отсюда!

— Это не я!

— Да-а?! — обычно сладкоголосый проректор сейчас едва ли не брызгал слюной. — А кто тогда? Это что?!

Я посмотрела на потолок. Ну… да. Выглядит не радужно. Подкоптился и самую малость разлохматился. Ладно, не самую малость, и торчащие осколки люстры его не красят.

— Зато все живы, нет чтобы спасибо сказать, — я протянула руку к его плечу, а сэр Мэтью отшатнулся от меня, как от чумной:

— Что…

— Стекло убрать хотела.

— Идите на… воздух, Джейма! Завтра поговорим, — прорычал проректор. Застывшие, как восковые фигуры, присутствующие начали двигаться.

Джеймса рядом я не увидела, но послушно двинулась прочь. Остановилась на улице, жадно вдохнула воздух, морозный и влажный. Минут через десять вслед за остальными из зала выскочил братец.

— Что это было вообще?!

— Женская ревность, бессмысленная и беспощадная, — Джеймс расхохотался и заполучил заслуженный подзатыльник, ойкнул. — Ну, девчонки, вы вообще без границ и пределов.

— Остроносая брюнетка, — мрачно подытожила я. — Дар прорицания можно считать стремящимся к нулю.

— Нормальный у неё нос!

— Только через мой труп ты будешь встречаться с ревнивой истеричкой, швыряющей на головы всем подряд тяжелые предметы!

— Я её перевоспитаю. Это чистой воды случайность.

— Себя перевоспитай! Если что, все расходы запишем на счёт мистера Фокса. Ещё не хватало моему отцу расплачиваться за твой дурной вкус.

— Да без проблем. И кстати, отныне не входи в мою комнату без стука тоже!

Я только махнула рукой. Мы дошли до камней рядом с прудиком, я опустилась на один из них, а Джеймс осторожно коснулся моей макушки.

— Вся голова в стекле. Сиди и не шевелись.

Я попыталась ткнуть его локтем под ребра.

— Как это мило — выплескивать раздражение на беззащитном младшем! — братец дёрнул меня за волосы.

— А если бы такая здоровая фиговина на нас рухнула? Только не эта стервозина, умоляю.

Джейси хмыкнул, а я так и не поняла, угадала с девушкой — или он просто надо мной издевается?

…Габриэля я почувствовала — не услышала, не увидела, а именно почувствовала, оттолкнула слишком близко стоящего Джеймса, подскочила на месте.

Его волосы будто светились в темноте, и в первый момент Габриэль показался мне призраком.

— При-ивет… — начал было братец, чуть было хвостом не завилял, а я, как давеча Ларс, захотела стукнуться лбом о какую-нибудь твёрдую поверхность.

— М-м, ребята, — тихонько проговорил Габ, и мы разом замолчали, синхронно моргая с самым честным видом. — Неудобно вас прерывать, но ответьте-ка на один вопрос.

Мне стало не по себе — это если мягко сказать. Даже в подземных лабораториях безумной леди Сейкен я не чувствовала себя настолько не в своей тарелке.

— Мне кажется, или я чего-то о вас двоих не знаю?

Глава 54

/прошлое/

Что-то внутри меня лопается с хрустальных перезвоном, первые несколько шагов я делаю тихо-тихо, почти на цыпочках и только потом понимаю, что без Джеймса в этом нет никакого смысла.

Каменный дом изнутри — пепел. Пепелинки медленно кружатся в посеревшем, словно бы затвердевшем на ощупь воздухе. Огибаю обломки, осколки, обгорелые скелеты мебели, преодолевая небольшую прихожую медленно, словно она раз в двадцать больше, чем есть, и захожу в гостиную. Мертвые тела я не вижу, потому что не всматриваюсь, потому что по цвету они сливаются с утопающем в пепле домом. Но я их чувствую, чувствую лучше, чем что бы то ни было, я, без пяти минут выпускница факультета смерти.

Чета Риссманов — надо же, я была уверена, что сегодня их не будет дома. Горничная. Кухарка. Незнакомый мне мужчина. Мисс Лия.

И — Джеймс.

Так же тихо и осторожно, словно всё вокруг сделано из стекла и воздуха, я опускаюсь в пепел, с закрытыми глазами, потому что увидеть то, во что превратилось его тело, я не смогу. Ничего не касаясь, замираю, еще одна фигура, слепленная из пепла и тишины, человекоподобная неживая кукла. Я не вижу Джеймса, но переплетения магических нитей, слабые, распадающиеся, истончающиеся, скользят перед мысленным взглядом отчётливее, чем реальные предметы.

Я почти не осознаю, что делаю.

…за эти три года я не раз думала, почему леди Сейкен и те, кто стояли за ней, так не хотели меня отпускать, ведь я не обладала ни какой-то сверхсильной огненной магией, ни выдающейся магией смерти — сильной, да, но в пределах обычного. Мой особенный дар заключался в умении видеть магическую реальность как обыденность и взаимодействовать с ней так же легко и просто. И вот теперь я собирала обрывки магических плетений своего сына, словно шаловливые шарики ртути. Собирала, складывала воедино, не зная, зачем и как это вообще возможно. Его тело было мёртво, безусловно, но не магия, переплетение магических нитей, прекрасное, неповторимое, еще пронизывало окружающее пространство.

Я представляла себя сосудом, вбирающим остатки его сознания, его души, его смеха и радости, и это было полнейшим безумием, разумеется, ничего подобного никто и никогда не делал, потому что это было невозможно.

А я делала. И моё собственное сознание дрожало, словно дождевые капли, вот-вот готовящиеся сорваться с ветки.

***

Я вышла из дома Риссманов, никем не замеченная и сама мало что замечавшая, из имущества — несколько монет и письмо сэра Джордаса из Академии. Иллюзорная внешность растаяла, как дым, медно-рыжие волосы, от которых я уже успела отвыкнуть, бестолково падали на спину и всё время мешали. Я не помнила, как и куда уехала из Алгута, сколько дней и в каком направлении шла пешком, потом — поймала экипаж. Поскольку ничего уже не имело значения, я приехала в Ринуту, даже нашла банк, о котором говорил Джордас, но деньги забирать не стала — я не имела на них никакого права. Ринута оказалась странным городком, с одной стороны которого располагалось обширное кладбище, с другой — отдельно стоящие дома богатых горожан, а посередине — весёлая и шумная вакханалия торговых лавок, маленьких таверен, различных развлечений, пышный зелёный парк, обширная библиотека и здание городской администрации. Я обнаружила с полдюжины маленьких столиков под пёстрым тряпичным навесом между банком, мясной лавкой и цирюльней, уселась за один из них и очень скоро была обслужена шустрой дамой средних лет, и, хотя вроде бы ничего такого и не заказывала, передо мной очутился небольшой металлический чайник, чашка с дымящимся ароматным напитком и пара пончиков.

Отпила немного чаю, не чувствуя вкуса, и стала бездумно смотреть на суетливых прохожих, по уши погружённых в собственные дела. Смотрела и думала о том, что сегодня к вечеру непременно надо умереть.

Умереть, разумеется, потому что жить вот так совершенно невозможно, да и незачем, и я сама виновата во всём, и Джеймса я не уберегла.

Эта мысль не вызвала ни переживаний, ни слез, ни жалости к себе, напротив, какое-то смутное облегчение, и я сидела, сидела, а люди кругом сновали туда-сюда, недопитый чай остывал, постепенно сгущались сумерки. Руки и ноги закоченели от неподвижной позы, и я поднялась, чётко понимая, что день подходит к концу и надо заканчивать это всё. Поднялась, бездумно скользнула взглядом по людям, выходящим из банка, и совершенно внезапно увидела такие узнаваемые золотистые волосы, строгое, какое-то непривычно отрешённое, но тоже до боли знакомое лицо. Высокий молодой мужчина шёл, неся на руках маленького ребёнка, несмотря на тёплую погоду, укутанного в мягкое белое одеяло. Полумрак не позволял разглядеть его, но в этом не было никакой необходимости — лицо Энтони Фокса я знала так хорошо, что могла нарисовать его едва ли не с закрытыми глазами, выжечь своей огненной магией на каменной мостовой.

Голова закружилась, я едва не заскулила, как юродивая. Совершенно безумное ощущение, надежда, не имеющая ни корней, ни крыльев, охватила меня, как пламя — шёлковую занавеску. Если у ребёнка рыжие волосы, Энтони мог… он же как-то мог… Я хотела кричать, визжать, мысленно я неслась к нему навстречу, а на самом деле — приросла к земле, опустилась на деревянный стул, чувствуя только выступивший на лбу холодный пот и воздух, с трудом проникавший в легкие. Энтони поудобнее перехватил ребёнка, белое покрывальце сползло и стало ясно, что это, скорее всего, девочка, потому что она была одета во что-то цыплячье-жёлтое, совершенно девчачье, а волосы у малышки, которой могло быть около года или даже меньше, оказались светлыми, даже светлее, чем у самого Энтони.

И я не двинулась с места, целую вечность наблюдая, как Энтони с ребёнком на руках дожидается экипажа, забирается внутрь и уезжает прочь.

— Мисс, я закрываюсь, — с сочувствием произнесла хозяйка импровизированного кафе под открытым небом. Потопталась за моей спиной и начала протирать серой пыльной тряпкой соседний столик.

Надо было уходить. Надо было умирать. Сколько можно тянуть? Зачем?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Я подскочила и рванула прочь, сама не зная, куда бегу, нога зацепилась за что-то, и я упала, врезавшись в какого-то большого и мягкого человека, отшатнулась, поскользнулась и шмякнулась в лужу, обдав его фонтаном холодных и грязных брызг.

Вода торопливо пропитывала тонкие растоптанные туфли и платье.

— Мисс?! — мужчина, которому не посчастливилось встать у меня на пути, ухватил моё плечо огромной пятернёй, легко вытащил из лужи и водрузил на асфальт. — Простите, мисс, я вас не заметил, а теперь вы вся мокрая, ну, как же так… Позвольте, я провожу вас, или закажу экипаж, или пойдёмте ко мне, в лавку, вы сможете хотя бы высушить волосы, не подумайте чего дурного, мисс, мне так жаль…

Я проморгалась и присмотрелась лучше к растерянному незнакомцу. Высокий и крупный, с красными круглыми щеками, старше меня лет на десять, нет, на все пятнадцать, он в то же время выглядел таким растерянным и смущенным, что будь я в другом состоянии, непременно бы улыбнулась. Поверх рубахи и простых штанов мужчина нацепил белый фартук с хаотичными красными брызгами — вероятно, он работал в лавке мясника, а может, сам был мясником.

Просушить волосы я могла бы и сама, но выпускать огонь не хотелось. После увиденного в доме Риссманов он забился глубоко внутрь, как нашкодивший пёс. Я кивнула, не зная, что сказать.

— Где вы живёте, мисс? — робко и в то же время настойчиво повторил мужчина. — Я вас провожу, о, боги, простите меня!

Я протянула руку к его ладони — вздумай он взять меня за руку, моя узкая кисть утонула бы в его руке. Тёмная щетина и намечающаяся ранняя лысина, густые брови и грозные морщинки на лбу должны были бы сделать его облик пугающим, но взгляд был добрым. Таким добрым, на меня ещё никто никогда так не смотрел.

— Нигде не живу, — объявила я, снова испытав позывы к истеричному смеху, от которых едва ли не в рвотном спазме содрогнулся желудок. — Мой дом сгорел.

Меня качнуло вперёд, и наши руки соприкоснулись.

***

Я полюбила рукоделие. Не так, как у Риссманов, по необходимости, а для себя. Переплетая толстые шерстяные нити, подцепленные металлическими крючками и спицами, я чувствовала себя почти… полноценной. Так, как когда-то раньше, когда ежедневно сплетала незримые переливающиеся магические нити, способные отнять чужую жизнь или вернуть её с самого порога.

Моя собственная жизнь изменилась, разительно, сама по себе она такая… обычная, обыденная, эта жизнь. Но вот я в неё не вписываюсь совершенно, как дикий койот на хуторской ферме. Вроде бы всё хорошо, спокойно, сытно и тихо, но иногда, особенно по ночам, что-то внутри меня заходится хриплым безумным хохотом, и мне кажется, что наутро я перегрызу кому-нибудь глотку.

Пальцы ловко, легко перебирают нити. Шкатулка, подаренная Джоном — просто так, без повода — стоит на столе. Красивая, она нравится мне, но Джону я об этом не сказала.

Я вообще практически с ним не разговариваю.

Два года в Академии, три года бегства и жизни в статусе служанки в чужом доме, скрывающей свой облик и своё прошлое, приучили меня молчать. Да и о чём нам говорить? О торговле, охоте, сортах мяса, погоде, наконец? Между Корнелией Менел, обедневшей аристократкой, магом огня и смерти, и простым мясником Джоном Ласки лежит огромная пропасть. Он и сам не пытается заговаривать со мной.

Но он на меня смотрит.

Украдкой, только я отчего-то чувствую его взгляд отчётливее, чем прикосновения. Он всё время смотрит на меня, словно так и не может поверить, что я живу в его доме, ем приготовленную им еду и сижу в кресле с его шкатулкой.

Тогда, когда я увидела на улице Ринуты Энтони с маленькой светловолосой девочкой, я чувствовала подступающее безумие особенно остро, словно проникающую в мозг медленно вращающуюся иглу. Громила с добрыми глазами, появившийся на моём пути, отвёл меня в лавку, но никакой подходящей одежды там не нашлось, и он, пряча глаза и жутко смущаясь, предложил мне, якобы потерявшей дом, переночевать у него. Тогда он ещё жил не на хуторе, а в маленькой комнатке на втором этаже над лавкой. То и дело давя сумасшедшую истеричную улыбку от уха до уха, я поднялась за ним по узкой скрипучей лестнице и обозрела тёмное пыльное холостяцкое пространство. Единственной роскошью была здоровенная шкура какого-то зверя, вероятно, медведя, лежащая прямо на полу.

— Располагайтесь, мисс, — пробормотал Джон. — Я, это, вниз пойду, там буду. Зовите, если что, а так не стесняйтесь. Я не зайду, всеми богами клянусь, и в доме никого нет, слуги-то мне ни к чему. Ужинать хотите?

Я помотала головой.

— Ну… ладно. Отдыхайте, мисс. А утром решим, как быть.

Лестница протестующе заскрипела под его осторожными шагами. Было видно, что этот человек не привык ходить тихо — габариты не позволяли. Впрочем, толстым назвать его было трудно. Скорее, крупный. И медведя того завалил, возможно, сам. Безо всякой магии. Голыми руками.

Мокрое платье и чулки, нижнее бельё я повесила на единственный в комнате стул. Прошлась туда-сюда. Желание хохотать пропало, теперь меня била крупная дрожь, от которой не спасало тонкое одеяло, найденное на кровати. Зубы стучали, хотелось расколотить голову о ближайший косяк.

Что я тут делаю? Я собиралась умирать, и это было единственным правильным решением.

Но…

Джеймса внутри себя я чувствовала.

И это сводило меня с ума! Он был, он ещё был — частью меня и в то же время отдельным, существующим, независимым. Был и не был.

Его тело мертво. Моя рыжая морковка…

Я завыла, и-таки ударилась головой о косяк. Кровь потекла по лбу, по лицу, теплая, ржавая на вкус. Стало немного легче, я примерилась — и ударилась снова, закружилась по медвежьей шкуре, размазывая чёрные тонкие струйки по голой груди.

***

Дверь распахнулась, Джон Ласки с ружьем наперевес ошеломлённо замер в дверях.

— А обещал, что не зайдёшь, — сказала я. Вероятно, вой и звуки ударов оказались слишком громкими. — Что стоишь? Пристрели меня.

Джон стряхнул с себя оторопь и отшвырнул ружье. Отвёл глаза.

— Слабак, — теперь я скулила, как раненый койот. — Ну и пошел к демонам.

Мужчина торопливо прошёл в комнату, поднял с пола упавшее одеяло. Я бросилась к ружью, но не успела — он перехватил. Силища у него была огромная, нечего было и думать вырываться.

— Пристрели меня, — попросила я, на мой взгляд — уже не безумно, спокойно. — Мне жить незачем.

Джон всё так же молчал и вдруг подхватил меня на руки, заворачивая в одеяло. Прижал к себе.

Я носила так Джейми после купания.

— Ш-ш-ш, — шептал он, укачивая, словно ребенка, — ш-ш-ш…

Иногда отсутствие слов, не такое, как было там, в Академии, а вот такое, как с ним, настоящее, действительно бывает… кстати.

Глава 55

— М-м, ребята, — тихонько проговорил Габ, и мы разом замолчали, синхронно моргая с самым честным видом. — Неудобно вас прерывать, но ответьте-ка на один вопрос. Мне кажется, или я чего-то о вас двоих не знаю?

— В смысле? — я непроизвольно ещё дальше отодвинулась от Джеймса, и Габ это заметил, а я досадливо поморщилась. Зажмурилась и сказала, неожиданно для самой себя:

— Вообще-то… да. Ты прав. Ты кое-чего о нас не знаешь. Но имеешь право знать. Прямо сейчас.

— Не имеет! — зашипел Джеймс, хватая меня за плечи. — Я против!

— Он твой брат, придурок. Что бы там ни было, он твой брат. И мой… короче, я врать больше не буду.

Я отпустила ворот рубашки Джеймса, в который непроизвольно вцепилась, и обернулась к Габриэлю. К тому месту, где только что был Габриэль. Но его уже не было.

***

Ушел?! Да как так-то…

Я бросилась в сторону леса, хотя с той же долей вероятности можно было бежать и к общежитиям.

— Габ!

— Балбеска ты, точно, — Джеймс нагнал меня спустя пару мгновений. — Ненавижу это выяснение… отношений. Представляешь, как он расстроится? Нет, ты подумай. Зачем ему эта правда? Брат — он и есть брат. Так ли важно, кто именно?! Минус один, плюс один, баланс-то сошёлся в итоге! Ну стояли мы тут и стояли. Подарок ему обсуждали, может быть. На день рождения.

— Обсуждали в ноябре подарок на март? Он уже расстроился. А ты… Ты просто боишься, — констатировала я, отчаянно пытаясь сообразить: куда всё же мог пойти Габриэль?

Я бы пошла в лес, но интуиция у меня сегодня хромает. И всё же я свернула к лесу.

— Конечно, боюсь, — Джеймс остановился, заставляя и меня остановиться, посмотрел на меня в упор неожиданно, непривычно серьезно. — А если он скажет родителям? А если меня заставят… уйти? Мне понравилось иметь тело, Джей. Понравилось быть собой. Быть свободным. Настоящим. Быть полноценным человеком. Очень и очень. Я не хочу это терять. Сейчас всех все устраивает. Родители обрели того самого сына, который, правда им не очень-то и нужен, разноглазик перестал мучиться совестью, а Сэм — его все равно нет и уже не было, я уверен. Это тело умерло бы рано или поздно, а я… оно мне нравится. Оно девушкам нравится! — Джеймс ухватил меня за плечо, притянул к себе. — Мне хорошо было быть с тобой тоже, но так… так же лучше, Джейми. Я очень тебя люблю, но так всем лучше!

— Я тоже тебя люблю. Правда. Но… Демоны! — я поняла, что снова не угадала — с тем, что не угадаю, что Габ рядом, и он слышал нас с Джеймсом, последние пару предложений — точно.

И в словах братца был резон. От того, что неведомый мне Сэм годами лежал в стазисе, легче никому не становилось, а с учётом всего для Джеймса это был единственный шанс. Но сейчас… когда всё так глупо наложилось одно на другое, молчать я уже не могла.

— Габриэль, да не уходи! Всё не так, как кажется!

— Я, в принципе, понял суть. Хотя не понял детали, — его голос звучал совершенно спокойно, только какая-то звенящая нотка, почти неуловимая, выдавала все же истинные эмоции. — Когда вы успели-то так друг к другу проникнуться? Вроде и знакомы-то всего ничего.

— Мы очень давно знакомы, Габ, — я вздохнула, понимая, как тяжело будет подобрать нужные слова — и слыша за спиной сопение демонова братца. — Прости, что не рассказала сразу. Это было очень непросто. И сейчас непросто. И чтобы ты знал — это совсем не та любовь.

— Как это "не та"?! Ты меня не любишь, о, коварная?! — патетически взвыл Джеймс, и я опять наугад ткнула его под ребра. И подошла к Габриэлю.

— Он — твой брат. Но не Сэм. Тогда, в склепе, что-то пошло не так. И вместо Сэма в его теле оказалось вот это кошмарище. Джеймс. Джеймс Менел. Сын моей матери, который родился после её побега из Академии и погиб, не дожив до трёх лет. Сын твоего отца. И отныне наша общая с тобой головная боль. Огненный, как и я. Покажи ему, чудовище.

Джеймс и показал. Не очень приличный жест, зато действительно из огня, а не пальцами, позёр.

— Воздухом я тоже могу, — почти обиженно заявил он. — Хотя огонь, конечно, сильнее. Потому что Корнелия была сильнее папашки. И в отличие…

— Помолчи, всех двенадцати богов ради, а лучше погуляй. Потолок в парадном зале побели. Ты старше меня, должно это хоть когда-нибудь стать заметным?

— А вы тут друг друга не поубиваете?!

…Джеймс, наконец, ушел.

Наконец — это после моего сбивчивого многословного рассказа о нашей жизни в одном теле и клоунских восклицаний Джеймса в духе "а если он сейчас побежит жаловаться папочке" и "ну, ты видишь хотя бы тень счастья на его лице?! И я не вижу!".

А мы остались. Габриэль молчал.

Габриэль молчал, глядя сквозь деревья на пляски выбравшихся из-под земли умертвий Анны — оленят или лисят, мелких шаловливых скелетиков, а я невольно любовалась им. Все же была в нем совершенно непередаваемая элегантность. Неназойливая, непошлая аристократичность. Словно рисовавший его художник взял самую тонкую беличью кисть и любовно, под увеличительным стеклом прорисовывал каждую черточку. Я не выдержала, подошла к нему со спины и обняла за плечи. Поцеловала в ухо, поднявшись на цыпочки. Габ не сопротивлялся, и это был хороший признак… наверное.

— Ты же его не выдашь?

Габриэль только фыркнул, но потом посмотрел на меня.

— Уверена, что Сэма… больше нет?

— Джеймс уверен. Вроде бы. Не думаю, что он стал бы меня обманывать, — я поёжилась. Похоже, обман у нас в крови. Думать об этом было неприятно. Очень и очень неприятно. — Слушай, я не знаю, почему так все глупо вышло. Странно. Я не хотела тебя обманывать. Но и… не хотела, чтобы ты дальше загонялся из-за Сэма. Ты ни в чём не виноват, — Габриэль протестующе мотнул головой, и я вздохнула. — Это все произошло совершенно случайно, то есть… честно сказать, я не знаю. С моей стороны однозначно никакого умысла не было. А Джеймс… мы столько лет с ним говорили, и я до сих пор не могу в полной мере поверить, что он есть. Что он существует. Мне так жаль, правда. Но он — есть. Он хороший, хотя его периодически хочется прибить. Но у него имеется неплохое оправдание — отсутствие тела сильно портит характер.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— И ты его любишь, — хмыкнул Габ.

— Ну, ты же любишь Элу? — я поцеловала его в шею, вдохнула запах. — Ладно, пример неудачный, Элу тоже периодически хочется прибить. А Джеймс… это ты рос в большой семье… а мы с отцом были одни друг у друга. Я всегда мечтала о брате или сестре. И вот… Джеймс ведь все про меня знал, Габ. Все мои мысли, переживания, не самые, прямо скажем, хорошие и красивые порой, но он их знал. Был фактически частью меня. И мне до сих пор кажется, что он может слышать мои мысли. Но эти чувства — они совсем, совсем другие. Не такие, как к тебе.

— Я чувствую, когда ты мне врёшь, — вдруг сказал Габриэль. — Не всегда знаю, что скрывается за этим, но чувствую. И я всегда был уверен, что между людьми всё должно быть добровольно. Честность. И верность. Если тебе захочется уйти — уходи, Джейма. Я никогда не буду пытаться удерживать тебя силой. Только скажи мне сразу, как есть.

— Не нужно меня удерживать, — жалобно произнесла я. — Я от тебя уйду, только если ты сам меня выгонишь. И к Джеймсу не ревнуй. Я помню, что он мой брат. А ты — ты, это мое всё.

— Всё? — переспросил Габ и обернулся, так, что мы оказались с ним лицом к лицу.

— Всё, — подтвердила я, закрывая глаза, подставляя лицо, замирая в ожидании. И подумала: друзья и братья — это прекрасно, но иногда все же жаль, что мы не одни. В стенах Академии Безмолвия мы никогда не можем быть одни, в моей комнате Мэй, в его — Джеймс, в лесу — слишком много знающий призрак, и прочие, и прочие… Но если бы…

В конце концов, нам уже есть восемнадцать. И в отличие от своей явно потерявшей голову мамаши я хочу идти по жизни с открытыми глазами и трезвой головой.

Очень, очень, очень хочу.

***

…я не сказала Габриэлю про новую поездку в столицу, но это только потому, что собиралась с этим заканчивать. А во всем остальном — больше никогда не буду его обманывать.

Я же не моя мать!

Глава 56

Семь утра пятницы неумолимо наступили, и я, разбуженная Мэй, к сожалению, не в порыве очередного ночного бреда, а по реальной необходимости, выползла из-под тёплого, особенно тяжелого по утру, невыносимо уютного одеяла. Не спустилась, а сползла по лестнице и теперь дрожала на ветру у центральных ворот в ожидании экипажа, который повёз бы нас на казнь, простите, на очередные магические испытания в Тарол. Перед отъездом мы с Мэй, не сговариваясь, бросили взгляд на башенные часы.

Если бы… если бы тогда всё случилось иначе, сейчас нас было бы трое. Если бы я поговорила с Леном, если бы я была более внимательной и думала бы о ком-то, кроме себя… Не знаю, как у Мэй, а моя вина болталась где-то на дне души тяжёлой бесформенной железкой, постепенно ржавеющей и отравляющей всё вокруг. Я подумала о Габриэле, всегда таком сдержанном, о том, как мало я знаю о его ржавых и горьких потаённых чувствах. О том, что Джеймс, возможно, был прав, и говорить ничего не надо было.

Печати тишины и безмолвия перед отъездом с нас снял сам сэр Лаэн, и, как бы я не хотела потерять связь с реальностью хотя бы на несколько часов, ничем не терзаться и просто подремать в дороге, в короткий миг прицельного магического воздействия ректора, я вся будто собралась в комок, пытаясь уловить незримый механизм снятия.

Надо будет потренироваться. На братце, например, его не жалко… Эх, бедный мой Габриэль, не повезло ему ни с девушкой, ни с роднёй.

Говорить в экипаже с Мэй не хотелось — кто его знает, подслушивал ли нас полусонный возница, в любом случае в безопасности я себя не ощущала. Но всё же момент был удачный, и я спросила, сделав рукой невнятный обобщающий жест:

— Что ты… обо всём этом думаешь?

Мэй даже не повернулась ко мне. Сгорбилась, сжалась. Пожала плечами, покачала головой.

— А где сейчас твоя мама? — внезапно произнесла она.

— Не знаю, — думать о Корнелии как о "маме" было странно. — Я никогда её не видела, и сейчас понятия не имею, где она, жива она или уже нет. Может, у неё другая семья. Может, с ней что-то случилось.

— Наверное, она была знакома с моим отцом, раз уж они учились вместе. Могла бы рассказать о нём…

— Она многое могла рассказать. О разном. Но не оставила ни слова, ни полслова, просто сбежала, бросив нас, — угрюмо сказала я. — Можно расспросить родителей Габриэля, они тоже с ними учились.

— А ты спрашивала?

— Нет, — рассказывать Мэй все известные мне подробности не хотелось, но она и не стала допытываться. Обхватила себя руками.

— Моя мама не так давно вышла замуж, я уже говорила. На самом деле, мне особо некуда возвращаться. Я думала… думала, что смогу найти своё собственное место в жизни после окончания Академии. Работу, которая хотя бы позволила содержать себя, найти жильё и ни от кого не зависеть. Хотелось бы. Но сейчас мне страшно. Хотя нет никаких… ничего конкретного.

— Мне тоже страшно, — неожиданно для себя призналась я. — Думала… думала отказаться и больше не ездить.

Мэй поёжилась и снова неопределенно качнула головой.

— Чем ты занималась в столице в прошлые выезды?

— Разным. Например, училась отражать атакующие агрессивные плетения. Точнее, какие-то отражать, какие-то — ловить и гасить. Почти как настоящий боевой маг, — Мэй робко улыбнулась, а я подумала, что представить свою нежную соседку рядом с чем-то боевым можно только в качестве иллюстрации понятий "антоним" или "оксюморон".

Вот я бы… но меня-то как раз вынуждали заниматься кропотливой работой со структурой плетений.

В королевском замке мы разделились, как и раньше. Мэй скрылась от меня за одной из множества одинаковых на вид двустворчатых арочных дверей просторного, как наш парадный академический зал, холла, а я знакомым путём проследовала за молчаливым слугой и в итоге оказалась в Тронном зале. Том самом, с множеством портретов членов королевской династии, где я уже была однажды, во время самой первой экскурсии. Зал пустовал, и я, радуясь неожиданной передышке, стала снова изучать лица их Величеств и Высочеств, попутно пытаясь сформулировать хотя бы какую-то адекватную причину отказа от предоставленной мне чести.

Есть ли мне дело, кто там, наверху — в данный момент совершенно буквально наверху, всего парой этажей выше — вершит наши судьбы? Наверное, нет. Но это мне, а иные-то жизнь отдать готовы…

— Иные жизнь готовы отдать за то, чтобы Его Величество Грион Тарольский правил долго и счастливо, а принц Астерус своевременно наследовал его место, другие — за противоположный исход событий, но вам-то, Джейма, разумеется, нет до этого никакого дела?

Резко оборачиваюсь, злясь на себя за внезапный страх и полную потерю бдительности.

Адьют стоит за моей спиной. Если протянуть руку, можно коснуться изборожденной швами-шрамами, словно сшитой из отдельных кожаных кусочков маски, в которой он напоминает ходячий некогда препарированный труп.

— А можно какой-нибудь третий вариант, при котором отдавать жизнь будет необязательно?

— Жизнь мага, сильного одарённого мага, слишком ценна, чтобы он мог распоряжаться ею, в том числе и её исходом, самостоятельно, — совершенно серьёзно ответствовал адьют. Вот ведь…

Я собиралась продолжить бессмысленную дискуссию, доведя её до логического финала, что сегодняшний выезд станет последним, когда внезапно пришедшая в голову мысль напрочь сбила меня с намеченного курса:

— Леннард Вейл, юноша, с которым мы ездили сюда в прошлом году, то есть на первом курсе… Его убили?

И тут же обругала себя за несусветную глупость, несдержанность и болтливость. Прав Джейси, балбеска и есть.

— С чего вы взяли?! — изумился адьют, как мне показалось, совершенно искренне, и я прикусила язык, чтобы опять чего-нибудь не ляпнуть. — У вас есть какие-то доказательства, какие-то свидетельства?

— Нет, конечно, нет, ничего подобного… Просто… подумала, что он такой молодой и талантливый, не могу представить себе, что могло его сподвигнуть на подобное. Немыслимая трагедия для всех нас!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Всякое бывает, — почти спокойно сказал адьют, но я почувствовала — спокойствие это было изрядно потревожено. И не смогла понять причин, ясно одно — говорить такое вслух явно не следовало. — Хотелось бы только понять, откуда в этой хорошенькой головке такие черные мысли. Мысли об убийстве, я хочу сказать.

— Ой, да я часто думаю о всяких жутких вещах, в конце концов, учусь на факультете смерти, — я похлопала ресницами, стараясь сделать как можно более романтичное лицо, хотя это всегда удавалось мне из рук вон плохо. — Что может быть ужаснее убийства?!

— Многое, — неожиданно отвечает адьют и, к моему облегчению, переводит взгляд с моего покрасневшего лица на портрет Его Величества. — Когда твой король убит коварными врагами, ты скорбишь и негодуешь, но эта яростная скорбь побуждает действовать: злиться и ненавидеть, мстить, хранить память и продолжать дело всей его жизни… Куда хуже, когда враг невидим и подтачивает изнутри, и некого винить в разгромном поражении, кроме себя самого.

Я растерялась этим словам, слишком пафосным, как баллада, слишком… личностным, а адьют неожиданно сделал пару шагов назад, отвернулся и стянул маску, так легко, словно головы под нею не было вовсе.

Голова, конечно же, была. Я увидела светлую кожу шеи, почему-то с зеленоватым отливом, неожиданно плешивую голову, редкие островки седых волос в океане такой же зеленоватой лысины.

Точно, зомби. Боги и демоны, как же так, это что же делается, если мертвяков уже от живых людей отличить невозможно?!

— Я не мёртв, Джейма, боги, вы так громко думаете, — он хмыкнул, почти по-человечески, почти весело. — Не мёртв… — и адьют медленно повернулся ко мне, — Но и не жив, если так можно сказать.

В обморок я уже падала, тогда, после того, как совместными усилиями мы усмиряли подвергшееся обряду резусцитации тело маленького сына сэра Франца Лаэна. Но тогда обморок был вызван переутомлением и потерей сил, а сейчас… Впрочем, Академия всё же достаточно закалила нас, чтобы удержаться на ногах и даже не зажмурить глаза в наивной детской вере: существует только то, что можно увидеть. Лицо адьюта как таковое большей частью отсутствовало. Кости черепа обтягивала зеленоватая с багровыми прожилками кожа, виднелись желтоватые подгнившие хрящи провалившегося внутрь носа. Покрытый кровавыми пузырями высокий лоб без бровей…

Только ясные голубые глаза и зубы, белые и ровные, казались совершенно нетронутыми странной жуткой болезнью. Болезнью ли? Кто мог продолжать существовать со столь обнажённой и воспалённой изнанкой? Чувствует ли адьют боль от соприкосновения открытых остатков плоти с кожаной маской? Впрочем, какая тут боль, если болеть уже практически нечему. Как не умирает от воспалений и заражений? Или умирает? Ни живой, ни мёртвый…

— Выглядит не очень привлекательно, верно?

— Что с вами? — губы еле двигаются. Что это такое, не заразно ли? Глупый вопрос, я уже вижу его плетения и понимаю, что происходящее с адьютом явно имеет магическое происхождение. Хищные чужеродные нити жадно впились в его собственные, пронзили их насквозь, как прожорливые паразиты, безжалостно и бессмысленно уничтожающие создателя, чтобы затем погибнуть вместе с ним.

Омерзительные, как черви, копошащиеся во внутренностях.

…Нет, сравнение явно неудачное. Черви вызывают в нас брезгливость и отвращение, что же касается плетений неведомого мне доселе проклятия, оно могло бы показаться даже… красивым. Таким ровным, выверенно чётким, словно его чертили по линейке, с придыханием, тщательно заточенным графическим карандашом. Если не знать, не видеть последствия, этой книжной правильностью, доскональной ювелирной продуманностью и сложностью можно было бы даже полюбоваться.

И отчего-то это ощущение было таким узнаваемым, как будто я где-то совсем недавно видела что-то похожее…

— Очень редкое и очень трудноснимаемое проклятие. Фамильное.

Да уж, не повезло. Мало того, что человек сам по себе ничего плохого не делал, приходится отдуваться за грехи далёких и возможно даже неизвестных предков, так ещё и снимать подобную гадость очень сложно, и болезненно. Что-то похожее было с моей стойкой иллюзией внешности, только её накладывали после моего рождения, тогда как адьют со своим проклятием родился. Впрочем, оно, видимо, как-то поддаётся лечению и не помешало его отцу завести отпрыска? Честно говоря, уж лучше было бы усыновить ребёнка, чем продлевать мучения ещё на одно поколение… С этими фамильными штуками никогда и ни в чём нельзя быть уверенным, слишком много всяческих нюансов и условностей. Иногда, например, с каждым последующим поколением оно ослабевает, иногда, напротив, усиливается, закрепляется…

Адьют вновь каким-то загадочным образом будто прочитал мои мысли.

— Всё не совсем так, дорогая Джейма. Это проклятие принадлежит не моему роду. Я — только зеркало, добровольно отражающее часть последствий. При добровольном принятии чужого проклятия иногда происходит удивительная вещь: почти полностью снимаются болевые ощущения. У меня так. Но, к сожалению, не у того, кому я служу.

Он смотрит на меня, своими живыми и чистыми голубыми глазами с изуродованного лица-черепа, так, словно ждёт от меня решения некой загадки. И я понимаю, что знаю ответ, точнее, как минимум половину ответа, бросаю невольный взгляд на портреты на стенах. И озвучиваю вопрос ко второй половине, мне неизвестной:

— Но… зачем?!

— Проклятию три сотни лет, адептка Ласки. За это время многое о нём изучено, но непосредственно в излечении мы продвинулись всего на несколько шагов. Тем не менее, мы не сдаёмся. Нужно пробовать различные методы… обращаться к различным талантливым и сильным магам. Но мы не можем позволять себе роскошь и безумие экспериментировать непосредственно на… Нам нужен полигон. Сейчас это я.

Подобное не укладывалось в голове.

— И вы действительно согласились добровольно?!

— Да. Не смотрите же на меня так, моя милая. Обстоятельства бывают разные… Не стоит опрометчиво пытаться понять мотивы посторонних существ, не зная всех деталей.

Это верно. И всё-таки…

— Когда это началось? Это же не Джонатан Оул… — я начинаю потихоньку вспоминать рассказанное адьютом ранее. Что он нам говорил тогда? Некоторые маги творили разные запрещенные эксперименты и понесли заслуженное и суровое наказание. При этом они сопротивлялись и мстили… Наконец, я вспомнила. — Гертин Тарольский, верно?! Это случилось при нём? У него погибла жена…

— И дочь. Сын остался жив, но получил жуткий подарок в виде проклятия от взбунтовавшихся магов, посчитавших себя равными богам. Точных доказательств нет, но доходили слухи о том, что они достигли немыслимых магических высот. Например, действительно могли воскрешать мёртвых, не всех, разумеется, а при соблюдении неких ограничений. Превращать в магов людей, лишенных магического дара от рождения. И тому подобное. После подавления восстания большинство из их открытий и достижений были утрачены.

— Как же их удалось победить? — этот вопрос не давал мне покоя. Что может значить армия короля, к тому же постоянно сражающегося с ужасной хворью, против магов?

— Ну, моя дорогая, это не было тотальным восстанием, заговорщики отнюдь не были в большинстве. Кроме них имелись и другие, более осторожные и разумные, менее амбициозные… те, кто понимал, что именно королевская власть является необходимым буфером и третьей стороной, при поддержке которой можно будет поддерживать перемирие, наладить процесс обучения юных магов, получать финансирование, оставаться в хороших отношениях с иностранными государствами и прочее, прочее…

Я задумалась. Интересно, в каком соотношении среди бунтовщиков присутствовали маги жизни и маги смерти? А ещё… Как ни крути, выходило, что просто так выйти из игры с такой информацией мне вряд ли дадут.

— Зачем вы мне это рассказали? И показали?

— А вы не догадываетесь?

Чтобы не смотреть в эту бордовую агонизирующую плоть, приходилось глядеть в глаза. Не было сил отвести взгляд.

— Я даже Академию не закончила, — нет-нет, не надо паниковать, мне показалось, мне просто показалось, при чём тут я?! Но зачем тогда он рассказывал мне это всё, вот так, вызвав аж в сам Тарол, в сердце нашего мира, зачем этот почти откровенный, без прикрас, разговор один на один?

— Мастерство, опыт, знания решают очень многое, — адьют снова натянул на голову маску, и мне всё-таки стало чуточку легче, хотя — какая теперь разница, если я уже видела эту жуть, — Многое, но не всё. Поверьте, за три столетия таких были тысячи. Опытных. Сильных. Знающих многое. Многое умеющих. Но не видящих сути и не решивших… проблемы.

— Но я ничего такого не… — всё же позволяю себе высказать свои крамольные страхи вслух, и адьют неожиданно касается пальцами, затянутыми в узкие кожаные перчатки, моего плеча. Представив себе, что под этими перчатками у него кости с кусками обглоданной плоти, я едва сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть.

— Я говорил вам, что мне не больно, но это не совсем правда, Джейма. Подобное состояние мучительно. Невыносимо мучительно. А представьте себе, каково будет жить с ним двенадцатилетнему мальчику или девочке… Оно вступает в силу, когда наследникам исполняется по двенадцать лет.

Снова бросаю взгляд на портрет худого и строго принца Асверуса. Нет, представлять себе такое я не хочу.

— Ваша мать обладала похожим даром, — внезапно проговорил адьют. — Мы просили её помочь нам.

— Это от вас она сбегала? — мне вдруг становятся безразличны последствия. — Это вы пытались её убить? Вы знаете, где она сейчас?

— Корнелия бежала от себя и собственной судьбы, своего предназначения, поддавшись личным мотивам, — адьют снова обрёл невозмутимость, я это почувствовала. Почему при упоминании о Леннарде, всего лишь версии, он встревожился, а сейчас, при почти прямом обвинении, остался совершенно спокоен? — А от них, как известно, далеко не убежишь. Нет, мы не знаем, где она сейчас. Все были уверены в смерти адептки Менел. Дом, где она жила, был сожжен, среди найденных тел одно было опознано как её… Надёжным человеком опознано. Одним словом, о том, что Корнелии там не было, мы узнали, только увидев вас, Джейма. Неопровержимое доказательство того, что леди Менел ловко сумела всех обмануть.

— И теперь вы снова её ищите?

— Что вы, нет, конечно! Мы никогда не возвращаемся к прошлому. Тем более, что Менел оказалась слабой — не магически. Морально. Вы — гораздо сильнее. И ваш потенциал гораздо больше и перспективнее, несмотря на то, что ваш отец — просто мясник с маленького захудалого хутора, неодарённый. Вероятно, так произошло потому, что у неё были проблемы с даром в юности, а вы приняли его сразу.

Осведомленность о моём отце, небрежность тона встревожили меня больше любых угроз.

— Я очень сочувствую вам… вам всем, но при всём уважении я хочу отказаться. Можете наложить на меня печати неразглашения и что там ещё нужно в подобном случае, но…

— Не спешите, Джейма, — глаза в прорезях маски следили за мной, одновременно и пристально, и расслабленно, словно адьют был совершенно уверен, что я никуда не денусь. — Попробуйте. Я думаю, при определённом усердии и большом желании у вас получится лучше, чем у ваших предшественников.

— У меня, простите, желания нет. То есть, я искренне желаю всем здоровья и удачи, и решения всех проблем, но одновременно я просто хочу доучиться и жить тихой обычной жизнью…

— Тихая обычная жизнь у огненного мага смерти? Не смешите меня. Думается, вы достаточно самоотверженны и весьма, весьма энергичны, недаром ваша стихия — самая страстная, самая необузданная. Редкая… Интересно, какую стихию унаследовал ваш брат. Возможно, мы совершенно зря этим не интересовались. Ну, так что вы решаете, Джейма? — он протянул мне руку.

Мы продолжали смотреть друг другу в глаза, и я не понимала, откуда они могли узнать о Джеймсе. Это просто невозможно! Никто о нём не знал, никто и никогда не должен был узнать, немыслимо! Это была наша тайна, моя и его, только наша…

И с недавней поры — ещё и Габриэля. Но Габ не мог никому сказать, он же обещал, он же должен был понимать…

Или не должен? Может быть, я была недостаточно убедительна? Может быть, Джеймс действительно слишком сильно его достал, просто я видела только верхушку айсберга его раздражения? Или Габриэль всё-таки счёл, что обязан поставить в известность родителей? А его мать, хладнокровная Маргарита, в девичестве Хэйер, на сотрудничество с которой намекала когда-то леди Сейкен, сочла, что ребёнок мужа от бывшей возлюбленной в её семье совершенно не нужен и…

Нет, нет, нет. Я не могу, я не должна сомневаться в Габриэле, я и так уже достаточно его предавала. Только не в нём. Я не знаю возможностей королевских приспешников, не исключено, что какими-то особыми собственными средствами проверили вся и всех… каким-то образом подслушали наш с Джеймсом разговор, мы не особо-то и таились. Почему бы и нет.

Об этом я могу подумать вечером. А сейчас…

Я снова посмотрела на замершего, точно статуя, адьюта с протянутой рукой. Невыносимо захотелось… нет, не снять его проклятие. Наоборот. Чуть-чуть ускорить, подпитать собственной силой, "необузданной и страстной", так, что он даже не успеет позвать на помощь. Человек, по доброй воле подставляющий собственное тело для столь чудовищных экспериментов, рискует и ходит по краю. Никто даже не узнает, а я изображу чудовищный ужас, буду кричать, плакать и звать на помощь… Никто никогда не докажет, а я избавлюсь от этого всего…

Голубые глаза улыбались мне, холодно и в тоже время с усмешкой. Словно адьют действительно слышал мои "громкие" мысли и был полностью уверен в собственной неприкосновенности и неуязвимости.

Джеймс… А если они решат, что он, сын сильного мага, а не простого «мясника с захудалого хутора», может пригодиться им лучше?

Я прикусила щеку, так сильно, что почувствовала привкус крови во рту. И вложила руку в протянутую ладонь, плотно обтянутую кожаной перчаткой.

***

Мэй обнимает меня за плечи. Без её поддержки ноги почему-то полностью отказываются идти.

Ни о чем не спрашивает, как всегда — вот и хорошо.

К счастью, голова у меня сейчас пустая, как мыльный пузырь. Скоро это пройдёт, мысли, страхи, воспоминания и сожаления накинутся с новой силой, а пока я могу просто идти, чувствовать тёплые руки Мэй и не думать, ощущая тишину и безмолвие внутри, почти скучая по некогда ненавистным печатям.

И тут я спотыкаюсь, заставляя Мэй до боли сжать пальцы на плечах в попытке удержать меня на ногах, потому что навстречу нам по центральной дороге идёт сэр Джордас, по обе стороны от него, нагруженные какими-то странными чёрными фолиантами следуют черноволосая Арта — и Габриэль.

Они все смотрят на нас с Мэй, смотрят на меня, а я… Демоны, мне так стыдно, но сейчас я не хочу, я не могу оставаться с Габом один на один. Снова врать ему. Может быть, потому, что мне нужно всё обдумать хорошенько ещё раз, всё, произошедшее за сегодняшний бесконечный день. Обдумать, понять, что мне делать, как себя вести… стереть тень подозрения, неприятную, грязную, оставившую горький осадок где-то на дне души. Я бросаю один-единственный умоляющий взгляд на главу факультета смерти — он понимает меня без слов.

— Джейма, а вот и вы, наконец-то, — бодро восклицает сэр Джордас, отходя на шаг от своих адептов-провожатых. — Вы свободны, друзья, отнесите словари в… да, в библиотеку, куда же ещё. А вот к адептке Ласки у меня есть ряд вопросов, которые желательно решить прямо сейчас. Будете знать, как прогуливать мои занятия, пусть даже и по уважительным причинам!

Об "уважительной причине" должен был позаботиться проректор, правда, я так и не знала, где проводила время официально. Не важно. Уже заранее чувствуя подступающую ледяную волну вины и тревоги, я махнула Габриэлю, Мэй и Арте рукой и последовала за профессором. Мы пошли в сторону леса, и, спустя минут пять, я осторожно сказала:

— Спасибо, дальше я сама…

— За что спасибо? У меня действительно есть к вам одно неотложное дело. Идёмте.

— Вам нужна помощь? — поинтересовалась я, увидев, что мы действительно приближаемся к целительскому корпусу. — Простите, но я устала и не в форме. Могу только прибить. Хватит с меня исцелений, — нервный смешок срывается с губ, а горло неожиданно обжигает боль, словно в открытую рану плеснули кипятка с перцем и солью.

Печать о неразглашении на меня всё-таки наложили — хмурый седой маг с крупным носом и сердитым взглядом.

— Нет, просто у меня здесь позаимствовано маленькое персональное убежище. Хочется, знаете ли, иногда побыть одному.

И мы действительно обошли здание и зашли с противоположной от главного входа стороны. Небольшую незаметную дверь Сэр Джордас открыл своим ключом.

— Что, так скучно и просто, безо всяких жутких заклинаний?

— Вот ещё, буду я заморачиваться. Проходите, Джейма.

Если бы я была не настолько измученная, я бы сопротивлялась и требовала отпустить меня, а так — безропотно прошла по узкому коридорчику вглубь. Обнаруженная комнатка действительно походила на "убежище", скромную холостяцкую конуру: стол, кресло, кровать. В меру пыльно, в меру лаконично. Я села на кресло, предварительно переложив на пол стопку явно научных, растрёпанных и зачитанных до дыр книг, стряхнула пыль, сложила руки на колени, как примерная девочка-отличница, огляделась без особого стеснения. На полу у кровати — конусовидная бутылка с каким-то красным напитком. На стене — навесной календарь, который не переворачивали с весны. На столе лежала игральная доска со сложным орнаментом-узором игрового поля, чёрные и белые шашки были свалены рядом неаккуратной кучкой. Сэр Джордас, возившийся где-то снаружи, наконец вошёл тоже, опустился на скрипнувшую кровать. Молча, словно и не было у него ко мне никакого важного дела.

— Зачем вы бороду отращиваете? — не придумав ничего лучше, спросила я, расставляя на доске фигурки, встала и принялась расставлять фигурки.

— Чтобы помнить о том, что мне уже далеко не двадцать, — сэр Джордас поджал ноги, усаживаясь поудобнее, и уставился на доску с таким видом, будто никогда ничего интереснее не видел.

— Белые как будто маги жизни, а чёрные — маги смерти. Да будет бой! — бездумно провозгласила я.

— Как, как вы сказали? Почему так? Почему вы их противопоставляете?

— А разве вам уже не двадцать?! — запоздало, деланно изумилась я. — Не знаю, почему. После опыта общения с леди Сейкен…

«И после рассказов адьюта о восстании слишком талантливых магов. Уверена на все сто, это были маги жизни. Экспериментами и мечтами о воскрешении бредили именно они».

— Не относитесь к этому так легкомысленно.

— Когда вы успели снова перейти со мной на "вы"? Я и не отношусь, — и, помедлив, таки спросила. — Она… жива?

— Не исключено… Вы…ты хотя бы знаешь правила игры, Джейма? Они довольно сложные, у меня есть пара книг с описанием…

— Разумеется, — я мило улыбнулась. — В школе была чемпионкой в "ядрышках".

— Какие ещё "ядрышки"?! Вообще-то, это другая игра… — он тоже улыбнулся, а я прицелилась и дюжиной щелчков мастерски сбила все белые фишки одно чёрной так, что она не соскользнула с доски.

— Э-э-эм, значит, так? Так, по-вашему… по-твоему стоит поступать с врагами и противниками?

— Именно так, — подтвердила я, ощущая какое-то странное смущение от его взглядов, быстрых и одновременно острых. — Именно так, сэр. Давайте, задавайте свои вопросы.

— Вопросы?

— Ну, вы же сами сказали…

— Сказал, но вы, похоже, засыпаете на ходу. Так что — всего лишь маленький подарок, — профессор опустился на корточки и, спустя пару минут забавных пыхтений, вытащил из-под кровати какой-то небольшой, аккуратно завёрнутый в бумагу прямоугольник. Развернул.

Картина. Краски не потеряли яркости, впрочем, откуда мне знать, когда и у кого он её заказал… До этого я видела Корнелию Менел только на стене выпускников Академии — несмотря на то, что формально она, оказывается, сбежала раньше окончания второго курса — и в общих с Джеймсом воспоминаниях. И вот сейчас я смотрела на неё, нарисованную, совсем молодую, несомненно, прекрасную женщину, давшую мне жизнь, а вместе с тем наградившую этим дурацким характером, дурацким даром, словно навязавшую ту жизнь, которую я сейчас живу, странного братца, опасную учебу, провокационную внешность, королевскую службу, даже фамилию парня, которого я люблю! Не посчитавшую нужным дать хоть какие-то объяснения!

Ненавижу её. Сумасбродная безответственная девица с огненным ветром в голове.

Я толкнула портрет обратно в руки сэра Джордаса и встала. С трудом удержала равновесие.

— Спасибо, но мне не надо, оставьте себе. Вам он, наверное, будет нужнее и дороже. Пропустите, уже поздно. Я очень устала и мне пора.

— Джейма… — начал было он, а я почти рявкнула:

— Выпустите!

— Джейма… — голос смягчился, а согревающее, ободряющее пламя потянулось ко мне с его пальцев.

— Пустите! — захотелось по-детски топнуть ногой и зареветь в голос. Но сэр Джордас не стал меня удерживать, и я выбежала на свежий воздух.

Добраться до постели. Никого не видеть, никого не встретить по дороге. И уснуть, не видя снов ни о ком и ни о чём. А лучше всего, заполучить обратно свои печати.

Первый раз в жизни я подумала о безмолвии и тишине не как о наказании — как о желанной награде, защите и благословении.

Глава 57

/прошлое/

Мы переехали на хутор. Оставаться в Ринуте, где по улицам ходил Энтони со своим новым ребёнком, заменившим Джеймса, я не хотела и не могла.

Джон согласился. Он вообще во всем со мной соглашался. Работа для него нашлась, деньги, пусть и небольшие, имелись — просто в его прежней жизни ему было не на что их тратить.

Джон ничего от меня не требует. Вообще ничего.

Ни любви, ни постели, ни откровенности. Как собака, которая просто радуется тому, что утром ты просыпаешься — но куда тише и сдержаннее, чем любая собака. Он позволяет мне прийти в себя, очнуться от забытья — или погрузиться с головой в новое. Застрелиться мне больше не хочется, напротив: кажется, я хладнокровна, как никогда за последние три с лишним года.

Если Джордас меня не выдал… а я верила, что выдать меня он не мог, остаются два варианта. Рита Хэйер. Или — моё письмо. То, что Джейми… то, что произошло с Джейми, говорит скорее в пользу второй версии. Они не знали о ребёнке, и шли за мной. Но меня в доме не было! Зачем, зачем они всех их убили?

В голову приходит только одна версия. Моя незатейливая, но качественная иллюзия с плетениями, рассчитанная на сына, обманула мага-исполнителя. И значит, для всего мира я умерла.

А я жива. И Джеймс..

Я его чувствовала. Внутри себя. Беспокойной птицей, запертой в клетке, колотящейся о металлические прутья. Иногда это проявлялось внезапными головокружениями, иногда — болью, острой, колючей, обжигающей. Иногда — краткосрочной потерей памяти.

Моё взрослое устоявшееся сознание отвергало чужеродную тонкую материю, и я ничего не могла с этим поделать. Но пока для Джеймса был хоть какой-то шанс — я не могла, не должна была сдаваться.

Тело погибло. Нужно новое тело. Податливое, восприимчивое. Полное энергии и сил. Юное…

Эта мысль, жуткая и в то же время безумно притягательная, не оставляет меня ни наяву, ни во сне.

Джеймсу нужно тело. Сколько я еще выдержу? Сколько?

В тот день я смотрела из окна дома Джона на хуторских ребятишек, бегающих и играющих у пруда, и не могла представить себя забирающей одну из этих невинных жизней для того, чтобы спасти другую, пусть и бесконечно важную для меня.

И не представлять тоже не могла. Это сводило с ума, даже больше чем физическая боль, чем нервирующее ощущение постороннего присутствия внутри, почти не дающее расслабиться.

Двое мальчишек лет пяти сцепились в драке, и я невольно подалась вперёд, высунулась из окна своей спальни, чтобы крикнуть, остановить, но меня опередили. Высокая темноволосая женщина с хмурым лицом, придерживая одной рукой округлившийся живот, второй отвесила подзатыльники обоим, а я вдруг застыла, озарённая, потрясённая, ошеломлённая простотой и очевидностью решения.

То тело, которое мне так нужно, я не могу отнять, не имею права. Я не убийца, что бы там не говорили. Но я могу сама его создать.

Я могу его родить.

***

Вечерами Джон сидит допоздна в своей новой лавке, а я обычно ложусь спать, не дожидаясь его. Но сегодня я брожу по дому туда-сюда, не в силах ничем заняться, ничем отвлечься. У меня не было мужчины, кроме Энтони, и, как ни абсурдно это звучит, я до сих пор чувствовала себя принадлежащей ему.

У меня не было даже мыслей о других мужчинах.

И я боюсь, что не смогу быть достаточно… убедительной для Джона Ласки. Слишком благородного, слишком скромного, слишком хорошего, слишком простого Джона Ласки. Но я должна постараться и потерпеть. Год, максимум.

Новый ребенок, новый маленький рыжий мальчик станет моим Джейми. Это не будет убийством, нет, нет, не хочу больше никаких убийств. Это будет восстановлением справедливости, возвращением к истокам — и только. От Джона даже сбегать не понадобится — он меня и так отпустит. А можно… можно и не сбегать — предательская новая мысль.

Можно остаться. Но это я решу потом.

Щёлкает замок, раздаются шаги Джона на первом этаже — такие осторожные, бережные шаги. О чем он думает? Чего хочет, на что надеется — и надеется ли на что-то? Вероятно, сам уже жалеет, что приютил безумную рыжую девицу, рухнувшую перед ним в лужу на тёмной улице. Конечно, он должен считать меня ненормальной. Молчу, хожу по дому, как привидение.

Анна бы обиделась за такое сравнение.

Самым правильным было уйти, уйти прямо сейчас.

Но мне нужен мой Джейми! Джон не маг, возможно, этот новый ребёнок родится вообще без магического дара, такое иногда бывает, хотя и редко. Это было бы лучшим вариантом.

Лестница тихонько поскрипывает под тяжелыми шагами, спальня Джона располагается недалеко от моей, тоже на втором этаже. Я торопливо снимаю одежду, натягиваю сорочку для сна — хватит с меня глупых мыслей! Но…

Смотрю на себя в большое, в человеческий рост зеркало — красные пятна на щеках, сиреневые глаза светятся нездоровым блеском, волосы уложены в небрежный лохматый узел на затылке, сорочка совсем не подходит для соблазнений: она скорее тёплая и уютная, нежели красивая. Джон покупал.

Я выскакиваю из комнаты, босая, в одной этой дурацкой сорочке, и, чтобы не успеть испугаться и передумать, врываюсь в спальню Джона так, словно за мной гонится стая демонов.

Дверь, разумеется, не заперта.

Стоящий у кровати мужчина не успел раздеться, он оборачивается ко мне так резко, как только ему позволяет его мощная фигура.

— Что случилось, Корни?

Имя — единственное, что я рассказала ему о себе.

Теперь стою, замерев, чувствуя себя более чем неловко и глупо. И молчу, как всегда.

— Сон страшный приснился?

Ещё слишком рано для сна, но я, наверное, выгляжу так, словно только что вскочила с постели посреди глухой ночи.

— Вся моя жизнь последние четыре года — один страшный сон, — произношу вслух — и сама пугаюсь звука собственного голоса.

В спальню к Джону я не заходила ни разу. Могла, двери никогда не запирались, а я целыми днями была предоставлена самой себе — но было неинтересно. Взгляд выхватывает бутылку с дешёвым вином, стоящую на тумбе у кровати.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Узкая кровать, неудобная, на одного. Но на полу — та же самая шкура, что и в ринутском жилище.

Мне тошно от себя самой.

— Пьёшь всякую дрянь, — говорю я, а руки, подрагивая, вытаскивают из пучка волос дешёвые острые шпильки, волосы падают за спину, и Джон смотрит на меня, словно пустив корни в пол. Закончив с волосами, пальцы перебегают на длинный ряд пуговиц на сорочке спереди, а я продолжаю болтать, отвлекая нас обоих. — Больше не пей, ни к чему это, понял? Забыть не поможет.

— Эй! — он протягивает руку, но не успевает — ночная рубашка соскальзывает вниз, а я стою в центре звериной шкуры, голая, дрожащая. — Одевайся, девочка, ты чего удумала?

Нервный смех вырывается из груди, я делаю шаг, еще шаг, а Джон отступает, и, судя по его лицу, да, он уверен, что я сошла с ума.

Плевать!

Ещё шаг — и Джон неуклюже опускается на кровать, порывается встать, но не успевает, я опускаюсь на корточки и смотрю на него снизу вверх. У него тёмные глаза, большие, круглые, как черешни, и ресницы длинные-длинные, раньше не замечала. Вытягиваю руку вверх и касаюсь лица. Обвожу пальцем нос, обветренные жесткие губы, скулы, лоб с морщинками. В нём нет и сотой доли скульптурно-фарфоровой красоты Энтони. Он не красив. Он — почти карикатура на моего юного и прекрасного возлюбленного, огромный, неуклюжий, нелепый. Но Энтони принадлежал какой-то иной жизни, из которой я сбежала, стремясь уберечь его и Джейми, и мои чувства к нему, наверное, в той самой жизни и должны были остаться. И мои сожаления уже не имели никакого смысла. Я встряхиваю головой..

— Корни, ты…

— Молчи. Просто молчи.

Мне хочется завернуться, спрятаться в эти тёплые и надёжные ладони, и я тычусь в них лбом, как собака. Я ласкаюсь об его руки, вдавливаюсь все крепче, касаюсь губами подрагивающих запястьев, вдыхаю запах кожи, глубоко, опять же, как собака… Джон поднимает меня с пола и усаживает к себе на колени, покачивает, как ребёнка, что-то шепчет на ухо, надеясь образумить, но я не отступаю. Целую шею, колючий подбородок, пальцы расстёгивают пуговицы на рубашке, на брюках, тяну Джона на медвежью шкуру на полу и, как он не пытается удержаться, я безнадёжно выигрываю.

***

В его тёмных очарованных глазах я вижу себя и только себя.

В эту ночь.

И в другие.

И тогда, когда я — не как маг, а просто как женщина, поняла, что беременна снова.

И все последующие девять месяцев.

Его забота, его восторг и бережливая, молчаливая, ненавязчивая нежность были ожидаемы. Усиливающаяся боль, раскалывающая голову надвое, частые обмороки, связанные отнюдь не с беременностью — тоже. Я знала, что дальше будет только хуже и молила богов об одном — дотерпеть. Еще чуть-чуть. И ещё. И еще…

— Девочка, — радостно воскликнула молоденькая, неопытная, и потому слегка восторженная акушерка.

Что?

Что?!

Нет, этого быть не может, не может, не может..! Почему девочка, как так?! Мне даже мысль о возможности рождения девочки за всё это время не пришла в голову, я ждала мальчика, нового Джейми, даже не подумав о том, что будет с сознанием этого нового существа, но девочка! Мне не нужна девочка, мне…

Я не хочу на неё смотреть. Не хочу прикладывать к груди, не хочу прикасаться. Я хочу выпрыгнуть из окна, царапаться, рвать зубами любого, кто приблизится и попробует помешать, хочу вспыхнуть и спалить себя, её, Джона, весь дом, весь хутор, весь этот мир. Но у меня не хватает сил даже на самый слабый протест. И когда девчонка-акушерка прижимает ко мне ребёнка — или мне так кажется, потому что я отстраняюсь от неё даже кожей, и когда я вижу в дверях расплывчатый силуэт Джона, сжимающего охапку белых водяных лилий, я всё ещё горю изнутри и не шевелюсь снаружи.

Джон опускается, словно приседает, старается стать меньше, совсем как я в ту нашу первую ночь — у него плохо это получается. Руками — большими и горячими — обхватывает мои ледяные ступни, прижимается щекой у голени. Ничего не говорит, впрочем, в этом нет необходимости.

И что-то внутри меня вдруг прорывается. Не огнём, нет.

Слезами. Горячими, едкими, как кислота.

Я плачу, рыдаю, ору, Джон, кажется, выхватывает у меня малышку из рук, и в то же время второй рукой умудряется приобнять, удержать от падения и ударов. Судорога сотрясает тело, вой и крик постепенно переходят в хрип, и я проваливаюсь в очередное беспамятство, а проснувшись, вернее, очнувшись, чувствую, как туман в глазах отступил.

Ребёнок у меня на груди. У неё нет волос на голове, так, лёгкий пушок, и аметистовые глаза сейчас прикрыты, но ресницы золотятся рыжиной Менелов. Она будет похожа на меня, от Джона в ней нет ничего. Слишком узнаваемая внешность.

Это я исправлю. Исправлю всё, что смогу.

Моя яркая красота не принесла мне счастья, напротив. Ни мне, ни другим. Люди, которые меня любили — Энтони, Джордас, Джон — не были счастливы. Кроме того, так безопаснее.

Я не просто накладываю иллюзию измененной внешности — вплетаю в её нити. Прочно. Надолго.

Пусть.

Джеймса "подселила", когда моей Джейме исполнился месяц — я не спрашивала Джона по поводу имени, просто поставила в известность, что девочку назовём Джеймой, а он молча кивнул. Ребёнка он любит, о таком отце можно только мечтать — чего не скажешь о матери. Возможно, Джейма когда-нибудь проклянёт меня за такой подарок, как и за все остальные — я ничего не могла сказать о её даре, оставалось только надеяться, что кровь Джона разбавит его, что она никогда не пойдёт по моему пути, что у неё вообще не будет такой возможности.

Не знаю, что из этого всего выйдет.

Не могу знать. У меня нет другого решения.

Я чувствую своё сознание, словно корабль с пробоинами в дне. Тону, с каждым днём всё быстрее. Никогда не была на море, но в моих детских книгах говорилось, что когда корабль тонет, лучше отплыть подальше — затянет. Это не предательство, я всего лишь корабль, который предпочёл отплыть сам и отправиться на дно в одиночестве.

Перед тем, как однажды уйти навсегда, я целую её крохотные пальчики по одному, прижимаюсь щекой ко лбу, вдыхаю непередаваемый запах молока, безмятежности и покоя.

Я люблю её. Люблю их обоих. Джейму и Джеймса.

О Джоне я стараюсь не думать. Он спит у себя в комнате, но когда малышка начнёт плакать, непременно проснётся. И, хотя я почти уверена, что искать меня он не станет, лучше поспешить. Он справится без меня. Они все справились.

Не знаю, сколько я иду и куда. С одной стороны от хутора — кладбище, отделяющее его от Ринуты. С другой — лес.

Где-то в лесу, целую вечность спустя, меня и накрывает. Тогда, на хуторе, я рыдала, выпуская накопившиеся слезы, и мне становилось легче. Сейчас всё иначе. Пламя, которое я не хотела и не могла выпустить так долго, жжёт изнутри.

Сжигает. Врывается в дыры, оставшиеся после долгого присутствия Джейми. Деревья вокруг вспыхивают, как солома. Стайка перепуганных птиц взмывает в воздух.

Уже не плачу — смеюсь во весь голос, чувствуя, как меня становится всё меньше и меньше.

Всё меньше и меньше…

Пока я не исчезаю окончательно.

Глава 58

Честно говоря, последние три месяца мне никого не хочется видеть.

Не знаю, что со мной происходит. Может быть, погода действует? Февраль выдался почти бесснежный, но пронзительно-холодный и очень пасмурный, продуваемый ледяными колючими ветрами мир будто бы прятался в собственном коконе и напряжённо ждал то ли весну, то ли собственную гибель. Какое-то ощущение подступающей катастрофы, на моём внутреннем огне медленно-медленно закипает метафорический чайник, пузырьки на поверхности кипящей воды лопаются, горячие брызги разлетаются и оседают на стенках души, а я упрямо стараюсь сделать вид, что ничего не происходит.

По сути, ничего и не происходит.

Мы — адепты и их преподаватели — благополучно завершили календарный год и вступили в новый. Я получила письмо от отца и написала ему сама, поздравляя с этим событием, кратко отчитываясь, что у меня «всё отлично», на самом деле отчаянно желая еще раз расспросить о прошлом. Так или иначе, как минимум год они с Корнелией прожили вместе, неужели она действительно смогла не оставить ни единой зацепки, ни разу не проговорилась, куда могла бы пойти и почему? Но всё же я удержалась — не стоило тревожить отца и бередить его старые раны. Вот ведь, мамаша — роковая женщина… сэр Джордас хранит её портрет, отец — шкатулку с рукоделием, и оба, похоже, берегут в памяти её прекрасный образ, несмотря на то, что она только и делала, как ото всех убегала. Да и красноречивые взгляды сэра Энтони в мою сторону…

Как там говорил адьют? "Бежала от себя и собственной судьбы, своего предназначения, поддавшись личным мотивам"?

Что ж. Она бежала по личным мотивам, а я — осталась.

Хотела оборвать это всё, закончить и жить спокойно, хотела отказаться и даже отказалась, вслух, но в итоге осталась.

Недвусмысленного намёка на Джеймса было достаточно, я даже мысли не допускала о том, что он может занять моё место. У Джеймы Ласки было множество недостатков, но никогда я не подставила бы сознательно кого-либо из близких мне людей.

Что, впрочем, не мешало мне стараться избегать их последние три месяца, до конца не понимая, почему и зачем.

Я продолжала прилежно учиться, то и дело ловя на себе то задумчивые взгляды сэра Алахетина, то обжигающие взгляды сэра Джордоса. В разговорный час, всё с большим сожалением избавляясь от печатей тишины и безмолвия, шла общаться, стиснув зубы, как на героический подвиг. Иногда с Мэй — это было проще всего, несмотря на то, что мы так и не стали с ней близкими подругами, а может, как раз-таки поэтому. С Ларсом, который посматривал на меня с непонятной горькой усмешкой, но и сам будто не стремился поддерживать нашу детскую дружбу, с огромным трудом переживавшую взросление, его ко мне отнюдь не дружеское влечение, на которое мне нечем было ответить. С Джеймсом, которого я не могла не любить, не оберегать, за которого чувствовала ответственность — и злилась, потому что эта привязанность и родство сделали меня несвободной, связанной по рукам.

С Габриэлем, перед которым я всё время чувствовала себя какой-то не такой, виноватой, постоянно всё время виноватой, и это было невыносимо! Слишком правильный, слишком хороший. На его фоне я казалась себе такой… грязной, со всем вынужденным и добровольным враньём. Может быть… может быть, Ларс всё же в чём-то был тогда прав? И Эла, сказавшая, чтобы я "не обижала" её братишку, более чувствительного, чем может показаться?

Может быть, Корнелия сбежала от Энтони Фокса, терзаемая теми же мыслями, что и я сейчас? Или просто не хотела подставлять его под удар всей этой невидимой своры старых королевских интриганов, не жалеющих адептов, выжимающих их, как спелые фрукты, ради нескольких капель сока, не брезгующих шантажом, да что там шантажом, способных устранить неугодных, глазом не моргнув?

Адьют тогда не ответил мне на вопрос, имели ли они отношение к покушению на Корнелию, и для меня это было согласием. Впрочем, что это меняло? От прошлогодних фантазий о том, как я стану самостоятельным и независимым магом, уже ничего не осталось: кажется, "независимость" — это было явно не про адептов Академии Безмолвия. Но за себя не страшно, как-нибудь разберусь. А вот Джеймс… и Габриэль… Не лучше ли им держаться от меня подальше?

Всё-таки он был мне нужен, так нужен, как никто другой, и это тоже отчего-то злило. Случись что — смогу ли я так легко его бросить и убежать, как моя мамаша? Иногда, когда я оставалась одна, я мысленно отвечала на этот вопрос "да". Но стоило мне увидеть Габриэля, коснуться его, и это "да" рушилось, как с трудом выстроенная башенка из камней, которую толкнул рукой несмышлёный малыш.

А ещё я так хотела хоть с кем-нибудь поделиться тем, что происходило со мной во время выездов в Тарол, регулярных выездов, выедавших меня изнутри, делавших полой шоколадной игрушкой, которую так любят ребятишки на моём родном хуторе. Но с кем? Мне не хотелось пугать и тревожить Мэй, которой, судя по всему, подобное не грозило, не хотелось вообще никого пугать и тревожить. Разумеется, что-то мои друзья всё же подозревали, а неясные подозрения порой мучают больше, чем твёрдое знание, но…

Если бы Габриэль… если бы он, очевидно, понимающий, что что-то со мной не так, не смотрел с таким понимающим сочувствием! Знал, что со мной происходит, и не хотел на меня давить? А мне хотелось порой, чтобы давил, и ругался, и злился, может быть, вообще бросил бы, а я бы выпрашивала прощения. Хотелось, чтобы он не был таким… совершенным и идеальным, чтобы перестал всё время сдерживать свои эмоции, и я не терзалась мыслями, а были ли они у него вообще. И пусть бы он, наплевав на все возможные последствия, уложил бы меня в постель, потому что моё нестабильное пламя нуждалось в выходе, а это, я чувствовала, был бы явный выход.

Нет, нет, нет, Джеймс был прав, не нужно рисковать, не нужно торопиться, но в таком смятённом состоянии моё благоразумие трещало по швам и давало течь. Мне хотелось большего, чем просто поцелуев, разговоров, переплетений пальцев и прочей романтической чепухи. Пламени нужен был хворост, иначе оно, кажется, начинало сжигать меня саму изнутри. Если бы только не вся эта история с излечением проклятой королевской семьи! В слове "проклятый" ударение можно было ставить и так, и так, оба варианта оказались верными.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Всё чаще я беседовала обо всём с Джеймсом. Мысленно, про себя.

Рассказывала ему о том, как я работала с адьютом, распутывая демоновы плетения древнего проклятия до золотистых звёздочек и чёрных мушек в глазах. Порой казалось, что я не просто устаю, чудовищно, невероятно устаю — истончаюсь, будто клубок шерсти, который кто-то наматывает на другую катушку или вообще поджигает с одного конца. Что видеть результат своего мучительного труда, заключающийся в исцелении, улучшении, исправлении — прекрасно и восхитительно, несмотря ни на что. Что, ниточка за ниточкой, я вытягивала из своего хозяина, мучителя и пациента маленькие подробности прошлого. Почти так же, как узоры магических плетений, я сплетала и картину произошедшего много лет назад, неподтвержденную, но, в целом, ясную.

Именно маги жизни три столетия назад «наградили» королевский род таким ужасным "подарком". Официально, маленькая диаспора из шести магов — половина от двенадцати — была наказана "за недозволенные эксперименты". На самом деле, маги просто не хотели делиться — знаниями и силой, отнюдь не безграничной, это я чувствовала по себе. Но слишком уж ценным был этот личностный магический ресурс, чтобы власть предержащие могли позволить ему пропадать втуне.

Если бы магическое сообщество было единым и цельным, королевская власть со всей ее армией и силой никогда не победила бы дюжину магов, кучку не в меру одаренных прямых последователей Джонатана Оула, унесших с собой в могилы секреты воскрешения, создания магов из простых людей и прочие необыкновенные чудеса. Хотя сомневаюсь, что они удостоились могил. Маги смерти поддержали короля — это тоже была "официальная" версия. Скорее всего, им просто пришелся не по нраву такой явный перекос сил и достижений в некогда стройном ряду. Зависть — такое понятное чувство, не чуждое и магам.

Шли года, миновали столетия, маги смерти — преимущественно, в силу ряда особенностей их взаимодействия с магическими плетениями — поддерживали жизнь королевского рода, как могли, боролись с проклятием, наложенным их далекими, свободолюбивыми и дерзкими, более чем одаренными предшественниками. А власть поддерживала магов. Не всех, разумеется, и далеко не всегда самых сильных, скорее — самых полезных, лояльных. А что касается тех, кто лояльности и понимания проявлять не желал… Должен был быть какой-то механизм воздействия, что-то, что позволяло бы держать их в узде, хотя бы верхушку, которая в свою очередь отслеживала бы остальных, а какой — я не знала. Ясно одно: нас просто использовали, каждого по-своему. И самым главным были поддержание жизни в измученном теле его Величества и неустанное измышление по поводу того, как не допустить проявления родового недуга в подрастающих отпрысках. Принцесса и принц оказались погодками, и было им соответственно десять и одиннадцать лет. Роковая грань для юного Астуруса подступала всё ближе, а тут я так некстати отметилась с упокоением постоянно оживающего сына сэра Лаэна. Про последнего, впрочем, адьют не сказал ни слова, а я сама заводить разговор не стала, хотя высказать своё мнение о подобных методах воздействия очень хотелось, желательно, с применением каких-нибудь самых жестоких пыток.

…или я зря валила всё в одну кучу? И отнюдь не король и те, кто ему прислуживал, были виноваты во всех грехах и смертях? Хотя бы — не во всех? И Леннард Вейл был им без надобности, а что касается верёвки — я сделала просто неправильные выводы, и парень, скажем, собирался повеситься, но потом передумал? И причина у него была самая что ни на есть личная. Безответная любовь ко мне, например.

Ну-ну, только на мне у всех свет клином и сошёлся, как же.

А то, что наши с Леном и Мэй родители погибли совсем молодыми (ну, или должны были погибнуть) — просто случайное совпадение?

Я вдруг обнаружила себя сидящей в аудитории, настолько погружённой в собственные мысли, что даже не заметила, как закончилось занятие и все вышли. То есть, почти все — Габриэль сидел, уперев подбородок в ладони, и наблюдал за мной. Разговорный час ещё не настал, печати обеспечивали полную тишину, и мы сидели вдвоём в полумраке — окна прикрывали портьеры, а светильники погасли, так как реагировали на движение.

Я вспомнила, как чуть больше года назад именно здесь мы впервые поцеловались, и как это было — волнительно до ужаса, трепетно, нереально. Тогда я душу была готова отдать демонам на растерзание, чтобы было как сейчас — Габриэль весь мой. Сидит рядом, смотрит на меня. Ждёт меня.

И вдруг оказалось, что одного только этого недостаточно, что есть ещё масса каких-то проблем и обстоятельств, что окончание Академии всё ближе, а там будет жизнь, похожая на шторм, и надо будет крепко-крепко держаться друг за друга и стоять на ногах — чтобы не унесло в разные стороны. Что будет ещё через год? Будем ли мы ещё вместе? Могла ли Корнелия предположить, что однажды на месте Энтони Фокса окажется совершенно другой, даже не похожий на него человек?

Меня пугали эти мысли, и я встала, едва не опрокинув стул, подошла к Габриэлю, сняла с него очки и уставилась в глаза. Два цвета, два пути. Сколько будет зависеть от нас и сколько — от обстоятельств?

Габриэль не пытался меня обнять или поцеловать, просто стоял и смотрел, словно принимая и мои безумные вопросы, и возможные ответы на них.

Чего я боюсь? Что и от кого скрываю? Зачем?

Какая чушь.

Я вдруг подумала о том, что Корнелия сбежала от Энтони, руководствуясь тем же — проще скрыть правду и решать всё самой, чем довериться и рискнуть, разделив и боль, и страх, и ответственность, и судьбу.

А я не буду бояться. Больше не буду.

В конце концов, или мы решаем проблемы вместе, или этого "вместе" и вовсе нет, верно?

***

Преисполненная решимости всё рассказать, я испытала невероятное облегчение.

Словно гора с плеч упала. После ужина мы с ребятами разошлись, чтобы собраться на разговорный час в своём обычном месте, я поднялась к себе — захватить и отнести в библиотеку наконец-то прочитанную по рекомендации мисс Алмы книгу про династию Тарольских, в целом любопытную, но без шокирующих откровений. Интересно, видела ли сама мисс Алма Его Величество лично? А я вот скоро увижу, буквально в следующий выезд меня допустят непосредственно к монаршему телу, если я правильно поняла обезличенные и уклончивые высказывания адьюта. А какой я могла бы сделать сенсационный доклад по проделанной работе! Вот только, во-первых, академические печати не дадут мне издать ни звука, а другим — послушать, а во-вторых, вступят в силу новые королевские печати — о неразглашении страшной тайны. К счастью, почти всё можно объяснить иносказательно, образно, другими словами — по крайне мере, этот постулат я и собиралась сегодня проверить на Габриэле и Ларсе.

Мэй уже спала, свернувшись клубком под одеялом, на ужин она не ходила. Иногда на неё нападала какая-то нечеловеческая сонливость, вызванная резким упадком сил, возможно, это было связано с ее ночными прогулками во сне, возможно, с особым даром моей тихой соседки — иногда казалось, что она гасит саму себя. Сейчас тонкие руки девушки обхватывали подушку, свободные рукава ночной сорочки сползли до локтей, и я увидела на её предплечьях несколько лиловых бесформенных синяков. Подошла, присмотрелась — нет было непохоже, что Мэй кто-то ударил, скорее, это полопались изнутри сосуды.

"Ей нельзя туда ездить, — подумала я с тоской и жалостью. — Никому из нас нельзя, а ей — особенно, они нас просто… просто выпьют, как упыри".

Я вышла из общежития, чувствуя, как гневно искрится на кончиках разом замёрзших пальцев пламя. И решила сделать небольшой крюк, чтобы успокоиться — не пошла к пруду по прямой, а вышла к библиотеке, обнаружила, что книгу оставила в комнате, сердито скомкала в ладонях огненный шарик и стала оглядываться, прикидывая, куда бы его запустить.

И вдруг увидела Джеймса.

Братец был не один. Рядом с ним стояла темноволосая девочка в очках, серьезная и сосредоточенная, что, в общем, не мешало этому наглому кошмарищу легкомысленно и как-то по-хозяйски обнимать её за плечи.

Значит, так?!

Значит, "ах, что ты несёшь, это же заучка Ким"?!

Первым моим порывом было размазать огненный шар прямо об эту сладкую парочку, но мгновение спустя я подостыла, шагнула обратно за угол — не исключено, что люстру мне на голову роняла вовсе не эта девица. Прошло-то как-никак три с лишним месяца, может, Джеймс уже со всеми девушками переобнимался не по разу, и заучка как раз последняя в списке? А может, это всё-таки она, и меня в следующий раз какой-нибудь кирпич тюкнет, прицельненько так, по темечку?!

Как ни странно, но романтическая прогулка, кажется, подошла к концу. Девушка трогательно покраснела, когда расточающий медовые улыбочки Джеймс чмокнул её в щёку — и это в начале разговорного часа! "Похоже, говорить-то им особо и не о чем!" — с несестринским злорадством подумала я, дождалась, пока брюнетка не скроется из виду, и выбралась из своего укрытия.

— Она или не она, кошмарище?

Джеймс резко обернулся и взглянул на меня… странно как-то взглянул. Не улыбнулся, не скорчил ехидную физиономию, не стал дурачиться, как обычно. Сейчас он просто безумно был похож на сэра Энтони в миниатюре, и мне стало не по себе.

— Добрый вечер, Джейма. Вы не знаете, где Габриэль? Мне кое-что нужно ему передать.

— Что? — глупо сказала я, не понимая, почему и зачем он так говорит со мной, и в чём смысл этой его новой шутки или игры.

— Отец прислал письмо, — слегка удивлённо ответил Джеймс, словно мой случайно вырвавшийся вопрос он понял буквально. — Там есть информация для брата. Вы не знаете, где он? Ну, ничего. Всего вам доброго.

"Отец"? "Брат"?!

Джеймс никогда так их не называл. Так… как будто так оно и есть. То есть, оно так и было, но…

Я подошла к нему и схватила за руку, останавливая — пока я хлопала глазами, братец совершенно спокойно развернулся и собирался идти дальше. Джеймс взглянул на меня — чистое аристократическое недоумение.

— Ты чего?

— Что?

— Почему ты называешь меня на "вы"? Не смешно.

— А это должно быть смешно?

— Джеймс, мне вот сейчас вообще ни разу не весело, — и мне действительно стало не то что не весело — жутко. А братец аккуратно высвободил плененную мною руку и произнёс:

— Джеймс? Вы ошибаетесь. Меня зовут Сэмюэль. Сэмюэль Джейсон Фокс. Вы, наверное, устали, и перепутали, мисс Джейма. Извините, я немного тороплюсь, мне… нужно найти Габриэля.

***

Я отшатнулась, выпустив его руку из своей. Сколько всего я опасалась, сколько тревожилась в последнее время, переживала из-за самых разных вещей, но ни разу, даже в самом страшном сне мне не являлась мысль о том, что я могу вот так потерять своего непутёвого Джеймса. И сейчас растерялась так, что руки задрожали, а глаза позорно наполнились слезами.

Да что ж это такое-то!

— Джейси, — прошептала я, — Джейси, ты…

Высокий светловолосый юноша с надменной и одновременно безукоризненно вежливой полуулыбкой смотрел на меня сверху вниз, я опустила взгляд и увидела, как возле его ладони закручивается воздушный смерчик. И — поверила. В этот момент действительно поверила, потому что мой Джеймс всегда инстинктивно обращался к материнскому огню, а не к отцовскому воздуху, и он бы не стал…

Я резко отвернулась, осознав, что сейчас позорно разрыдаюсь.

— Купилась! — я даже не сразу поняла, что Джеймс хохочет, что вообще он говорит. — Нет, серьёзно, ты реально поверила?!

"Убью", — поняла со всей отчётливостью, почувствовала, как резко закрутились вокруг меня нити магических плетений, почти те же, на которые я так пристально смотрела все свои последние выезды в Тарол. Ещё чуть-чуть — и легкое подобие проклятия, что я снимала раз за разом с адьюта, обрушится на безмозглую башку этого… этого…

— Не ходи за мной, вообще ко мне больше никогда не подходи! — прорычала я и рванула в лес, чтобы хоть немного унять негодование, чтобы не наделать непоправимых глупостей, пусть это чудовище хоть трижды в них само виновато.

Демонов Джеймс с его дебильными… шуточками!

Боги, да я так лес подожгу, надо успокоиться, срочно надо успокоиться… Главное, не встретить прямо сейчас никого из желающих пообщаться. Я брела, вдыхая и выдыхая морозный февральский воздух под счёт, глядя себе под ноги, и, не выдержав, снова слепила огненную сферу. Размахнувшись, швырнула со всей возможной силой — пожар, так пожар, всё лучше, чем гореть изнутри. И тут же охнула, увидев впереди — размыто и расплывчато из-за проступивших всё-таки слёз — человеческий силуэт.

Однако мой огонь, похоже, не причинил вреда несчастному, которому не повезло оказаться рядом со мной, наоборот — рассыпался снопами замерцавших золотистых искорок, медленно опустился на голову, плечи, грудь, спину… Я проморгалась и поняла, что передо мной не кто иной, как сэр Джордас Элфант. Как и я, потерянный и побледневший, не похожий на себя. Увидев меня, он открыл было рот, но тут же сморщился и зажал пальцами нос, из которого — это я успела увидеть — потекла бордовая струйка.

Это… из-за меня, что ли?!

***

Но нет, мой огонь навредить своему ненаглядному уж точно никак не мог. Какое… дежавю, сегодня определенно день воспоминаний. Почти полтора года назад я встречала профессора в еще более печальном виде, таком, что пришлось, слушая подсказки Джеймса, буквально тащить его на себе в целительский корпус.

Вспомнив о Джеймсе, я снова разозлилась.

— Да что с вами не так-то, — прошипела я. — Во что вы опять ввязались, никаких сил не хватает вас вытаскивать с того света!

Впрочем, насчёт "того света" было явное преувеличение — умирать и даже падать в обморок сэр Элфант вроде не собирался, хотя его расфокусированный взгляд, как у пьяного, и упрямо не желающая останавливаться кровь из носу красноречиво свидетельствовали о том, что мой наставник сильно не в порядке. Даже принюхалась — а вдруг на самом деле просто пьян?! Сегодня его не было видно целый день, а ну как смотался в Торон и напился — с горя, радости и получки? Но нет. Надорванные плетения — я видела их теперь безо всяких усилий. Не так серьезно, как тогда, но тоже довольно неприятно. Магическое переутомление?..

— Ну… это же все ради вас, — сэр Джордас покачнулся, но равновесие удержал, ухватив меня за плечо. — Ради Ак-кадемии, ад-дептов, истины… Ради вас, Джейма.

— А я-то тут причем? — возмутилась я. Нет уж, никакой целитель мне не нужен, сама справлюсь. Вот ведь, навязались на мою голову полоумные, один за другим! — Ну-ка, стойте смирно.

Как сильно чувствовалась разница между тем, что и как я делала тогда, в самом начале своего обучения, — и сейчас. Как будто прошло не полтора года, а гораздо, гораздо больше. Полжизни, например.

— Я не могу позволить, чтобы они и вас выпили, — он использовал то же слово, что и я в недавних своих невесёлых размышления, "выпить". Я вздрогнула.

— Давайте, я вас провожу? Пойдёте к себе, отдохнёте в своём «убежище», а после поговорим, на трезвую голову. То есть, я хотела сказать, на свежую… Вы же потом наверняка пожалеете, что наговорили мне лишнего.

Его настрой, точнее, его спутанное нездоровое состояние передавалось мне — по незримым магическим нитям, которые я сшивала, лечила, сводила воедино. Наконец, мы сделали несколько шагов вместе — профессор всё так же тяжело опирался на меня, а я неосознанно провела рукой по лицу — мне казалось, что и у меня под носом, на губах кровь, даже запах солёной ржавчины почувствовала…

Сэр Джордас внезапно остановился и ухватил меня за плечи, так сильно, несмотря на своё недавнее состояние, так властно, что я вдруг почувствовала себя маленькой, беспомощной и слабой, и от этого словно подкосились колени, а голова закружилась ещё сильнее, предательски и… сладко. Одна его рука скользнула по моей шее, легла на затылок, удерживая голову, поглаживая кожу сквозь волосы.

— Вы так похожи на нее. Так невероятно похожи… — пробормотал сэр Джордас, глядя на меня почти черными пьяными глазами. — Но она была… она была необыкновенной. Она и ее дар, спрятанный так глубоко… такой живительный и разрушительный, такой… Ваш огонь до сих пор признает меня, вы же чувствуете это, верно? С самой первой секунды. Вы, Джейма… девочка моя, моя прекрасная, нежная, строптивая девочка…

Я ничего не успела сделать, не успела ни отстраниться, ни закричать, ни ударить — моя магия не хотела делать ему больно. Профессор Элфант сдавил мою шею, притянул к себе, провёл шершавой колючей щекой по моей щеке и поцеловал меня, совершенно иначе, чем я привыкла — почти грубо, почти болезненно, но настолько жадно, и сильно, что…

Демоны, я ему ответила.

Глава 59

Я вернулась к себе в комнату и увидела Мэй, уже проснувшуюся и безмятежно читавшую какую-то книгу, прямо в постели. Мэй подняла на меня глаза, спокойные, как водная гладь в безветренную погоду, и нахмурилась. Отложила книгу.

— Джейма? А тебя Габриэль искал… Что с тобой? Может, целителя позвать?

— Ничего! — меня действительно трясло, как от озноба, руки порывались прикрыть рот, до сих пор горящие, будто распухшие губы. Вымыться бы… Но идти в ванну не было сил, да и потом, абсурдным образом не хотелось касаться его стихии — после всего. Стянула с себя одежду, кое-как забралась под одеяло — и сжала зубами подушку так, что перья заскрипели. Кое-как отдышалась и приподняла одеяльную завесу:

— Не пускай ко мне никого.

— Никого? — переспросила Мэй. — Даже…

— Да! — выкрикнула я и снова ткнулась в подушку лицом, желая это самое лицо разбить вдребезги. — Никого, вообще никого. Скажи… что я устала и уже сплю.

Вообще-то Мэй была ни в чём не виновата, не обязана терпеть моё хамство, и я сделала над собой последнее усилие:

— Пожалуйста.

Кровать подруги тихонько скрипнула, а потом так же тихо заскрипела моя. Мэй присела рядом, не касаясь меня. Ненавязчиво, как и всё, что она делала.

— Хочешь, я сделаю так, что ты заснёшь до утра? Просто заснёшь, сразу, без снов. Я умею.

Уснуть и ни о чём не думать…

Не вспоминать произошедшее в лесу.

Не терзаться виной и отвращением к себе.

— Хочу, — сказала я, и мягкая, удивительно тяжёлая и горячая ладонь Мэй опустилась мне на лоб, прогоняя кошмары. Не навсегда. Только на одну ночь. Но и это было бесценным, не заслуженным мной подарком.

***

Вот так вот живешь. Переживаешь о чем-то. Тревожишься. Злишься. Думаешь, как тебе не везёт, как всё сложно. А потом происходит нечто, полностью переворачивающее твои представления о реальности — и ты понимаешь, как хорошо, спокойно и понятно всё было ещё вчера.

Было, но уже никогда не будет.

Вечность спустя после того, как сэр Джордас поцеловал меня там, в лесу, я всё же вырвалась от него и убежала, а пламя вилось вокруг меня, предательское жаркое счастливое пламя. Но даже если бы его и не было, я горела бы как факел — красные щеки, красные искусанные губы. Хотелось забиться куда-нибудь в нору, как раненый зверёк, а лучше — сдохнуть. Но вся наша магия, способная накладывать жуткие проклятия, пожирающие плоть у целого ряда поколений, способная властвовать над стихиями, поднимать мёртвых и даже, возможно, возвращать ушедших за край, не могла исправить один маленький краткосрочный эпизод.

Мне было стыдно. И страшно. И…

Сэр Джордас, возможно, был не в себе. Но я-то, я — у меня никаких оправданий не было. И быть не могло. В тот самый момент мне понравилось его целовать. Даже не так — понравилось, как он держал меня — сильно, уверенно, жестко, без возможности вырваться, так, будто от меня уже ничего не зависело. И сейчас мне было отчаянно, до глубины души мерзко.

Уйти из Академии я не могу. Точнее, конечно, могу, однако меня отчислят. И что дальше?

Пожаловаться сэру Лаэну? Ну да, к адептке пристаёт преподаватель. Это будет неправдой. Частичной, но неправдой. Адептка могла бы сопротивляться.

Адептка не сопротивлялась.

Идти на занятия, как будто всё нормально? Увидеть того же Ларса или, небо упаси…

Я беззвучно застонала и, для разнообразия, укусила собственное запястье. Как мне не хватало сейчас Джеймса, пусть он и повёл себя в нашу последнюю встречу как полный придурок! Лучше бы он оставался голосом внутри меня, но сейчас у братца своя собственная жизнь, темноволосая Ким, учёба… Искать его, показываться на люди… Нет. Не смогу.

Что бы он сказал? Ну, после того, как обозвал бы меня всеми своими милыми детскими ругательствами, дурой и балбеской?

О, Джей, я, конечно, испытываю братскую солидарность к разноглазику, но все же в сравнении с преподом он проигрывает по всем статьям… Да ты и сама это знаешь, верно? Иначе бы ты…

Я опять застонала. И это была неправда. Демонова мамаша! Может, по наследству от нее мне передалась ещё и развратность?

Если бы не она, сэр Джордас на меня бы и не взглянул — неприятная мысль. И как же мерзко, что мне она неприятна!

Я целовалась с человеком, у которого училась еще моя мать! Какая… пошлость.

Всё, всё из-за неё. И теперь я собираю себя по кусочкам на очередной самый обычный день, как на смертельную битву за спасение мира, только вместо оружия и доспехов — хладнокровие и самообладание. Пусть аристократическое воспитание прошло мимо меня, но хоть на что-то же я гожусь.

Тем более, что вчерашний инцидент был под влиянием магического истощения и порыва. Он больше не повторится.

…надеюсь.

***

Несколько дней прошли мучительно медленно, "хладнокровие и самообладание" никогда не были моими сильными сторонами, кажется, даже в столице я не так уставала. Главной моей задачей стало выдумывание всех возможных способов не оставаться наедине с Габриэлем. Конечно, это было глупо, но заставить себя даже просто обдумать происходящее, не то что прийти к какому-то определенному решению, пока не получалось, так что… Наверняка он заметил, что со мной что-то не то, не мог не заметить, но я старалась, как могла, компенсировать пожар внутри преувеличенной весёлостью и лихорадочной энергичностью, после которой ссылалась на неважное самочувствие и с невероятным облегчением ретировалась в свою комнату, где присутствие молчаливой и более чем тактичной Мэй было почти настолько же комфортным, как и полное одиночество.

Как же повезло, что в соседки мне не досталась ни Крида, ни Эрна — вряд ли тогда я смогла бы получить передышку хотя бы в собственном уголке! Отлежаться, убедить себя, что одно кратковременное помрачение рассудка ни о чём «таком» не говорит — и вернуться к прежней жизни и прежним заботам. Что такое один поцелуй в сравнении с жизнью и судьбой всей страны, к которым я теперь, похоже, имею непосредственное отношение? Что такое один эпизод по сравнению с двумя годами?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Устав придумывать предлоги и оправдания сегодня я просто сбежала ото всех, пожертвовав ужином. Не такая уж страшная жертва — последнее время у меня совершенно не было аппетита. Поздравила себя с тем, что никто, вроде бы, не обеспокоился моим исчезновением, а Мэй отсутствовала, значит, можно было раствориться в блаженной тишине и вожделенном одиночестве, я рыбкой проскользнула в комнату и стала закрывать дверь.

Она не закрывалась.

Несколько секунд я бестолково толкала её от себя, всё ещё погружённая в собственные мысли, пока не догадалась поднять глаза.

Нет, только не это!

Габриэль вошёл за мной, плотно закрыл дверь — печати ещё не были сняты, но я была уверена, что он и так проделал бы это абсолютно беззвучно. Сел на мою кровать и похлопал ладонью рядом с собой, жест, понятный безо всяких слов.

Меня охватила паника. Мы всегда хорошо друг друга понимали… А если он прочтёт мои мысли? А если выскочить из комнаты и…

Бред какой.

Единственный надёжный, почти что стопроцентный способ избежать разговора, который я знала, сейчас явно не годился. Я затопталась у порога, надеясь, что вот-вот появится Мэй, но она не появлялась, и не было никакой возможности спрятаться. Я сделала несколько шагов, обречённо, как к краю пропасти, и опустилась рядом с Габриэлем на кровать. Снова испугалась — вдруг он уже всё знает? Разозлилась — зачем пришёл, неужели не понимает, что я не хочу никого видеть?! И где-то в глубине души обрадовалась: может быть, ещё не всё потеряно.

Балбеска, прав Джеймс, тысячу раз прав.

Злостью чувство вины вытеснялось лучше всего, и я продолжала злиться — говорить мы еще где-то час не сможем, так чего явился? Пламя сердито закололо пальцы, глупая, глупая безмозглая стихия, доставшаяся от ненавистной безмозглой Корнелии, везёт Джеймсу, у него есть хоть какой-никакой, а выбор! Габ взял мою искрящуюся руку, я попыталась вывернуться, но он не дал. Наверное, взбунтовавшийся и никогда не признававший его огонь недовольно прижигал кожу, не как обычный, но всё же, однако Габ терпел и упрямо не выпускал мою руку из своей. Я отвернулась, с каким-то негодованием и смущением, так что не видела Габриэля — чувствовала. Он то поглаживал меня от локтей до самых кончиков ногтей, не так, как если бы просто хотел приласкать, а мягко, вдумчиво, то вырисовывал какие-то узоры и руны на покрывавшейся мурашками коже.

Разве можно испытывать такие чувства к двум людям одновременно? К двум совершенно разным, несравнимым людям — такое схожее, такое сильное влечение?

Пламя сопротивлялось, не яростно, но сердито, как капризный ребёнок на терпеливо увещевавшего его взрослого. Но Габ не отступал, словно говоря не со мной, а с ним, поглаживал, перебирал в пальцах обжигающие раскалённые искорки, что-то, кажется, даже им нашёптывал — и пламя прятало иголочки и колючки, смирялось, несмотря на всю свою изначальную приверженность другому человеку. И мне вдруг стало тепло. И спокойно. Не открывая глаз, я пододвинулась ближе, положила голову на плечо Габриэля, представляя себе, как смешиваются наши волосы — его светлые и мои, насыщенно-медные, словно две наши противоположные стихии, — вулканической лавой, горящей и текучей одновременно. И я была так благодарна ему за то, что именно сейчас, именно в этот момент он не пытался ни целовать меня, ни раздевать, ничего такого, не нарушал тот защитный кокон, который я создала вокруг себя.

…далеко не всегда то, что является изначальной частью нас — как это моё влечение к Джордасу Элфанту, как моя сумасбродная тяга к приключениям и авантюрам — важнее приобретённого, создаваемого нами самими по крупицам и кусочкам, бережно выстраиваемое и хранимое в глубине души.

***

Мэй не вернулась до самой поздней ночи — то ли так совпало, то ли Габриэль попросил её об этом, то ли сама что-то почувствовала. Демонов Джонатан Оул, очевидно, в чём-то был прав: молчание и тишина делали нас чувствительнее и тоньше.

Когда печати спали, мы с Габриэлем всё еще сидели рядом, и я заговорила, но это не было чем-то принципиально лучшим, чем время, которое мы провели в молчании.

Я рассказывала ему о Тароле и адьюте, обо всех своих поездках, так, как могла — с учётом наложенных печатей неразглашения. О своих тревогах и сомнениях, о беде, постигшей всем нам известных личностей и о роли магов жизни и смерти, о том, что Академия, безусловно, была создана не просто так — здесь учили, а главное, отбирали подходящие для целей венценосных особ кадры. Нет, не так — материал. Сырьё для магической переработки.

О том, что проклятие, искусственно наложенное на адьюта, вероятно, гораздо слабее настоящего, но даже после него у меня кружится голова, темнеет в глазах, и подкашиваются ноги.

О том, что мы настолько сильные — и уязвимые одновременно.

О том, как я боюсь за него и за Джеймса, особенно за Джеймса, ведь он мой брат, и тоже может быть им полезен, несмотря на его законную фамилию, и о том, что я до сих пор понятия не имею, как они узнали, и как мне стыдно за свои подозрения в адрес близких, рядом находившихся людей.

И даже о том, что я осознала: геометрически выверенные, правильные плетения проклятия адьюта напомнили мне плетения Ларса. Только у Ларса-то его магия не наложенная, не внешняя! Вроде бы… Но такая же странная, неестественная, иная — по крайне мере, внешне, нежели у того же Габриэля или Джеймса. И я не знала, как и чем это объяснить, ведь магию, в отличие от проклятия, нельзя "наложить", с ней можно только родиться.

Кажется, мне стало легче, гораздо легче — и я улыбалась сквозь слёзы, и даже что-то обещала Габриэлю, такому встревоженному, слишком напряженному после моего путанного потока почти бессвязных слов, которым долго не давали воли. Габ меня… не осуждал. Тоже злился, тоже беспокоился — но не осуждал, и это было прекрасно. Кажется, я обещала ему больше никуда не ездить, и кивала в ответ на его обещания решить вопрос с моими поездками. Что он мог решить? Но всё же частично меня отпустило, и если бы не тот эпизод в лесу, наверное, сейчас я чувствовала бы себя счастливой.

Как глупо, что я не решалась поговорить с ним раньше.

***

"Адептка Ласки, задержитесь", — профессор Элфант, ни на кого не глядя, нацарапал мелом на доске три обычных слова, и — для всех остальных во всём демоновом мире — в этом не было ничего особенного. Несколько дней назад он просил задержаться Джарда и Бри.

Ничего особенного.

Я тоже не поднимала глаз. И у меня не было сил на открытый демонстративный бунт. Зато было море стыда и смятения. И толика предвкушения — тоже. Это было мерзко, но и отрицать ее я не могла.

"Забери меня, — взмолилась мысленно. — Габ, догадайся, придумай что-нибудь, найди причину, забери меня отсюда, пожалуйста… Кто-нибудь, заберите меня!"

Габриэль обернулся, но сэр Джордас, будто почувствовав мою беззвучную жалкую мольбу, сделал шаг вперёд — и встал между нами, разрывая зрительный контакт, заслоняя меня собой. И я, совершенно свободная, осталась сидеть за своей партой, словно у меня ноги вросли в землю.

Адепты безо всякой спешки выходили из аудитории по одному, по двое. Молча, как и положено.

А мне хотелось закричать, схватить Габриэля за руки и не отпускать. И чтобы он не отпускал меня.

Но Габриэль собрал вещи и вышел. Возможно, он обернулся ко мне снова, и даже не раз, и не два, но сэр Джордас так и стоял рядом с моим столом стерегущей добычу рысью. И я стала рассматривать собственные коротко остриженные ногти, гладкую поверхность парты, а внутри меня словно неслась с горы взбесившаяся лошадь, всё ускоряясь, тикали часы, качался, всё быстрее и быстрее, тяжёлый маятник, живот сжался и воздух заходил в лёгкие с очевидным трудом.

Никого, кроме меня и профессора, в аудитории не осталось. Впрочем, вру. Чувство обреченности было огромным и вполне тянуло на отдельного персонажа.

Рука профессора Элфанта коснулась затылка, взъерошивая волосы, по которым с лёгким треском бежали огненные всполохи, снимая печати:

— Джейма. Что касается того, что тогда произошло… Я был немного не в себе, вы, я думаю, это поняли… Ты это поняла, в общем…

Я закрыла глаза, и мучаясь, и наслаждаясь прикосновением его руки — примерно так, как приговорённый к казни любуется сверкающим на солнце лезвием занесённого над головой топора.

— Прекратите.

…а я-то думала, что выражение "предательство тела" — просто напыщенная фразочка из дешёвых книг, которые я иногда читала на хуторе в старших классах школы. Тогда это казалось приторной чепухой. Но как же точно!

Мое тело меня предаёт.

Моя магия меня предает.

Огонь торжествует.

Сэр Джордас наклоняется, обрывая себя же на полуслове, и целует меня так глубоко, так влажно и жадно, что дышать нечем, да и незачем. Его вкус — с дымной горчинкой. Губы. Ухо. Шею. И его огонь еще ярче. Втягивает губами, прикусывает зубами кожу.

А если следы останутся? Останутся…

Залечит.

— Прекратите!

Не знаю, что во мне выкрикивает этот слабый протест. Но он есть.

"Последний бастион", — хмыкнул бы Джеймс.

— Не трогайте меня.

— Не могу, Джейма.

— Не надо… Ну, пожалуйста. Ну, не надо…

***

Я еду в столицу почти как на праздник. Если бы было можно, бежала бы все пять часов поездки впереди экипажа. Мэй косится с сочувствием.

Догадывается о чём-то?..

Плевать.

Да, я обещала Габриэлю туда не ездить больше. Но в свете всего моему обещанию — грош цена.

Мне самой — грош цена.

Мэй оглядывает небольшой саквояж, который я держу в руке, уже не так отстранённо, как смотрела на меня раньше. И я вдруг обнимаю её и шепчу прямо на ухо, хотя где-то внутри ещё сомневаюсь, что поступаю правильно:

— Мэй… Мэй, может быть, так случится, что сегодня вечером ты будешь возвращаться одна. Если так произойдёт, скажи… скажи Габриэлю, что я просила ему передать: со мной всё нормально. Всё в порядке. Я сама… Сама решила, вот.

И не надо меня искать.

Глава 60

Разумеется, в дороге я несколько поостыла. Мэй дремала, закутавшись в плащ, а я боролась с желанием разбудить её и попросить снова меня усыпить. Потому что ощущать себя камушком, несущимся с горы, — так себе удовольствие.

Как я вообще умудрилась попасть в такую дурацкую ситуацию?!

До того, как я встретила Габриэля, я ни к кому не испытывала физического влечения, имелось несколько мальчишек в школе и не хуторе, которые мне нравились и которых я со смехом обсуждала с Ларсом, но это было совсем иное чувство, не то влечение.

Теперь я запуталась — и в чувствах, и в ощущениях, и в мыслях, и в себе в целом. Отец и тётушка не были теми людьми, которым можно было легко задавать такие личные вопросы, а в прочитанных мною книгах перед героинями никогда не вставало такого выбора. Они влюблялись и шли к своим избранникам, как корабли сквозь бури, целиком подчиняясь своему сердцу. Впрочем, с сердцем-то я как раз была заодно. Но то, что, как оказалось, меня может тянуть одновременно к двоим, хотя и по-разному, было просто… подло.

Я не боялась добрачных отношений, хотя отец бы за такие мысли наверняка выкрутил бы мне ухо и запер в подвале — от греха подальше. Возможно, в этом моём вольнодумстве была виновата исключительно мальчишеская компания друзей-приятелей, или кровь роковой Корнелии — не знаю. С Габриэлем — однозначно не боялась бы, как ни смешно, а вот законный брак и даже мысли о нём пугали куда больше, не говоря уж о детях. Какие дети, я сама-то себя воспринимала ещё ребёнком. Хутор, конечно, это не жилище аристократического семейства Фоксов, там рано узнаёшь, откуда дети берутся и что конкретно следует предпринять в этом направлении. Только вот что нужно сделать, чтобы они как раз-таки не появились, парадоксальным образом мало кто знал: якобы где-то там, в городе, можно купить какое-то там снадобье, совершенно точно гарантирующее… Прецеденты "принесения в подоле" у нас, конечно, были, недаром отец так беспокоился о моих ночных прогулках. И, сказать по правде, я до сих пор так и не знала толком, что нужно сделать, чтобы не порадовать мир собственным незапланированным отпрыском. В паре лавок закрытой Академии таких средств явно не имелось — да и зачем, если думать положено только об учёбе?! Зато в Тароле — наверняка…

"Интересные мысли, предусмотрительная ты моя, — высказался бы внутренний Джеймс. — А ещё интереснее интрига: от кого ты собралась обзаводиться, то есть, наоборот, не-обзаводиться этими самыми отпрысками?!"

"Ни от кого! — мысленно огрызнулась я. — Просто…"

"Нет, ну, конечно, лучше бы подстраховаться, — с важным видом кивнул бы Джеймс. — У тебя столько вариантов, и почему-то я не уверен, что мужская половина возьмёт беспокойство об этом вопросе на себя. Хотя бы тот, кто постарше, похоже, он вообще ни о чём не думает головным мозгом, а еще потому, что я не уверен, будто братишка вообще в курсе того, как…".

— Заткнись! — сказала я шёпотом самой себе. Как же стыдно! Не хочу об этом думать, не хочу!

…если ребятишки на хуторе получают ценную информацию об интимной жизни из уст в уста, порой еще и в школу пойти не успев, порой — в весьма искажённом варианте, но всё-таки, интересно, когда, откуда и что именно узнал получивший правильное благородное воспитание Габриэль? И узнал ли… Не думаю, что родители его просвещали, впрочем, он ведь тоже ходил в школу и в разные летние пансионы, а еще вокруг были слуги и Гриэла со своими друзьями постарше, так что…

Избавиться ото всех этих мыслей было сложнее, чем жарким летним днём в лесу — от комаров и мошек.

Было ли у Корнелии с сэром Элфантом что-нибудь? Почему бы и нет, мамаша доброго слова явно не заслуживала, не исключено, что она никого не упустила.

А я — заслуживаю?

Так или иначе, ясно одно. Чем бы ни была вызвана моя постыдная слабость, продолжать какие-либо встречи с профессором я не должна. Я не хочу. Да, пусть где-то там, какой-то нехорошей части меня это нравится и даже очень, эта часть — не я целиком. Она не главная, не единственная. Но если я останусь в Академии, исход очевиден — Джордас не Габ, осторожничать и ждать он не станет. И я, вероятно, поддамся, и ничем хорошим это для меня не закончится. Нас ничего, кроме этого безумного притяжения почти стихийной природы не связывает. Он старше меня на три десятка с лишним лет, хоть и выглядит совсем молодо! А самое главное — он мне не нужен. Я — не мой огонь, не только он, во всяком случае. И я ему не нужна. Джордас видит во мне только мою мать, что бы их там не связывало тогда, в прошлом.

…наверное. Как же я зла на себя, что мне больно от этой мысли. Вот так человек не твой — а отдавать его не хочется, даже воспоминаниям.

Если для того, чтобы разорвать эту "порочную связь" — снова большой привет школьным романам с их пафосными пошлыми фразочками и словечками — нужно оставить Академию, — так тому и быть. Мне требуется передышка.

Но, возможно, сейчас я сильно сглупила.

"Возможно?!" — иронично переспросил бы Джеймс. Я сжала виски ладонями. Ещё ничего не решено. Одно ясно — мне невыносима мысль о том, что я предаю Габриэля. И я не хочу его терять. Он мой. Только мой.

"Ты ничего ему не должна, — напомнил какой-то коварный голос внутри, и этот голос уже явно не принадлежал Джейси. — Габ — просто симпатичный паренёк, которого ты увидела в шестнадцать лет и почему-то решила, что в жизни нет никого лучше. А если что-то лучшее — есть? То, от чего всё внутри переворачивается и разлетается на осколки? А что, если это не более чем собственническая ревность? И отпустить не хочешь, и жертвовать своими порывами — тоже. Корыстная лживая тварь, вот ты кто".

— А ну, заткнитесь, — снова сказала я вслух всем своим внутренним голосам сразу, положила голову на плечо Мэй и закрыла глаза, чувствуя её успокаивающее тепло.

Мэй, кажется, не возражала.

***

— Могу ли я увидеть принца или принцессу? — спросила я у адьюта, как только мы остались наедине. — Я бы хотела посмотреть их плетения.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Взгляд сквозь прорезь маски труднее было определить, чем обычный, но такую настороженность нельзя не заметить, не почувствовать. Раньше я не проявляла инициативы, тем более такой.

— Проклятие проявляется только в двенадцать лет! — сказал адьют мне с таким видом, будто десять раз объяснил на пальцах, что пять плюс пять равно десять, а я всё равно не понимала.

— Но оно в них уже есть, раз уж завязано на кровном родстве! — я тоже изобразила скептически-недоумённое выражение на физиономии. Честно говоря, для того, чтобы отвлечься от своих личных переживаний, я была готова ввязаться в любой спор, в любую дискуссию или сомнительную авантюру. В дороге размышления, терзания и диалоги с самой собой, прерывались краткосрочными погружениями в сны, тревожные и жаркие, заставлявшие просыпаться с испуганным выдохом, не дававшие ни восстановления, ни отдыха. И сейчас мне было море по колено, а голова работала как-то странно — вроде и соображала я лучше, чем обычно, а с другой стороны, трудно было сосредоточиться, проанализировать происходящее, посмотреть на себя со стороны. Вероятно, лихорадочный блеск глаз и пунцовые щёки не способствуют установлению доверия.

Адьют смотрел на меня с подозрением.

— А что, никто раньше не изучал плетения наследников проклятия до того, как им исполнится двенадцать?! — всё-таки в это трудно было поверить. Кажется, за три сотни лет маги должны были тут всё по косточкам разобрать. Мне вот, положим, эта мысль первой в голову пришла — хотя бы потому, что, проходя по Тронному залу, я снова разглядывала портреты членов королевской семьи, пытаясь увидеть в их чертах какой-то ответ на изначально нерешаемый вопрос.

Но если столько умных, сильных и опытных магов за целых три столетия ничего сделать не смогли, то и я гарантированно ничего не смогу, это же очевидно?!

Однако адьют, кажется, на самом деле был удивлён моим немудрёным пожеланием.

— Я уточню… — пробормотал он, и эти интонации некоторой растерянности были явно для него непривычны. — Да, я действительно должен уточнить, получить разрешение… Ждите меня здесь, Джейма.

В Тронном зале мне бывать нравилось гораздо больше, чем во всяких жутких подземельях, залах смерти и пыточных, или помещениях, так или иначе наводящих на мысли об этом всём. Здесь же можно было почувствовать себя полноценной гостьей, а не подопытным зомби. К тому же в подземельях, подходящих для разного рода экспериментов с магией и плетениями, было тихо и пустынно, а тут нет-нет, да и сновали какие-то слуги, доносились приглушенные звуки шагов и голосов, одним словом, не возникало желания заорать "Ау, помогите, кто-нибудь!"

Вот и сейчас я опустилась на одну из скамеек, отделанных бордовым бархатом, а мимо меня прошествовала маленькая процессия: женщина, укутанная с головой в плащ, так, что её лица совершенно не было видно, а за ней — две служанки в одинаково скромных серых платьях в пол, с аккуратными стоячими воротничками, украшенными золотой вышивкой. Это было в порядке вещей, но мне вдруг показалось, будто незнакомка обратила на меня внимание, её голова чуть качнулась, невидимая рука ощупала лицо, как у слепой — или я это всё надумала? Троица уже удалилась на приличное расстояние, а я зачем-то вскочила и двинулась за ними, как на невидимой привязи. А вдруг это — один из представителей королевской семьи в фазе обострения воздействия проклятия?

Ну и что? Моя задача — ждать указаний, а не лезть, куда не просят, нарываясь на внеочередную аудиенцию невесть с кем. И всё-таки я шла, как завороженная, и чем дальше всматривалась в удаляющуюся фигуру, высокую и стройную, тем более знакомой она мне казалась. Я совершенно точно видела когда-то этого человека, давно, но не слишком, плавная походка, при которой почти не двигаются плечи и при этом…

— Джейма, вы куда? — окрик адьюта заставил меня остановиться, встряхнуться, прийти в себя.

***

Он всё ещё косился на меня с каким-то недоумением.

— Кто эта женщина? — я мотнула головой, адьют посмотрел вперёд. Разумеется, никого там уже не было.

— Вы о ком?

— Женщина… в закрытой одежде, — я вздохнула, понимая бессмысленность своего внезапного помрачения — по открытым для общего доступа коридорам дворца кто только не ходит.

— Не могу понять, о ком вы… Идёмте, Джейма. Разрешение я получил, но ненадолго. Правда, не представляю, что это даст. У вас есть час, и не тратьте силы. Понадобятся.

Кто бы сомневался. Но в данный момент я радовалась всему — знакомству с какими-то новыми людьми, вложению сил, грядущей усталости. И следуя за адьютом куда-то наверх не особо задумывалась, а что я, собственно, собираюсь делать, увидев королевских наследников. На одной из ступенек я остановилась и непочтительно дёрнула адьюта за рукав. Он обернулся, всем телом демонстрируя недоумение.

— Проклятие распространяется на всех наследников? В равной мере?

— Не в равной. Оно передаётся первенцу мужского пола в полной мере. Что же касается остальных детей Его Величества, то у них проявляется только ряд последствий, в частности, периодические ухудшения самочувствия, ослабленное здоровье. Мало кто доживал до сорока восьми лет.

— А у их наследников? — заинтересовалась я.

— Все сыновья носителя проклятия, кроме первенца, бесплодны, — сухо поведал адьют. — У девочек высока вероятность выкидыша и замершей беременности, но прецеденты удачных родов случались.

— И, тем не менее… — я попыталась облечь чувства в подходящие слова.

— Да, — голос адьюта стал ещё холоднее. — У престола должны быть наследники, и здесь не место дешёвым эмоциям. С каждым поколением возрождалась и надежда.

— Возрождалась — и умирала снова?

Адьют повернулся и продолжил подниматься, а я — следовать за ним. Каково это — знать, что твой ребёнок обречён на страдания и болезни — и быть не в силах ничего предпринять? Впрочем, откуда мне знать. Может быть, если тебе с детства внушают, что ни ты, ни твои дети не принадлежат себе, а являются непреложной собственностью государства, ты начнёшь воспринимать многое иначе, отбрасывая «дешёвые эмоции» — жалость, страх… На мой взгляд, можно было остановиться и на одном ребёнке, зная, что ударит и по последующим. Впрочем, похоже, тут Его Величество решал так же мало, как и я. Второй наследник должен быть, чтобы подстраховывать первого, например. Политика, ничего личного.

Ну что тут могу поделать я?!

Адьют стучится в одну из дверей на верхнем этаже — два раза быстро, три с паузами, и дверь открывается. Склоняясь в поклоне, в сторону отходит полная дама средних лет в уже знакомом сером платье с золотым воротничком. Я захожу в просторную и светлую гостиную, называть её "детской", похоже, не очень уместно. Мальчик и девочка, смирно сидящие рядом на роскошной изумрудного оттенка софе с подлокотниками цвета слоновой кости, не кажутся детьми. Их нетрудно узнать — портреты, хоть и сделанные явно два-три года назад, с точностью воспроизвели лица, аристократическую чёткость черт и неестественную бледность. Мальчик более тонкий и изящный, а у принцессы милое округлое лицо, которое, возможно, вытянется, когда она станет старше. Отец, помнится, жалел о безвозвратной пропаже моих детских пухлых щёк… Вопреки сложившимся откуда-то представлениям об избалованности и капризности будущих всевластных правителей, Астерус и Верея Тарольские смотрели на меня выжидательно и не по-детски серьёзно.

Тёмно-зелёные портьеры приоткрывали огромные, от пола до потолка, окна. Зелёные с золотом ковры с коротким ворсом, креслица на изогнутых ножках, маленькие столики со стопками бумаг и изящными чернильницами… Единственное напоминание о достаточно юном возрасте владельцев апартаментов — дорогая глиняная кукла на одном из кресел, слишком красивая и хрупкая на вид, чтобы ей играть.

Не помню даже, играла ли я в куклы в десять лет. Скорее всего, вряд ли — в силу того, что моими друзьями в основном были мальчишки, наши игры проходили на улице и включали в себя беготню, сражения примитивными деревянными мечами, купание в речке, прятки в лесу… Приступ ностальгии был таким острым, что я зажмурилась на мгновение и только потом вспомнила об этикете, неуклюже поклонилась и поприветствовала венценосных детишек, самим фактом своего рождения обречённых на тяжёлую неизлечимую болезнь, и — как будто одного этого мало — не распоряжавшиеся даже свободным от неё детством.

Может быть, кто-то им и завидовал, но я только жалела, жалела настолько, что в тот момент собственные переживания показались такими нелепыми и пустяковыми. По крайне мере, я-то жива, здорова и относительно свободна. Хоть что-то вольна выбирать.

Интересно, всё-таки, есть ли дар у королевской семьи…

Адьют нервничал, я чувствовала это, даже не глядя на него. Интересно, знает ли этот худенький большеглазый мальчик с ровно подстриженными русыми волосами, чем-то немного напоминавший Габриэля, этот будущий правитель страны, что его ждёт буквально через несколько месяцев — или не знает? Я вздохнула, подошла поближе, не зная, можно так себя вести или нет — вдруг в какой-нибудь толстенной книге по дворцовому этикету чётко прописано, на какое именно расстояние вплоть до миллиметра разрешено приближаться к членам королевской семьи?

На первый беглый взгляд плетения Астеруса и Вереи были совершенно обычными. Совершенно! На вопрос об их даре ответить было трудно — пока что я не видела той насыщенности цветов, какая бывает у магов, но с другой стороны, дар мог пробудиться и позже, лет в двенадцать-тринадцать, часто совпадая с перестройкой детского организма на взрослый лад… У меня, кстати, дар пробудился как раз в двенадцать лет. У Габриэля и Сэма, насколько я помню, раньше…

Мысли завертелись в голове, ах, как жаль, что не с кем обсудить их, ну хоть с кем-нибудь, хоть с Джеймсом, хоть с Ларсом! Может ли быть какая-то взаимосвязь пробуждения дара и активации проклятия? Последнее строго завязано на возрасте, тогда как первое абсолютно спонтанно. Однако спонтанно — это у меня, у других ребят, а что касается этих молчаливых детишек с совершенно одинаковыми серыми глазами — могло ли в их жизни быть хоть что-то непредсказуемое? Надо обязательно выяснить этот вопрос…

— Мисс Джейма, нам пора.

Тихий голос адьюта вывел меня из состояния глубокой задумчивости, и я обнаружила, что подошла к принцу и принцессе слишком близко, опустилась едва ли не на корточки в метре от них — и всё это с прикрытыми глазами. Астерус и Верея по-прежнему смотрели на меня.

Могла ли я в их возрасте провести почти час — или сколько там прошло времени — в полной неподвижности? Джейси вон и сейчас не может. Идеально вышколены с малолетства.

Я неловко поднялась с колен, поклонилась, пробормотав что-то приличествующее случаю, попятилась к двери. Негромкий, какой-то безжизненный голос мальчика-принца, казалось, прозвучал внутри моей головы:

— Вы вылечите нас, леди?

Сероглазая круглолицая Верея безучастно рассматривала собственную, без единой складочки, юбку.

Я неопределённо кивнула. Так значит, всё-таки знают… Непохоже, что их щадят, хотя, возможно, это и правильно. Всегда лучше знать правду.

Джеймс, если бы услышал эту мою последнюю мысль, хохотал бы до слёз.

Глава 61

— Хотите пообедать? — адьют оборачивается ко мне. Это, конечно, не лишнее, силы нужно поддерживать, особенно с учётом того, что в Академии последнюю безумную неделю я питалась с явными перебоями, а здесь, во дворце, так легко было отвлечься от собственных мучительных метаний, но я ускоряюсь и заглядываю ему в глаза.

— Если время есть на обед, почему вы тогда меня торопили и говорили, что его нет?!

— Вам было недостаточно времени?

— А вы были настолько уверены, что я ничего не увижу?

— А вы что-то увидели?

М-да, разговор явно не клеился.

— Разве не вы первый должны быть заинтересованы в том, чтобы это всё закончилось?

— Я заинтересован. Но дети…

— А в детях — вдвойне! Потому что они — дети. И потому что есть шанс… действительно, если есть хоть какой-то шанс, то именно с ними.

Не знаю, что это заставляет меня говорить. Наверное, потому, что чувствую себя ближе к ним, чем ко всем этим напыжившимся от сознания собственной значимости магам. Но адьют меня не слушает — или делает вид, что не слушает.

В одной из небольших — относительно, по дворцовым меркам, разумеется — залов уже накрыт стол. На одного. Интересно, где находится и чем сейчас занимается Мэй?

— Угощайтесь.

— А вы? — сегодня я бью все рекорды по навязчивости и бесцеремонности.

— Воздержусь. У меня… особая диета.

Бедолага. Не представляю я такой преданности короне. Пусть даже самому королю. Особенно — королю. Не родственнику, не возлюбленной… впрочем, не моё дело.

— А королева проклятием не страдает? — любопытство и набитый рот явно противоречат друг другу, и любопытство, к сожалению, побеждает. — Она же из другого рода и не имеет кровной связи с…

И — чисто по-женски хочется знать — понимала ли она, на что обрекает этим браком своих детей? И был ли у нее хоть какой-то выбор?

— Не страдает, — к настороженности адьюта добавляется неприязнь. — Приятного аппетита. Я подойду позже, и мы…

Дверь открывается резко, рывком, и адьют разворачивается — стремительно, молниеносно, особенно с учётом его плачевного физического состояния, правда, неуклонно шедшего на поправку благодаря нашим постоянным "тренировкам", проще говоря, магическим подпиткам. На пороге зала возникает, судя по одежде, слуга — лысоватый прерывисто дышащий мужчина с перекошенным лицом. Он не успевает и слова сказать, как адьют хватает меня за локоть.

— Идёмте!

Кусок пирожка во рту изрядно препятствует любым возражениям. Пока я спешно давлюсь тушёными овощами, перемешанными с яйцом, и мягким пушистым тестом, мы буквально выбегаем из комнаты и несёмся по коридорам.

Неужели пожар?.. Да нет, смешно, никакой примитивный огонь не страшен королевскому дворцу, в котором столько магов, да и магический не страшен тоже. Началась война? Или…

Мы опять поднимаемся по лестнице, и я отбрасываю глупые теории: нечто в самом деле случилось. А вдруг проклятие у принца или маленькой принцессы проснулось раньше? А вдруг…

Но мы идём, если память мне не изменяет, в другую комнату — на том же этаже, но дальше по коридору. Слуга несётся впереди нас, всё так же молча, но его руки, кажется, движутся отдельно от тела, отчего он производит впечатление ожившей, но поломанной игрушки. Уже перед самым входом в нужную нам комнату адьют слегка обгоняет гонца и делает мне рукой знак остановиться. Но, сказать по правде, до всяких там знаков в данный момент мне дела нет: я нахально выглядываю из-за его плеча.

Королевские покои, а судя по всему, это королевские покои… роскошны. Без лишних слов. Тут вообще не наблюдается ничего лишнего — очень дорогая и предельно строгая обстановка, даже такому несведущему человеку, как я, очевидно, что камень, металл, ткань здесь редкие и отменного качества, а главное — вместе они создают потрясающе единое цельное пространство. Необычный жемчужный оттенок стен, серебряные канделябры; упругая мягкость серебристых ковров с длинным ворсом чувствуется на расстоянии. Никаких безделушек, произведений искусства, это роскошь без предметов роскоши, ни одной лишней пылинки или соринки. В глубине комнаты из полумрака проступает очертания кровати с балдахином, такой огромной, что в ней, кажется, мог разместиться весь второй курс факультета смерти.

Не знаю, когда я успела отметить эти детали, потому что спустя мгновение всё моё внимание сосредоточилось на ковре посередине комнаты. Там лежал человек, мужчина средних лет в одних бриджах с голым торсом, дышащий тяжело и шумно, а над ним склонилась тонкая женщина, на вид молодая и хрупкая, с беспорядочно взъерошенными пепельно-русыми волосами, в которой я, благодаря изученной вдоль и поперёк портретной галерее, без труда узнала Её Величество Триану Тарольскую.

Опознать короля в этой нелепой скорчившейся фигуре было куда труднее, хотя вряд ли причина крылась в погрешившем против истины художнике.

Я замерла, как напуганный суслик, едва ли не с открытым ртом, наблюдая, как судороги, одна за другой, точно волны морскую гладь, заставляют тело монарха изгибаться, выгибаться так, словно вместо позвоночника у него — гибкий трос или морской канат. Под его бледной кожей будто проползали толстые, в палец, жадные торопливые черви — и кожа лопалась, обнажая мышцы неестественно жёлто-сероватого оттенка. От меня до него было метра три с половиной, но нос уловил сладковатый запах гниющей плоти.

Я стряхнула жуткий морок, проглоченная половина пирожка запросилась обратно. Всё-таки результат проклятия видеть было далеко не так омерзительно и жутко, как процесс.

…процесс! Кажется, хотя бы с научной точки зрения мне повезло. Я прикрыла глаза, мысленно благодаря проклятого сэра Джордаса за эти его уроки медитации, когда-то казавшиеся такими бессмысленными. То, что я делала сейчас, очень напоминало погружение в медитативный транс. Уже не я контролировала собственную силу — она вела меня за собой, и ничто не было в силах ей противостоять. Ни адьют, попытавшийся перехватить меня, ни королева, чьи пальцы соскальзывали с моего плеча, будто я вся стала цельным тающим куском льда, скользким, утекающим из любой хватки.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Куском льда, в глубине которого ворочалась просыпающейся от векового сна исполинской змеёй вулканическая лава моего дара. Я видела, как плетения проклятия проступают вокруг обычных, светясь, точно магические праздничные гирлянды. Они казались живыми, даже разумными, и это было… восхитительно. Кто бы ни накладывал плотный рисунок убийственно разрушительного плетения, он, несомненно, был гениален. Никакого сравнения с бледной копией добровольно возложенного на адьюта вторичного проклятия. И я потянулась к этому магическому шедевру силой — почти благоговейно, почти любовно. Люди, маги — да, они были жестоки, мстительны и достойны ненависти и осуждения. А сила, чистая сила, какой бы облик она не принимала — прекрасна, или, как минимум, казалась мне таковой в тот момент. Не она виновата в преступном направлении, куда была адресована.

Прикосновение к незримой, нематериальной, сверкающей нити ударило по мне, как молния, и я попыталась отшатнуться, с ужасом понимая, что прилипла намертво, точно муха к клейкой паутине.

Однажды я видела последствия удара молнии, там, на хуторе: кое-кто из соседей неудачно порыбачил в грозу. Помню расползающуюся по груди и спине багрово-лиловую сетку ожогов, лопнувшие сосуды под кожей. И сейчас, точно деревянные брусочки выстроенных друг за другой дорожкой карточек домино, слой за слоем падала моя непроизвольная магическая защита. Если бы по какому-то нелепому совпадению во мне оказалась хоть капля крови Тарольских, тело не вынесло бы. Но этой капли, к моему счастью, не было, и я, неудержимо падая в пропасть беспамятства, замешанного на боли, рванула нить плетения на себя, выкручивая, вырывая её, точно сгнивший зуб, точно впившегося кровососущего червя.

И не могла справиться. Но и остановиться — тоже никак не могла…

Глава 62

Мэй заботливо гладит мою дурную рыжую голову, и её мягкие пальцы снимают опоясывающую боль, правда, спустя мгновение, боль возвращается снова.

— Прости, — мне так не хочется, чтобы она уходила, но, кажется, в этом своём малоадекватном после столкновения с первосортным королевским проклятием состоянии я вела себя не лучшим образом. Если воспоминания мне не врут, я что-то болтала… стыд какой. Пытаюсь приподнять голову. Кажется, я лежу на каком-то маленьком диванчике, свернувшись клубком, а Мэй сидит на корточках рядом.

— Где мы?

— Всё ещё во дворце. Скоро за нами приедет экипаж.

— Я… много лишнего наговорила?

— Я не слушала, — кажется, Мэй невесело усмехается. — Но не волнуйся, я никому не скажу. Ну, ты и влипла, Джейма.

Не зная в точности, на что жаловалась и чем делилась, опускаюсь обратно, стыдясь попросить Мэй продолжить этот её волшебный массаж. По крайне мере, в то, что Мэй будет держать язык за зубами, я верю.

Проступившая полоса света на полу заставляет меня судорожно дёрнуться.

— Как вы, Джейма?

— Нормально.

Это ложь, но не совсем. В последнее время отвратительно себя чувствовать для меня становится нормой. Мысли и тревоги, которые я упорно гнала от себя, в преддверии возвращения в Академию накидываются с новой силой. Габриэль, которому я обещала не ездить, а сама поехала. Сэр Элфант, который мог запросто выдернуть меня с любого занятия или оставить после уроков, и которого я должна была во что бы то ни стало скрыть от Габриэля… нет. Сейчас у меня не было на это сил.

— Готовы ехать?

Мэй мягко поднимается, молчаливая, незаметная, словно тень, а я будто собираю себя по кусочкам, чтобы просто оторвать голову от подушки.

— Можно мне остаться?

Они оба молчат, но это разное молчание. Молчание Мэй, как мне чудится, с некоторой укоризной, мягкой, но оттого ещё более трудновыносимой, у адьюта — очевидно удивлённое.

— Завтра я… буду уже в норме. Мне хотелось бы попробовать ещё раз, не затягивая.

— Вам надо восстановиться, — адьют отодвигается, давая Мэй пройти, и она, оглянувшись на меня с сожалением и сочувствием, выходит. — На это требуется время.

— Я в порядке. В полном порядке. И хочу быть полезной.

— Джейма…

— Как… Его Величество?

— Ему немного лучше. Примите нашу искреннюю благодарность за ваше участие.

Моё участие! Скорее уж пол-литра крови и пара лет жизни, что-то вроде того.

— Благодарность — это лишнее. Можно мне здесь остаться?

— Какие-то проблемы?

— Ничего, имеющего отношения к делу.

Забавно. Корнелия, кажется, убегала отсюда, а я так наоборот рвусь в самый эпицентр. Поэтому мамашу загоняли, как зайца на охоте, а от меня пытаются избавиться, так, что ли?

— Хорошо, — коротко ответствует адьют, закончив дырявить меня взглядом. — Сейчас к вам подойдёт слуга и проводит в гостевую комнату. Завтра утром поговорим.

Я закрываю глаза.

Передышка. Маленькая передышка — вот и всё. Не думаю, что у них тут будут проблемы с экипажем до Академии, завтра я вернусь. Послужу своей стране и всё такое.

…не видеть ни того, ни другого. Может быть, завтра у меня будет какое-то решение или силы, чтобы это решение принять.

***

Передышка… затягивается. На следующий день мне действительно лучше, но когда я изо всех сил уверяю адьюта, что всё в порядке, и я готова на очередное рандеву с Его Величеством Грионом и его магической трагедией — я вру. Просто потому, что решение само собой на гостевую дворцовую подушку — в меру мягкую, очень удобную — за ночь не опустилось. Ни утром, ни вечером, когда я возвращаюсь, ещё более выпотрошенная, словно чучело, пытающееся прикинуться живым полноценным зверем.

И на следующий день — тоже. Надо остановиться, надо отказаться, надо возвращаться, но, как оказалось, чем дальше, тем тяжелее, и я словно бегу лошадкой из карусели по замкнутому кругу. Ем — а потом меня тошнит, иду, еле перебирая ногами, зато засыпаю, как убитая.

Да, зато засыпаю сразу, тону в кошмарах, но снится мне не Габриэль и не Джордас, а вращающиеся над головой сияющие магические лассо, которые неумолимо затягиваются на моей шее. Иногда я раскачиваюсь на них, как на верёвочных качелях, всё выше и выше, пока не срываюсь в пропасть.

Не знаю, сколько это всё продолжается. По идее, только четыре дня, ну максимум, пять или семь, но мне кажется, что год или два. На пятый — или седьмой — день, увидев в окутывающем меня тумане встревоженное лицо королевы, я с трудом пытаюсь сдержать хохот, хотя не могу объяснить, что именно меня смешит.

— Позовите меня на день рождения принца Асверуса, — доверительно шепчу я ей, подходя непозволительно близко. — Я сниму проклятие хотя бы с Его Высочества. С отца не смогу, наверное, а вот с него… Есть одна идейка, леди.

— Джейма!.. — возмущенный голос адьюта разгоняет туман, но эта удушливая муть сильнее, и, чтобы не упасть, я непочтительно хватаюсь за королевское плечо.

Интересно, мне руку после этого не отрубят?

— Магами они больше не будут, зато будут жи…

Адьют дёргает меня на себя, и я окончательно теряю равновесие, облокачиваюсь на него, смеюсь, как пьяная. Я и есть пьяная, магия мстит за такой неправомерный расход сил сверх каких-либо норм и правил, тело бунтует.

— Кто была та женщина? Кто?! Скажите, я должна знать! — я вцепляюсь в ворот адьюта.

— Какая женщина, Джейма, успокойтесь, вам нужно отдохнуть, вам нужно обратно!

— Леди Адриана так ходила, — я уже не понимаю, что несу, где земля, а где небо. — Но я же её сожгла, а если она и выжила, то должна быть в тю-юрьме! Там был такой ужас!

— Вдох, выдох, идём, вот так, держитесь за меня, идём, идём, Джейма!

— Я не хочу… с ним спать! — плачу или опять смеюсь, не важно. — Что я скажу пот-том…

— Джейма! Ус-по-кой-тесь!

— Больше ни слова не скажу, верните мои печати, с ними было луч-чше, — хнычу, как ребёнок, вырываю руку из адьютовой пятерни, затянутой в тонкую кожу перчатки, опускаюсь на корточки и утыкаюсь лбом в холодный каменный пол.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Восхитительно.

***

Руки, касающиеся головы, я снова определяю как женские.

Мэй? Кроме неё, вроде бы, некому… Я снова в Академии? Или она вернулась во дворец?

Никакой другой женщины, поддерживающей меня, быть тут не может.

Открываю глаза — туман, кажется, растаял, и состояние характеризуется как относительно приемлемое. Я бы даже сказала, кристальная ясность сознания, такая, что слышится стук собственного сердца. Воспоминания возвращаются какими-то толчками.

…а лучше бы не возвращались, ой, стыдоба какая.

— Это ты? — хрипло окликаю я присутствующую рядом женщину.

— Я тебя немного подлатала, — голос, хоть и отдалённо знакомый, Мэй явно не принадлежит. — Но учти, ненадолго. К возвращению в Академию снова начнётся откат, будет плохо, придётся потерпеть или обратиться к целителю, если совсем скрутит.

Я ожидала увидеть кого угодно, хоть саму королеву, но только не её!

— Вы..? Зачем?!

— А как ты думаешь? — светловолосая леди, так похожая на Габриэля, что мне становится неловко, стоит в двух шагах, сжимая в руках мой так и не разобранный саквояж, и на её невозмутимом лице невозможно прочитать ни одной эмоции. — Сбегающая из Академии к демону на рога Менел — не то, что готовы бестрепетно стерпеть мужчины из моей семьи, — невесомая улыбка коснулась её губ и тут же пропала. — Впрочем, насколько могу судить, твоя причина менее… очевидна и весома, что не может не радовать. Надеюсь, Габриэль всё же окажется более благоразумен. Поднимайся. Если хочешь себя угробить, сделай это как-нибудь иначе, пожалуйста. И не забудь предупредить заранее всех заинтересованных лиц.

Она сказала это совершенно серьёзно, вроде бы без доли иронии, хотя иронии там просто не могло не быть. Кажется, у Джеймса с биологической матерью его тела было гораздо больше общего, чем он мог вообразить, зря братец так сразу воспринял леди Маргариту в штыки — со временем они нашли бы общий язык, а потом могли бы, например, доканывать того же Габриэля сообща.

— Ничего не понимаю! — пожаловалась я. — Откуда вы здесь, как вы меня нашли?!

— Ты исчезла из Академии. Габриэль попросил меня выяснить, где ты находишься и вернуть обратно. На это ушло не так мало времени, между прочим. Тарольские не любят выдавать свои секреты. А ты — уже их маленький секрет, самоотверженная дурочка. Я знаю, как это бывает. Никто не стал бы тебя останавливать и спасать. Однажды ты бы просто исчезла.

— Габриэль… вас… попросил?!

— Да, немного странно, действительно. Он редко обращается с просьбами.

— Он же в Академии, а вы…

— Какая разница? Его самого бы сюда не пустили. Ты что, хотела поселиться в королевском дворце навечно? Это губительно для здоровья. Езжай в Академию, отсыпайся, восстанавливайся и перестань корчить из себя героиню. Нелли это ни к чему хорошему не привело. Тебе повезло, что сейчас тут всем заправляют другие люди, более гуманные и менее… идеалистически и радикально настроенные. Впрочем, они как раз не позволяли ей доводить себя до такого состояния. Магия — часть нашего тела. Потерять её не менее опасно, чем кровь, например. Не стоит быть столь беспечной, устраивая себе кровопускания почём зря.

— Я не…

Ничего не понимаю, по-прежнему ничего.

Мы выходим на улицу, и свежий прохладный воздух обжигает лицо. Не утро, день… я успела отвыкнуть от солнечного света и пьянящего запаха свободы.

— Сейчас ещё февраль или уже март?

Леди Маргарита бросает на меня усталый и раздражённый взгляд. В каком-то смысле, я могу её понять. И даже посочувствовать.

За оградой королевского дворца действительно ждёт экипаж.

— Часть пути нам по дороге. Лучше тебе поспать. Приедешь ночью, я сообщила обо всём руководству Академии, надеюсь, тебя отругают, а лучше всего запрут в каком-нибудь подвале.

Ни тени иронии, вот ни капельки.

— А кем вы работаете? — мне вдруг приходит в голову мысль, что если я и Габ… если мы с ним не расстанемся, если благополучно закончим Академию, и он ни о чём не узнает и всё еще будет согласен терпеть меня рядом с собой, то ведь мы с ним можем пожениться. И тогда вот эта вот сухая и одновременно саркастичная женщина будет считаться моей почти что родственницей, этой, как её, свекровью, и я должна буду, как минимум, регулярно поздравлять её с разными праздниками, и…

Ужас какой! А ведь у сэра Джордаса мать явно уже в могиле — и это резко повышает его ставки.

…бредовые внутренние монологи очевидно свидетельствовали о том, что хотя бы на время моя голова стала приходить в норму.

— Знаешь, смерть мага от переутомления и истощения, особенно молодого неопытного и сильного мага — не такое уж редкое явление. Подумай об этом в следующий раз.

Сухая, саркастичная, так ещё и занудная. Джеймс однозначно не прав, игнорируя такой кадр.

На мой вопрос леди отвечать не стала, и я отвернулась к окну. Надо быть благодарной, и ей, и Габриэлю, который явно наступил на горло всем своим принципам ради меня — так чего ж я злюсь? Возвращаться нужно, и нужно решать свои проблемы, а не бегать от них. Мудрая здравая мысль, вот только непонятно, надолго ли она со мной.

— Ты говорила в этом своём бессознательном состоянии, — сказала вдруг леди Маргарита, а я вспыхнула — и почти что не фигурально. Зажала огонь в кулаке. Это что же, получается, теперь она тоже всё знает и… — Говорила о леди Адриане Сейкен.

"И только о ней?!" — хотелось мне закричать, но я сдержалась.

— Это был… просто кошмар. Во дворце я мельком увидела женщину, закутанную в какое-то покрывало с ног до головы, и её походка показалась знакомой. Но я думаю, что ошиблась, вы же, наверное, знаете, что она устраивала какие-то жуткие эксперименты в Академии, и вообще нас с Габриэлем чуть не убила?

— Да… знаю, — интонации леди Маргариты были слишком спокойные для матери-чуть-не-убитого-сына.

— Леди Сейкен была главой факультета жизни, который вы заканчивали? Уже тогда?

— Верно.

Развивать эту тему мать Габриэля явно не собиралась, но я не отставала:

— Просто я подумала… никто ничего толком мне не говорит, но ведь с учётом всех её странных поступков… её же не могли просто так отпустить на свободу, верно?

— Думаю, в Академию она уже не вернётся, по крайне мере, на правах преподавателя и Голоса, — леди Маргарита безучастно глядела в окно. Я обратила внимание на то, как мастерски, умело и незаметно подкрашено её лицо. Сама я о косметике никогда не задумывалась. Сначала — в силу юного возраста и того, что не считала, будто это поможет моему невыразительному лицу, которое Габриэль и другие запросто приняли за мальчишеское. А с этой яркой новой внешностью в искусственных красках не было необходимости, я и так ощущала себя чересчур заметной. Но у леди Фокс, бледнокожей и светловолосой, наверняка не было от природы таких тёмных ресниц и бровей, да и румянец на щеках вызывал некоторые сомнения. Впрочем, в целом выглядела она очень хорошо, и не скажешь, что мать троих взрослых детей.

— Но… — подсказала я.

— У неё было большое влияние при дворе. Так просто подобных людей не снимают с игрового поля. Что бы они не вытворили.

— Это называется "просто"?! — я хотела возмутиться, но испугалась спугнуть столь редкий и ценный момент откровенности и возможности получить информацию, которой в моём окружении никто не любил делиться. — В чем была её ценность?

Леди соизволила посмотреть на меня, словно прикидывая, стою ли я нескольких секунд её драгоценного времени. И неожиданно спросила:

— Где она?

— Леди Сейкен? Я не знаю. Я вообще думала, что её нет в живых, но…

— Нет, — леди Маргарита поморщилась. — Я о твоей матери. Где Корнелия?

— Понятия не имею.

— Ни единой зацепки?

— Ни единой, — я почувствовала то ли тревогу, то ли злость. — Ничего, вообще ничего. За все восемнадцать лет она ни разу не писала, не появлялась.

«Можете не волноваться», — хотелось добавить, но в конце концов, это было бы жестоко. И неоправданно.

Казалось, леди Фокс хотела что-то добавить — но сомневалась. Наверное, она боится того, что давняя любовь её мужа вдруг возникнет из небытия, и тогда… Что тогда? Сэр Энтони настолько безумен, что бросит свою семью, бросит всё ради девушки, которую четверть века не видел? Демонова мамаша.

У меня закружилась голова — то ли магическое вливание леди подходило к концу, то ли всё это действительно было слишком сложно. Вот зачем эти чувства, эти сложности, с ними связанные, что от них хорошего?

— А леди Сейкен имеет к ней какое-то отношение?

Спросила я просто так, наугад. Не надеясь на какой-либо ответ, да и сильно сомневаясь в положительном ответе. Но леди Маргарита расцепила сжатые в замок кисти рук, побарабанила по коленям.

— В то время, когда мы с Нелли поступили в Академию, при дворе разрабатывался один… назовём так, проект. «Проект "двенадцать"», так его называли. Ты уже заметила, наверное, что это сакральное число обладает определённой силой, так вот, для того, чем ты занималась во дворце, тогда отбирали целых двенадцать магов с определенными дополняющими способностями. Считалось, что при определённых условиях такая конфигурация силы может оказаться весьма успешной. Одной из руководительниц и непосредственных кураторов проекта была леди Адриана Сейкен, преподававшая в Академии Безмолвия. Искать подходящих магов на стороне было сложно. Нужно было исследовать особенности дара, уговорить на это… достаточно затратное мероприятие. Конечно, можно было и силой заставить, но тогда не было бы нужного эффекта, — Маргарита замолчала, а я закончила за неё:

— Тогда как в Академии под рукой были одарённые адепты, которых можно было завербовать, то есть привлечь без особых проблем, особенно, если у них нет влиятельных семей.

— Совершенно верно. Однако на самом деле леди Сейкен действовала немного… иначе. У неё было множество… ресурсов в наличие, но она расходовала их…

— Иначе?

— Иначе. Долгое время были различные слухи и подозрения, но не было прямых доказательств.

— Одиннадцать, а не двенадцать, — сказала я, почти бессознательно, сама не знаю, почему. Просто вспомнилось. Но у леди Фокс самым натуральным образом сверкнули глаза.

— Именно.

— Что это значит?

— У леди Сейкен оказался свой собственный проект. Условно она назвала его "Проект "Одиннадцать"", возможно, желая подчеркнуть его приоритетность или просто так, не знаю.

— И в чём он заключался?

Разговорчивость леди угасала на глазах.

— Мы — маги жизни, — пробормотала она, словно забыв о моём присутствии и обращаясь исключительно к себе самой. — Мы любим создавать. Мы должны давать жизнь, это наша природа, наше предназначение. Идеи. Плетения. Даже дети… Не обращай внимание. Оба проекта давно закрыты. Тебе сейчас нечего опасаться.

— Сейчас?! Нет-нет-нет, пожалуйста, не останавливайтесь, у меня еще столько вопросов! — едва ли не взвыла я. — Я понимаю, что Корнелию вы, наверное, недолюбливали, как и меня, потому что я на неё похожа, уж простите за откровенность, но, умоляю, расскажите мне…

— С чего ты взяла это, девочка? Ты ничего не знаешь. Я никогда не относилась к Нелли плохо, хотя она была такая странная.

— А как я узнаю хоть что-нибудь, если никто ничего говорить не хочет?!

— Маги, наложившие проклятие, на королевский род, были магами жизни, — лицо Маргариты оставалось бесстрастным. — И они умели многое.

— Воскрешать из мёртвых?

— Так говорят, но этому подтверждений нет. Были и другие, не столь эпохальные… умения. Например, жизневики могли делать магов из людей, точнее, детей, от природы лишённых дара. Леди Сейкен интересовали оба этих… направления. Прежде всего, они.

— Она хотела создавать магов из простых людей?! Но зачем?

— Это было интересно… и перспективно. Думаю, они чем-то отличались от урождённых магов, эти дети. Были более…

— Сильными? — подсказала я, не выдержав паузы.

— Не то что бы… Они были управляемыми, Джейма. Иногда это куда более ценно.

— А при чем здесь Корнелия?! Она тоже…

— Она была очень одаренной, как и ты, девочка. В чем-то больше, а в чем-то — меньше. Её хотели использовать в проекте "двенадцать", как некую жемчужину коллекции. И одновременно — в проекте "одиннадцать", потому что для опытов главы нашего факультета нужно было очень много силы, особенно силы магов смерти, она качественно отличается от той, что у жизневиков. Но своей беременностью Нелли спутала все карты. Это глобальная перестройка всего организма, и она не могла не отразиться на магии. Если бы она осталась среди двенадцати, то с высокой долей вероятности потеряла бы этого ребёнка, да и сама не пережила бы. У них ничего не вышло. Рассчитывали на взаимное усиление магов, и оно действительно произошло, да… но где-то в расчётах была допущена ошибка. Ошибка или сознательный саботаж. То, что было с тобой сегодня утром, постигло их всех в десятикратном размере. Они очень быстро ушли из жизни, они все. Выгорели, а результата не случилось. Точнее, результат был, но временный. Грион удержался на троне. Впрочем, те, кто по тем или иным причинам отказался участвовать в проекте — тоже продержались недолго.

— А Вейл и Хамминбёрд?

— Лайс и Джаннинг, хорошие были мальчишки… Они и остальные. Нелли ещё относительно повезло. Она сбежала, её заменили кем-то другим.

— Повезло! Её пытались убить, и, видимо, она спаслась только чудом.

— При смерти мага при определённом умении можно позаимствовать его плетения, — голос леди упал до шёпота. — Это тоже — научные достижения магов прошлого, утерянные для большинства. Позаимствовать, погрузить в стазис и использовать — для создания новых. Это очень сложная… очень грязная магия. Я плохо в ней разбираюсь.

— А леди Сейкен…

— Сын исключительной Корнелии Менел и Энтони Фокса, — леди Маргарита произнесла эти слова абсолютно невыразительным ровным голосом. — На него были большие планы. На него и его магию. Никто не думал, что он родится неодаренным, разумеется, но сделать его столь же податливым, как и у других… да, огромные планы. Неприемлемые для Корнелии. Кроме того… я уже говорила, что тебе повезло. Прошлый адьют предпочитал держать свои кадры при себе на расстоянии вытянутой руки. На каждого из двенадцати магов был собран компромат. Точнее говоря, создан. Не знаю, на чем попалась Нелли, но она очень боялась — огласки. Боялась за ребёнка. За Энтони.

— Он только ни за кого не боялся, — буркнула я.

Губы Маргариты слегка шевельнулись, а потом сжались, словно пытаясь удержать рвущиеся слова.

— Так странно, что я обсуждаю всё это с тобой, — наконец сказала она. — Всю жизнь я была связана с магией. То, что для других чудеса — всего лишь моя работа. Я давно ничему не удивляюсь. Но никогда бы не подумала, что мой сын влюбится в её, из всех сотен возможных других, именно в её дочь. Что это — магия или судьба?

— Вы против? — осторожно спросила я. Кажется, когда-то я уже задавала этот вопрос, но так и не получила ответа.

— Кто я такая, чтобы бороться с судьбой?

— Судьба в смысле, что мы будем вместе или наоборот, разойдемся?

Леди покачала головой.

— Это можешь знать только ты. Габ — хороший мальчик. Но, думаю, выбор за тобой — как и тогда. И сейчас ты как раз выбираешь, верно?

У меня сердце замерло.

— Иначе ты бы не оказалась здесь. А Габриэль не обратился бы ко мне. Он никогда ко мне не обращался раньше.

— Так он вас почти и не видел, — с некоторым вызовом сказала я. — Вы… вы его совсем не любите?

— Это мой сын от любимого и единственного мужчины, — Маргарита Фокс рассеянно взглянула на меня, — с чего бы мне его не любить? Он хороший мальчик. Вопрос в тебе.

Я замолчала, надеясь, что Маргарита не проследует со мной до самой Академии, а выйдет где-нибудь пораньше. Желательно — прямо сейчас. И одновременно — желая задать ей тысячи самых разных вопросов.

— Вы хорошо знали Корнелию?

— Жила с ней в одной комнате, — кивнула леди, а я от неожиданности едва не прикусила язык. — Почти два года. Но "знала"? Нелли была не из болтливых. И дружбы между нами особой не было.

Надо полагать, если в итоге леди Маргарита вышла замуж за отца Джеймса. М-да, не стоит на всякий случай оставлять Габриэля наедине с Мэй. Раньше я как-то не беспокоилась из-за подобных вещей. Слишком была уверена в Габриэле? Ну так и он мне верил, а вот оно как в итоге получилось.

Мы снова помолчали, но мой неугомонный язык тишины не терпел.

— Скажите, леди… А если бы вы заново…

Я осеклась. Это был неуместно личный вопрос, вопрос, в ответе на который не было никакого смысла.

— Могу дать тебе один совет, — экипаж вдруг остановился, я едва не поцеловалась лбом со стенкой, а мать Габриэля положила изящную тонкую руку на ручку двери. — Что бы ни кричали твои чувства, никогда… Никогда не оставайся с тем, кто может назвать тебя в постели другим именем. Никогда.

Глава 63

Мне паршиво.

Магическая подпитка леди Маргариты прошла, и усталость, измотанность ударили с полной силой, опьяняя, дезориентируя, лишая возможности как-то оценивать окружающую обстановку.

Омерзительное проклятие королевского рода — сродни блестящей прозрачной паутине. Самовосстанавливающейся хищной живой паутине, оплетающей и пожирающей человеческую плоть, проникающей сквозь неё. Его нити напоминают тончайшие стальные струны. Даже опытные целители чаще всего их просто не видят, да если бы и видели, убрать такое без дара видения плетений, данного единицам, невероятно сложно. По этим струнам, созданным магами жизни, проходит магия смерти.

Мне паршиво было вглядываться в них, всматриваться до тупой рези в затылке. Паршиво от ювелирной работы по их устранению, после которой в глазах мелькают чёрно-золотистые пятна. И даже понимание, что я вроде бы делаю доброе дело, спасая жизнь человека, очень важного для всей страны человека, не слишком-то облегчает задачу.

Магия даёт силу. Творить — и разрушать. Миловать — и казнить. Давать — и отбирать. И вступая на этот путь, ты всегда будешь балансировать между этими двумя крайностями, выбирая что-то одно, разумеется, но никогда не оказываясь в силе отказаться от второго навсегда.

Потому что оба полюса — части одной и той же сферы.

На это демоново проклятие мой организм реагирует странно, "нестандартно", как отметил адьют, погружаясь в состояние сродни алкогольному опьянению. Тело как-то внезапно слабеет конечностями, в глазах всё плывёт, хочется то смеяться, то плакать, а иногда неудержимо клонит в сон. Только сейчас, когда я бреду по выложенной гравием дорожке в сторону административного корпуса, но периодически отклоняясь куда-то в сторону от нужного курса, путаясь в собственных ногах, дозу как будто увеличили раза в четыре. И симптомы соответственно.

Больше я никогда на это не соглашусь. Пусть умирают те, кому суждено умирать, а я жить хочу. Не подписывалась я на это! На такое… Почему я вообще соглашаюсь это терпеть?!

Почему, почему… Потому что хотела забыть. Хотела не думать, не решать, не вспоминать. Смалодушничала. Струсила.

Ну вот, пожалуйста. По щекам уже горохом катятся слёзы, и остатками разума я понимаю, что эта вялотекущая истерика — всего лишь последствие магического отходняка. Но как же мне себя жаль! Особенно сейчас…

Ещё и тошнит, так, что экипаж на пути к Академии пришлось останавливать два раза. В итоге я буквально вывалилась к академическим воротам, мечтая только об одном — доползти до кровати. Поползла по дорожке, подумывая эпично проделать остаток пути на корточках. И чей-то голос, взволнованно и настойчиво вопрошающий, что со мной и где я была, показался в первые мгновения частью галлюцинации.

Я почти не сопротивлялась, пока принесённый демонами, не иначе, сэр Джордас тащил меня куда-то, сначала за руку, а потом, когда я уже вообще не могла идти — на руках. "Габриэль не должен нас увидеть, никто не должен нас увидеть" — мысль стучала молоточком по распадающимся клавишам здравого смысла, но в этот самый момент мне было восхитительно наплевать на всё.

***

Я слышу, как хлопает дверь, и это отчего-то вызывает приступ сдавленного смеха сквозь слёзы.

— Куд-да вы меня прит-тащили? А-а?!

— Молчи, маленькое огненное чудовище, — он кладёт меня на какую-то горизонтальную поверхность, словно жертву на алтарь, и я тут же ощущаю, как холодеет воздух вокруг лица, а тело перетряхивает судорога — какое-то восстанавливающее или отрезвляющее заклинание? — Где ты была? Куда ты ездила?! Ты не понимаешь, ты же ничего не знаешь… Демоны, Джейма, отвечай!

— Не надо, пож-жалуйста! — я хватаю его за рукав. — Не над-до, не тр-рясите меня, мне хор-рошо и так!

Потом, всё потом, все объяснения и оправдания. Лишь бы потолок перестал вращаться.

Да я вообще не обязана перед ним оправдываться!

— Вижу я, как тебе хорошо, ты же зелёная, как крыжовник, — он перехватывает мою руку и прижимает тыльной стороной к своему лицу. Ощущать щетину под пальцами так странно, непривычно и… неправильно.

— Не трог-гайте меня. Вы кол-лючий.

— Так в этом причина?

— Не т-только. Я не в с-себе…

— А если бы ты была в себе, можно было бы?

— Сил-логистика дем-монова, — жалуюсь я, сама не знаю, кому и на что.

Не знаю, я ничего не знаю и ни в чём не отдаю себе отчёта. Не отдавала и в прошлый раз, но как же мне паршиво, и от того, что я сейчас не могу его оттолкнуть даже физически — вдвойне.

"В прошлый раз растерялась. Сейчас была пьяна. В следующий раз — тоже что-нибудь выдумаешь?" — сказал бы Джеймс.

Небо, Джеймс не должен ни о чём узнать! Габриэль… Не должен. Никто не должен!

— С-смешно. То я в-вас выт-таскиваю, т-то вы меня. Хор-рошо, что не одн-дновременно. Кт-то бы унёс тогда нас дв-воих?!

Зубы потихоньку перестают стучать, а потолок останавливается, как ему и положено.

— Не сравнивай, чудо моё. Тебе всего восемнадцать, тогда как мне — почти в три раза больше. Тебе ещё жить да жить, все двери перед тобой открыты, девочка.

— Так не закрывайте их, — почти внятно говорю я. — Девочке нужен мальчик. А вы уже далеко не…

— Я не закрываю. Я…

Джордас целует меня, отчаянно, что-то нашептывая мне в губы, словно это именно он нуждается в помощи, и это у него нет другого выбора. И я, как и раньше, не могу сказать, нравится мне или нет, с ним целоваться. Быть с ним. Проводить рукой по рыжеватым рысьим волосам, дергать, когда он делает мне больнее, чем можно терпеть. Он сильный. Подавляюще сильный, и в его губах, его руках чувствуется властный напор, к которому я не привыкла, и от которого ноги подкашиваются, колени и запястья немеют. Шершавая кожа ладоней, сжимающих мои плечи, жёсткая щетина на щеках, подбородке — это всё одновременно и неприятно, и непривычно, и настолько… непристойно-затягивающе, что я, не успев прийти в себя от одного опьянения, словно с головой захлёбываюсь в другом.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

И я не могу не сравнивать. И пусть это сравнение лишено оценки, но оно — святотатственно, и меня снова тошнит — от стыда и отвращения к себе самой. От невольного, неконтролируемого возбуждения, не позволяющего сжать колени или кричать о помощи.

Не нахожу в себе сил его оттолкнуть. Не хочу этого всего — и не отталкиваю. Не хочу, чтобы он раздевал меня — не так, не так, слишком уверенно, слишком быстро, не хочу, чтобы его лицо спускалось ниже и ниже, щекотно и колюче. Губы втягивают кожу на груди так, что, наверное, останутся синяки или кровоподтёки. Не хочу! И руки его, по-хозяйски скользящие по бокам, по бёдрам — тоже не хочу. Но одновременно с этим дыхание сбивается, кожа покрывается мёрзлыми мурашками, его огонь и мой огонь вспыхивают и смешиваются воедино, слова не находятся, словно печать молчания вернулась, а это — не так! Я могу говорить.

Но молчу. И терплю.

Это… мерзко. Словно я не в мужских объятиях, а в паутине ещё одного проклятого магического плетения.

И когда его руки скользят вниз по животу, томительно медленно отодвигая полоску тонкого белья, я понимаю, что меня реально сейчас стошнит, наружу вывернет, живот притягивается к позвоночнику, и голени сводит болезненная судорога. Зажимаю рот свободной ладонью и пытаюсь, изо всех сил пытаюсь подняться.

Мне очень, очень, очень нужно подняться.

Глава 64

Мне нужно подняться и выйти, пока меня не стошнило прямо тут, прямо на него!

И, пожалуй, только эта мысль даёт мне силы оттолкнуть Джордаса, вскочить с кровати, рывками, едва ли не разрывая ткань, натянуть на голую грудь платье, одернуть подол и наощупь, наугад, хватаясь руками за стены, выбежать на улицу.

Запасной вход позади целительского корпуса. Тайное убежище сэра Джордаса. Ну-с, как насчёт игры в ядрышки? На раздевание?

Сэру Элфанту хватает ума дождаться внутри, пока меня пару раз выворачивает наружу. Но потом он всё-таки появляется, протягивает стакан с водой. Не первой свежести стакан, но имеет ли значение это после того, как мы обменялись слюнями от и до?

— Сейчас станет легче.

— Станет, — невнятно обещаю я темноте. Застегиваю и поправляю платье. Сползаю по стене вниз.

Нет. Ниже уже просто некуда.

— Ложись спать здесь. Нечего соседку пугать. Утром в себя придёшь окончательно — и вернёшься.

— Ещё чего!

— Одна ложись, боги! Я здесь посижу. Подышу воздухом, подумаю о жизни.

— Я вам не верю.

Но идти в таком состоянии действительно никуда не хочется. Страшно даже представить, что ждёт меня завтра. Завтра, до которого ещё надо дожить.

Сэр Джордас вытаскивает на улицу какой-то колченогий стул. Демонстративно садится и складывает нога на ногу.

— Тебе надо поспать, правда.

Что ж ты об этом только сейчас задумался?

— А мамашу мою вы тоже так реанимировали? — не хочу, чтобы это звучало так, будто я ревную или что-то в этом роде. Но оно, наверное, всё-таки так и звучит.

— У нас ничего с ней не было.

Не хочу чувствовать облегчение — и всё-таки оно есть.

— Но ведь хотелось же?

— Хотелось — не хотелось… Какая теперь разница. Много лет прошло. Ей это было не нужно.

— Мне тоже, — с вызовом говорю я. Сэр Джордас пожимает плечами.

— Такой вот я никому не нужный.

Из принципа я еще немного стою, подпирая стену пятой точкой, глядя на ночное небо, такое ясное, чистое, словно умытое и протёртое чистой тряпочкой, с россыпью звёзд-веснушек. Потом всё-таки отрываюсь от стены.

— Вы сами предложили. И только попробуйте…

— Спи, чудо моё рыжее. Но не думай, что мы закончили разговор. Ты доиграешься со своими поездками. Как мать.

Можно подумать, открыл мне подвал с тайнами! Оборачиваюсь перед тем, как плотно закрыть дверь:

— Какой сегодня месяц?

Сэр Джордас закатывает глаза.

— Март.

— А число?!

— Второе.

— Закончилось или только что наступило?

— Только что началось, полночь миновала минут сорок как. Спи!

…Я хлопаю дверью так, что она не отваливается лишь по чистой случайности. Восемь! Восемь дней меня не было, считая сегодняшний.

Но это даже не самое страшное.

Второе марта — день рождения Габриэля.

***

Мэй широко распахнула свои огромные глазища, увидев меня на пороге. Бледную, исхудавшую, помятую. Сэр Джордас сдержал своё слово, и остаток ночи я провалялась в одиночестве, балансируя между явью и забытьем, поднялась, так и не отдохнув, и пошла к себе, косясь на общежитие мальчиков. Общежитие тоже будто бы косилось на меня, слепыми, немыми и глухими тёмными окнами.

Надо было умыться и переодеться. Чем проще и конкретнее задача, тем реальнее собраться и выполнить её, когда тело и душа дружным дуэтом кричат о раздрае и молят о пощаде.

Вообще, на тренировку тела можно было бы и не идти. Всё равно мой ни с кем не согласованный побег либо все стерпят — под "всеми" я имела в виду дорогую администрацию в лице сэра Лаэна и проректора, а значит, стерпят и все остальные мелочи типа пропущенных занятий, либо не стерпят и-таки отчислят проблемную девицу — но тогда тем более можно посвятить последние часы здесь более полезным вещам.

Поздравить Габриэля, например. Подарить ему… что ему подарить? Правду про то, как, где и с кем я провела эту ночь, а потом — свой уход? И он найдёт, непременно найдёт себе хорошую девушку, такую, как Мэй, и они заведут троих детей, и…

У-у-у, как хочется завыть и расцарапать чьё-нибудь лицо!

Мэй, устав дожидаться какого-либо движения с моей стороны, схватила меня за руку и потащила за собой. В сером утреннем воздухе мы скользили, как тени. И я — единственная слышащая в этом мире глухих и немых, тоже была не больше, чем тень.

Ларс перехватил меня по дороге. Его вытаращенные, сердитые и одновременно какие-то испуганные глаза могли бы показаться даже забавными. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку — что ещё оставалось делать, раз уж подходящих слов не находилось? До разговорного часа надо было ещё дожить, а поцелуи — единственная речь, не подвластная никаким печатям.

Габриэля не было. Нигде. Я помотала головой, сперва с каким-то облегчением, потом — со всё нарастающей тревогой. Не было. Дражайшие однокурсники на меня поглядывали с любопытством и раздражением, будто я снова поменяла внешность. Да я и сама чувствовала себя здесь чужой. Но вынуждала себя остаться, стараться слиться со всеми. Мой вопросительный и, наверное, расфокусированный взгляд Ларс проигнорировал, нахохлившись, как огромный воробей на морозе. Чуть ли язык не показал.

Если Габ поехал домой, к матери — а как еще он мог с ней поговорить? — то в его отсутствии нет ничего необычного. Поехал домой. Задержался до своего дня рождения. Дождётся матери, потом вернётся… может быть.

Или не вернётся — по результатам разговора с ней. Она поделится своими наблюдениями или мыслями и отговорит Габа от общения с "её" дочерью с её неуместными расспросами. Или… или… или…

Всё-таки он обо мне думал. И волновался. Я знаю — к матери бы он никогда просто так, без жизненной необходимости не пошёл бы.

Знаю? Или только самоуверенно думаю, что знаю? Последнее время я, кажется, думала только о себе.

После тренировки тела я побрела на завтрак, так и оставшись в плаще и тренировочных брюках — да какая разница! Шея, кажется, готова была открутиться. Нет, кто-нибудь что-нибудь мне объяснит, и прямо сейчас! И если Ларс строит из себя обиженного и покинутого, найдутся более сговорчивые товарищи. Для начала я выбрала Джарда, как самого сведущего, и решительно направилась к нему.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Мальчишки развернулись ко мне, как один, меряя взглядами с ног до головы. Я подошла к Джарду, остановилась прямо перед ним, а так как Джард отвёл взгляд и сделал попытку незаметно отойти, довольно дурацкую с учетом его выдающейся мускулатуры и высокого роста, для верности я шлёпнула его по тугому плечу, заставляя понуро посмотреть мне в лицо.

"Где Габриэль?!"

Джард развёл руками, задумался и показал четыре пальца, что, наверное, могло означать, что Габриэля не было четверо суток. Я уже набрала воздуха, чтобы продолжить допрос, но почувствовала за спиной чьё-то крайне раздражённое присутствие, а потом увидела, как Джард делает шаг назад, пытаясь слиться с ближайшим деревом. Обернулась — и едва ли не уткнулась в грудь Алахетина, вибрирующую от сдавленного рычания:

— Явилась!

— Отсутствовала по секретным причинам неимоверной важности! — я преувеличенно старательно вытянулась в струнку, делая максимально суровое лицо. — Почти что спасала мир ценой собственной жизни, отстаивала честь Акаде…

— Прекратить шуточки! Что вы вообще вытворяете!

— Я вытворяю?! Что вы, вот вы делаете? — представляю себе, как мы сталкиваемся лбами, точно бараны в детской сказке и бодаемся тут, на виду у всех. — У вас дети есть вообще?!

Алахетин замирает с открытым ртом.

— Оно и видно!

— Стоять! — я со вздохом разворачиваюсь. — Одна сбежала неизвестно куда и насколько, хотя уговор был только на один день! Потом ещё этот… и этот его братишка, который у меня в кабинете чуть ли не поселился, они что, помешались все на вас, что ли?!

— А вот этого вы как отпустили?! Его тоже запросили… — демонова клятва о неразглашении! — Как вы могли?!

— Джейма, вы что себе позволяете?

…если так подумать, то да. Позволяю — это ещё мягко сказано. Библиотекаршу, хоть и зомби, сожгла, главу факультета жизни — пыталась сжечь изо всех сил. С главой факультета смерти едва не переспала, у ректора побывала дома в его отсутствие и без его согласия, а вот сейчас отчитываю второе по значимости лицо в Академии так, как будто это он мой студент, а не наоборот. Да я просто звезда.

— Извините, но я не просто так отсутствовала, повод был действительно важный. И я просила вас оставить меня тут, а вы меня кинули! Вы все меня кинули. Так откуда эти претензии?

— Я не мог вас оставить, но речь шла о нескольких часах, задержались-то вы по своей свободной воле?

— Свободная воля, господин проректор, это то, что вы нам в учебный план не поставили!

Сэр Мэтью качает головой.

— Значит, так, Джейма. Идите завтракать. Сейчас мы с сэром Лаэном уезжаем и вернёмся завтра днём, и вот тогда… Надеюсь, вы не разнесёте Академию до нашего возвращения.

Ещё один желающий продолжить "незаконченный разговор", можно подумать!

— Где Габриэль Фокс?

— Я уже уехал, — почти с удовольствием заявил сэр Алахетин. — По всем вопросам обращайтесь к сэру Элфанту, это он его отпустил. И он, уверен, пообщается с вами с удовольствием.

Демоны!

— Не смею задерживать, — ядовито сказала я вслед Алахетину и пошла в столовую, как ни в чём не бывало. Совсем распустилась, ага. Даже печати мне не поставили, впрочем, толку-то от их отсутствия или присутствия, если они есть у всех остальных. Надеюсь, Габриэль сбежал один и хотя бы не прихватил с собой Джеймса. Вероятно, если леди Маргарита о нём не упомянула — не прихватил…

Джеймс обнаружился в столовой, взъерошенный, как замёрзший воробей — и такой же грустный. У меня сердце сжалось, и я подошла к нему, испытывая огромное желание обнять кошмарного братца, пусть и на глазах у всех: моих и его однокурсников, той же темноволосой Ким, сидевшей рядышком. Хотя Джеймс-то как раз мне наверняка двинет, как следует. Как будто я сама виновата в том, что мамаша передала мне способность видеть эти демоновы плетения и взаимодействовать с ними лучше прочих!

Ну почему так происходит? Почему из-за меня мои хорошие и близкие люди постоянно переживают и мучаются? Вот Мэй, например. С ней же ничего такого не происходит. Лично я, если могу, конечно, считаться её подругой, никогда из-за Мэй не расстраивалась. Наоборот…

Какая-то я неправильная.

— Привет, кошмарище. Это я.

Джеймс обернулся ко мне, вскочил и вдруг заулыбался, подскочил и едва ли к потолку не подбросил. И вот ему однозначно было наплевать на мнение со стороны всех и каждого. И у меня отлегло от сердца. Жаль только, что сказать мне что-то о Габриэле он не мог. Наверное, даже если бы мог говорить.

На занятие с сэром Элфантом, которое по расписанию было первым после завтрака, я не пошла — всё равно против он мне ничего не скажет, смотреть на него было невыносимо, а вынести хоть что-то полезное с урока в таком внутреннем смятении я бы наверняка не смогла. Посидела в собственной комнате, посмотрела на себя в зеркало, подлечила оставшиеся следы бурной встречи с профессором после приезда — чувствую себя, словно заклеймённая лошадь! Попробовала заснуть — безуспешно.

После занятия с проректором у нас начиналось свободное время — в честь отъезда высокого начальства и отсутствия желающих или могущих его заменить.

Габриэля не было. Я сбежала ото всех в лес и бродила где-то около ворот, с каждым пройденным часом чувствуя, как нарастает беспокойство, потихоньку, шаг за шагом, скатываясь в истерику. И когда день начал неумолимо клониться к вечеру, совершенно неожиданно для себя обняла одно из голых шершавых деревьев и заревела, как в самом-самом раннем детстве, словно надеясь, что вот-вот придёт кто-нибудь большой и сильный, например, папа, и решит всё-всё-всё самым лучшим и безболезненным способом.

Может, бросить это всё, вот вообще всё, и домой вернуться? К отцу?

Как собака, я ждала и ждала, а потом всё-таки отлепилась от ствола и медленно пошла прочь. Не выдержала и всё-таки оглянулась, не услышав даже — почувствовав скрип ворот. Развернулась на все сто восемьдесят градусов.

…какие же мы с ним всё-таки идиоты. Особенно я.

Вернулся. Нашёлся. Живой, здесь… Отступила за дерево потолще, прячась, словно ребёнок. Смотрела на него, совершенно невозмутимого на вид, настолько невозмутимого, что захотелось разбить эту стеклянную сдержанность собственным криком — ну или огненной сферой в него запустить. Взлохматить ровную волну платиновых волос, стянуть очки, да хоть пуговицу оторвать! Рядом с этим его спокойствием я чувствовала себя ещё более неустойчивой и ничтожной. Впрочем, не совсем так. В других обстоятельствах я бы наоборот, находила бы в ней поддержку и опору.

Ну почему так сложно!

***

Не замечая меня, Габриэль идёт по дороге, а я смотрю на него и смотрю. И вижу, как из группы бродящих без дела адептов отделяется Мэй и подходит к нему. На Мэй печати, наверное, поэтому она так пристально смотрит ему в лицо — читает по губам? Наверное, они говорят обо мне и моём возвращении.

Наверное…

Мэй никогда бы не заставила его нервничать, расстраиваться, уезжать.

Я снова прижимаюсь лбом к дереву. Кажется, у меня развивается паранойя.

…в итоге, прячась, как какой-то шпион, я передала Габриэлю записку через Джеймса.

***

Я так боюсь, что он не придёт. И был бы тысячу раз прав — зачем я ему сдалась, такая несуразная, такая… грязная. Я провожу рукой по губам — в тех любовных романах, что я читала в старших классах школы, саркастично высмеивая каждую строчку на пару с Джеймсом, тогда ещё просто безымянным Внутренним Голосом, но втайне-то мечтая о чём-то «таком», героини хранили верность одному герою от начала и до конца своей жизни, за что в финале и получали счастье, любовь и богатство до кучи в качестве итогового приза за стойкость посреди всяческих соблазнов. А я — просто находка для соблазнов.

Небольшой двухэтажный дом в лесу, где мы, то есть адепты факультета смерти, иногда занимались всякими некромантскими практиками, популярностью у студентов отчего-то не пользовался. В отличие от меня и моей компании, никому не хотелось спрятаться и забиться в глушь. А мне вот хотелось. Занятия здесь обычно проводил только сэр Джордас и преимущественно по утрам, словно в насмешку над стереотипами о трупокопателях, любителях безлунных ночей.

Сейчас здесь никого не должно быть, разве что Анна со своими питомцами забредёт… ну да и боги с ней.

Хотя боги-то как раз от неё отвернулись.

Своим магическим взглядом, всё более и более острым, я вижу опутавшие дом нити магических кружев.

Мы уже искали в прошлом году дверь наверх, а нашли только проход в подвале, лаз, ведущий в подземные ходы, где скрывалась отвратительная лаборатория монстров леди Сейкен. А дверь наверх, как выяснилась, тоже имела место быть, почему-то почти в метре от земли. Возможно, это еще одно унаследованное от Корнелии знание… Впрочем, в прошлом году я и открыть бы ее не смогла.

А сейчас могу. Я стала сильнее. Жаль, что не умнее.

…руки Габриэля ложатся мне на плечи и вдавливают в стену, рука проходится от затылка до ягодиц. Кажется, он и без слов прекрасно может донести до меня отношение к моим поступкам. Розгами. Интересно, кто успел наложить на него печати? Джордас? Можно подумать, какие мы принципиальные.

Я ухитряюсь вытащить руку и стукнуть кулаком по стене. Каменный прямоугольник беззвучно уходит вглубь, а Габриэль чуть-чуть отодвигается, откладывая мою неминуемую экзекуцию, чтобы рассмотреть очередной приготовленный — и не проверенный — мною сюрприз. Я подтягиваюсь на руках и, как большая укутанная в плащ, рыжая мохнатая гусеница заползаю внутрь. Габ дёргает меня за щиколотку, тянет назад, но куда там — я выворачиваюсь, отряхиваюсь и встаю во весь рост. Я знаю, просто знаю, что внутри никого нет, по крайне мере — никого живого или поднятого мёртвого, — и иду по ступенькам наверх. Этот дом с его подвалом — ещё одна шкатулка с двойным дном Академии Безмолвия.

Точнее, уже с тройным дном.

Габриэль идёт за мной.

Комната наверху — вовсе не еще одна жуткая лаборатория. Она, честно говоря, вообще ни на что не похожа. Стены выложены чёрным блестящим камнем. Окон нет — и от этого сразу удушьем сдавливает голову. В одном из углов кучкой свалены скелеты мелких тварей. Какие-то клочки застарелой шерсти на полу. И пыль, много пыли. Здесь давно никого не было. Много лет.

Но, честно говоря, меня не очень-то беспокоит внутреннее убранство. Полоса жадного огня пробегает по полу, моментально сжигая всё, кроме костей — они остаются. Я развязываю завязки плаща, бросаю на пол, поворачиваюсь к Габриэлю, выдыхаю, сосредотачиваясь, и кладу ладони ему на уши. Закрываю глаза, пытаясь расслабиться и вспомнить внутренние ощущения, сделав их действиями вовне. Габ сдавленно шипит, морщится — мне так не хочется делать ему больно, никогда не хотелось, но иначе я пока не умею. Пальцы касаются его губ, сминая, вытягивая плетения печатей. По сравнению с королевским проклятием — такая мелочь.

— Этому вас учили в столице восемь дней?

— Этому я сама… С днём рождения.

Его глаза — голубой и зелёный за стёклами очков — округляются, а потом по-птичьи моргают, так, как будто он и забыл об этом. Может, реально забыл — что и неудивительно. Как-то не до тортиков со свечками и коробочек, перевязанных ленточками, судя по всему. А мне хотя бы пять минут действительно хочется не думать о проклятиях и прочих заморочках.

— Спасибо, что помнишь, дорогая. Знаешь, что…

Габ снова рывком разворачивает меня лицом к стене.

— Говорить тебе что-то бесполезно. Слушать тебя — тоже, обычно ты полный бред несёшь, врёшь или умалчиваешь.

— И что ты со мной сделаешь? — мне почему-то хочется улыбаться. Ну, точно идиотка.

— Выпорю. А потом выгоню Сэма, — Габ споткнулся на имени. — Джеймса. И запру тебя в своей комнате. Мне надоело. Ты будешь под домашним арестом. Диплом тебе всё равно дадут, думаю… Закончим Академию — разберёмся, куда девать тебя дальше.

— Согласна, — я разворачиваюсь к нему. — Согласна, правда. Запри меня. Спрячь. От всего мира. От себя самой, прежде всего. Я тебе сейчас безо всяких шуток это говорю.

— Я тоже, — его горячие руки ложатся на мою голую поясницу и подтягивают меня к себе.

— Не сможешь, — хмыкаю я.

— Ты так в меня не веришь?

— Верю. Только в тебя и верю. Хочу сделать тебе подарок, — я касаюсь губами его подбородка. — Вот только не знаю, нужен ли он тебе.

— Ты сама — тот ещё подарок, — возможно, что изначально Габ действительно собирался меня демонстративно отшлёпать, но судя по всему, передумал — или-таки не решился. Его руки соскальзывают с поясницы ниже — и назвать это наказанием довольно трудно, хотя пыткой — очень даже. Похлопывает. Поглаживает. Гладит.

— Вот именно. Другого-то у меня и нет. Я сама — и есть подарок.

— В каком смысле? — не отрывая рук, Габриэль отстраняется и заглядывает мне в глаза.

— В прямом. Ну не можешь же ты быть таким недогадливым…

Я все-таки выпутываюсь из его рук. И стягиваю с брюк кожаный пояс — необходимость в свете голодовок последних дней.

— Джей, не дури!

— Если не нужен — говори сразу и прямо. Я не в том состоянии, чтобы понимать намёки.

— Джейма, ты не в себе! Ну не здесь же, Джей, правда, ты…

Правду ты не знаешь. Правда в том, что первый раз я хочу с тобой. А в свете творящегося вокруг безумия и моей беспомощности, может запросто случиться так, что…

— Я хочу с тобой, — озвучиваю я только малую часть. — С тобой. Сейчас. Здесь. Пожалуйста.

— Джей, объясни…

У меня нет возможности что-то там объяснять. Наверное, у всех нормальных девчонок бывает наоборот. Но я — не нормальная. Может быть, это длительное присутствие сознания Джеймса внутри так на меня повлияло, или это ещё какой-нибудь врожденный дефект.

— С тобой. Сейчас. Даже если ты меня потом бросишь.

— А ведь у Ларса тоже скоро день рождения… Давай договоримся, что ему в качестве подарка ты предложишь что-нибудь другое? Шарф уже был, можно носки подарить.

— Придурок, — я смеюсь и кусаю его за ухо. — Зря я не нацепила бантик, так ты бы лучше понял.

— Точно с ума сошла, — констатирует Габриэль, но хотя бы больше не отталкивает, наоборот. Притягивает к себе, снова гладит плечи, спину, легко просовывает ладонь под брюки, когда-то они были почти в обтяжку, а теперь болтаются на бёдрах, и я выдыхаю, стараясь прижаться к нему плотнее. — Куда я тебя брошу? Может, и надо бы… Но если уж ты даже матери глянулась…

Я кусаю его за нижнюю губу — хватит болтать. Иначе я могу испугаться, я ведь, в сущности, такая трусиха.

Сравнивать — кощунственно. Но как не сравнивать… Его прикосновения — осторожные, бережные, мягкие — совсем другие. Ему я доверяю целиком и полностью. И я так не хочу никуда спешить. Стихия воды — совершенно не то, что сила огня.

Вода сильнее огня.

…звук шагов, неестественно громкий, будто отражается от каменных стен. Усиливается и гаснет. Габриэль сжимает мою руку. Мы оба настороженно глядим на лестницу, но проходит минута, две — никто не появляется, а шаги тем временем стихают — и им на смену приходят голоса. Просто голоса, без людей. До боли знакомые живые голоса живых людей, не какие-то там призраков или зомби. Судя по всему, их обладатели находятся в доме, на первом этаже или в подвале, трудно сказать, но их разговор нам почему-то слышен. Какой-то акустический эффект.

Не единственный, надо сказать, если уж речь вести об эффектах. Как только я понимаю, кто говорит — меня буквально парализует. Габриэль настороженно вслушивается, а мне хочется, да что там хочется — нужно, необходимо! — снова наложить на него печать тишины, я протягиваю руку — и не успеваю.

— Мы договорились, что ты больше здесь не появишься! — хриплый голос принадлежит сэру Джордасу. — Что за срочность?

— Мы договорились… Но появилась новая информация.

Этот бесцветный, шелестящий голос я не могу не узнать. Хотя надеялась, да что там, была свято уверена, что больше никогда его не услышу. Меня передёргивает от ужаса.

— Мне нужна твоя девочка.

— Уходи. Я не буду с тобой здесь разговаривать. И ты прекрасно знаешь, что я тебе скажу.

— Мне нужна Джейма Менел. Сейчас. Я её заберу.

— Убирайся. Я не знахарь и при обострениях твоего безумия не помощник.

— Думаешь, уложил девку в постель — и это что-то меняет?

— Да, это меняет. Убирайся к демонам, Адриана. Мы поговорим, но не сейчас и не здесь. Девочку я тебе не отдам. Джейма никуда с тобой не поедет.

— Отдашь. Куда ты денешься. Непременно отдашь…

Пальцы Габриэля на моём запястье стискиваются сильнее.

Глава 65

На мгновение Габриэль сжимает мою руку так, что ногти в кожу впиваются — и тут же отпускает, словно ему неприятно ко мне прикасаться. Ему и должно быть неприятно — это ещё мягко сказано. Противно. Отвратительно. Кажется, я не почувствовала бы, если бы он мне пару пальцев оторвал, но при этом пустота почти невыносима. Смысл слов, которые произносят говорящие внизу мужчина и женщина, доходит до меня с трудом. И, как это ни глупо, то, что столь пугающая меня леди Адриана Сейкен не просто не умерла, а находится сейчас буквально в двух шагах, то, что она вот так запросто разговаривает с человеком, которому я, несмотря ни на что, доверяла, даже то, что она хочет куда-то меня забрать! — всё это на несколько мгновений меркнет перед тем, что Габриэль слышит всё.

Он слышит.

Я хочу сказать ему, что всё неправда, но… во-первых, я не уверена, что наши голоса не будут услышаны там, внизу. Во-вторых и в-главных, я не уверена, что это неправда. Де-юре, де-факто… Я грязная от и до — вот это правда. И я не решаюсь произнести что-либо в своё оправдание, заткнуть ему уши, потому что происходящее явно выходит за рамки разоблачения моего падения.

Дело куда серьёзнее.

— Почему сейчас? Что за срочность? Джейме нужно восстановиться.

— Успокойся, Джордас, ты же получил своё от девчонки? Она так много наболтала во сне, знаешь ли, о ваших нежных любовных игрищах, кажется, ты был на высоте. Но хорошенького понемножку. Найди себе другую постельную игрушку, Менелы слишком дорого стоят.

— Она два года не была тебе нужна, что произошло?

— Ты бы видел, что она творила во дворце! Я не могу отдать Гриону такое сокровище. Приведи мне Джейму Менел, Джордас и начни думать чем-нибудь выше пояса! Сейчас самый подходящий момент.

Наступила тишина. Внезапная, глухая и стылая, казалось, можно не то что говорить — орать без опаски, всё равно любые звуки бы в ней утонули, растворились без остатка. И в этой тишине мы с Габриэлем смотрим друг на друга.

Ничего не говорим. Я не могу прочесть выражение его глаз, ни голубого, ни зелёного, таких непроницаемых в этот момент, ещё более, чем обычно. Если бы можно было стереть это безмерное чувство всепоглощающей вины и топкого болотного стыда и заменить его хотя бы на страх! Но нет, вина разбухает внутри, точно дрожжевое тесто в тепле. Я не могу с этим справиться. Не могу сделать так, чтобы Габриэль опять ничего не понял. Даже наоборот. Именно сейчас, когда неубиваемая безумица собирается меня "забрать" и надо думать об этом и только об этом, мне хочется рассказать Габриэлю всё. От и до.

Чтобы он меня понял. Простил. Пожалел. Принял. Обнял.

И спас.

Мне кажется, Габриэль читает мысли по моим глазам. Видит не просто подтверждение слов леди Сейкен — картинки. Ожившие пошлые изображения произошедшего, смятые, зацелованные до крови пьяные воспоминания моего короткого безумия.

В какой-то момент голос бывшей главы факультета жизни будто распадается на несколько одинаковых, говорящих одновременно, пульсирующих эхом голосов. Слова, фразы отражаются от чёрных каменных стен, и, если бы я могла перестать смотреть Габриэлю в глаза, ища в них опровержение собственному внутреннему приговору, я бы лучше запомнила то, что она говорила.

Проект «одиннадцать» закрыли. Окончательно. Сегодня утром.

Она была так близка к успеху.

Не хватило совсем чуть-чуть.

Огненных магов смерти так мало. Таких сильных, как Корнелия, было всего трое за тридцать шесть лет проекта. Все они оказались в итоге негодны, и их пришлось устранить. Слишком быстро теряли силы. Слишком хотели вырваться на свободу по тем или иным причинам. Впрочем, разве для стремления к свободе нужны причины?

Таких, как я, у неё ещё не было. Выдержу дольше, чем остальные. Больше дам.

Послужу истине. Науке. Новым страницам истории магических открытий и достижений. Ей.

Проект «одиннадцать» не просто закрыли — нашли кое-какую лабораторию, не предназначенную для сторонних глаз. Будет следствие. Будет огласка, хотя бы и в узких кругах. Ещё одну лабораторию не нашли, но риск велик.

Действовать нужно быстро, безотлагательно. Нужно успеть завершить хотя бы последний эксперимент. Маг смерти с такой способностью к восстановлению — ценнейшая находка, редкая удача.

Если Джордас так не хочет расставаться со «своей девочкой», он может присоединиться и успеть дополучить всё, что ему нужно, пока девочка ещё будет хоть на что-то годна. Ненадолго, но лучше, чем ничего…

Пауза. Опять тишина.

Не знаю, чего я жду, жду и жду, так, что сердце едва ли не толкается в гортань, пытаясь вырваться: ответа Элфанта? Или всё же реакции Габриэля, который замер, вслушиваясь, в разговор двух магов.

— Нет, — отвечает сэр Джордас всем этим голосам сразу.

— Не заставляй меня… И не забывай. Найди и приведи девочку. Буду там же, где и всегда.

Найди и приведи! Как будто я… вещь. Впрочем, для неё я действительно вещь. Ценная, но неодушевлённая. Орудие. Средство.

Тишина опять падает на голову, стукается о затылок. А я продолжаю глядеть Габриэлю в лицо, как на солнце, не жалея слепнущих слезящихся глаз.

— Идём, — одними губами говорит он.

Мотаю головой.

— Он там.

Я не слышу сэра Джордаса, но чувствую его присутствие. Мы с Габом переглядываемся, и от непонимания его реакции, его отношения к происходящему у меня голова идёт кругом. Может быть, он недопонял, не поверил…? А еще дыхание перехватывает от понимания того, что я, кажется, снова собираюсь сделать огромную глупость.

Не представляю, какие силы требуются Габриэлю, чтобы держаться. Он выглядит сосредоточенным, собранным, как никогда, но на меня не смотрит. Смотрит в сторону. Думает, прикидывает варианты?

— Не ушёл?

Выдыхаю.

— Он не уйдёт. Он… тоже… тоже знает, что я рядом. Мне придётся… поговорить с ним.

Вытягиваю руку — по костяшкам пальцам бегут огненные довольные всполохи.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Нет, — совершено так же безапелляционно, как сэр Джордас несколькими минутами ранее, говорит Габриэль. Бесстрастно, беззвучно, но я слышу.

— Я должна понять, что происходит. Он мне скажет. Скажет… только мне. Она сама просто так не уйдёт. Она опасна. Сэра Лаэна нет… Лучше мне пойти сейчас. И, — я давлюсь собственными словами, но я тоже должна сдержаться, как и Габ, — Я поговорю с ним одна. Если что…

Что — "если что"? Габриэль должен подстраховать меня? Зачем ему это делать? Зачем я ему? Подставлять себя… Если меня Джордас пожалеет, то Габриэля Фокса — однозначно нет. Если Джордас связан с леди Сейкен, если он такой же, как она… свидетеля он не оставит. Он его убьёт.

Всё это бред, но любой бред реальнее той реальности, которая творится вокруг.

— Подожди меня здесь. Мы просто поговорим. Мне надо понять, что происходит.

— Нет.

— Он не тронет меня! Но не тебя! Не нарывайся раньше времени! — я скалюсь и шиплю ему в лицо, как загнанный в угол горностай. — Стой здесь и жди!

— Это правда, Джей? То, что она сказала?

Лицо Габриэля вдруг становится… нет, не озлобленным, не обвиняющем или презрительным. На мгновение, только на одно мгновение я вижу его таким… беспомощным. Потерянным, словно он прислушивается к какой-то глубокой и очень затаённой боли. Но это ощущение, как наваждение, тут же проходит.

— Да. Нет. Не всё. Не знаю!

— Ты никуда одна не пойдёшь.

В этот момент прямо из стены выпрастываются четыре длинных полупрозрачных вязких щупальца. Обхватывают нас двоих, сдавливают, точно гигантский спрут. Лицо Анны проступает из-за стены напротив, словно её волосы живут своей отдельной жизнью, и я поражаюсь тому, насколько может быть силен этот бесплотный призрак. Желеобразная холодная масса окутывает меня, будто дохлое подводное чудище пробует на вкус своим полусгнившим языком. И, не оценив угощение, брезгливо выплёвывает на берег: внезапно я оказываюсь свободной, лежащей на полу каменной комнаты.

А Габриэль — нет. Исполинские пряди продолжают удерживать его, плотно прижимая к стене.

— Иди, — свистит Анна. — Иди и ос-свободи нас всех от с-себя и таких, как ты. От вас-с-с одни нес-счас-стья! Брос-сь её! Она вс-ся фальшивая нас-сквозь! Я их видела, в лес-су!

Стараясь отстраниться от всего, от Анны и её слов, от Габриэля, молча и зло барахтающегося в склизком призрачном коконе, я встаю, отряхиваю брюки и осторожно, шаг за шагом, спускаюсь по каменной лестнице, не оглядываясь.

***

Сэр Джордас неподвижно стоит у стены каменного дома, смотрит в небо, задрав голову. Голые по-весеннему деревья, сухая прошлогодняя листва, редкие чёрные птицы замерли, как и он, одновременно настороженные и бесконечно уставшие. Всё кругом замерло.

— Ты долго.

— Приходила в себя от услышанного.

— Шокирована? Напугана?

— Не знаю. Скорее, да, чем нет.

— Не пытаешься бежать?

— Куда мне бежать? Каким образом?

— Правильно. Покинуть Академию одна ты не сможешь. Никто не сможет, пока эта потерявшая разум стерва не уедет… Я мог бы помочь тебе. Тогда, много лет назад, я предлагал Корнелии помощь, но она вечно отказывалась. От всего отказывалась!

— Почему вы вообще с ней разговариваете? Почему не пошлёте её к демонам, почему ничего не делаете, почему..?! — даже мне собственное возмущение кажется глупым, недалёким и детским сотрясанием воздуха. — Разве вы слабее? Вы!

— Не всё так просто. Мы… мы очень давно знакомы, Джейма. Разумеется, многое я не одобряю. Ненавижу, отвергаю, противодействую, сама выбери нужное. Сейчас. Но тогда, раньше… У меня была сложная ситуация. Я рос без семьи, в одном из королевских приютов, там было не так уж плохо, но мой дар открылся рано, слишком рано. У большинства это радостное событие проходит гладко, но я не мог его контролировать. Мой дар проходил сквозь меня и выплёскивался в мир. Так бывает, редко, но бывает. Я оказался опасен для окружающих в эти моменты — сильное пламя, обжигающее, сжигающее, разрушающее… Не подчиняющееся мне, как будто я был только его проводником, а не хозяином. Стоило испугаться, разозлиться, встревожиться — и я мог не успеть отбежать, сдержаться. Из приюта меня выгнали после одного трагического эпизода. Не то что бы выгнали, отдали под стражу, но в темницу не сажают десятилетних самовоспламеняющихся детей. Знаешь, что делают с такими, каким был я, Джейма?

Я покачала головой. Времени было мало, но прервать сэра Джордаса я почему-то не решалась.

— Их попросту навсегда запирают в одном из бесчисленных приютов для безумных духом имени Святого Тимеона, — с отвращением произнес профессор. — Эту редкую особенность ещё не умеют ни исцелять, ни перенаправлять, да чаще всего и не хотят, особенно если дело касается безродных сирот. Запирают и — оставляют. Среди равнодушных служителей со стальными руками и бездушными глазами, среди безумцев, не узнающих собственного отражения в зеркале. В мягкой трясине пустоты, изолированной от всего окружающего мира, я прожил почти год, зверея и сходя с ума. Пока однажды молодая женщина, почти девушка, леди Адриана Сейкен, мой добрый ангел, — последнюю фразу он выдал с непередаваемым сарказмом, — не забрала меня из этого кошмара. Не забрала — и не вылечила. Полностью.

Не думай, Джейма, что все эти годы я был полностью слеп и глух и не знал, что она делает. Эти эксперименты на живых существах… Впрочем, у неё всегда были весьма благородные цели. Например, помочь таким, как я. Цели — но не средства. Так, помогая одному, она лишала жизни двоих других. И не могла, не хотела остановиться. Ей было интересно. Она верила только в результат.

— А вы во что верили?

— Я? Поначалу я был просто счастлив. Нормальная жизнь. Полноценная жизнь. Она стала для меня едва ли не матерью, которую в реальности я никогда и не знал. Сначала я верил в её добрые намерения безоговорочно. Поступил в Академию, был на хорошем счету. Мне хотелось работать в городе, я скучал по нему, но Адриана сказала, что нужно, чтобы я остался в Академии, поработал преподавателем. Я остался — перед ней я был в неоплатном долгу и сделал бы ещё и не такое. Я очень старался выучиться, подчинить свою стихию, стать лучшим из лучших — и в чём-то, можно сказать, стал. Особенность развития дара в моём детстве не позволяла Адриане использовать меня на полную, из-за чего я чувствовал себя неполноценным, виноватым. Но зато я находил для неё других. Находил, растил и, если нужно, отдавал. Корнелию я встретил на третий год своего преподавания. Прежний глава факультета смерти был стар и ослаблен, леди поспособствовала тому, чтобы в качестве главного кандидата в его приемники рассматривали меня. Я был полон энтузиазма… Но глаза начали открываться очень быстро. Я уже не мог игнорировать то, что для того, чтобы когда-то там, в далёком будущем, был возвращён к жизни кто-то один, десятки магов сейчас должны рисковать своими неповторимыми жизнями.

Корнелия Менел… была очень красива, очаровательна, но суть крылась даже не в этом. Её проблемы с даром напомнили мне о моих собственных. Я искренне сочувствовал ей и хотел помочь. Раньше я никогда не думал о серьезных отношениях, просто было не до того, я собирался посвятить свою жизнь только работе, но эта девушка… никогда не чувствовал такой близости, такого желания защитить. Её огонь был мне благодарен. Она никогда меня не любила, даже в сторону мою не смотрела, а вот её стихия…

— И вы поэтому позволили её убить? — не знаю, зачем я выслушиваю этот безумный сбивчивый монолог, когда мне нужно думать о себе. Зачем задаю этот вопрос, ведь я на самом деле не думаю, что он что-то там позволил. Но…

— Никто не собирался её убивать! — выплёвывает сэр Джордас. Его рысьи глаза щурятся совсем по-звериному. — Вернуть, поймать, привлечь — не к спасению королевской бесценной задницы, разумеется, а…

— Но тогда… — может быть, я и дура, но не настолько. Мысли бешено вращаются в голове, и в этот момент я забываю обо всём на свете, кроме одного-единственного. — Кто тогда её нашёл?

— Корнелия должна была умереть для всего мира, чтобы её оставили в покое, ты это понимаешь? Её и оставили. Что ты на меня так смотришь? Никто другой не смог бы это устроить. Всё сошлось наилучшим образом: другая молодая девчонка оказалась в доме, девчонка, которую при желании и небольшой маскировки можно было принять… Никто не узнал правды. Нелли выжила и обрела свободу.

— Но… — мне становится холодно, так невообразимо холодно, все чувства, все эмоции словно бы вымораживаются, а память, чужая, её память, кусочки которой застряли внутри моей собственной после многолетнего соседства с сознанием Джеймса, подкидывает мне жуткие тошнотворные образы заживо сожженных тел. — Но там же были… люди! Ни в чем не повинные люди… и маленький ребёнок. Её ребёнок!

— Откуда мне было знать? — огрызнулся сэр Элфант. — Я не присматривался ко всем и каждому, я не убийца. Я уже и забыл про их ребёнка. Только хотел спасти её, дать ей шанс и свободу. Каждый имеет право на шанс!

Я смотрела на него с ужасом. Нет, даже не знаю, как можно назвать это чувство. Больше, чем ужас. Попятилась, а Джордас вдруг схватил меня за руку и прижал к себе, окутывая пламенем, и его руки заскользили по спине, по волосам.

— И тебя я им не отдам, даже если придётся спалить здесь всё, от и до, каждого. Моё рыжее чудо. Её я потерял, а тебя нашёл и никуда не отпущу больше. Не бойся. Мы с тобой уйдём, нас никто не найдёт. Ведь ты же умница, ты убегать от меня никуда не будешь. Ты умная, светлая, чистая, невинная, никто тебя не тронет, не обидит. Никто и никогда. Я не позволю. Ты моя. А остальные пусть идут к демонам в огненную бездну.

Он целовал моё лицо, голову, тянул за собой, а я вырывалась, упиралась руками и ногами, понимая, что чисто физически никак не смогу с ним справиться.

— Я никуда с вами не пойду, я…

— Сначала ты всегда так говоришь, а потом улыбаешься и тебе хорошо. Тебе же было хорошо, девочка?

— Вы убили её ребёнка!

— Их ребёнка. Это вышло случайно. Какая разница? Он всё равно должен был умереть. Он бы умер, если бы она осталась, если бы они её нашли!

Я резко перестаю сопротивляться и сама подставляю ему лицо, вынуждая нагнуться, сжимаю отросшие ниже плеч золотисто-рыжие волосы.

— Джордас. Я вас…

Профессор наклоняется ко мне, щекотит колючей щекой, глаза горят, блестят нездоровым лихорадочным блеском.

Он сам меня научил столь многому. Что я могу против него?

Многому, да. Но не всему.

-..убью, — выдыхаю я ему в рот, моментально сплетая вокруг профессора некростатическое проклятие, одно из тех, которые я в совершенстве освоила за время своих поездок в столицу. Не смертельное, слабое, в большей степени для того, чтобы оглушить, но…

Чья-то сила извне, толчками, грубо и властно вливается в поток моей собственной, и проклятие закручивается хищной жадной спиралью, как разбуженная ядовитая змея, в разы более сильное и разрушительное, чем я предполагала изначально. Сэр Джордас без единого слова валится на спину. Склеры широко распахнутых глаз почернели, волосы, ресницы, брови будто оплавились, сгорели так же стремительно, как часом ранее — пыль на полу каменной комнаты. Скрючившиеся пальцы с потемневшими ногтями несколько секунд еще скребут воздух, а потом каменеют. Я поднимаю глаза и вижу стоящего неподалёку Габриэля, неузнаваемо растрёпанного, с перепачканным то ли сажей, то ли пылью лицом. Анна с сердито поджатыми губами парит над ним, как огромный воздушный змей.

— Ты… Зачем? Как..?!

— Я же маг смерти, Джейма Ласки, — говорит он, но в глаза по-прежнему не глядит. Делает несколько шагов ко мне, смотрит на тело под ногами, словно раздумывая, пнуть или нет напоследок. — Было бы странно, если бы я не мог делать что-нибудь в таком роде. Если это нужно. Не так виртуозно, как ты, конечно.

Не знаю, как давно он там стоял. Видел ли, как обнимал и ласкал меня несколькими минутами ранее Джордас.

— Ещё живой, наверное, — Габ находит компромисс и касается плеча неподвижного сэра Элфанта носком ботинка. — Живой. Жаль. Но, возможно, ненадолго. Это тебе за… Джеймса.

Вниз я стараюсь не смотреть. Это всё — уже слишком. Я не могу осознать произошедшее.

Из уголка рта Габриэля течет тонкая струйка крови, а губы кривятся с незнакомой мне прежде горечью. Он вообще незнакомый, чужой. Как во сне я протягиваю руку, чтобы вытереть кровь. На миг спокойствие изменяет ему, Габриэль бросает на меня обжигающе ледяной взгляд — и под этим взглядом я торопливо отдёргиваю руку.

Он видел. Он всё видел…

— А вот трогать меня больше не надо. Идём отсюда.

Глава 66

— Куда идём?

Я действительно не знаю, куда идти, и надо ли идти куда-то вообще.

Вместо ответа Габ задирает голову.

— Анна! Ты же можешь покидать пределы Академии?

— Сама по собственной воле не могу, — с достоинством отвечает призрак. — Только по официальному разрешению руководства. Пока сэр Лаэн не вернётся, я буду находиться здесь. У нас есть свои ограничения.

— А если очень надо, а руководство отсутствует, умирать, что ли? — подаю в свою очередь реплику. Упорно стараюсь делать вид, что всё нормально. Точно обхватываю ладонями расколотую кружку, пытаясь удержать впивающиеся в кожу осколки.

— Вообще-то, я уже умерла. А вот вы что-то совсем заигрались, маленькие глупые детишки, — Анна склоняется над неподвижным профессором Джордасом. — Думаешь, тебе всё сойдёт с рук, рыжая?

— Ему же сошло. Он людей убивал, Анна! Моего брата… И других.

Это не укладывается в голове. Вообще. Спроси меня кто раньше, я уверенно, не задумываясь, ответила бы, что это знание изменит всё. Но, как бы то ни было, я не чувствую внутри ни ненависти, ни негодования или желания отомстить. Только одну ноющую тоску, примостившуюся под рёбрами.

— Кто это сейчас докажет? А вот вы…

— Он же живой. Немного… подгоревший и застывший. Но стазис можно снять.

— Вот так бы раньше, а не обжиматься по кустам…

— Анна.

Призрак сразу же замолкает и преданно заглядывает Габриэлю в лицо.

— Где сейчас Адриана Сейкен?

— Надо поискать, — волосы мёртвой девушки нежно обхватывают моего… или уже не моего Габриэля за плечи, а я… ничего не могу возразить или сделать. Больше не имею права. — Но мне не нравится…

— Что тебе не нравится?

— Что-то здесь есть, — призрак делает широкий жест рукой. — Что-то чужеродное. Пока трудно сказать. Смотрите. Они напуганы.

Мы синхронно поворачиваем головы — и видим целую вереницу скелетов и скелетиков, выстроившихся в ряд вдоль кромки леса, выглядывающих из-за деревьев. И хотя никакой разницы между скелетами обычными и скелетами, по словам Анны, "напуганными", я не вижу, кости как кости — в чём-то я с ней согласна. Напряжение разливается в воздухе.

— Поищи леди Сейкен. И поприглядывай за ней, ладно?

— Если она даст, — призрак ощутимо ёжится. — Что ты планируешь делать?

— Договорюсь с возницей дежурного экипажа, — подумав, говорит Габ. — Я хочу отправить Джейму и брата отсюда подальше. Незаметно. И чем быстрее, тем лучше. А потом разберёмся с остальным.

— Эй, я вообще-то тоже здесь стою, — не знаю, радоваться или нет его словам, означающим какую-то заботу и беспокойство, или злиться — потому что, естественно, не собираюсь никуда сбегать из-за какой-то сумасшедшей маньячки, желающей использовать меня не пойми в каком качестве. Мало ли кто что хочет. Не так-то просто меня поймать и к чему-то принудить. Тем более — я здесь не одна. Да кто ей даст..?!

Габриэль полностью меня игнорирует, разглядывает застывших скелетиков, легкая морщинка на лбу, след от небрежно стёртой крови на подбородке от прикушенной ранее губы, и я словно вижу другую его сторону, ту, которую он, будучи моим другом и моим любимым, никогда не показывал. Мой правильный, продуманный, сдержанный и всегда такой деликатный Габриэль мог стать совсем иным. Холодным, безжалостным, готовым без доли сомнения всё решать за других, вплоть до того, жить им или умирать. Прирожденный маг смерти, как он и сказал. Точно. С годами он будет становиться именно таким, все больше и больше вживаясь в роль собственной равнодушной и бесчувственной тёмной тени.

Или её не было раньше, этой стороны, и она проявилась только сейчас? Из-за меня?

— А потом надо найти Джеймса, — наконец, решает Габ, словно размышляя сам с собой. Небрежно кивает мне. — Идём.

Я хочу спросить про Джордаса — и не решаюсь. Оставить его здесь, лежать на голой земле… Может быть, так и надо, и ничего иного он не заслужил. Но в нём ли дело — или во мне? Делаю несколько шагов за Габриэлем, потом решительно останавливаюсь. Всё равно ничего уже не изменишь и не вернёшь, хуже некуда, какая теперь разница, что я буду делать?

Повинуясь моему безмолвному приказу, скелетики, отчего-то всегда питавшие ко мне слабость, окружают сэра Элфанта, подныривают под его спину, плечи, ноги, голову — и натужно тащат в дом, словно ветку — исполинские муравьи. Габриэль оборачивается, но никак не комментирует происходящее. Одно из умертвий, маленький оленёнок, бежит за мной, смешно перебирая тонкими ножками-косточками.

Академия Безмолвия сейчас кажется мне одним огромным склепом. Изредка встречающиеся фигуры немых адептов, закутавшихся от мартовской сырой прохлады в тёмные плащи, и редких преподавателей, гарцующий скелет за моей спиной, Габриэль Фокс с отсутствующим выражением на прекрасном лице, напоминающий горного демона северных гор из старой детской книжки. В этой подавляющей тишине громче всего раздаются звуки наших шагов и стук моего сердца.

Ощущение чего-то жуткого, неумолимо приближающегося, нарастает. Больше всего я хочу взять Габриэля за руку, как раньше, но просто иду за ним. Мы не то что бы таимся, но на центральную площадь не выходим, проходим закоулками. И только когда Габриэль действительно направляется к небольшим домишкам, в которых живут пара работающих при Академии мужчин-мастеров на все руки, а заодно стоит в ожидании ценных указаний высокого начальства академический экипаж-спальник, и обитают на королевском довольствии пара неожиданно холёных ухоженных лошадок, только тогда я рискую схватить его за руку, ощущая прикосновение к его коже, как огонь — к воде.

— Я никуда без тебя не поеду. Что за глупости. Ты её боишься, что ли? Что она может мне сделать?

— Ты слышала, — холодно отвечает Габриэль. — Ей нужна ты. Она не в себе.

— А что потом? Я сбегу, она будет меня искать, раз уж я ей чем-то сдалась…

— Её тоже будут искать. Видимо, кому-то наконец-то пришлись не по нраву попытки магической революции.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Слишком громко сказано.

— Пока тебя не было, я немного пообщался с Анной. Кажется, речь шла именно о революции. Когда-то со смехом, но в каждой шутке…

— Я вас всех не оставлю.

— Ей нужна только ты.

— А вы можете знать, где я… Нужно просто сообщить обо всём сэру Лаэну.

— Это не просто.

— Я никуда не уеду. Я буду орать, проклинать всех и вся, я никуда одна… Габриэль, мне было так плохо последние дни. Я устала, запуталась сама в себе, но сейчас, хотя бы сейчас мы же можем с тобой поговорить, Габ! Я никуда одна не поеду.

— Послушай, — он со свистом втягивает воздух. — Могу я попросить тебя об одном одолжении? Последнем одолжении. Сделай над собой усилие, пожалуйста, и выслушай меня.

— Можно о непоследнем, — я сглатываю. — Габриэль, я тебе всё должна объяснить, когда с леди мы разберемся, нам надо будет поговорить и…

— Не надо уже разговоров, Джейма. С разговорами и объяснениями мы с тобой, похоже, несколько опоздали. Просто посиди здесь и подожди меня, хорошо? Я организую всё сейчас. Договорюсь про экипаж, поскольку это категорически против правил, лучше мне поговорить одному. Приведу Джеймса. И вы уедете к родителям. Объясните им ситуацию. Ты отдохнешь, восстановишь силы, решишь, что тебе делать дальше. Тебя там никто не достанет. Я… тоже решу свои дела тут.

— Я хочу доучиться, — беспомощно сказала я.

— Зато я больше не хочу. Так что всё сложится удачно. Минимум пересечений.

— Габ…

— Просто. Постой. Здесь. Хотя бы раз в жизни послушай меня. Стой здесь и никуда не уходи.

— Хорошо, — выдавила я из себя. И уставилась на ствол ближайшего дерева, борясь с желанием повиснуть на нём, как обезьяна.

Габриэль взглянул на меня с сомнением, как на неадекватного ребёнка, вдруг пообещавшего съесть весь суп и прибраться в комнате. Побарабанил пальцами по двери, отбивая какой-то сложный ритм и, наконец, скрылся в домике возницы,

Прошло, наверное, не больше пары минут, в которые я пыталась… смириться. Принять произошедшее. Я всё время сопротивлялась тому, что говорили мне окружающие — не надо делать то, не надо делать это, всё время куда-то бежала, куда-то шла. Может быть, стоит хоть раз послушаться и сделать так, как велено? Поеду в имение Фоксов с Джеймсом. Попрошу их, взрослых и умных, разобраться с проклятием, наложенным нами с Габом на сэра Джордаса, с леди Сейкен? Отдохну. Закончу Академию.

А потом…

Что — потом? Найду Габриэля и попробую всё заново? Найду свою мать и скажу ей, кто виноват в гибели Джеймса? Совершу чудо и излечу династию Тарольских?

Или останусь на хуторе, буду помогать отцу в лавке, а огонь использовать стану только для того, чтобы разжигать камин. Я вытянула руку — огонёк вспыхнул. Слабый, грустный, словно побитый щенок с драным ухом. Всё-таки я изрядно надорвалась во время этого своего столичного марафона, а сегодняшний день меня просто добил. Магия — часть нас, нашего тела, нашей души. Габриэль прав — надо отдохнуть.

Может, он прав и в остальном? Последнее одолжение… Последнее. Он такой правильный и принципиальный. Да, Габ фактически принял меня юношей, но с его точки зрения, я думаю, это — совсем не то, что измена. Несравнимо.

Когда-то я думала, что быть преданной — ужасно. Но оказалось, что куда хуже предавать самой.

Как я буду без него жить? Не представляю.

Сейчас — не представляю. А через год, через два?

Но ведь, по сути, никто из нас не может быть на сто процентов уверен, что через год всё ещё будет жив. Однако это не мешает жить так, будто впереди вечность.

— Кр-ра! — выкрикнул чей-то резкий, противный и пронзительный голос. Я замотала головой, самым безжалостным образом вырванная из своих невесёлых мыслей. На дереве сидела птица, крупная, с ворону размером. Вообще-то, живность, я имею в виду, живая живность в Академии не водилась, птицы залетали, правда, в основном тихие, разве что по ночам в лесу могла сова ухнуть. А эта…

Птица затопталась на ветке и неожиданно спрыгнула прямо передо мной, не вспорхнула, а плюхнулась на землю, как наполненный водой плотный пузырь. Я невольно взглянула в её круглые глаза, необыкновенная красная радужка без зрачка оказала какое-то гипнотическое воздействие, однако слепой птица явно не была. А когда она открыла черный, чересчур тяжеловесный клюв и хищно оскалилась на меня мелкими острыми зубами, я натурально открыла рот в ответ.

У птиц не бывает зубов! Что за…

Крылатая тварь зло зашипела, скребя длинными когтями землю, точно собирающийся кинуться на добычу зверь. Я пыхнула на неё пламенем, остро ощущая, насколько оно слабее, чем обычно. Кажется, леди Сейкен ожидало бы нехилое разочарование… Ворона отскочила, каркнула-кракнула, отпрыгнула назад — и ткнулась в чей-то сапог, немедленно отвесивший ей пинок. От сапога мой взгляд поднялся к лицу — и я ахнула, увидев стоящего передо мной Ларса, такого же бледного и осунувшегося, как Габриэль, словно он не спал десяток ночей. Щеки и лоб его были испещрены свежими царапинами, будто он непосредственно перед своим приходом играл в дочки-матери с обозлённой рысью.

Нет, не надо думать о рысях. Пусть будет пума. Или камышовый кот. Или…

— Джейма! Слава всем богам, я тебя нашёл! — Ларс выдохнул с облегчением. — Где ты была?! Джейма, пойдём со мной, пожалуйста, пойдём!

В первый момент я изумилась тому, что он говорит. Мне казалось, для разговорного часа ещё рано, но, видимо, я совсем потерялась во времени.

— Куда? Что случилось?

— Где Габриэль?

— Он сейчас подойдёт, что произошло-то? Почему ты в таком виде? Подрался с кем-то?

Вместо ответа Ларс неприязненно зыркнул глазами на сидящую на земле и приглядывающуюся к нам демоническую птицу, от его сапог до когтей твари пробежала лёгкая земляная волна, но ворона отскочила с неожиданной ловкостью.

— Не знаю, что произошло, но таких гадов сотни налетели, кружат над административным корпусом. Злобные, как бешеные еноты, и умные, сволочи, от ударов стихийной магии уворачиваются, только так. Шипят и скалятся, а царапаются как… Ты видела? У неё и зубы есть…

— Ты меня зовёшь птиц разгонять? — разозлилась я. Разозлилась, прежде всего, потому, что было совершенно очевидно: причина нашествия противоестественных тварей — вот она. Рыжая, глупая, несчастная причина по имени Джейма Ласки. Разумеется, леди Сейкен не пришла бы за мной с голыми руками, понадеявшись только на сэра Элфанта. Но сотни… масштабно. Слишком жирно для одной адептки. Меня невольно пробрала дрожь.

— Нет. Джей, я про Сэма Фокса… Он тебя искал.

— Зачем?

Демоны, а ведь если адьют знает, что братец жив, то может знать и эта… любительница альтернативной магии. Джеймса нужно найти, и не тогда, когда Габриэль наконец договорится о поездке, а как можно скорее. Лучше прямо сейчас. Почему я не настояла на этом раньше?

— Не знаю, но он выглядел таким странным. Таким потерянным. Знаешь, я вспомнил о Леннарде, и мне почему-то стало не по себе. Тот тоже хотел что-то тебе сказать, у него даже лицо — один в один было, как у Сэма сейчас, а я Лена тогда послал, а потом…

Габриэль просил меня дождаться. Но Джейси… Если что-то случится с Джейси, я этого просто не переживу. И потом, я же буду не одна, а с Ларсом. С Ларсом же можно. Только найду Джеймса.

— Идём, — сказала я. Ларс сразу побежал, почему-то не в сторону общежитий, а к библиотеке. Но я не стала задавать лишних вопросов, побежала за ним.

Тонконогий скелет оленёнка весело скакал следом. Может быть, думал, что это такая игра у живых.

_______________________________________

Как бы ни тянуло меня поторопиться, я останавливаюсь перед входом, игнорируя внутренний зов, похожий на болезненный электрический импульс, прошивающий всё тело от пяток до макушки вдоль позвоночника.

У слегка запыхавшейся Джеймы скулы заострились, медная рыжина растрепанных волос немного поблекла. На носу тёмная полоска, хочется, как в детстве, послюнявить палец и вытереть.

Импульс зова становится сильнее.

— Что произошло за последние дни, Джей? — всё, всё требует усилий. Стоять, а не бежать туда, куда требует зов. Если уж и взять ее за руку, то не сжимать слишком сильно. Удерживать расползающиеся мысли. Стоять, не прислоняясь к стене. Не хватало только потерять сознание у неё на глазах. Но я хочу ещё поговорить с ней. Перед тем, как…

Демоновы птицы вращаются над головой, вызывая желание сбить камнем хоть одну тварь. Сбить их всех, распотрошить, разорвать на куски.

— Сэм где? — Джей заглядывает мне в глаза. Доверчиво. Нетерпеливо.

Сэм? Какой ещё Сэм?

Да, верно. Я же сам ей так и сказал. Зачем сказал? Это неправда. Но я так сделал, потому что… Потому что нужно было, чтобы Джейма пошла со мной. А она так привязана к этому мальчишке. Всегда так на него смотрит.

Злость ослепляет. Колкая щекотка зова внутри, карканье птиц над головой.

Сиреневые глаза Джеймы. Как аметисты. Драгоценные камни. Драгоценные…

— Да, сейчас. Ты хоть в двух словах расскажи.

Джейма потирает нос, теперь тёмное пятно красуется ещё и на щеке.

— Если в двух словах, то ты тогда был прав. Он меня не удержал. Нет. Я у него не удержалась.

— Значит, у меня теперь есть шанс?

Губы раздвигаются в улыбке, словно я игрушка из кукольного театра. Пошутил — надо улыбнуться. Сам толком не понимаю, что говорю и зачем. Надо, чтобы Джейма спустилась в библиотеку. Не знаю, зачем и кому, но надо. Скорее. Пока рядом никого нет, пока никто не вмешался.

— Нет! То есть… я не об этом, прекрати. Что с Сэмом?

— Он внизу.

— В библиотеке? Сэм? Откуда ты знаешь?

Что ж, у меня действительно нет ни единого шанса.

Ни с ней.

Ни вообще. Нет. И никогда не было.

Я протягиваю руку к её затылку, едва касаясь мягкой шелковистой рыжины. Моя магия, магия земли, может быть такой подавляющей и одновременно незаметной. Такой спокойной, умиротворяющей, убаюкивающе неотвратимой. Джейма устала, я чувствую это. И сердце простреливает от жалости и застарелой безответной нежности. Её веки закрываются, подчиняясь моей магии, а я прижимаю её к груди, зарываюсь носом в волосы, напоследок вдыхая запах волос, запах солнечного лета и сладкой спелой хурмы. Спускаюсь по винтовой лестнице в книгохранилище. Иду, чтобы…

Не знаю.

Надо.

Зов требует.

Вот я и иду.

Глава 67

Я сто тыщ раз терял самого себя. Нет, не так. Я никогда и не принадлежал себе.

Самую малость — хутору, где вырос, родителям, точнее, тем, кого долгое время считал родителями. Друзьям — хуторским, школьным и недавним, из Академии. Спорту, определённой еде, погоде. Джейме.

Но не себе.

И мой дар, моя магия — тоже никогда мне не принадлежали. Я всегда это подсознательно знал, чувствовал, но выразить не мог. Жизнь, данная взаймы. До поры до времени.

Джейме только-только исполнилось двенадцать, когда пробудился её огненный дар. Май в том году был жаркий и сухой, а мы развели костёр на лесной полянке, по всем правилам развели, камней с реки натащили, но всё равно получили по паре затрещин от пекаря мистера Ворма. И я, и Джейма — одинаково. Ей как девчонке скидок никто никогда не делал. Да она себя как девчонка и не вела — носилась в штанах день-деньской, нескладная, волосы вечно под головной повязкой, а груди и в пятнадцать под мешковатой рубашкой не было заметно. И потом, я-то знал, как себя девчонки ведут: ноют, жалуются и ябедничают без конца. Но не Джей, нет. С ней было легко и просто. Она весёлая, отчаянная и своя. Такая вот.

Мы сидели у залитого речной водой костра, одинаково нахохлившиеся, потирающие саднящие затылки. Джейма сердито вертела в руке мятый клочок бумаги, которую притащила для розжига. Она, кстати, и занималась костром — у неё всегда хорошо это получалось.

Кажется, я тогда вообще ни о чём не думал. Ни о чем — и обо всем сразу. О домашнем задании, которое не сделал, об отце, который хотел, чтобы я тоже учился кузнечному делу, а мне оно почему-то не нравилось, и я чувствовал по этому поводу и стыд, и злость. О вкусном дымном запахе успевшего заняться огнём хвороста, об ужине, приготовленном матерью — оставили мне его сегодня или нет? Есть уже очень хотелось, а мы только и успели обжарить на огне пару кусков засохшего хлеба.

Джей закатала слишком свободные, даже болтающиеся на ней штаны до колен, почесала комариный укус на щиколотке. А я вдруг уставился на эти её босые голые ноги, исцарапанные, как и у меня.

Вот как полный дурак уставился. Пересчитывал пальцы на узкой ступне, словно их каждый раз могло получиться разное количество. Смотрел на выглядывающую из штанины худую острую коленку. Каждый шрам, каждый синяк она получила за компанию со мной. И это было… ну, нормально. Никогда не обращал внимания. Да я сто тыщ раз с ней в речке купался!

А тут вдруг сидел и смотрел на неё, развалившуюся на каком-то поваленном дереве в густых, мятных, чуть влажных сумерках, смотрел и смотрел, не в силах оторваться, как будто затрещина мистера Ворма из меня последние мозги выбила. И мне казалось, что от Джеймы исходит свет, озаряющий её до смешного насупленное, как у ежа, лицо.

…и только потом понял, что свет действительно есть: бумажка загорелась.

Джейма подняла на меня глаза, самые обычные тогда, серо-голубого блёклого цвета, но в тот момент они сияли незамутненным восторгом, они сами были как магия. И я не завидовал ей, хотя кому-либо другому позавидовал бы непременно, я её… боготворил, наверное. Отблески пламени на щеках, всемогущество волшебства, огонёк, не обжигающий её пальцы…

Наверное, с того самого дня всё изменилось для меня. И даже потом, когда проснулась моя собственная магия, я не чувствовал себя более счастливым, чем в тот майский вечер в лесу, глядя на Джейму, зажегшую свой первый огонь.

…почему я сейчас это вспомнил? Не знаю.

Карусель воспоминаний вертится в голове, пока я спускаюсь в книгохранилище со спящей девушкой, пахнущей летом, на руках. Возможно, подсознание обманывает меня, подсовывая картинки из прошлого, чтобы я не задумывался о том, что делаю. Потому что если я задумаюсь об этом, то непременно остановлюсь. А зов сильнее меня.

И всё же на одной из ступенек я снова застываю, как тогда, наверху. Утыкаюсь носом в её волосы, целую в лоб, в висок, в уголок мягких безвольных губ. Как же давно хотелось. Многое хотелось, только понял я всё уж очень поздно. На хуторе вообще рано узнают, что почём и откуда дети берутся, вот и мне, для чего женщины нужны, старшие приятели рассказали лет в семь или восемь. Рассказали, на пальцах показали буквально, но я не поверил — вот ещё глупости. Потом поверил, но так, как верят в богов и демонов: поминают к месту и не к месту, а в глубине души знают, что это где-то там, за гранью, в иных недоступных мирах.

А по-настоящему понял, только когда увидел старшего сына мистера Ворма и одну из девчонок-старшеклассниц на сеновале. Года через два или три после того, как дар проснулся. Случайно увидел. Мимо проходил, заглянул, уж не помню по какой надобности. Но увидел и застыл, будто пыльным мешком по голове огретый. Девица томно постанывала, парень пыхтел, как тягловый осёл. Надо было уходить, а я на них смотрел, забыв обо всём, потому что — ну а кто бы ушёл-то, можно подумать, когда такой вот цирк. Смеялся про себя, думая, как расскажу парням, как мы вместе всё обсудим во всех деталях. И надо, точно надо было уходить — Риб был старше и крупнее, мог бы и двинуть, если бы меня заметил, как следует. Но я стоял и смотрел, не замечая того, как подчиняется моё дыхание ритму их нескладных движений, как мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки. И вдруг понял, что на месте прыщавого Ворма представляю себя, а на месте его грудастой девицы с противным голосом…

Да быть такого не могло!

Но — было.

Я потом Джейме в глаза дня три не мог смотреть. Потому что стыдоба такая, она же моя подруга, лучшая подруга, своя в доску девчонка, можно сказать, и не девчонка вовсе. И тут вдруг оказалось, что я хочу с ней вот это всё невообразимое проделывать. В снах её видеть стал. Ну и вообще думать, в такие моменты, когда парни фантазируют о всяких красотках с рукой в штанах. Набрался храбрости, пошутил что-то про неё и меня — а Джейма расхохоталась. А потом ещё раз — и с тем же результатом. И ещё. Ну, я и забил.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Забил — но не забыл.

Тогда же произошла еще одна ситуация, о которой я никому не рассказал, которую постарался напрочь из памяти выкинуть. После того, как я во все глаза нагляделся на возящихся друг с другом Риба Ворма и пышнотелую Ирму, мечтая о том, чтобы это были мы с Джей, я, кажется, потерял сознание. А когда пришёл в себя, был уже дома. В постели. И только на следующий день узнал, что на том сеновале случился пожар, да такой, что сынок Ворма, невесть как там оказавшийся, подгорел, как шашлык.

…Почему я опять думаю о чем-то, совсем неважном?

Или важном?

Сознание я терял периодически, с тех пор, как дар проснулся, очень стыдился своей слабости, старался скрывать ото всех. А ещё… Слишком часто для случайных совпадений, как я и рассказывал Джейме, в эти моменты происходило что-то плохое. У неё разумеется, ничего подобного не было. Но это же Джей — она всегда зарабатывала проблемы на свою лохматую голову, но никогда никому не причиняла зла. А вот я…

Я столкнул Леннарда с крыши. Точно, это был я. Но зачем?

Он искал Джейму. Хотел рассказать ей что-то о своем отце. О гибели её матери. Он предполагал, кто это мог сделать, мне говорить отказался — и это вдруг взбесило до предела, до крайности. Не помню, что я ему сказал, чтобы он пошёл за мной без лишних вопросов. Даже веревку прихватил — а потом забыл о ней, как и обо всём забывал. Даже когда Джейма её нашла — не помнил, на самом деле не помнил.

Часть меня не помнила, а вторая с холодным любопытством следила за происходящим. За тем, как меня и мою память изучал какой-то столичный маг, да так и не раскусил. Ведь в моей памяти на самом деле не было ничего такого.

Не уверен, что леди управляла мной в тот момент. Просто на том месте, где появились нити магических плетений, возможно, исчезло что-то другое, очень важное, необходимое для того, чтобы оставаться человеком. И у меня не получалось восполнить это самое чем-то другим. Только скрывать зияющую пустоту — до поры до времени.

…опять мои мысли бродят там, где не надо.

Джеймы не было целых восемь дней. Габриэль дня три слонялся, как приведение, нет, как плохо поднятый мертвяк, пока не пропал куда-то. Этот его братец, тот ещё паршивец, места себе не находил и проходу никому не давал. А я просто её ждал. Я знал, что она вернётся, не может не вернуться. Не ко мне, конечно, но это уже дело десятое. И, увидев Джейму на утренней тренировке, как обычно, разозлился, обрадовался, встревожился — и всё это тут же в себе задавил. Жива — и ладно. Пусть Габриэль с ней решает все вопросы, это его головная боль. Уложил он её в постель уже или нет? Наверное, нет.

Дебил.

Голова просто раскалывается от напряжения, а Джейма безмятежно спит на моих руках. Но мне надо спускаться. Тело сводит от зова. Преодолеваю ещё несколько ступенек, а затем снова останавливаюсь.

Сегодня какой-то бесконечный день. Возможно, что я угодил в какую-то временную петлю и случайно вместо одного дня прожил все десять.

Десять самых отвратительных дней своей короткой жизни.

После тренировки занятия отменили. Надо было радоваться, но тревога за Джейму и невозможность хоть как-то её унять, накормить информацией эту прожорливую нетерпеливую тварь, царапались в груди, и я остался один в пустой аудитории, думая о том, что надо закончить Академию, а потом начать новую жизнь и больше никогда Джейму не видеть. С глаз долой — из сердца вон. Отличная поговорка, шикарный план.

Я сидел за одной из парт, положив голову на сложенные руки, немой и глухой, но вдруг почувствовал, что надо поднять голову. Поднял — и увидел, что в аудитории я уже не один. Высокий человек в темном плаще стоял всего в паре метров от меня, не только очертаний фигуры, но и лица было не видно, складки ткани скрывали лоб, подбородок, рот, щёки, только глаза смотрели с таким знакомым выражением. Строго и в то же время с явным удовольствием.

Несмотря на то, что леди Адриана Сейкен почти год была главой моего факультета, и мы общались довольно много, я её не узнал. И даже когда она плотно закрыла дверь и стянула с лица капюшон — не узнал.

Испугался. Как не стыдно это признавать, испугался, будто ребёнок, пробирающийся ночью в уличный туалет и наткнувшийся на что-то чёрное, огромное, развевающееся на ветру. Тольку у ребенка есть шанс надеяться, что это всё-таки отцовский плащ на воткнутой в землю лопате, а у меня — никаких шансов. Потому что обожжённое, скукоженное, жуткое лицо леди — самое настоящее.

Я испугался, это помню. А вот потом… что было потом? И когда он был, наш разговор — в это бесконечное сегодняшнее утро или, может быть, гораздо раньше? В прошлом году, когда леди ещё находилась в Академии на полном основании? Или, может быть, летом, в те несколько дней между смертью Лена и моим появлением дома?

Моё сознание словно было туго закрученной спиралью, которая вдруг начала разматываться с бешеной скоростью. И то, что я знал, но не помнил, то, о чём помнил, но не осознавал, то, что я узнавал в самый первый раз — всё это перепуталось, переплелось. И я уже не был уверен, на каком я свете, в каком мире нахожусь.

Не помнил и не понимал, когда я узнал, что родители мне не родные. Люди, которые дали мне жизнь, были обычными, без дара, одними из немногих, согласившихся добровольно сотрудничать с леди Сейкен. Впрочем, "сотрудничать" — слишком громкое слово. Меня ей продали. И она сделала меня магом — просто так, потому что могла. Потому что оттачивала это умение, потому что моя магия оставалась в её власти. Меня определили в обычную семью, за мной приглядывали — в частности, настоятельно посоветовав приёмному отцу отдать сына в Академию Безмолвия… Бдили, но без особого интереса — таких, как я, у леди Сейкен было много. Ещё один экспонат в коллекции. Средний дар. Ничего особенного.

Леди говорила о том, что я ей должен. Должен быть благодарным за подаренную просто так возможность быть "настоящим". И то, что я буду делать всё, что она мне прикажет — не наказание и не зло, это — моя благодарность.

О том, что за всё нужно платить. И за свою принадлежность к миру чудесного и волшебного, за свою возможность быть рядом с Джеймой, я платил собственной душой. Подсознательно знал, что со мною что-то не так, чувствовал чужеродность магических плетений — и мстил слабым и невиновным, подвернувшимся рядом.

…или она говорила как-то не так? Не знаю. Я не помнил отдельные слова, я улавливал только суть.

О том, что наша судьба сильнее нас — и Джейма Менел, жившая по соседству рядом со мной — это судьба. Хотя, возможно, леди врала — не верю я в такие совпадения. Остаток здравомыслящего Ларса во мне не верил. Но во всем остальном — я не мог, совершенно не мог ей сопротивляться.

— Приведи мне Джейму, — сказала леди. Ей багровое безволосое лицо оставалось совершенно безмятежным. Неужели за столь долгое время, прошедшее со времени той роковой встречи с Джеймой и её чистым пламенем, она не смогла восстановиться? Или не хотела?

— Магия смерти, Ларсен. Она действует на нас, магов жизни, особенно сильно. Но я не в обиде. Я никогда бы иначе не узнала, на что способна эта девочка. Она нам нужна. Именно она.

Я снова ей не поверил. Может быть, леди хотела отомстить Джей за свой провал, за своё изгнание, за своё уродство. Но, в конце концов, это не имело никакого значения: я всё равно сопротивляться не мог. Словно раздвоился. Одна моя часть смотрела на другую со стороны и, как наяву, видела мерцающие и одновременно тёмные магические нити, опутавшие меня-второго. Словно я был тряпичной куклой, марионеткой, прошитый нитями насквозь. Наверняка Джейма именно это и видела, когда так странно разглядывала меня тогда, точно смертельно больного.

Но что-то изменить я не мог. Просто безучастно наблюдал, как я-второй искал Джей, как наврал ей что-то — я так хорошо её знал, как она бежала за мной, самоотверженная и наивная. Замечательная. Как усыпил её. Подхватил на руки — и понёс в книгохранилище, как велел зов.

— Библиотека не работает, — монотонно произнесла кудрявая, как овца, работница, замершая за своей стойкой. Судя по её стеклянным глазам, ответа от меня не ждали. Я не обратил на неё внимания.

Мимо книжных стеллажей проходил вглубь, пинками или телекинезом распахивая двери. Как клубок в сказке, ведущий героя через лабиринт, артефакт, жертвующий собой, становящийся всё меньше и меньше. Что становилось с клубком после того, как герой находил выход и обретал своё сокровище?

Никто не знает.

Клубок — не герой. Просто чьё-то орудие.

После того, как исполнено предназначение, у него больше нет собственной судьбы.

***

Никто из нас не знал, что из книгохранилища наружу, за пределы Академии, ведёт ещё один подземный ход. Защищённый какими-то плетениями, но сегодня мне открыты все двери, у меня на руках — образно говоря, помимо спящей Джеймы — есть все ключи. И я шёл, подчиняясь зову, впивающейся леской в кожу удушливой чужеродной магической нити.

Её нужно снять. А что, если разбудить Джейму, прямо сейчас разбудить — и попросить освободить меня, снять наброшенную магическую сеть, вдруг она сможет мне помочь? Джей сильная, умная, талантливая. Недаром она вернула этого демонова Сэма, недаром помогла ректору Лаэну, никто не мог — а у неё получилось. Она так долго недооценивала сама себя, а я всегда в неё верил, с того самого момента, как впервые увидел в кузнице мистера Андерсона, такую хрупкую по сравнению с огромным мясником Ласки, бережно державшим в своей лапище её крохотную ладошку. Да какого, к демонам, мистера Андерсона?! Это мой отец, пусть и не родной по крови, но он меня растил, он меня любил всякого, с самого первого дня. Просто так. Не желая использовать, ничего от меня не ожидая. Не из-за моей магии.

Надо разбудить Джейму. Надо остановиться, надо быть сильнее своей судьбы, особенно, если "судьба" — сумасшедшая старуха с бурым лицом.

Даже если я не буду магом — это ведь цена за мою свободу? Не буду магом. Не буду…

Даже если не буду!

— Кр-рра! — черная зубастая дрянь пикирует мне на голову, вцепляется когтями. Они ненавидят меня, уж не знаю, почему, мы же одной природы. Я — такое же уродливое противоестественное создание, как эта черная пернатая тварь. Мы должны быть на одной стороне.

Тяжёлые комья земли, повинуясь приказу, взмывают в воздух, градом обрушиваются на ворону.

Моя не-моя магия…

Джейма ворочается у меня на руках, её ресницы подрагивают. Последняя дверь открывается — и я почти что вываливаюсь на воздух. Руки начинают легонько ныть, но тяжесть тела Джей — самая приятная из всех возможных.

Леди стоит, укутанная в плащ, прямая и невозмутимая, как черенок лопаты, а зубастые вороны скачут вокруг неё, точно на каком-то жутком ритуале. Но ничего жуткого объективно нет. Обыкновенный экипаж, живая, нетерпеливо похрапывающая лошадь, возницу мне не видно.

Март. Вечер. Всё нормально. Всё должно быть нормально.

Всё совершенно не нормально!

Я бережно укладываю Джейму внутрь экипажа. Что я делаю? Зачем? Мне не надо. Не хочу. Не хочу!

Клубок размотался. Стал просто нитью, беспомощно лежащей на полу в знак того, что книга окончена или хотя бы глава дописана.

Ничего не могу поделать с этим внутренним приказом. Кажется, печати безмолвия и тишины, слетевшие сразу же после того, как власть зова захватила меня, возвращаются.

Кажется, леди Сейкен — и Джейма — уехали, а я остался один.

Леди могла бы меня добить — что ей стоило? Могла бы приказать бежать за её экипажем — и я бы бежал, пока сам не свалился бы замертво. Но я — только один из многих — не нужен ей.

Даже ей.

И я получил приказ вернуться.

Леди Сейкен уехала, я медленно иду — не по подземному ходу, а к центральным воротам, ощущая, как шаг за шагом спадает с меня оцепенение и две моих части сливаются воедино. Ворота не открываются, и я перелезаю через них. Высоко. Острые металлические верхушки ограды до крови царапают ногу. Но боли нет.

— Кр-рра! — ещё одна пернатая мерзость налетает на меня, и я сворачиваю ей шею, полностью оставаясь в сознании. Думаю почему-то, что теперь я всегда буду оставаться в сознании, что бы ни произошло, что бы я не натворил.

В сознании — и одновременно во сне, в зазеркалье, потому что это — не я. Не настоящий я. Настоящий я любовался Джеймой у потухшего костра. Помогал отцу в кузнице. Хлопал Габриэля по плечу, даже задыхаясь от ревности. Настоящий я — не тот, с искалеченной, как лицо леди Сейкен, душой. Он есть, он хороший, но для него внутри остаётся все меньше места.

Из своего зазеркалья я вижу знакомые образы. Живые люди, мои друзья — точно вырванные полупрозрачные страницы с описанием книжных персонажей. Габриэль. Мэй. Арта. Джард. Бри. Сэм. Демоновы вороны кружат над Академией, их так много, что, кажется, ночь наступает раньше, небо чёрное от крыльев. Габриэль настойчиво о чем-то спрашивает меня. Наверное, ищет Джейму.

Ищет, но не найдёт.

Я знаю, знаю, что с ней произошло и должен хотя бы рассказать им. Что бы они потом со мной не сделали! Никто не знает, что случилось с Джей, кроме меня. Я должен…

Стремительные, словно камни, вороны пикируют вниз. Вцепляются когтями во всех подряд, клюют — или кусают, стараясь вырвать хотя бы кусок живой плоти, хлопают крыльями. От их криков у тех, кто без печатей, голова может разорваться. На нашей стороне магия всех стихий, но их слишком много. Я вижу, как водные маги стегают птиц кислотно-обжигающими струями, как сбивают черные тушки земляные валуны, чувствую мерзкий запах палёных перьев. Но их слишком много и, кажется, становится всё больше.

Я прикрываю глаза.

Что бы сделала Джейма на моём месте? Что-нибудь бы придумала, наверняка. Фальшивые плетения болтаются вокруг меня, пружинят и вращаются, они ненастоящие — но одновременно реальные и мои. Неужели я совсем ни на что не годен?

Открываю глаза и выбрасываю магические нити высоко в воздух, сеть парит надо мной — и вороны, как по команде, смотрят на меня. Оставляют прочих жертв, скачут в мою сторону, взмывают и парят надо мной, как хищные орлы в горах.

Я иду, двигаясь всё быстрее, а они движутся за мной. Ребята что-то кричат мне вслед, но я мотаю головой. Кричу — из последних сил перед тем, как печать безмолвия окончательно захлопнется — чтобы не ходили за мной, что у меня есть план. И они верят мне. Как верила Джейма.

Перехожу на бег. Черная туча принимает форму исполинского клина. Улыбаюсь, представляя, как они там все остолбенели и смотрят в небо.

Я бегу, почти перелетаю через ограду, не чувствуя боли, бегу, бегу, бегу, уводя их прочь, эти демоновы порождения чьего-то желания быть равным богам. Ухожу с ведущей в Академию дороги, углубляюсь в окружающий её лес. Я тренированный и сильный, и из сил выбиваюсь ой как нескоро. Первую подлетевшую птицу я сбиваю просто кулаком. Вторую тоже. Третью.

На каком-то десятке сдаюсь. Нет, не сдаюсь — они сбивают меня с ног. Прикрываю руками лицо, подтягиваю ноги к груди — инстинктивно, я по-прежнему не чувствую боли. Наконец, магическая сеть, разбухшая и растянувшаяся на полнебосвода, обрушивается на землю, размалывая в черно-бурый фарш чудовищную кучу-мала из ворон и меня самого.

Джейма, Джейма, Джейма…

Я смотрю на происходящее словно издалека — и не вижу ничего даже отдалённо напоминающее собственное тело в этом отвратительном кроваво-пернатом месиве.

Ничего.

Джейма, Джейма, Джейма…

Ты об этом никогда не узнаешь, и это хорошо. Ты — справишься, выберешься. Для тебя ещё ничего не закончено.

Ты всегда что-нибудь придумывала.

Придумаешь и на этот раз.

Глава 68

Понятия не имею, какое сейчас время года. Возможно, весна. Возможно, лето. Воздух, проникающий в окна где-то под потолком, кажется тёплым и свежим. Я принюхиваюсь по-собачьи, привстаю на цыпочки в надежде почувствовать хоть немного больше.

Жаль, что маги не умеют делать столько самых разных вещей. Летать. Уменьшаться до размеров лесного ореха. Становиться невидимыми. Проходить сквозь стены… Всё это умеют призраки.

А значит, я всё-таки не призрак.

Впрочем, окончательной уверенности в последнем утверждении у меня нет. Точнее говоря, я знаю, что у меня есть тело, вполне уязвимое смертное тело. Длинные и худые руки и ноги, кожа на локтях и коленях обветрилась и стала шершавой. Отросшие ногти — длинные и острые, длинные, ниже пояса спутанные волосы. Всё такое несуразно тощее и длинное, и одновременно я чувствую себя маленькой-маленькой, будто вернулась в детство.

Кто-то из слуг пытался мне и ногти подстричь, и волосы расчесать — но я вырывалась, один раз огнём заехала, один раз довольно сильно порезалась сама, и эти попытки прекратились. Не хочу, чтобы меня кто-то трогал руками. Не хочу.

Кормить меня тоже пытались, но и здесь я отказалась категорически — с этим проблем у меня нет. Почему-то еда кажется безвкусной, хотя запах я чувствую. Чувствую ещё гладкую поверхность фарфоровой явно дорогой тарелки, теплой и тяжелой, гладкость металлической ложки. После еды нахожу наощупь мягкий пушистый плед и забиваюсь в угол.

Никакого особого досуга у меня нет. И сейчас я сижу на полу на ковре, между холодной стеной и софой.

Кажется, вот-вот зашуршит, открываясь, дверь, заскрипят половицы, и в комнате (или где я там нахожусь) появится папа. Со свечой в руках, развеивающей окружившую меня темноту. Назовёт меня по имени, какое бы имя у меня ни было.

И всё сразу станет хорошо, спокойно и так, как нужно.

***

Первое время — неделю, месяц или, может быть, год, я сопротивлялась. Рвалась, как птица из стеклянной клетки, не понимая, что выхода нет, судорожно, раз за разом, разбивая голову о невидимую преграду. Я-то была уверена, что леди Сейкен будет разочарована тем, что я изрядно растратила свои силы за время вливания магии в страдающего от родового проклятия короля, однако вышло наоборот — она была довольна. Возможно, даже поддразнивала меня, чтобы я выложилась до самого дна, без остатка в своих бестолковых попытках освободиться. Её поместье было неплохо подготовлено к длительному пребыванию одной бунтующей, крайне категорично настроенной к собственному плену огненной магички. Полное отсутствие соседей в округе, высокая ограда в саду, устойчивые к огню стены, окна с решётками под самым потолком, двойные двери и неболтливые исполнительные слуги.

Всё для меня, можно жить и чувствовать себя практически королевой, столько усилий — ради меня одной. Впрочем, не исключено, не я первая, не я последняя.

Не помню, на каком моменте я сломалась.

Возможно, когда действительно истощила свои силы до предела и несколько дней провалялась без сил, без магии, чувствуя себя примерно как возвращающийся с поля боя ветеран войны, лишившийся рук и ног. Или когда проснулась в полной темноте, словно мои давние кошмары о третьем курсе слепоты решили вдруг воплотиться в жизнь — то ли леди наложила на меня какую-то хитрую новую печать, то ли это было ещё одним последствием истощения, не знаю. Возможно, когда леди мне сказала, что Академии безмолвия и её обитателей больше нет, уничтожены нашествием плотоядных умертвий и трансформированных магических существ. Я ей не поверила, просто потому, что у меня не было на это сил. Просто потому, что мне нужно было хоть во что-то верить, чтобы выживать. Верить, вспоминать, представлять в темноте лица всех своих друзей, однокурсников, преподавателей и просто знакомых, думать о том, что несмотря ни на что, они живут и проживут ещё много-много лет, пусть и без меня — не такое, в сущности, я сокровище, чтобы без меня помирать, верно?

Я так часто думала о том, что Габриэлю без меня будет лучше.

Возможно, никто не знает, где и с кем я вообще нахожусь. Это даже хорошо — пусть Габриэль считает, что я сбежала по собственной воле. Пусть закончит Академию, найдёт себе кого-нибудь поудачливее и поспокойнее. И просто будет жить.

Я так хочу в это верить, как и в то, что с провожавшим меня Ларсом, с Джейми, который, по его словам, искал меня и выглядел неважно, всё хорошо.

На каком-то этапе моё сопротивление сломалось, птица перестала терять окровавленные пёрышки в безуспешных метаниях перед стеклом. Клетку накрыли непроницаемым для солнечных лучей пологом, и теперь этот беспокойный комок перьев день-деньской сидит на своей узкой жёрдочки, не нуждаясь ни в полёте, ни в свободе.

Правда, и песен больше не поёт.

Но песен леди Сейкен и не надо.

Иногда мне кажется, что по-своему она даже любит меня и заботится обо мне — подобно жуткой старухе-колдунье из сказки, которая украла маленькую принцессу, заточила в башне и воспитывала как собственную дочь. Длинные волосы принцессы были волшебными, дарующими колдунье силу и вечную молодость. Иногда я думала, что когда девушка сбежала, а колдунья пыталась её вернуть, дело было не только в магии. Просто колдунья привязалась к пленнице — никого другого не было в её безрадостной чёрной жизни.

Длинные волосы так похожи на магические нити.

Пусть я не вижу ничего вокруг себя, но магию не могу не чувствовать. Исчерпавшись до самого дна души, она потихоньку начала восполняться, появляться заново. Немного иная, чем прежде, всё-таки потому, что напрямую связана с эмоциями, чувствами, переживаниями, которых я словно лишилась, уж не знаю, временно или насовсем. Мой пылкий, неугомонный, порывистый огонь стал неторопливой густой лавой, обжигающей и расплавляющей всё вокруг.

Я не знаю, для чего леди Сейкен просит меня сделать те или иные вещи. Но это и не важно. Те существа, живые и мёртвые, которые оказываются в поле моего воздействия, мне не знакомы и совершенно меня не трогают. Мне безразличны их лица и тела, их судьбы и желания, интересуют — если можно так сказать — только их плетения. Порванное я связываю воедино, целое зачастую разрываю, иногда — что-то перекраиваю, переставляю местами, иногда — убираю лишнее. В отсутствии какой-либо деятельности я даже с нетерпением жду очередных заданий, без которых, возможно, повредилась бы рассудком окончательно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Впервые я столь отчётливо разглядела действие магии жизневика. В отличие от меня, леди Адриана никакие плетения убирать и менять местами не может. Она только надстраивает и наращивает, бесконечно усложняя заданную природой и судьбой структуру. Но получающиеся магические конструкции — слишком громоздки и в силу этого ненадёжны и недолговечны. Например, полноценное воскрешение, которым леди так грезит. При наступлении смерти нити лопаются, истончаются и исчезают. Но не сразу — именно благодаря этому Корнелии Менел удалось весьма своеобразным образом спасти Джеймса. Однако "нарастить", буквально создать новое плетение "из ничего" на обрывках старого очень сложно. Действовать нужно одновременно магией смерти — погружая плетения в стазис, удерживая ещё жизнеспособные и удаляя уже бесполезные, и магией жизни — зашивая прорехи. Воссоздавая с ювелирной точностью прошлый рисунок, запуская регенерацию тела, и многое другое. Это при том, что обе магии отталкиваются друг от друга, точно магниты с одинаковыми полюсами.

Странно, если так подумать. У нас-то полюса как раз противоположные.

Одержимость леди идеей воскрешения из мёртвых мне не понятна, хотя она часто рассуждает на эту тему вслух в моём присутствии. Ей вроде бы нравится что-то мне объяснять и учить меня. Порой она сожалеет, что на все её реплики я только киваю и не задаю никаких вопросов. На мой взгляд, то создание, которое продолжит существование после этой кропотливой магической операции прежним всё равно не будет. Это ведь только кажется, что нити парят в воздухе вокруг, что можно восстановить пропажу, не поцарапав тончайшие стенки душевного сосуда. Но моего мнения по данному поводу никто не спрашивает, а мне не хочется говорить.

Насколько я поняла, много-много лет назад — несмотря на прекрасно сохранившуюся внешность, я имею в виду, прекрасную до моего огненного воздействия в прошлом году, леди прожила никак не меньше семи десятков лет — она тоже пережила свою незабываемую потерю. Потерю, которую не сохранила никакая магия, никакой стазис, так что не осталось ни надежды, ни даже призрака надежды. Кто это был? Ребёнок, возлюбленный, родственник? Или они все сразу?

Не знаю, я не вслушивалась. Мерно кивала головой, продолжая наблюдать свои внутренние мерцающие и сияющие видения, наслаждаясь отсутствием тоски по прошлому и тревоги по будущему.

Возможно, именно из отсутствия этих тревог воскрешение у нас с леди не получилось ни разу. Да, я примерно представляла себе последовательность событий и действия, да, честно выполняла то, что должна была — но всё-таки именно из-за столкновения наших полярно противоположных сил конструкции, выстроенные с таким трудом, рушились, точно карточные домики.

Возможно, дело было во мне.

Я теперь могла так много, знала так много, например, о той же резусцитации, заклятии воскрешения, из-за которого столько лет мучился сэр Лаэн. Тогда, раньше я представляла его жертвой магико-политических интриг, но на самом деле всё было не совсем так. Политика ректора Академии, направленная против экспериментов на людях, против бесконечного выкачивания сил из юных магов и их вливания в угасающую королевскую династию, разумеется, не добавляла ему популярности, но настоящей виновницей гибели и последующий бесконечных приходов маленького Лукаса к своему истерзанному отцу оказалась супруга ректора, маг жизни и достойная во всех отношениях ученица леди Сейкен. В результате отнюдь не покушения, а несчастного случая маленький Лукас оказался на краю жизни и смерти, и юная леди Лаэн весьма неудачно применила знания о запретном магическом ритуале. Фатально для себя, ибо это отняло слишком много её собственных сил, и крайне трагично для мальчика и его отца.

Иногда магия спасает жизни, иногда отнимает. Самое смешное, что магия смерти и магия жизни действуют, как правило, в направлениях, противоположных их названиям.

Но мне не смешно.

Мне никак.

***

Сегодня утром я гуляю по саду. Отсутствие зрения не мешает неплохо ориентироваться в пространстве, ни на что не наталкиваться и ничего не сбивать. Я вдыхаю запахи, ощущаю под пальцами шершавые стволы, мягкие травинки, полную соков и жизненных сил упругую мясистую листву.

Лето. Впрочем, я не уверена, что это моё первое лето здесь.

Леди Сейкен находится где-то рядом, её я тоже чувствую.

— Я бы так хотела взять тебя с собой в город, Джейма, — говорит она негромко. — Надо подумать об этом.

Киваю. Чувствую солнечные лучи на коже. Тепло.

— Не нужно, чтобы тебя кто-нибудь увидел. Да и меня.

Киваю. Несмотря на кажущуюся свежесть природы, чувствуются первые прохладные нотки. Лето движется к осени.

— Ты не хочешь спросить, зачем?

Киваю. Но леди всё-таки ждёт, и я послушно спрашиваю:

— Зачем?

— К двенадцатилетию принца Асверуса будет приурочена его коронация.

Киваю.

— В Тароле, да и других городах пройдут большие праздники, но сама коронация будет закрытой. Думаю, ты понимаешь, почему.

Киваю.

— Проклятие активируется, Джейма! Думаю, это будет потрясающее зрелище. Жаль, не для наших глаз.

Киваю.

Пахнет травой и землёй.

Всё, как всегда.

Всё, как обычно.

И все-таки что-то меняется. Я помню принца Асверуса. Помню свои визиты в королевский дворец. Помню приступ короля, изъеденную плоть адьюта под кожаной маской, лицо королевы, свою странную просьбу пригласить меня на день рождения наследника престола.

А почему коронация?

Впервые за столько — не знаю, сколько — времени я задаюсь вопросом "почему". И, наверное, совершенно случайно произношу его вслух.

— Король скончался, Джейма, — почти радостно произносит леди Адриана. Возможно, её радует проявление моего любопытства или доставляет удовольствие сама смерть Его Величества, не знаю.

Киваю по привычке. Мне не жаль, мне не грустно, но определённо как-то иначе, чем обычно. Чувствую, как отдаляется леди Адриана. Подхожу к ограде — она металлическая, с очень узким промежутком между толстыми прутьями. Я не смогла бы пролезть, даже если бы стала скелетом — череп застрял бы. Но я опускаюсь на колени и украдкой вытягиваю руку. Спустя несколько мгновений нечто округлое и твёрдое тычется мне в ладонь.

Оленёнок, питомец призрака Анны, увязавшийся за мной ещё на территории Академии, нашёл меня и здесь. Иногда мы общаемся с ним через ограду, заходить на территорию я ему не разрешаю. Поглаживаю костяную голову и думаю о детях.

Жизнь бывает несправедлива ко всем, но почему-то детей мне особенно жаль. Маленького Лукаса, который не прожил свою жизнь, только-только начал. Джейми, который стал, по сути, жертвой взрослых игр, амбиций, страхов и ревности. Сэмюэля Фокса, погибшего из-за случайности и, возможно, отчасти из-за той же сложной и запутанной истории отношений его родителей. И многих других.

Жизнь несправедлива ко всем, но именно дети — дети ни в чем не были виноваты.

Я так ничего и не вижу, но — мысленно — прикрываю глаза и посылаю импульс маленькому, привязавшемуся ко мне умертвию. Слабый, невнятный магический импульс, сама не могла бы сказать, с каким посылом, просьбой или мольбой. Но скелетик встряхивается, совсем как живой, и стремительно уносится прочь.

А я отворачиваюсь от ограды и возвращаюсь обратно.

Впервые за долгое время думая о том, каким будет следующий день.

Глава 69

Это начинается внезапно. Не на следующий день и даже не через несколько дней, на улице ещё тепло, и я подозреваю, что приближающаяся осень всё-таки не вступила в свои права. Я ничего не слышу, потому, что звуков действительно нет, и ничего не вижу, потому что нахожусь по-прежнему в полной темноте.

Но я чувствую, что что-то происходит.

Если бы демонов Джонатан Оул узнал бы о благотворном воздействии слепоты на обострение чувств и восприятия, боюсь, в Академию безмолвия адептов пришлось бы привозить под конвоем.

Судя по всему, я действительно немного прихожу в себя. В прямом и переносном смысле вылезаю из облюбованного угла, точно дикое настороженное животное, втягиваю носом воздух. Подхожу к двери, безуспешно дёргаю ручку. Обхожу все стены по периметру — разумеется, это совершенно бесполезно, никаких тайных дверей здесь нет. Понимаю, почему запертые в клетке звери ходят из угла в угол. Бездействие давит даже на ушные перепонки, кажется, вот-вот, да и носом кровь пойдёт.

Ощущение того, что мне нужно выйти из комнаты, нарастает, разбухает внутри так, что я давлюсь вдыхаемым воздухом. И когда в дверном замке вдруг поворачивается ключ, затаиваюсь, будто сливаясь с внутренней темнотой. Как только человек заходит — скорее всего, эта та самая служанка, что приносит мне еду, но уж точно не леди Сейкен — я моментально набрасываю заклятие кратковременного стазиса. Всё-таки едва не спотыкаюсь об упавшее на ковёр тело и выскальзываю в коридор, держась рукой за стену. Злюсь на себя за свою беспомощность, переживаю кратковременный приступ ужаса, что вошедший в комнату человек мог быть "со стороны" и пострадал зря, и всё же иду вперёд. Путь мне известен. Прохожу по коридору, никого не встречая, толкаю дверь на улицу. Убеждаюсь, что она не заперта, но наружу не выхожу, стою в проходе, вслушиваясь и принюхиваясь.

До одурения хочется понять, что происходит там, за пределами темноты. Потому что видимый мною фейерверк — или как ещё можно назвать какофонию разноцветных магических всполохов, которые воспринимает мой внутренний неослепший взгляд? — этот фейерверк прекрасен и ужасающ одновременно. Я понимаю только, что там присутствует несколько человек, магов, и бестолково верчу головой в разные стороны.

Насколько я могу судить, люди стоят в отдалении друг от друга. И одна из этих безликих фигур, совершенно точно, леди Адриана. У неё ещё ни разу при мне не было гостей, я имею в виду — ни одного добровольного, пребывающего в сознании и добром здравии полноправного гостя, только слуги — и жертвы.

А тут сразу несколько визитёров.

С закрытыми, то есть, невидящими глазами, магию, столкновение магии тоже можно наблюдать. Я не знаю, как она выглядит со стороны. Возможно, у неё вообще нет никаких внешних стихийных проявлений, и иначе это всё и нельзя представить. Тьма вокруг меня колышется, как тяжёлый густой океан, где-то там внизу, куда не доходят солнечные лучи, где местами ледяной холод, местами взрываются раскалённые подземные источники и очень сильно давление водной толщи извне. Змеи, запутавшиеся в клубок, раздувающиеся и лопающиеся морские ежи и игольчатые круглые пучеглазые рыбы, косяки мелких поблёскивающих рыбёшек, то разлетающиеся в разные стороны серебряными брызгами, то двигающиеся грозным сплочённым монолитом, эта масса, единая и многообразная, живая и абстрактная, в данный момент завораживает меня, как будто я трёхлетний ребёнок и держу на ладони кончик радуги.

Я видела магию огня — хищными алыми кораллами, неожиданно обретшими способность двигаться и поглощать всё вокруг себя, магию воды — юркими неуловимыми муренами, проникающими в плоть и душу, магию воздуха — закручивающимися водоворотами, размалывающими в щепки и труху исполинские корабли, окутанные стайками кровавых пузырьков. Видела и вовсе непонятных неизведанных подводных чудищ, плоских, уродливых, фосфоресцирующих в темноте…

Мне хотелось помочь. Я не узнавала присутствующих людей, магов, по крайне мере тех двоих, что стояли неподалёку, хотя совершенно точно было в их плетениях что-то неуловимо знакомое. Но мне очень, очень хотелось вмешаться и быть на их стороне. По стеклу клетки пробежала трещина, и у меня словно шерсть на холке дыбом встала. Двигаясь наощупь, я вышла из дому окончательно, ещё никем не замеченная. Повернулась к леди Адриане, уверенно, точно стрелка компаса к северу. Наша магия отвергала друг друга, в этом была наша общая слабость друг перед другом, но одновременно — и своеобразная защита друг от друга, которую я пока не знала, как пробить.

Она хотела заставить меня, мага смерти, преодолевать смерть, ежедневно убивая меня же саму — какая ирония!

Я рассмеялась, уже почти не таясь.

Хорошо, что эти мелькающие вокруг магические нити видны мне так отчётливо, как будто они не менее реальны, чем трава или деревья.

Магия жизни, магия смерти… В отличие от нас, магов, вершины эволюции, одарённых, великих и всё такое, в мире и природе жизнь и смерть слиты воедино и пребывают в гармонии.

Мы так не можем.

Я прочувствовала воздух, сгустившийся вокруг леди Сейкен, мельчайшие капельки влаги в этом воздухе, и в земле, и саму землю, хотя всё это были не мои родные стихии, но они тоже могли откликнуться. Я замерла, и люди передо мной, они все, увидев меня, наконец-то, тоже замерли. А потом я обратилась мысленно к каждой частичке окружающего мира, пространства, не пропитывая их своей магией и не заимствуя без обещания что-либо вернуть.

Становясь его неотъемлемой частью.

Подобно тому, как когда-то, тысячу лет назад, мы с Ларсом, Габом и Джейми претворяли в жизнь "пятую стихию", мой огонь в одиночку, не требуя помощи извне, сплетал все остальные стихии в цельный нерушимый магический кокон. Мне не хотелось убивать, не хотелось ничего разрушать, даже погружать в умертвляющий, словно слишком сладкий сон, стазис, только остановить, и я слышала, как леди, точно гусеница, не желающая становиться бабочкой, хрипит и бьется в новообразованном куполе-коконе из сплетённых вокруг нее благодаря стихийной магии материализовавшихся магических нитей. Тьма не рассеивалась, и я, внезапно перестав ориентироваться, потеряла равновесие, но чьи-то руки подхватили меня и прижали к себе, судорожно и резко. Я уткнулась носом в удерживающего меня человека, вдохнула запах, ухватилась за него руками, пробежалась пальцами по лицу, волосам. Медная пуговица вдавилась в мою щёку, но я только прижалась крепче и выдохнула в мягкую ткань его одежды

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ты пришёл… Ты пришёл за мной, Габриэль.

***

— В смысле "ты пришел", в смысле "Габриэль", — голос братца раздаётся откуда-то со спины. — Я тоже, между прочим, пришёл! И вообще, сейчас опять будет как всегда, все лавры достанутся этому разноглазому, а у нас тут, попрошу заметить, маленькое, но всё же семейное мероприятие. Кстати, с учётом твоего бесценного вклада ты тоже отныне считаешься полноценной частью семьи, без учета того, помиритесь вы или нет!

— Ты тоже тут, кошмарище, — я слабо улыбаюсь, а Габриэль усаживает меня на скамейку и молча отступает куда-то в сторону, словно стыдясь проявленного порыва. Чьи-то руки ложатся мне на глаза, деловито ощупывают лицо. Помимо Габа и Джеймса здесь есть еще как минимум двое людей, но…

— Что с ней? — отстранённо подаёт голос Габриэль, так, словно меня здесь вовсе нет, а он трудится куратором на лабораторной работе первокурсников по вскрытию их первого трупа.

— Демонова тварь, — к этому довольно безобидному ругательству знакомый, но совершенно неожидаемый женский голос добавляет ещё парочку куда менее безобидных. — Сколько же ещё у неё секретов?

— Ты можешь это снять? — напряженный мужской голос. Тоже знакомый и тоже — неожиданный. Если бы я могла, ткнула бы Джеймса в бок.

— Попробовать могу, конечно, но, честно говоря, вряд ли. Надо везти её в столицу и искать специалистов, хотя… Лучше и быстрее, чем создатель, такое заклятие никто не снимет. Умная хитрая тварь.

— За исключением тебя, магов жизни надо было всех передушить ещё в колыбели.

— Энтони, не сходи с ума. Придушить надо только одну взрослую мразь, и лучше прямо сейчас, пока не сбежала или не сдохла лёгкой безболезненной и случайной смертью.

— Не сбежит, Джейма её надёжно упаковала, — неужели в голосе сэра Энтони Фокса проступили нотки гордости?! — А вообще, с удовольствием, дорогая. Ты сама, я или вместе?

— Какой сейчас год и месяц? — я останавливаю кровожадный и вместе с тем дружелюбный и даже слегка игривый диалог родителей Габриэля. В другом состоянии души и тела я была бы поражена от и до. Но сейчас как-то справляюсь, не падаю в обморок от изумления или что-то в этом роде. В целом логично, что в целях экономии времени и предотвращения утечки информации Габриэль — или Джейси — обратился за помощью к ним. И то, что ради меня они хоть как-то наладили общение между собой, не могло не радовать. Как минимум ту, прежнюю Джейму внутри меня, это, несомненно, радовало.

— Август, — с явным сочувствием говорит леди Маргарита Фокс. — Ты как, девочка? Прости, что мы так задержались. Тебя было трудно найти. Но всё закончилось, правда. Мы с Энтони увезём эту… — она осеклась и закончила вполне благопристойно и максимально неопределенно. — Мы её увезём. Она больше не потревожит тебя, и ей уже никто не поможет, теперь все доказательства налицо, тут, знаешь ли, даже превосходно оборудованное и вполне полноценное кладбище упокоенных жертв имеется буквально в десяти минутах ходьбы. Мне так жаль, что тебе пришлось всё это пережить. Все искали тебя, а ведь ты была совсем близко. Всё наладится, — она осторожно коснулась моего плеча. — Ты сильная девочка.

— Я ей помогала, — чуть подумав, сказала я. — Не хотела, но и не слишком сопротивлялась. Как во сне, но вряд ли теперь это имеет значение… Меня теперь тоже накажут?

— Ну что ты, — голос леди смягчился. — Твоей основной задачей было просто выжить, с чем ты и справилась, да ещё и на десять с плюсом. Всё в порядке.

— Академии Безмолвия больше не существует?

— Что? Какая глупость. Нет, с Академией всё в порядке, правда, там грядут определенные… — она вдруг замялась. — Кадровые перестановки, да и разные другие перемены. Но об этом можно и потом поговорить.

— Какой здесь ближайший город? — бездумно спросила я.

— Торон.

Действительно, мы недалеко.

Я слышала, как приезжают ещё какие-то люди, их очень много, слышу голоса и приглушённый топот копыт. Всё это время рядом со мной на удивление смирно сидел Джеймс, хотя сэр Энтони пару раз и пытался под благовидными предлогами его отогнать. Я знала, что Габриэль тоже где-то рядом, но не видела и не слышала его. А так хотелось к нему прикоснуться, вернуть зрение хотя бы на несколько мгновений, чтобы заглянуть ему в лицо, в глаза. Но я не могу, да он, судя по всему, и не позволит. Он пришёл сюда, но, похоже у него было время всё обдумать и осознать, сделать выводы. Своеобразный долг передо мной Габ выполнил, теперь его совесть чиста, наше дальнейшее общение вряд ли входило в его планы.

Август! С момента нашей прошлой встречи с Габриэлем прошло полгода — больше, чем целая вечность. А для меня тот последний день в Академии был словно вчера: наши с Габом поцелуи в каменном доме, подслушанный разговор сэра Элфанта и леди Сейкен, нарастающее ощущение подступающей трагедии, взгляд Габриэля, который видел, как Джордас обнимает и целует меня…

День явно клонится к вечеру, становилось прохладнее, окружающая суета стихала. Чья-то рука вновь легко коснулась моего плеча.

— Джейма… Сэм, прогуляйся-ка вон до того забора.

— Зачем? — братец явно собирался стеречь меня до бесконечности.

— Затем. Иди к матери, ты можешь ей понадобиться.

— Моя мать — это забор?!

— Не беси меня, сын. Мне нужно поговорить с Джеймой без твоих ушей, что ты к ней приклеился? Пошёл вон, быстро, куда угодно!

— Так бы сразу и сказал.

Сэр Энтони молчит пару минут, потом снова повторяет:

— Джейма…

— Она самая. Говорите всё, как есть, если мне нужно узнать ещё что-то страшное, пусть будет сразу.

— Страшное? Нет, о чём ты… Адриану Сейкен допросили и сейчас отправят в столицу. Она просит… она хочет поговорить с тобой. С учетом всех фактов, я думаю, это будет последний ваш разговор. Она… она отказалась говорить с нами по поводу твоего зрения, так что, может быть тебе удастся… но ты, конечно, вправе отказаться.

— Почему же, — я поднимаюсь. — Мне не трудно поговорить с ней.

И это на самом деле так. Я странный человек, наверное. Даже после того, как я узнала, что сэр Джордас убивал людей по приказу леди, даже после длительного заточения, разделившего мою жизнь на «до» и «после», я всё равно не чувствую ненависти ни к одному, ни к другой.

Мы идём по саду, заходим в дом.

— Дальше я сама, — ориентируясь на внутреннее зрение, я делаю несколько шагов вперёд.

— Леди Адриана? — говорю я, потому что не уверена, что замотанная в плотный магический кокон леди видит меня. Потому что сама её не вижу. — Я пришла.

— Молодец, — голос доносится глухо, как из саркофага. — Ты молодец, Джейма. Это было так… красиво. Эффектно. Не ожидала. Недооценила. Не повторяй моих ошибок.

— Да я не собираюсь никого похищать, леди.

— Я о другом, — она, кажется, даже сдавленно хихикнула. — Не недооценивай себя, девочка.

И это всё? Повисла пауза, а потом я сказала, как обычно, совсем не то, что собиралась:

— Удовлетворите напоследок моё любопытство, леди. Кого вы так хотели воскресить? Ради кого, ради чего столько жертв и усилий?

— Это очень простой вопрос, милая. Рано или поздно каждый из нас приходит к ответу на него. Кого бы мы ни любили, по кому бы ни страдали, кто бы ни умирал из бесконечно дорогих и близких нам существ, он уносит с собой частичку нашего сердца, и эта мучительная потеря — не заживающая рана. Единственное существо, которое мы на самом деле хотим воскресить — это мы сами, Джейма. Я всегда хотела вернуть к жизни только саму себя.

Хотелось ответить ей что-нибудь правильное, едкое, хлёсткое — но смысла в этом не было никакого. И я снова бессмысленно молча кивнула. Собиралась было уходить, но леди вдруг попросила:

— Подойди поближе.

Я исполнила просьбу, замерев в полушаге от собственного буквально собственными руками из ничего серебристого тугого кокона застывшей магической паутины.

— Пообещай мне кое-что, Джейма. Пообещай — и я сниму с тебя слепоту, которая совершенно не нужна тебе, молодой, красивой, любящей и любимой. Ты ведь хочешь любоваться этим своим красивым мальчиком? Увидеть лица ваших детей? Своего отца, друзей, рассветы, закаты, Академию, Тарол, иные страны, море? Хочешь, моя Джейма, не можешь не хотеть.

— Что вам надо? — не собиралась я ей ничего обещать. Особенно сейчас, особенно так. Но…

— Если — заметь, я говорю "если", а не "когда", это не магическая клятва, а почти что дружеское пожелание, так вот, если у тебя будет такая возможность… Продолжи моё дело. Нет-нет, я не требую от тебя ничего, — она фыркнула, — ничего такого, чего так боятся эти святоши и ханжи. Но если вдруг однажды у тебя появится время, силы, желание и возможность… пообещай мне, что ты продолжишь. Жизнь и смерть едины, юная Джейма Менел. Я знаю, что ты понимаешь меня. А больше, может быть, никто не поймёт. Вообще-то, имущество государственных преступников, — она снова фыркнула, — собственность государства, но кое-что из моих архивов ты сможешь забрать, когда… Одним словом, не пугайся, если однажды тебе передадут от меня привет. Обещаешь?

Я сжала руки перед собой и — совершенно неожиданно для себя — кивнула.

А потом тьма закружилась вокруг, болезненно сдавила ставшим вдруг податливым, как глина, лицо, словно кто-то отрывал присосавшееся к нему щупальце гигантского спрута.

***

Сэр Энтони и леди Маргарита долго и дотошно расспрашивают меня, потом я из последних сил отвечаю на вопросы какого-то королевского чиновника.

Скорей бы они все уже от меня отстали!

— Через два дня в Академии состоится вручение дипломов выпускникам, — строго, словно на какой-нибудь лекции, произносит леди Маргарита. — Вы должны там быть. Джейма, Габ, я думаю, вам лучше переночевать в какой-нибудь гостинице здесь, в Тороне, а утром заказать экипаж до Академии.

— Я тоже поеду! Каникулы же закончились! — вскидывается Джеймс, и леди, чуть поколебавшись, кивает:

— Ты тоже оставайся, Сэм. Но, я тебя прошу, помни, о чем мы с тобой говорили и не доставай… никого!

Я хотела было сказать, что в Академию я никак не могу поехать, что я её, по сути, и не заканчивала, да и вопрос про наложенное на профессора Джордаса проклятие и последствия этого деяния повис в воздухе, а озвучивать его не хотелось, но меня опередили:

— Мне не нужен никакой демонов диплом, — сквозь зубы говорит Габриэль. — Я возвращаюсь домой…

— Габ, — очень мягко и в то же время чуть более проникновенно, чем нужно, произносит леди Маргарита. — Ты сможешь потом скормить его к обоюдному удовольствию свиньям на ферме мистера Патурса, ты же знаешь, они жрут всякую дрянь, но я тебя прошу: довези этих двух безголовых безумцев до стен Академии в целости и сохранности, ну или хотя бы Джейму, пожалуйста. На кого ещё, кроме тебя, я могу положиться?!

— Это я-то безумец?! — Джеймс с отросшими, почти как у брата, до плеч золотистыми волосами сердито открыл рот, но леди проигнорировала его, снова обратившись к Габриэлю:

— Ты же понимаешь, что нам необходимо уладить множество… формальностей? Имею я пару дней в запасе, чтобы уладить их со спокойной душой?

Я могла уходить. Не думаю, что родители Габриэля стали бы удерживать меня силой, разве что Джеймс бы высказался, но кто бы стал его слушать. Так и стоило поступить — хуторские свиньи не заслужили такой печальной участи, как несварение желудка от поедания академического диплома. Надо было рассыпаться в благодарностях, помахать ручкой и уйти. Домой, хотя я уже не была уверена, что почувствую себя на родном хуторе как дома. Но я молчала. Скорее всего, это последняя моя возможность побыть рядом с Габриэлем, который продолжал держаться холодно и отстраненно. Мы расстались с ним в самом начале марта, в который раз твердила я себе, а сейчас, август подходил к концу. Я провела эти шесть месяцев в своеобразном душевном стазисе, но для Габриэля всё было иначе и всё действительно должно было поменяться. Где он был? Как жил? Продолжил учиться — или сразу же ушёл из Академии, как и собирался? Может быть, у него появились новые приятели и друзья, да и девушка могла появиться. Нормальная, хорошая честная девушка. Полгода в нашем возрасте — большой срок, целая жизнь. Вероятно, максимум, на что я могла рассчитывать — это доброжелательное, но прохладное сочувствие.

А для меня не изменилось практически ничего. Я не заметила, не ощутила пролетевшего времени. Меня всё так же тянуло к нему прижаться, но я постаралась сделать максимально отстранённое лицо, села в экипаж, приняв любезно протянутую Джеймсом руку. Стукнулась с Габриэлем коленями, вздрогнула и отодвинулась. Посмотрела в окно.

Сэр Энтони и леди Маргарита стояли рядом, провожая нас. К моему огромному облегчению во взглядах сэра Энтони на меня не было никакого личного интереса. Кажется, Корнелию во мне он больше не видел, а если и видел, то этого его не так уж и трогало. Я заметила, как отец Габриэля сжал руку леди Маргариты в своей. Отчего-то меня обрадовал этот нежный и ненаигранный жест заботы между ними. Возможно, некоторые страницы в жизни действительно можно и стоит перевернуть окончательно. Даже больше — стоит закрыть одну книгу, чтобы начать другую. Почему-то я подумала, что если сэр Энтони и путал имена в постели, то это было очень давно.

Джеймс безо всякого стеснения любовался нашими с Габом мрачными лицами.

— Джей, да не куксись ты, знаешь, как он без тебя страдал, любо-дорого посмотреть! Места себе не находил, хотя и пытался уверить меня, что…

— Заткнись, — не глядя на него, буркнул Габ.

— А ведь я предлагал ему развеяться и развлечься. В конце концов, в Академии есть несколько преподавательниц в самом соку, старше его лет на двадцать, а то и тридцать. Джейма не дура, она бы не стала…

— Заткнись! — сказали мы уже хором, а я зло глянула на Габа:

— Ты ему разболтал!

— Говорить вслух полезно для лечения душевных ран. Ладно, ладно, это был не он, а один не в меру болтливый призрак. Но убивать, то есть развеивать её всё равно не надо, потому что именно она каким-то образом выяснила, где тебя искать и даже согласилась рассказать это только нам с Габом, потому что мы там самые-самые… Ой, да ладно вам, так и будете смотреть в стороны, вместо того, чтобы…

— Я тебя сейчас на полном ходу отсюда выкину, — Габриэль приподнялся было, а Джеймс торопливо пересел ко мне.

— Если вам нужно уединение, чтобы подраться или целоваться, так и скажи, я могу выйти и сесть рядом с возницей, не надо так на меня смотреть!

— Мне к отцу надо. Он же, наверное, с ума сходит! — резко вспомнила я, а Джеймс замотал головой.

— Мистеру Ласки я писем десять отправил от твоего лица, надеюсь, был убедителен. А это чудовище, — братец кивнул на хмурого Габриэля, — чуть не порушило все мои старания, когда…

Как ни хотелось мне узнать, что такое вытворил Габ в моё отсутствие, я почувствовала, что дело действительно может закончиться смертоубийством и резко сменила тему:

— Король действительно…

— Да, — Джеймс неохотно кивнул, а потом вдруг сгрёб меня в охапку и чмокнул в макушку. — Страдала не ты одна, страдала вся страна… Но как же я рад, что ты снова рядом, и мне снова есть, кого мучить! — покосился на Габриэля. — А ты сиди и завидуй, надутый, как сыч, пока я буду с ней обниматься. Можно подумать, какой трепетный… Сам виноват, прозевал девушку. Надо было слушать старших и умных, а то всё — блаблабла, академию закончу, предложение сделаю, всё как полагается, тоже мне, романтик времён Джонатана Оула!

— А и надо было, — неожиданно согласился Габриэль и посмотрел на дверцу экипажа, словно прикидывая, получится у него с одного пинка вышвырнуть братца прочь или потребуется два пинка.

— Ладно, я уже заткнулся, — опасливо произнес Джеймс и прижался ко мне ещё больше. — Уже заткнулся, убери руки!

Несмотря ни на что, мне хотелось улыбаться, пусть и немного истерически, но всё же. Словам Джейси о страданиях Габа я не верила, но его болтовня изрядно снимала напряжение. Оцепенение последних месяцев потихоньку отступало, и хотя в ближайшем будущем ничего особо хорошего не предвиделось, мне, всё-таки, стало немного легче.

***

Мы остановились в одной маленькой, довольно уютной и практически полностью пустой гостинице Торона. Где-то там, по его улицам бродило моё беззаботное прошлое — именно здесь мы с Габриэлем гуляли на первом курсе, когда мне позарез понадобилось посетить целительскую торговую лавку инкогнито. Где-то там, на площади, стоял большой фонтан, где-то там, когда-то там мы были куда младше, беззаботнее и счастливее. Это время, казалось, было не два года назад, а вообще в какой-то другой вечности.

Полгода — это очень много на самом деле. И я, возможно, зря питаю надежды на то, что что-то ещё можно вернуть и исправить.

Нужно думать не об этом, а о том, что на вручении дипломов я смогу увидеть ребят. Ларса, Мэй, Арту, всех остальных, перед тем, как мы разойдёмся, разбежимся по всей стране в поиске своего пути.

Пока Джеймс увлеченно вертел головой налево и направо, а я тоскливо пережёвывала воспоминания, Габ снял нам на ночь три номера, благо и деньги у него были, и свободные комнаты имелись в наличие. Мы даже поужинали. Вкус вернулся, и, возможно, я получила бы настоящее удовольствие от этой передышки, если бы не смотрящий куда-то в сторону Габриэль, сидевший напротив меня. Я взяла маленький ключик из черного металла из его рук, повертела в пальцах, силясь понять, что делать дальше, и Габ со вздохом снова его забрал, подошёл к одной из пяти одинаковых дверей на этаже, открыл и отступил в сторону, давай мне возможность пройти.

Комната была пустой, но чистой. Кровать в углу, коврик на полу, шкаф для одежды, дверь в персональный отсек для умывания и прочих жизненно необходимых вещей — надо полагать, даже в Тороне так было не везде, но Габ никогда бы не остановился в месте, лишённом минимального комфорта. Светильников я не увидела, но в них и необходимости не было.

Раздеться и спать. А для начала вымыться.

Я долго намыливала волосы, куда дольше, чем потом сушила их собственным огнём. К сожалению, никакой сменной одежды у меня не было, пришлось натягивать то самое безликое платье, в котором я была на момент своего освобождения. Но и так было куда лучше, чем раньше.

В дверь постучали, на пороге стоял Габриэль, глядя куда-то в сторону.

— Завтра утром я уезжаю раньше вас. Экипаж для тебя и Джеймса будет в девять утра, на имя Сэмюэля Фокса. Всё оплачено, в том числе и завтрак. Спокойной ночи.

Внезапно за спиной Габриэля возник братец и резко подтолкнул его между лопаток, вынуждая сделать шаг вперёд.

— Всё оплачено — это прекрасно. Но сейчас я закрою дверь, и вы с Джеймой поговорите. Как минимум пятнадцать минут, я засеку.

— Ты думаешь, я запертую дверь не вышибу? — искренне удивился Габ. — Ну, или не вышибу, просто растворю…

— Я и не собирался запирать вас тут на ключ, не настолько я идиот. Не надо портить чужое имущество. Давай не будем сейчас ссориться, я, вообще-то, спать хочу. Пятнадцать минут за меня и моё тяжелое детство, трудную судьбу, и всё такое, м? Можете просидеть их молча, повернувшись друг к другу спинами. Ты мне должен, между прочим.

Габриэль не ответил, и Джеймс, удовлетворённо кивнув, осторожно прикрыл дверь. На стене сам собой вспыхнул светильник, реагируя на ментальный запрос — определенно, Габ выбрал не только самую пустую, но и самую дорогую гостиницу Торона…

Я и хотела, и не хотела, чтобы Джеймс уходил. Без него мне вдруг стало страшно, тоскливо и тревожно, конечно, братец слишком увлёкся игрой в сваху и в то же время… Его шагов в коридоре я не услышала, но знала, что он ушел.

И мы с Габриэлем остались вдвоём. В первый раз после всего произошедшего. У меня застучали зубы, захотелось зажать рукой нижнюю челюсть, пальцы на руках онемели.

— Габ, — так я и заговорила, хрипло, невнятно и сбивчиво, зато первой. — Габ, послушай, я должна тебе объяснить… всё. Наверное, сейчас это не очень уместно, но мне очень, очень надо всё тебе объяснить.

Габриэль на меня так и не смотрел, между его пальцами скользила маленькая струйка воды, точно ручная змейка.

— Джейма, я думаю, говорить нам особо не о чем.

Я знала, что он так и скажет, знала ещё до того, как Габриэль открыл рот, и все равно — разозлилась. На него, конечно, не на себя. Себя я попросту ненавидела.

— Но ты пришел, — выдавила я, жалко, беспомощно. — Ты же пришёл, Габ.

— Пришел, — сказал он и наконец-то взглянул на меня. Ни нежности, ни насмешки, столь привычных, столь любимых, в его разноцветных глазах не плескалось. В них было пусто, темно. Никак. И я представила, что так теперь будет всегда. Или не будет вообще ничего, и мы с Габриэлем действительно больше никогда не увидимся.

— Пришел, потому что ты, несмотря ни на что, не чужой мне человек и чужим никогда не станешь. Ты должна жить. И твои поступки, твои чувства к… кому бы то ни было не могут изменить моих. Я желаю тебе всего хорошего. Но выяснять какие-то отношения я не хочу и не буду, и подробностей о прошлом, пожалуйста, никаких не надо. Что было, то было. Со своим чувством вины ты разберёшься как-нибудь сама. Без меня. А я разберусь со своими… чувствами.

— Я с ним не спала, я ни с кем… — давлюсь сама своими же собственными словами, бессмысленными и пошлыми.

Габриэль смотрит в сторону.

— Но что-то было. И никто тебя не заставлял. Я же вас… видел. Никто тебя не заставлял.

Не спрашивает. Утверждает.

— Было. Не заставлял.

— Возможно, Джеймс прав, и я сам виноват, и я сам идиот, но — что было, то было. Ты жива и свободна. Адриана Сейкен больше не тронет тебя, а все твои будущие глупости — уже не моя головная боль. К счастью. Короче говоря, номер оплачен. Экипаж за вами с Джеймсом придёт в девять. Прощай, Джейма. Мне не нужен этот диплом, я уезжаю. И не надо меня искать.

— Не уходи, — сказала я, удивляясь себе самой: неужели у меня может быть такой жалкий писклявый голос? Нет на него никакой надежды… Я подошла к Габу, схватила за руку, а тот резко вырвался, и его лицо, всегда такое устойчивое к перепадам эмоций, перекосилось.

— Не трогай меня. Никогда меня больше не трогай.

— Не могу, — сказала я и вдруг отчётливо вспомнила практически дословно такой же диалог между мной и сэром Элфантом, зубы снова застучали, и я прижалась к Габриэлю со спины, обхватила его руками. Вцепилась в ткань рубашки намертво. — Не уходи никуда, не оставляй меня, я хочу тебя, пожалуйста, не уходи…

Наверное, он не мог ударить меня даже сейчас, хотя, в глубине души я этого и хотела — чтобы он меня ударил, но… Габриэль такой Габриэль. Он только отодвигался, вырывал руки, что-то говорил, но я больше не слушала, целовала его лицо и шею, всё, до чего могла дотянуться. Отчаяние, безумное, всепоглощающее желание, чтобы он остался, чтобы касался, захватило меня целиком, как пламя — и пламя действительно вспыхнуло, я вспыхнула сама, как факел, едва успев отскочить от Габриэля. Собственный огонь не мог принести мне вреда, но вот незаговорённая одежда загорелась, а через сколько-то мгновений на меня обрушилась ледяная вода. Мокрая, почти голая, я тряслась, как в ознобе, а Габриэль замер у двери, смотрел на меня, и что-то в его взгляде неуловимо менялось, плавилось. Я подошла к нему и стала расстегивать его рубашку, гладя грудь, живот, спину, он почти беспомощно, обречённо следил за моими пальцами, а я чуть ли не наяву видела трещины, бегущие по маске его ледяной отстраненности, видела так же отчетливо, как нити магических плетений.

— Уйди, — сказал Габ одними губами, не двигаясь, замерев на месте. — Уходи, я прошу тебя, я не хочу этого вот так, после него, вместо него… Прошу тебя, Джейма, я так не хочу, не трогай меня…

— А я хочу, — сказала я, бросая его рубашку на пол и прижимаясь своей обнажённой мокрой грудью к нему, сухому, горячему. Это было щекотно, стыдно, но и волнующе — тоже. — Он тут вообще не при чём, не думай о нем, ни о чём не думай, забудь. И я тогда забуду. Я люблю тебя, я хочу тебя, я тебя не отпущу.

— Ты…

— Не знаю, что это было, — я касалась его шеи, уха губами, гладя ладонями плечи, мы синхронно осели на ковер, и я взяла его руку в свою, прижала к груди, а слезы текли по моему лицу. — Не знаю, почему я тогда ему поддалась, я этого не хотела, просто почему-то не смогла отказаться, я хочу это всё забыть, я уйду завтра и тебя тоже мучить не буду, Габ, но не отталкивай меня, пожалуйста, только не сейчас, только не ты…

Его рука всё еще лежала на моей голой груди, накрытая моей же рукой, и я чуть сжала пальцы, наблюдая за тем, как едва заметно краснеют его щеки. Мой Габриэль, с самого начала мой, только мой. А я… Отпустила, обхватывая его плечи, и поцеловала, обвивая, точно лиана, ногами, руками, чтобы никуда не сбежал, чтобы чувствовал меня целиком, чем больше, тем лучше. Наскоро уложенные волосы растрепались окончательно, длинные медные пряди упали на обнаженную спину.

И он сдался. Он всегда мне сдавался.

Глава 70

Здравствуй, взрослая жизнь.

Когда-то я думала, как это оно будет — первое утро после проведённой с мужчиной ночи. Что после этого все изменится во мне, в моих мыслях, во всём существовании. Думала о чувствах, которые буду испытывать.

Эй, чувства, ау.

Кажется, сдохнуть от стыда за всё произошедшее было бы лучшим вариантом. А меня и упыри не едят — если под "упырями" понимать экспериментальных монстров одной слегка поехавшей умом леди, и в огне я не горю. Дуракам везёт, как сказал бы Джеймс.

Габриэль спит. Впрочем, на его месте я бы, даже если бы не спала, притворилась бы спящей просто для того, чтобы немного потянуть время.

Смотреть ему в глаза после всего… Скажем честно — такая девушка, как я, ему не нужна, и вчера он был абсолютно прав, как бы больно мне от этого не было. Пусть до постели с сэром Элфантом у нас фактически дело не дошло (кстати, моей заслуги в том совершенно нет), но это все же была измена. Не дошло по чистой случайности. И я постоянно врала Габу, с самой первой встречи. И влезала во всякие неприятности. А теперь еще и… соблазнила, ага. А он вообще этого всего вот так не хотел. Сам же говорил, пусть и пытался сопротивляться только поначалу.

Хотел не хотеть, но не вышло. Всё-таки притяжение между нами никуда не делось, наверное, оно было сильнее всех других важных причин. Только вряд ли он будет сегодня счастлив по этому поводу. Хотя с учётом всех его старомодных аристократических принципов, которые высмеивал Джеймс, понабравшийся от меня хуторского вольнодумства, теперь он так просто от меня не отвертится. Вопрос в том, хочу ли я, чтобы Габриэль остался со мной исключительно из чувства долга.

И наверняка у него кто-то уже был. Наверняка, можно считать это женской интуицией. Вместо того, чтобы действительно поговорить, выяснить, как он жил без меня, я чуть не устроила пожар с эротическим продолжением. А вот если бы действительно выяснилось, что он пытался с кем-то меня забыть…

Да ладно, себе-то врать какой смысл. Ничего бы это не изменило в конечном итоге. Я не Габриэль, мои принципы пылятся где-то на полке в подвале мясной лавки моего отца. Но как же хочется кого-нибудь спалить! Нет, совершенно точно, пока я там страдала, пока я там где-то пропадала, этот застенчивый мерзавец набирался опыта с какими-то там…

О, небо. О чем я думаю.

Какой кошмар. Какой стыд. А еще — я совсем голая, моя одежда безвозвратно сгорела, мне немного больно и очень некомфортно, и… демоны.

Наши родители в своё время повели себя, как безответственные идиоты, теперь мы ведём себя так же. Не хватало только неприкаянных детишек. Пора выходить из замкнутого круга и не повторять судьбу матушки Корнелии.

Должна же у меня быть своя судьба?

Очень хотелось остаться. Хотелось, чтобы вышло, как в любовных книжках — проснуться вместе, строя планы на долгую счастливую жизнь. Залезть под одеяло обратно, завернуться в его руки и спать до прихода экипажа, как минимум. И проснуться от поцелуя в висок или даже от недовольного стука Джеймса в дверь. Посмотреть Габу в глаза и прочесть, что за одну ночь всё чудодейственно изменилось между нами.

Героини книг, как правило, куда умнее, они не лезут, куда не просят, а грациозно попадают в разные неприятности и томно ждут освобождения с последующей закономерной свадьбой… Демоны, не хочу, чтобы Габ оставался со мной только потому, что должен, потому, что так надо и полагается!

Габриэль все так же лежал, закутанный в простыню и тихо сопел в подушку. Если и притворялся, то хорошо, качественно. Впрочем… Я протянула руку и погладила его по макушке, одновременно чуть-чуть подправляя его магические плетения так, чтобы он спал чуточку крепче. Чтобы он не услышал, как я ухожу.

Я поднялась и на цыпочках пошла в ванную. Умылась, хотя в целом в этом не было необходимости, в конце концов, Габ — маг воды. Вспомнив скользившую по бёдрам и животу водяную змейку, я вспыхнула. Надела рубашку Габриэля, стараясь не вдумываться в то, как она пахнет им — хотя бы так, прикрывает то, что нужно, надеюсь, он простит мне эту маленькую кражу. Прихватила свою обувь — единственное, что уцелело. Надо дойти до комнаты Джеймса и постараться не попасться никому на глаза. Впрочем, вряд ли со вчерашнего вечера тут прибавилось постояльцев.

Габ такой хороший. По-настоящему хороший. Волшебный, совершенно потрясающий, слишком хороший для меня, я всегда это знала, с первого мгновения, самого-самого первого взгляда. И с ним мне было так хорошо. Ни малейшего отторжения, и его тело — именно то, что мне нужно, как продолжение моего. Или наоборот.

Наверное, именно потому я всегда старалась притворяться перед ним, именно перед ним. Мне было проще снять одежду целиком, подпустить его к своему телу, чем приоткрыть мысли, переживания, страхи. Мне хотелось быть для него самой лучшей, такой, какой я никогда не была. Ведь он сам, с того момента, когда три года назад мы встретились первый раз на хуторе, казался мне совершенно невозможно идеальным.

Наверное, я ошибалась. Но теперь Габриэль сам хотел, чтобы я ушла… Нет, не так. Он должен был хотеть, чтобы я ушла.

Джеймс, как ни странно, не спал. Лежал, заложив руки за голову, глядя в потолок, но увидев меня, вскочил, обстоятельно, демонстративно осмотрел и присвистнул.

— Вообще-то, когда я предлагал поговорить, я имел в виду именно то, что сказал — поговорить. Странные у тебя представления о разговорах…

— Заткнись, — оборвала я его выступление. — Дай мне что-нибудь из своей одежды.

— Я что, чемодан с собой притащил? — возмутился он. — Мы спасать тебя шли, а не в туристический поход! — но все же извлек откуда-то из-под кровати увесистый мешок и принялся в нем копаться, ворчливо бормоча что-то себе под нос. Наконец достал брюки, носки и что-то вроде мехового жилета.

— Пойдёт? Твоя одежда где?!

— Сгорела.

— Судя по тому, что ты заявилась почти голая… в такой знакомой мужской рубашке в пять утра… сгорела в пламени страсти. Как старшему брату мне стоит пойти набить морду коварному совратителю. Джейма, ну вы нашли время, конечно… Ты понимаешь смысл слова "по-го-во-рить"?!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Как старший брат и Габриэля тоже, ты можешь набить морду мне, потому что совратитель — это я.

— Да? У, как все запущено. Хотя, в целом, ожидаемо. Нет, я бы побил вас обоих, оба, по-моему, малолетние идиоты. И, кажется, ты собираешься сбежать в лучших традициях бессовестных развратников?

— Именно.

— Корнелия, кстати, тоже сбежала, позволь тебе напомнить — и ни к чему хорошему это не привело.

— Это другое!

— А как же диплом?

— Пошёл он в… — я задумалась, куда бы поглубже послать несчастный диплом, но плюнула на это безнадёжное дело. — Денег дашь? И принеси лист и перо, наверное, у хозяина должны быть.

Жаль, но за мальчика я уже никак не сойду. Брюки Джеймса оказались совершенно неудобными, тесными в бёдрах и болтающимися на талии, а еще слишком длинными, пришлось подворачивать. Рубашка тоже давила в груди. Вот же тощий глист! Зато жилет оказался подходящим, явно больше, чем нужно, но удобным.

Пару слов Габриэлю написать оказалось сложнее, чем все сочинения и конспекты Академии. Наконец, я сдалась, перечеркала все дурацкие пафосные «прости», «забудь», «люблю» и нацарапала просто «спасибо за всё».

— Джей… — братец подошёл ближе, ухватил меня за плечи. — Что произошло? Куда ты собралась? Я так долго тебя не видел, без тебя оказалось ужасно паршиво. Я уже реально жалел об этом отдельном теле — если бы я был с тобой, вместе мы бы точно раньше оттуда выбрались. Слушай, если он тебя обидел, я правда его прибью… какой он мне брат, так, без году неделя, а тебя я всю жизнь знаю и…

В глазах защипало.

— Лучше бы он меня обидел. Нет, он ни в чем не виноват, даже не смей в чем-то его обвинять, это я сама, всё сама, Джейси… мне надо проветриться, правда. Хватит с меня этого всего. И… не говори ему ничего, пожалуйста. Просто письмо передай.

— Снова самобичевание? Брось, сестрёнка, если бы какая-нибудь прожжённая леди лет на двадцать старше взяла бы меня в оборот, я бы тоже не устоял. Ты не виновата, а Габ… он, конечно, зануда и вообще не от мира сего, но… ну, он правда тебя любит, хоть и не знаю, за что! Шучу я, шучу… Он всё это время тебя ждал, и искал, и как только Анна сказала, что ей кажется, что она знает, где тебя найти, чуть с ума не сошёл. Он и к отцу твоему ездил, представляешь? Габ это переживёт и простит, мало ли что он там тебе наговорил из каких-то своих идиотских соображений. Он всё тебе простит, хотя, может, виду и не подаст, ну у него характер такой паршивый, плюс папаша с леди Маргаритой и их вечный трындёж о морали, благоразумии и манерах. Слышишь меня? Ты нужна Габу. Тем более после…

— Кончай болтать, — слушать его было тошно. — Денег дай.

— Ну, куда ты? — тоскливо произнес Джеймс, забирая у меня свернутый журавликом бумажный лист и протягивая монеты в бархатном мешочке.

— Подальше от себя, — сказала я и вышла из комнаты.

Глава 71

Хотя по Таролу я проезжала не раз, видеть столицу из окна экипажа оказалось чем-то совершенно иным, чем своими глазами, ступая собственными же ногами по бесчисленным людным улочкам и проулкам. Никто не обращал внимания на рыжую заморенную девчонку в одежде с чужого плеча, а если и косились, то неприязненно, как на бродяжку, потенциальную воровку тяжёлых кожаных кошельков зажиточных столичных жителей.

Недовольные взгляды ничуть не пугали. Удивительным образом я чувствовала пьянящую свободу, восхитительную пустоту внутри и странное ощущение того, что у меня была какая-то значимая цель оказаться именно сейчас именно в Тароле, а не в одном из других, менее сумбурных и шумных городов нашей страны.

Сказать по правде, к этой свободе и самостоятельности в полной мере готова я не была. До поступления в Академию я жила с заботливым, всячески опекающим меня отцом, который хотя и пытался — довольно безуспешно — держать единственную дочку в строгости, всё равно решал за меня большинство бытовых да и вообще всяких разных других жизненных задач, давая мне возможность учиться в школе, периодически читать глупые любовные книжки, с утра до вечера носиться с мальчишками по улицам и лесам и в целом бездельничать гораздо больше, чем обычно дозволялось работящим хуторским ребятам. Поступив в Академию, я опять-таки о хлебе насущном не заботилась. И вот теперь первый раз в жизни оказалась лицом к лицу с необходимостью самой найти себе еду и крышу над головой. Не стоило забывать и о внешнем виде, мягко говоря, оставлявшем желать лучшего: длинные волосы нуждались в ежедневном тщательном уходе, не говоря уж об элементарно чистых руках и лице, мужская одежда после долгой дороги из Торона выглядела явно не лучшим образом. В гостинице, где я наконец-то обосновалась на пару дней, на меня поглядывали подозрительно и неодобрительно. Не знаю, что в итоге заставило круглощёкую дородную хозяйку сменить гнев на милость и пустить меня в свою по-домашнему уютную обитель: то ли здоровое желание заработать, деньги-то у «бродяжки» были, то ли жалость к моему истощенному состоянию. По крайне мере она настойчиво призывала меня присоединиться к гостиничным завтраку, обеду и ужину, подсовывала мне то пирожки, то фрукты, даже намекала, что вечером остаётся много еды, которой она может поделиться со мной безвозмездно, так что я не знала, как уже спрятаться от этой доброй женщины, смеяться мне или плакать.

Впрочем, вру. Знала, конечно.

Наверное, за несколько дней в столице я сполна наревелась за все предыдущие девятнадцать лет и на все будущие годы тоже. Не очень-то я раньше злоупотребляла этим делом, но вот теперь был шанс наверстать. Особенно, если вспомнить — во всех деталях и подробностях — выражение лица Габриэля, когда он говорил мне это своё "прощай, Джейма". Уверенно так говорил, искренне. То чувство потом, когда шаг за шагом мы становились всё ближе и ближе, максимально близко, как дозволено богами людям. Когда я почти физически чувствовала, что все эти его красивые, но довольно нежизнеспособные устои ломаются, точно хрупкий, построенный из тончайших деревянных лучин игрушечный дворец. Может быть, он и злился на меня, и ревновал, и действительно хотел всё закончить и забыть, больше не испытывать это состояние постоянной болезненной тревоги по моему поводу, но он ничего не мог поделать не только со мной — с самим собой. Габриэля тянуло ко мне так же, как и меня к нему, то ли потому, что мы были такими разными, то ли назло всем внешним обстоятельствам. Может быть, именно я смогла всё-таки бесцеремонно вытащить на свет его скрытую от себя самого обострённую чувственность. Скрытую потому, что она делала его уязвимым, ранимым. Я сделала его уязвимым.

Чем больше Габ сопротивлялся — тем больше тянуло. Чем больше отстранялся от меня, тем ближе оказывался. И, вероятно, сейчас, когда прошло время, и сознание вернуло потерянный на несколько часов контроль, ему было ничуть не лучше, чем мне. Прав был Джеймс — надо было просто поговорить. Всё, что нас разделяло, никуда не делось, но теперь было припорошено такими восхитительными стыдными и сладкими воспоминаниями, что становилось ещё больней.

Я злилась и на себя, и на Габриэля, хотя он действительно был совершенно ни в чём не виноват, злилась за то, что эти полгода, выпавшие из моей жизни, были в его, наполненные невесть какими событиями и встречами. Эти полгода, вероятно, непреодолимо разделили наши жизни, наравне с историей с сэром Джордасом, и моя попытка что-то вернуть, сшить воедино два несводимых берега была заранее обречена на провал. Наверняка, именно это Габриэль и попытался бы до меня донести, если бы я дала ему слово. А я не дала. Зато предоставила ему ещё один шанс рассердиться на саму себя хорошенько и не чувствовать себя виноватым за то, что он вроде как оставил обесчещенную им девицу на произвол судьбы. Нет, как я уже говорила, отношения из чувства долга были точно не для нас, не нужен мне был брак из идейных соображений. Пусть девичьей чести у Джеймы Ласки уже и не осталось, зато была магия.

Не пропаду.

И всё-таки глупые девичьи рыдания в подушку оказались совсем не лишними. Благо, на подушках в гостинице миссис Крайи не экономили.

Вместе с выплаканной солёной горечью что-то внутри меня приходило в равновесие, обретало пусть и относительный, но покой. Давно я не находилась в таком свободном, спасительном одиночестве, то есть, по большому счёту — вообще никогда не находилась. И хотя оно было не то что бы правильным, и нужно было принимать решения, рано или поздно возвращаться к людям, которые ждали меня, как минимум, к отцу и Джейси, да и жить вот так на чужие деньги представлялось мне очень неудобным, окончательно запутавшись в себе, я нуждалась в этой передышке.

А кроме того, имелась еще одна причина моего появления в Тароле, та самая причина, которую я вспомнила далеко не сразу. Примерно через пять дней своей добровольной ссылки я спустилась вниз к завтраку — хозяйка накрывала стол примерно для пятнадцати постояльцев — и поразилась произошедшим с холлом и столовой переменам. Обычные серые скатерти сменились белоснежными, а в вазах, несмотря на подступившую вплотную осень, появились странные цветочные композиции из белых и тёмно- синих цветов.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Тёмно- синий — цвет траура, белый — обновления и начала новой жизни.

— Что произошло? — поинтересовалась я, а достопочтенная миссис Крайя изумленно приподняла брови:

— Так двадцать четвёртое августа, коронация, мисс Джейма! Принцу Асверусу исполняется двенадцать лет. Конечно, до совершеннолетия править фактически будет лорд-регент и Её Величество, тем не менее, официально церемония пройдёт сегодня, то, что будет через шесть лет — всего лишь формальность. Как же вы так не знали?!

— Долгое время жила… в глуши, — пробормотала я и медленно пошла наверх.

— А завтрак? — окликнула меня заботливая хозяйка, но я только махнула рукой.

Уже сегодня… Как-то неожиданно всё вышло. Я оказалась не готова, решительно не готова, но выбора никакого не было. Демоны, я даже одежду нормальную не купила, деньги экономила, да и готовые платья из магазинчика напротив отчего-то болтались на мне, как на пугале, так что я ограничилась опять же мужскими рубашкой и брюками, удобными и немаркими. Думала, будет время всё осмыслить, подготовиться, встретиться и поговорить как минимум с адьютом…

А времени, как оказалось, нет совсем.

Я не рассчитывала, что будет легко, но я столько раз беспрепятственно попадала в королевский дворец в сопровождении адьюта… Чего я ожидала? Что стражники похлопают меня по плечу и скажут: давненько вас не было, мисс Джейма, проходите скорей? Что адьют лично бродит от одной стены до другой в ожидании моего там появления, то и дело выкрикивая: «Почему так долго!»?

А меня не ждали. Более того, дворец был оцеплен стражей, ну вот совершенно мне не знакомыми высокими и плечистыми, как на подбор, молодыми и не очень мужчинами, устремившими суровые, я бы даже сказала, каменные взгляды куда-то поверх моей головы. В рамках эксперимента я попыталась — безуспешно — обратиться к паре из них, буквально пощёлкала пальцами перед лицом, чуть ли не попрыгала, пытаясь установить контакт "глаза в глаза". Никакой реакции! Можно, конечно, было попытаться воздействовать магически и тем самым существенно упростить диалог, но людей вокруг присутствовало слишком много, чтобы мои манипуляции остались незамеченными, а попадать под стражу до выяснения всех обстоятельств было не с руки. Не сыграла свою роль и заранее заготовленная речь о том, что я не абы кто, а очень даже важная персона со связями и острой необходимостью немедленно оказаться во дворце ещё до коронации пред королевскими очами, я не удостоилась даже шевеления по-детски длинных ресниц ближайшего ко мне стражника, чем-то похожего на Ларса. М-да. Честно говоря, звучало это всё действительно очень наивно и глупо, я бы и сама не поверила бы.

Не с боем же прорываться!

Честно говоря, все мои так называемые "связи" были мне сейчас недоступны. Академия в пяти часах езды, не к Фоксам же обращаться, даже с учётом государственной важности грядущего события снова напрягать родственников Габриэля, который не хотел меня видеть… Нет, не стоит. Даже думать не стоит, а то опять разрыдаюсь. Об адьюте я не знала абсолютно ничего, даже настоящего имени, даже должности! Не на королеву же ссылаться, хотя…

С мечтой о попытке взять дворец штурмом я распростилась не без сожаления, однако и уйти просто так не могла. Пошаталась вокруг, добилась пары настороженных недоброжелательных взглядов. Может, мне повезёт? Должен же адьют как-то попадать во дворец, покидал же он его для визита в Академию, например! Вот сейчас он откуда-нибудь появится и мы…

Адьют не появлялся, стражники хранили молчание и неподвижность. У шестерых из них я навскидку заметила наличие дара — охрана явно была не простая, даже с учётом моих немалых способностей беспрепятственное незаметное проникновение явно не выйдет.

С площади перед дворцом доносились звуки музыки, голоса людей, не знающих о проклятии Тарольских и не чувствующих неуместную ответственность перед ними и всем человечеством заодно. Глупо, глупо тут стоять. Я никому ничего не обещала, это во-первых, никому ничего не должна — во-вторых. И я вообще не уверена, что смогу хоть что-нибудь сделать, это в-третьих.

Но…

Первой моей мыслью было устроить огненный фейерверк. Выпустить в воздух снопы белых и синих сверкающих брызг — как минимум, меня будет трудно не заметить. Впрочем, опять же, неизвестно, как на это отреагирует стража, очень даже может быть, что крайне агрессивно. Сначала тюкнут по темечку, потом начнут разбираться, кто и зачем — самый вероятный из вариантов. Но ведь я не только огненный маг, но ещё и маг смерти. Формально даже дипломированный. Представляю, с каким лицом сэр Лаэн и сэр Алахетин подписывали мой диплом после полугода отсутствия… А сами виноваты — пока в их Академии студентов крадут почем зря, нечего выпендриваться. Всё-таки надо было забрать диплом. Увидеть ребят — Мэй, Арту, Джарда, да хотя бы того же Ларса! Попрощаться. Пусть не со всеми из них у меня сложились близкие дружеские отношения, но всё же они и чужими мне не были. Интересно, как сложится их судьба. Маги жизни и маги смерти… Жаль, что нас не учат взаимодействовать, мой опыт общения с леди Адрианой показал, что результаты такого взаимодействия могут быть поистине королевских масштабов.

Может, поэтому и не учат? Никому не нужны новые супер-маги, способные воскрешать, делать армии подвластных себе магических существ и накладывать проклятия на три столетия.

Я села прямо на землю под ближайшее дерево. И тянет же меня во всё влезать и вмешиваться! Если бы адьюту я была нужна, он бы меня и спасал, а то как кидать на произвол судьбы, так мы первые, а вот как помогать… Почему я должна помогать, безвозмездно, ценой собственных отнюдь не бесконечных сил? Просто потому, что я могу это сделать? Потому что мне жаль того худенького бледного мальчика, сидевшего на роскошном диване в королевской гостиной? Сколько их, таких мальчиков, ежедневно прощается с жизнью в каких-нибудь трущобах на окраинах? Я могу, например, спасти кого-нибудь другого и этим закрыть свой придуманный долг перед небесами и вечностью…

Над головой каркнула ворона, и я подняла голову, разглядывая упитанную серую с чёрным птицу. Вспомнила зубастую тварь в Академии, если верить словам Ларса, их там было немыслимо огромное количество — в поместье леди Сейкен попадались и не такие твари, правда, я не имела возможности их разглядеть во всех красе, оставалось только догадываться. Леди вообще любила птиц, своей странной извращённой любовью, той, что хуже ненависти. В памяти всплыла наша первая встреча с тогда ещё Третьим голосом Академии. Если не ошибаюсь, леди легко свернула несчастной случайной пташке шею, а потом якобы оживила её. В тот момент я ещё не понимала, что птица уже не будет такой, как прежде, что это — не более чем управляемый, наскоро сделанный муляж живого существа.

А теперь — понимала, более того, могла и сама повторить такой фокус, правда, с позиций мага смерти.

Может быть, повторить? Найдётся в королевском дворце хотя бы одно открытое окно? Всё во мне протестовало против убийства даже птицы, вот так, исходя из собственной выгоды, но подчинить свободной живое существо своей воле я не смогу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Птица продолжала сидеть на толстой узловатой ветке, почти на треть уже пожелтевшей листьями. "Прости", — мысленно сказала я, зажмурилась, а потом сердито открыла глаза — всё же это было слишком лицемерно, от того, видишь ты или не видишь деяние рук своих, ничего не меняется. Взглянула ещё раз на дворец и послала заклинание некростазиса. Для более крупного существа оно не было бы смертельным, но вороне хватило — тяжёлое тельце рухнуло едва ли не мне на голову.

Готовить полноценное умертвие было некогда. Со скелетом получилось бы куда лучше — разлагающаяся плоть — лишний груз, который приходится таскать безо всякого смысла. Но сейчас у меня не было времени. Я вспомнила об обещании, данном леди Адриане в нашу последнюю встречу, и, сама того не желая, начала подготавливать воронью тушку к поднятию немного иначе, чем нас учили в Академии. Если бы я была магом жизни, всё было бы проще: я бы добавила недостающие плетения вместо того, чтобы тупо сшивать расползающиеся. Точнее говоря, я бы делала одновременно и то, и другое, словно бы оставляя некоторые кончики торчать наружу — кукольник должен за что-то дёргать марионетку, в этом вся суть. Наверное, никогда до этого ни один маг жизни не учил мага смерти своему ремеслу с таким старанием, как леди Сейкен. Ни один маг смерти — по крайне мере, ни в одном из учебников не было упоминания о подобном — не умел материализовывать нити, как я это сделала после уроков своей безумной наставницы. А если я так поступлю и сейчас?

Честно говоря, проблемы королевской семьи отошли на второй план. Я только воровато огляделась — не обращает ли кто-нибудь из праздно бродящих людей и замерших, как восковые свечи, стражников излишнее внимание на подозрительную девицу в мужском костюме, воодушевленно ползающую на карачках прямо по земле над дохлой вороной? Впрочем, если кто и обращал, то виду не подал. Как не обратил внимания и на то, что дохлая, казалось бы, птица, вдруг тяжело дёрнулась всем телом, подскочила, и, странно свернув на бок голову, на мгновение замерла, вроде бы ничуть не пугаясь сидящей рядом рыжеволосой девушки.

Если бы кто-нибудь наблюдал прицельно, мог бы заметить и ещё одну странность — с дерева падала почти целиком чёрная птица, а та, что сидела на земле, была серебристо-серой, чуть ли не седой на вид — если бы только птицы могли седеть. Впрочем, её перья не изменили цвет, просто плотное тельце оказалось покрыто то ли пылью, то ли пудрой, то ли паутиной или пыльцой. С трудом шевельнувшая крыльями ворона неуклюже попрыгала и поднялась в воздух, направилась в сторону королевского дворца — ничего необычного, в отличие от земли, небо принадлежало всем, умеющим летать. Птица, будто бы лениво взмахивая крыльями, двигалась в сторону внушительного окна одной из башен, а рыжеволосая девица смотрела на неё, не отрываясь, сжимая пальцы, так, будто вся её жизнь зависела от этого полёта. Если бы кто-то ещё следил за вороной, наверняка ждал бы, когда она изменит траекторию своего полёта — не сошла же птица с ума! Но… миг, другой, третий — серебристая тушка с размаху врезалась в витражное непрозрачное цветное стекло, точно камень, стеклянные брызги разлетелись в разные стороны, вокруг образовавшейся чёрной дыры тут же расползлись малозаметные трещины. Несколько стражников недоумённо задрали к небу подбородки. Рыжая девица отвернулась от дворца и стала ходить вокруг дерева кругами, чего-то ожидая, при этом лицо у неё было более чем сосредоточенное, как будто она вела с кем-то мысленный напряжённый разговор.

***

Не знаю, сколько времени прошло, когда я наконец-то почувствовала чьё-то заинтересованное в себе присутствие и обернулась. Одетый в тёмно-синее траурное одеяние незнакомый мужчина молча сделал приглашающий жест рукой, я поднялась с земли, на которую снова успела усесться, постаралась сделать максимально независимый вид, отряхнулась и гордо проследовала мимо расступившихся стражников. Знакомой дорогой поднялась в тронный зал, чувствуя себя почти как дома. Сколько я не была на хуторе? Почти полтора года? А вот Габриэль был… Интересно, что он сказал моему отцу?

Я опять отвлеклась, а когда вернулась к реальности, увидела адьюта. В маске, но — и это сразу бросилось в глаза — без перчаток. Кажется, кисти его рук были в относительном порядке.

— А вот и ты. Исчезнувшая и чудесным образом вернувшаяся обратно Джейма Менел.

— Не по своей воле, — буркнула я. — Мне очень жаль, но вообще-то…

— Да никто и не думал тебя обвинять, — он пожал плечами. — Но что это за представление с пернатым умертвием? После того, что вытворила в Академии безмолвия твоя безумная наставница…

— Она не моя наставница, — перебила я. — А что она вытворила?

— Лучше тебе не знать, а вот у меня картинка месива из мяса и перьев её питомцев ещё долго отбивала аппетит, — даже интонации речи адьюта стали куда более человеческими. — Чего ты хотела? Сегодня не тот день, чтобы…

— Сегодня именно тот самый день, — перебила я. — Мне нужно увидеть Его Высочество. Прямо сейчас. И остаться с ним в момент коронации.

Адьют помолчал, разглядывая меня в прорези своей маски.

— Дерзкая дочь мясника желает присутствовать на закрытой коронации наследника престола?

— Дипломированный маг смерти Джейма Менел настаивает на присутствии рядом с Его Высочеством в момент активации родового проклятия. Или ваша преданность Тарольским ограничивалась его отцом?

— Что-то ты стала слишком много себе позволять, девочка. Раньше ты была куда более здравомыслящей и сдержанной.

— Речь идёт о жизни ребёнка. Если, конечно, его смерть не входит в Ваши планы. Если… — я осеклась, но сказано было уже достаточно для того, чтобы в случае неудачного развития событий мне уже никогда не дали бы покинуть дворец. Впрочем, я знала, что рискую. С самого начала знала — и всё равно пришла, не могла не прийти. Глупо, но я вообще никогда ничего в жизни не боялась настолько, чтобы промолчать.

— Джейма, Её Величество Триана Тарольская с момента смерти своего супруга находится в очень смятенном состоянии духа, не думаю, что она согласится на какие-то эксперименты со своими детьми со стороны малолетней девчонки, даже не получившей диплом.

— Формально получившей.

— Фактически — нет.

— Какая вам-то разница? — не выдержала я. — Если что, валите всё на меня, да и дело с концом. Даже если Её Величество предложит вышвырнуть меня из дворца или голову оторвать, вам-то что с того? Исключительно мои проблемы.

— Иногда, глядя на тебя, невероятно трудно поверить, что эта прекрасная обольстительная юная особа и есть та болтающая без умолку девица, которая, если судить по её речи и манерам, вылезла не пойми из какой дыры! — голос адьюта звучал слишком пафосно и горестно, чтобы я могла обидеться по-настоящему. — Хорошо, Джейма. Я не боюсь последствий, мне не хотелось бы давать безутешной вдове и успевшей настрадаться матери надежду, которой, я почти уверен, не суждено сбыться. Но в чём-то ты права. Какая теперь разница. Пойдём. Хотя подожди…

Он с сомнением оглядел мой наряд, не ставший выглядеть более презентабельным после недавнего ползания на коленках, а потом махнул рукой:

— Никому другому я бы не позволил, но ты, мой драгоценный камушек, не нуждаешься в оправе, чтобы сверкать. Если бы всё сложилось иначе, если бы мы сумели уберечь хотя бы тебя и быть чуть более настойчивыми… — он вдруг рассмеялся, а я с ужасом поняла, что адьют вовсе не пребывает в благодушном и доброжелательном спокойствии.

Отнюдь. Он находился на грани истерики.

Хотя мне и казалось, что во дворце, по крайне мере, в нижних его ярусах я ориентируюсь неплохо, но той дорогой, которой вёл меня адьют, я, кажется, ещё ни разу не ходила. Коридоры были какие-то совсем пустые и тёмные, некоролевские, но и до подземелий мы не успели спуститься. Тем неожиданнее было вынырнуть на яркий золотистый свет множества причудливых светильников под потолком в нарядном зале, настолько светлом и радостном, полном жёлтых, зелёных и розовых оттенков, что в нём впору было праздновать свадьбу, а не возводить на тронный эшафот ни в чём не повинного ребёнка. Неужели так сложно было прервать этот замкнутый круг хотя бы одной королеве, упав в объятия какого-нибудь симпатичного слуги или…

— Боюсь, не так просто, — отозвался адьют, а я сердито подумала о том, как же легко читаются мои мысли. — Это слишком легко проверить. Кое-какая родовая магия, знаете ли… Защитная родовая магия. Кроме того, и королевское проклятие в каком-то смысле защищает представителей семьи от всех прочих возможных проклятий и негативных воздействий.

— Весьма собственническое и ревнивое проклятие, — вздохнула я.

Несмотря на напряжённую обстановку, мне хотелось глупо шутить, чтобы хотя бы чуть-чуть разрядить обстановку, столь резко контрастировавшую с праздничным убранством зала.

Королева Триона появилась несколько минут спустя. Никто, в том числе и я сама, не позаботился о том, чтобы посвятить меня в таинства дворцового этикета. Делать реверанс в мужских штанах и вовсе как-то глупо. Внезапно я разозлилась — можно подумать, на званый ужин пожаловала! У нас тут рабочие деловые моменты, между прочим, нос рукавом не вытираю, в портьеры не сморкаюсь. Снова подумала о том, до чего же я не пара Габриэлю Фоксу. Мотнула головой, а тонкая, бледнолицая и очень уставшая на вид женщина смотрела на меня, не говоря ни слова.

— Мне нужно… — я вдруг охрипла. Откашлялась и продолжила. — Мне нужно спросить вашего совета и разрешения. Наедине.

— Оставьте нас, — равнодушно махнула рукой королева, и адьют повиновался, без промедления, хотя я и почувствовала, что он недоволен. — Что вам нужно?

В этом вопросе удивительным образом не прозвучало ни грубости, ни даже вполне естественного в данной ситуации высокомерия венценосной особы рядом с так называемой "дочерью мясника". Только бесконечная усталость.

— Вы королева, вы мать, — неуверенно сказала я. — Мне нужно понять, что для вас важнее. Кто вы в первую очередь.

— Поясните, — коротко произнесла королева. Я ещё раз вздохнула и сказала максимально просто:

— Мне говорили, что для того, чтобы находится на троне, наследнику необходима магия. Что родовая магия Тарольских в сочетании с проклятием делает человека неуязвимым к различным магическим воздействиям извне, и это, наверное, очень важно, я понимаю. Но я тут подумала, что я могу снять проклятие, совсем снять, вы понимаете? Только я сниму его вместе с даром. Навсегда. В момент активации и того, и другого, думаю, это будет проще всего сделать, поэтому времени на раздумья особо нет.

Я замолчала, и королева молчала тоже.

— Моя… — я чуть было не сказала "наставница" и чуть было не выругалась вслух по этому поводу. — Леди Адриана Сейкен, вы же наверняка знаете эту историю, она вроде как могла создавать магов из обычных людей. Я видела её работу, но я маг смерти, в общем, ну… я тоже могу так, но наоборот.

Кратко и ёмко не вышло. Я вздохнула и по-собачьи выжидательно уставилась в лицо королевы:

— Я могу попробовать снять проклятие вместе с даром вообще.

Не выдержала и отвела взгляд. С моей точки зрения, здесь вообще не было никакого выбора и не могло быть. Но что я понимала, если уж на то пошло?

— Может быть… — начала королева, а я крайне невежливо пожала плечами.

— Может. Но вы же только что потеряли Его Величество. Вы знали, как он мучился… Но решать Вам. Можно прервать эту цепочку. Потом Его Высочество женится на одарённой девушке, и у его детей будет шанс…

— Это против установленных правил.

— Я их не знаю. Никогда не любила правила, — стараюсь держать спину ровно и не пожимать плечами, но всё равно получается из рук вон плохо.

— Это ты подняла ворону и отправила её во дворец? — вдруг спросила королева, а я кивнула. И отчего-то добавила:

— Извините за разбитое стекло, ну и вообще…

Леди Триана вдруг улыбнулась, всё так же устало и печально. Но всё-таки это была улыбка.

— Странно. С самого рождения Асверуса осматривало множество целителей. Магов всех направлений. Кроме того, у него было несколько гувернанток и гувернёров, учителей и наставников. Но почему-то он увидел тебя и уже полгода твердит мне о том, что только ты и сможешь его вылечить, когда он заболеет, как папа. Тут эта ворона свалилась нам на головы, Верея мне чуть ли под юбку не забилась, а Асвер и говорит: не бойся, сестрёнка, это наша магиния вернулась.

"Магиния" смущённо потопталась на месте. Шмыгнула носом. И почти-почти вытерла его рукавом.

***

Не знаю, можно ли было считать выполненным моё размытое и расплывчатое обещание, данное леди Сейкен "продолжить её дело". Формально никого я не воскресила и, сказать по правде, не собиралась. Однажды, как и всех, жизнь столкнёт меня с невосполнимой потерей или утратой, и соблазн бросить все свои силы на то, чтобы вычерпать океан горя дарованной мне силой будет слишком велик. Но леди были права, хотя, вероятно, и не ведала этого: максимум, кого мы могли бы перевести с одной стороны на другую — мы сами.

Никогда ранее мне не доводилось выжигать магические плетения целиком, под корень. Естественно, стороннему наблюдателю это не было и не могло быть заметным, но я-то чувствовала и отвратительный кислый привкус во рту, и мерзкий палёный запах, и нарастающую головокружительную слабость. Даже убивать бедную ворону — а это пришлось сделать по сути дважды, не оставлять же было парить умертвие над головами горожан — не было столь отвратительно. К тому же огонь рвался на волю, сцеживаемый по капле, он жёг меня изнутри.

Сколько бы я не повторяла себе, что это во благо, так или иначе — во благо — огонь не хотел уничтожать нечто себе подобное. Я не могла определить стихийную направленность дара маленького принца, не могла и не хотела, пусть бы он оставался для меня чем-то абстрактным, вредоносным, чужеродным. Не той дорожкой из мира обыденности в мир чудесного и прекрасного, которая недоступна ни воле бедняка, ни воле принца, если уж её нет — то нет.

Не знаю, что выбрал бы сам принц, если бы мог выбирать. И вспомнит ли он меня ещё добрым словом…

Не помню, как меня отвели — или отнесли — обратно в гостиницу. Собирались оставить во дворце, но я едва не подожгла комнату. Моё уже привычное выпотрошенное состояние, сильно напоминающее алкогольное то ли опьянение, то ли отравление, не помешало адьюту наложить все требуемые клятвы, печати и ограничения, касающиеся неразглашения, а одной почти дипломированной магинии — немножечко побуянить, требуя, чтобы её оставили в покое. И её оставили. Не помню, сколько я провалялась в своей скромной гостиничной комнатке, а когда наконец выползла на свет, помятая и серая, точно весенняя моль, хозяйка покосилась на меня с благоговейным трепетом. Уж не знаю, что люди адьюта ей наплели, но, очевидно, были весьма убедительны.

По крайне мере, когда я заикнулась о продлении комнаты и оплате, она резко зазаикалась и принялась жарко уверять меня в том, что ей ничегошеньки не надо, что в случае необходимости она же мне и доплатит за радость видеть среди своих жильцов в ближайшее столетие.

Поскольку финал моего феерического и не имеющего прецедентов в истории "магичиния" по снятию столь глобального проклятия и дара одновременно оказался смазанным и бледным по той простой причине, что я к тому моменту почти лишилась чувств и сознания, подспудно я каждый день ждала… чего-то. Королевской благодарности. Королевского гнева. Ну, хоть чего-нибудь! Но было тихо. Как будто я моментально перестала быть хоть кому-нибудь нужной или важной. А ведь я даже не узнала, какой был итог…

Итог коронации я пыталась выяснить у достопочтимой леди Крайи, но она только с недоумением пожимала плечами. Мысль о том, что "что-то может пойти не так" в принципе не приходила к ней в голову. От ни в чем не повинной женщины я отстала, решив, что покой и одиночество и есть моя награда за проделанную работу. Если бы что-то пошло не так, если бы принцу стало, допустим, хуже, меня бы уже давно за шиворот приволокли обратно, за адьютом бы не заржавело.

Нет, так нет. А свои обиды и любопытство надо засунуть куда подальше, и подумать, что делать теперь.

Нужно увидеться с отцом. Поеду-ка я на хутор, раз я теперь совершенно свободна. Свободна до оглушающего чувства пустоты в голове. Свободна… Представляю, как встретит меня отец. Вернулась, называется, дочка, выучилась. На каникулы её не отпускали. Диплом не получила. Переспала с парнем, а потом от него сбежала, потому что тот видеть её не хочет, потому что до этого…

Впрочем, последнее рассказывать, конечно, не обязательно. Остаётся только надеяться, что эта самая ночь пройдёт без последствий, потому что о них я, конечно же, подумала уже куда позже, да и Габриэлю думать особо не давала.

Интересно, что чувствовала Корнелия, когда узнала о том, что у неё будет ребёнок? Страх, разочарование или, может быть, радость и предвкушение? Не знаю. Даже предполагать не могу.

И даже думать не хочу о чём-то подобном для себя! И отцу я ничего говорить не буду, хотя о Габриэле он, разумеется, спросит. А по моему лицу все читают ответы, как на бумаге.

После коронации и дня рождения принца Асверуса прошло несколько дней, и я, наконец-то, спустилась вниз, чтобы попрощаться с доброй хозяйкой.

— Мисс Джейма, мисс Джейма! — миссис Крайя прижала к пунцовым щекам ладони. — А ведь вам вчера письмо принесли, только я вас будить не хотела.

— Письмо? — изумилась я, и сердце против воли заколотилось сильнее. — Кто принёс, что сказали?

— Какой-то человек, я толком и не разглядела… Был дождь, на улице-то похолодало, а у вас совсем ничего тёплого нет… Дождь полил, осень наступила, и вот, как по заказу, а он, значит, письмо сунул и ушёл, а я смотрю, там ваше имя, другой-то Джеймы у меня отродясь не бывало, ну и…

Я выхватила из её рук конверт из дорогой плотной бумаги. На нём действительно было написано моё имя, красиво написано, с разными хвостиками и завитушками, я так не умею… Несколько дождевых капель, очевидно, всё-таки умудрились упасть на бумагу, в этих местах она шла волнами.

Я торопливо развернула сложенное письмо. В него была вложена капелька магии, тонюсенькая магическая ниточка, и это не делало адресата более очевидным. Все мои знакомые могли проделать такое. Конечно, о моём местонахождении знал только один адьют, но…

Раза на три просмотрела бумагу вдоль и поперёк. Ничего, кроме одной строки, написанной тем же ровным каллиграфическим почерком, там не было.

Адрес. Город Бриок, точнее, судя по всему, пригород Бриока. Я никогда там не была, знаю только, что относительно нашего хутора он расположен где-то в противоположной от Ринуты стороне. Бриок, двенадцатая улица, тринадцатое здание, вот и всё.

Что мне с этим делать?

Что там находится?

Мне нужно туда ехать? Прямо сейчас? Зачем, почему, куда?!

Миссис Крайя следила за мной украдкой, спрятав за стойкой своё невысокое пухлое тело.

Я глубоко выдохнула и нацепила на лицо улыбку.

Кто угодно мог узнать, где я нахожусь, написать мне, приглашая неведомо куда. А если это очередная ловушка? Зачем нападать и поднимать стаи чудовищных крылатых тварей, можно отправить одно-единственное письмо с одной-единственной фразой, и дурочка Джейма сама прибежит.

Не надо мне туда ехать. Если адьюту или кому-нибудь другому ещё что-то от меня требуется, пусть приходят и говорят, я же не скрываюсь!

— Мисс Джейма? — чуточку тревожно окликает меня хозяйка. Я встряхиваюсь и собираюсь ответить, что нет, спасибо, ничего не нужно, но вместо этого мой рот говорит:

— Вы не могли бы заказать для меня экипаж?

— Конечно, дорогая! — миссис Крайя энергично всплёскивает руками. — А куда?

Я собираюсь сказать, что до хутора поблизости от Ринуты. Правда, собираюсь. Но вместо этого почему-то говорю:

— Бриок.

— Приехали, мисс!

Зычный голос возницы заставил меня пробудиться ото сна, полного неявных смазанных кошмаров. Я смахнула слёзы с ресниц и начала медленно, со скрипом осознавать, что долгая утомительная дорога наконец-то закончилась, экипаж стоит, и пора выходить. Отчего-то мне было сложно не то что толкнуть дверцу, а даже шторки на окнах раздвинуть.

Кто-то звал меня сюда.

Кто-то ждал меня здесь.

За экипаж миссис Крайя, хозяйка тарольской гостиницы, денег тоже с меня не взяла. Вероятно, адьют щедрой рукой покрыл ряд возможных трат юной строптивой магички, но вот ему ли принадлежало таинственное анонимное письмо? Я не была в этом так уж уверена. В конце концов, с учётом всех королевских тайн, которые я и так уже знала, был ли резон так театрально обставлять ещё одну?

Тут я подумала, что если и дальше буду отсиживаться в экипаже, загадочные незнакомцы сами ко мне придут. Нет уж, лучше быть первой.

Я открываю дверцу с некоторым трепетом, ожидая увидеть то ли толпу этих самых незнакомцев, то ли еще какую-нибудь страсть, вроде огненных демонов или воскресшего Джонатана Оула, решившего дать именно мне последнее напутствие, но… никого там нет. И можно сделать всего-то навсего два открытия: мы остановились у леса, на размокшей просёлочной дороге, без каких-либо следов человеческого жилья вокруг. И на улице почти бесшумно и в то же время неумолимо идёт дождь.

Миссис Крайя едва ли не силой всучила какой-то плащ перед отъездом, так что мне хотя бы есть во что завернуться. Выпрыгиваю и тут же вступаю в какую-то лужу, моментально пожалев о том, что обувь совсем неподходящая для ранней, слишком прохладной осени — туфли подло промокают до щиколоток.

— Почему мы в лесу?

— Так по адресу ж приехали, мисс. Я здешних краёв не знаю, пришлось спрашивать у местных, они тоже удивлялись, но в итоге сюда направили. Во-он там, в той стороне какой-то дом стоять должен, говорят, видите, тут столб вкопан, а от него тропа налево вглубь уходит, только мне туда не проехать, придётся вам пешком идти. Такие мне указания дали, всё так и есть. А вам точно сюда нужно? У местных такие лица были, вы уж простите, но словно в демоново пекло едем.

— Сама не знаю, — я стала вглядываться в бурую с багряными всполохами пелену осенних древесных крон. Деревья здесь были не такие, как в Академии, более… разнородные, что ли. Высокие и низкие, кривые и кособокие. Ничего за ними видно не было, вот месяца полтора спустя обзор станет куда лучше.

— Давайте я вас провожу, мисс, — неуверенно прокряхтел возница, а я торопливо помотала головой:

— Не надо. А подождать здесь сможете?

— Конечно, мисс, мне и за обратную дорогу уплачено вдвойне, хоть к морю отвезу.

…к морю — это заманчиво. А тайны Бриока, Тарола да и Академии Безмолвия заодно оставлю другим. Вот только у моря-то меня никто не ждёт. А здесь…

— Надеюсь, скоро вернусь, — преувеличенно бодро заявила я, переступая промокшими ногами, как застоявшаясь в стойле лошадь. — Не переживайте за меня. Я смогу за себя постоять.

В качестве демонстрации последнего я вытянула руку с мягким кипучим пламенем в форме перевёрнутой капли. Лошадь шарахнулась, гневно зафыркала, раздувая ноздри, возница тоже отшатнулся. М-да, зато и помощь больше не предлагал.

Несмотря на сырые туфли, по лесной тропинке я шла почти что с удовольствием. Надо сказать, заброшенной она не казалось — вполне себе утоптанная тропа, жаль только, действительно непригодная для экипажа. Дождь усиливался, небо потемнело, хмурилось тучами, я ёжилась, постепенно промокал и плотный тяжёлый плащ, а никакого просвета ни впереди, ни по бокам, ни сверху не наблюдалось.

И только когда у меня уже в пятый раз закралась мысль бросить всё и повернуть назад, я увидела этот дом.

Трёхэтажный, тяжёлый и суровый каменный домище без окон, по крайне мере, окон не было в той стене, которой он был ко мне повёрнут. Высокая, простая, но крепкая деревянная ограда, выше даже, чем у Академии. По верху шёл частокол остроконечных прутьев, на которые была намотана колючая металлическая паутина, щерящаяся острыми шипами.

Такая ограда резко отбивала настрой на кражу или разбой, не то что отбивала, — убивала в зародыше, да и просто попытаться залезть без спроса из любопытства думаю, никто бы не рискнул. Но я и не планировала проникать сюда тайно. Ворота здесь тоже имелись, вполне себе респектабельные, разумеется, наглухо закрытые. Я подошла поближе — никаких надписей и табличек не наблюдалось. Дождь злорадно усилился, голые мокрые руки закоченели, и я решительно постучала, где-то в глубине души уверенная, что никто меня не услышит, никто не откроет, и вообще — нет здесь никого, а дурацкое письмо — розыгрыш или ошибка…

Ворота не открылись, зато внутри самих ворот распахнулась маленькая калитка, и оттуда высунулся на редкость лохматый бородатый мужичок, больше напоминавший лесного гнома, нежели охранника или хозяина постоялого двора.

Впрочем, невероятно глупо делать постоялый двор в такой глуши.

Мужичок уставился на меня весьма недоброжелательно, даже воинственно. Начисто игнорируя холодные капли воды, падающие ему на лицо, на крупный нос, увенчанный бородавкой.

— Доброго… — осеклась, поняв, что понятия не имею, какое сейчас время суток: утро, день или уже почти вечер. — Доброго времени. Я Джейма.

— Ну и?! — почти грубо отозвался мужик. — Дальше что?

Я растерялась, хотя обычно грубость из седла меня не выбивает.

— Ну… Мне пришло письмо с этим адресом и…

Я стала копаться в кармане, пытаясь извлечь уже довольно мятый конверт, но мужичок неожиданно цепко ухватил меня за запястье.

— Дальше как, говорю! Фамилия твоя какая?

— Ласки, — и, невольно съёжившись под его неожиданно внимательным, серьёзным взглядом, добавила, — Менел. Джейма Менел.

— Проходи, — кивнул мужичок, отступая. — И знай, магичить тут у нас нельзя! Надо, чтобы спокойно всё было, усекла?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— А что здесь находится?

Мужичок ещё раз окинул меня недовольным взглядом.

— А куда ты шла? — и не успела я ответить, продолжил. — Бриокский приют для смятенных духом имени Святого Тимиона. Долгонько тебя не было. Явилась, значит.

Я невольно отступила обратно к ограде.

— Я не сошла с ума!

— Иди уж, шутница, — пробурчал мужик. — Мы тут редко шутим, как-то нам тут не шутится, знаешь ли.

Ничего не говорю больше. Окна в доме всё-таки есть, с одной стороны, из-за чего он кажется будто бы ослепшим на один глаз. Мы поднимаемся по каменным ступенькам, проходим внутрь холодного и пустого холла, эхо шагов вибрирует в голове. По дороге нам попадается пара женщин, тоже невысоких, полных и слегка сутулых, от этого ощущение, что я оказалась в царстве гномов, только усиливается. Мы поднимаемся на второй этаж, и я вижу несколько предельно простых дверей, но простых только на первый взгляд. От мерцания переплетённых магических нитей рябит в глазах. Двери удерживаются не только замками, но и магией. Ловко, словно пасечник, заглядывающий к пчёлам, мужичок снимает защитное заклятие и отцепляет с пояса внушительную связку ключей, выбирает один и вставляет его в замочную скважину. Поворачивается ко мне.

…недавно я думала, что мало чего боюсь. Но сейчас… Сейчас мне, кажется, страшно, как никогда. До одури пугает бесшумно открывающаяся дверь, словно за ней меня ждёт разверзнутая пасть чудовища.

Но в комнате, самой обычной, обставленной скромно и безлико, чудовищ нет. Только рыжая тоненькая женщина в белом домашнем платье, сидящая в кресле в углу с рукоделием в руках.

Пухлые золотистые нити пряжи, тонкие серебристые спицы так и мелькают в её руках.

***

У меня, кажется, останавливается сердце, подгибаются ноги. И вмиг пропадают все слова, даже мысленные, словно печати тишины и безмолвия снова обрушились на меня.

Но всё-таки я делаю шаг вперёд. Еще шаг и ещё, не обращая внимания на закрывшуюся за мной дверь, ничего не видя, кроме этой женщины, такой похожей на меня саму, словно я смотрюсь в зеркало.

Она на меня не смотрит, разглядывает только золотое вязание на своих коленях, то и дело шевеля узкими бескровными губами, вероятно, считая петли. И поскольку я не набираюсь смелости её окликнуть, то просто опускаюсь на колени, чтобы заглянуть в её лицо.

Если это и моё отражение, то в кривом разбитом зеркале. У неё какое-то стеклянное лицо, кожа кажется хрупким пергаментом, хотя она выглядит гораздо моложе своего реального возраста, точнее говоря — она вообще без возраста, как фарфоровая кукла. Рыжие распущенные волосы, слегка поблекшие, словно запылившиеся, свободно стекающие по спине и плечам, некогда явно были отрезаны, грубо, топорно и неловко, а потом так же неравномерно отросли, где-то до плеч, где-то — почти до пояса. Я знаю, что свой цвет глаз унаследовала от неё, но сейчас радужки глаз с пустым отсутствующим выражением кажутся серыми.

Эта Корнелия Менел будто… выцветший от времени портрет себя-прежней.

Может быть, мой будущий портрет?

Не знаю, сколько проходит времени, ничего не меняется — Корнелия сидит в кресле и вяжет, я стою перед ней на коленях. Ни одной звука, ни одного лишнего движения. И наконец я осторожно, хотя навредить это ей не может, вглядываюсь в её магические плетения.

Они оборваны. Не разорваны, как у сэра Элфанта, когда я лечила его, и не похожи ни на один из поврежденных каким-нибудь проклятием узоров, каких я немало перевидала в столице. Я знаю, что она была очень сильная, что она, как и я, огненный маг, не могли её же собственные нити оказаться такими… обожженными, опалёнными изнутри.

Как будто Корнелия спалила себя дотла сама.

Даже если бы гном-привратник, кем бы он тут ни был, хозяином или слугой, не сказал мне о том, что нельзя "магичить", я бы и сама не стала. Прикасаться к этим без крови кровоточащим жалким и жутким обрубкам было бы жестоко по отношению к ней. И больно, наверное, нам обеим.

Я не знала, что сказать, что сделать, как помочь, в какую сторону двинуться, не знала, зачем я здесь нахожусь и смогу ли когда-нибудь выйти. Где-то в глубине души… в самой-самой глубине души… она была так мне нужна, всегда, всегда была так невероятно мне нужна. Чем больше я игнорировала сам факт её существования, чем больше злилась за отца, на её уход, ревновала к самоотреченческой абсолютной любви к Джеймсу, не могла простить того, что была для неё лишь "сосудом" и "телом", даже Джордаса я к ней ревновала, подспудно понимая, что ему нужна она, а не я, и что я не могу с конкурировать с его памятью о ней… чем больше было в моих чувствах намешано этого всего, тем больше я надеялась, что однажды я её увижу, найду, обрету.

Не такую, застывшую, ненастоящую, тонкую, хрупкую, бестелесную, а другую, настоящую. Постаревшую, с морщинками в уголках глаз и губ, с тёплыми руками, чуть дребезжащим смехом, взрослую, сильную, надёжную, пусть и не любящую меня, но чтобы она была, чтобы… Как это странно, так нуждаться в том, кого ни разу не видел, и всё-таки я всегда нуждалась, безмерно, безумно нуждалась в ней.

Тогда, стоя напротив Габриэля в номере торонской гостиницы, я плакала, мысленно прощаясь с ним, а сейчас я была бы и рада заплакать, но не могла.

— Ма-ма? — шепнула, первый раз в жизни произнося это слово, по слогам, словно уговаривая непривыкшие к нему язык и губы. — Ма-ма?

Она ничего не ответила, даже не вздрогнула, ни от звука голоса, разорвавшего тишину комнаты, ни от самого этого слова. А я продолжала говорить, стараясь не трястись, как в ознобе:

— Мама, это я. Мама, с Джеймсом… с Джейми, твоим Джейми, всё хорошо. Он жив, у него всё хорошо, слышишь меня? Мама?!

Спиной почувствовала, как открылась входная дверь. Не стала сопротивляться, когда бородатый проводник ухватил меня за плечо, только подавилась всем невысказанным, непроизнесённым, заткнула кулаком рот. Продолжая дрожать, спустилась по лестнице вниз.

— Вы её первая посетительница за девятнадцать лет, мисс, — безучастно бубнил гном. — Мать ваша, да? Одно лицо, вот оно как бывает… Но нам не привыкать, знаете ли. Мы тут ко всему привычные.

— Ч-то с ней пр-роизошло?

— Откуда мне знать? Они ж не говорят. Её кто-то из местных к нам привёл, сказал, нашёл посреди пожара, знатный тогда пожар был, лес горел, как лучина, ну, и все сразу поняли, что к нам это. Ну, они там поспрашивали в округе, чего да как, да безуспешно, думали, погиб у неё кто, на пожаре-то, вот она того и того… Они, маги, знаете ли, тоже ведь, как и простые люди могут, да ещё хуже… А у нас тут частенько маги, и целители сразу сказали, мол, это всё уже, это уже навсегда. А потом деньги стали поступать, да. Не знаем мы, видать, прознал-таки кто-то близкий, но домой брать таких не берут, она первые-то годы чуть не спалила нам тут всё, но у нас умеют с этим справляться, да! Теперь вона, тихая, не буянит, вышивать да вязать любит, красота выходит, ну и денежек хватает, покупаем ей, но без родни-то даже таким никак… Нет, мисс, ни слова она не сказала, за все девятнадцать лет, вот ни словечка, хотя и бумаги у неё сперва вдоволь было, но она просто жгла её и всё. А последние лет пять и огня-то нет, нам оно, понятно, к лучшему, а вот для неё не очень, последнее потерять, стало быть. Нет, ничего не нужно, мисс, денег на всё хватает. Так и не знаем мы, кто шлёт-то. Ей у нас хорошо, зимой тепло, и одежду берём, ежели требуется, и кормят хорошо, и ухаживают, так-то с ней никаких проблем, не буйная она, тихая, шалей вон всем навязала да рукавиц, только и знай, что пряжу ей покупай, да и достаточно. Нет, мисс, никто нам про вас не говорил, мы фамилию-то её знали, при ней, знаете ли, записка была. Ну, какая записка, как они обычно пишут — прошу в моей смерти никого не винить. Ой, да это обычное дело, каждый второй пытался с жизнью-то покончить, прежде чем у нас оказаться. Мы так разузнали — из семьи её никого не осталось, а про вас-то не знали, как нам узнать-то было. Может, переждёте дождь-то, мисс? Нет?

Я не стала ничего пережидать. Вышла, откинула с головы капюшон, ощущая, как холодные капли стекают по лицу и за шиворот. Пошла, продолжая дрожать, спустя, наверное, час, поняла, что иду в другую сторону. Развернулась и снова пошла, брела, бессмысленно переставляя ноги, уже не просто желая — мечтая разреветься. Дождь плакал за меня.

К экипажу я так и не вышла, но из леса выбрела, даже не к селу — маленькому незнакомому городу. Видимо, это и был Бриок. Дождь к тому времени кончился, а вот мой озноб только усилился, хотя одежду я тут же просушила огнём. Чистые ребятишки с хитрыми вороватыми глазами, встретившие меня любопытными взглядами, тут же указали на единственную местную гостиницу.

Ненавижу число двенадцать, а вот три — хорошее число. Гостиница в Тороне, в Тароле, теперь вот тут. Словно я замыкала некий круг, впрочем, не знаю, к чему была эта мысль. Наличных денег с собой у меня почти не осталось, но на ночь-другую хватит, а потом будь что будет. Я никогда не болела по-настоящему, у одарённых обычные болезни вообще редкость, но сейчас, измученная всеми событиями, произошедшими за последний год, я чувствовала себя именно больной. Голова казалась раскалённым шаром, горло саднило, кости ломило, и одновременно мне было холодно. Будучи огненным магом, прежде я не знала чувство холода, но теперь…

Получив ключик от своего нового номера, я поняла, что не дойду даже до второго этажа. Села на один из стульев прямо на первом, перед шаткой деревянной лестницей, и стала разглядывать сонную муху, ползающую по потолку. И плевать этой мухе было на осень и наступающие холода.

— Мисс? Мисс?

Чей-то голос звал меня, но у меня уже не было сил отозваться.

Габриэль. Мне так хотелось сейчас увидеть Габриэля, больше, чем когда-либо раньше. Именно его, хотя ему было лучше без меня, лучше, лучше, лучше! Не надо его искать, и идти к нему не надо. Я уговаривала себя, кажется, даже вслух, теперь уже почти совершенно точно уверенная, что Корнелия Менел в Приюте смятенных духом — это я сама несколько лет спустя. Не надо искать Габриэля и звать его не надо, он далеко, он не услышит, он не придёт, я сама виновата, только я во всём виновата. И в том, что мать меня бросила, ушла и сошла с ума, выгорела — тоже виновата я, если бы вместо меня родился бы мальчик, если бы я вообще не родилась, то она бы придумала что-нибудь другое и осталась нормальной, живой! Если бы не я…

Пламя металось вокруг, как обезумевший от отчаяния лекарь, не знающий, чем помочь, как удержать на краю. Огненные буковки, складывающиеся в имя Габриэля Фокса, порхали вокруг моего лица, а я отмахивалась от них, то смеясь, то поскуливая, то угрожающе покачивая пальцем — вот, мол, как ты заговорила, капризная стихия, то он тебе был нехорош, а теперь ты требуешь его!

— Мисс?! — голоса пробивались сквозь жар, но я отмахивалась от них, как могла.

Всё пройдёт, однажды всё пройдёт, так или иначе. Чем бы всё это не закончилось для меня — хутором, Королевским дворцом или Приютом смятенных духом, однажды это всё пройдёт.

Я вдруг вспомнила, как мы с Габриэлем сидели на полу на кухне в поместье Лаэнов. Давным-давно, целую вечность назад.

"— О чем ты думаешь?

— Честно?

— Можешь соврать, но постарайся сделать это убедительно.

— Я думаю, как жаль, что у нас в кружках не вино.

— С чего бы это?!

— Трезвый ты никогда меня больше не поцелуешь…"

Я вспоминаю и улыбаюсь, хотя губы и трескаются от этой бесполезной пустой улыбки.

Глава 72

Первый раз в жизни я заболела так тяжело. Так тяжело, что, наверное, бредила от жара, который никак не хотел сбиваться. Может быть, ослабленному организму хватило прогулки под дождём в мокрой одежде и сырых ботинках, а может, моё состояние вообще не имело к дождю и холоду никакого отношения. Ослабленное и магически, и в целом тело отказалось продолжать куда-либо идти, сознание решительно к нему присоединилось.

Зато мне нравились мои горячечные галлюцинации, в отличие от мыслей, они были прекрасны. Габриэль был рядом, и я видела, даже порой чувствовала его как живого, настоящего, и мне не хотелось пробуждаться и возвращаться в реальность, в которой он не сидел рядом, не поил меня какими-то горячими отварами и мясным бульоном, не заплетал мои растрёпанные волосы, не переодевал в сухую, тёплую и новую одежду. В своих видениях я засыпала, положив голову ему на колени, а порой болтала что-то, как Мэй в своих пограничных состояниях между явью и сном. То просила прощения, то в чем-то, наоборот, обвиняла, то просила не уходить, потому что мать от меня ушла — и ничем хорошим это не закончилось, то умоляла пойти и разыскать возницу, который — зуб даю! — до сих пор ждёт меня где-то в лесу, не сходя с места…

Однако в один прекрасный день жар всё-таки спал, и я проснулась, ощущая себя слабой, но совершенно вменяемой, к моему же великому сожалению. К сожалению, потому что мне отчасти даже нравилось своё беспомощное прежнее состояние, в котором можно было ничего не решать и ни за что не нести ответственность.

А ещё пора было уже окончательно распроститься с глупыми мечтами и иллюзиями. Обо всём. Потому что закончить жизнь, как Корнелия, я всё-таки не хотела.

Если посещение Приюта смятенных духом было на самом деле, а не привиделось мне за компанию, конечно. Судя по окружающей обстановке и виду из небольшого окошка с трогательными голубыми занавесками — не привиделось. Я всё ещё была в Бриоке. Вероятно, по доброте душевной меня не вышвырнули из гостиницы прочь, хотя столь частое проявление доброты со стороны посторонних людей не могло не настораживать. Может быть, у меня особый дар располагать к себе хозяев гостиниц..?

В комнате я была одна — это было ожидаемо, это было единственно возможно, и всё же я огорчилась так, что скулы свело. Нет в мире магии, иной, кроме той, что мы творим сами, пора бы это запомнить и понять.

Впрочем, кое-что из порождённых высокой температурой грёз оказалась явью — одежда на мне была другая, это точно. Чистое, новое, тёплое платье, чулки на ногах. Волосы заплетены в две ровные тугие косы.

На глаза навернулись слёзы, и я сердито вытерла их — нет уж, превращаться в плаксивую истеричку я точно не буду.

На полу рядом с кроватью обнаружились и туфли, я нацепила их на ноги. Сколько же я должна за крышу над головой, за одежду, за уход и лечение? Ладно, разберёмся, не страшно. Сказать по правде, ничего не страшно, если сравнивать с судьбой Тарольских, или той же леди Сейкен, или — Корнелии. Пламя взметнулось на ладони, и я покатала его в пальцах, чувствуя, как окончательно развеивается туман в голове. Заправила кровать, всунула ноги в туфли и открыла дверь.

Назло моим иррациональным страхам, то и дело шипящим и скалящимся в одном из уголков души, она оказалась не заперта.

Зато вопреки всякой логике, всякому здравому смыслу, теории вероятности и прочим рациональным доводам, кои я приводила сама себе, пытаясь примириться с щемящим чувством утраты и одиночества, на пороге стоял Габриэль. Не успев остановиться, я ткнулась лицом ему в грудь, почувствовала, как обиженно заныл нос, подняла глаза. Это действительно был Габриэль Фокс. Совершенно реальный, всамделишный, не морок и не плод воображения воспалённого сознания. Его можно было потрогать. Заглянуть в разноцветные глаза, взъерошить длинные, чуть ниже плеч, волосы. Понюхать. Если бы не полное ошеломление, я бы и понюхала, и лизнула — просто для того, чтобы окончательно убедиться.

— Ты… — я вцепилась в его рубашку, едва не оторвав пару пуговиц, но тут же испуганно отодвинулась, чтобы моё материализовавшееся видение не растаяло от такого напора. — Ты…

— Выглядишь лучше, — совершенно спокойно сказал Габриэль, так и стоя на пороге, не уходя, не исчезая, но и не делая попыток войти. В его руке была большая дымящаяся кружка, содержимое которой он непременно бы расплескал от столкновения со мной, если бы не водная магия. — Всё ещё похожа на покойницу, но теперь на свеженькую, не то что раньше — трёхнедельной давности. Ложилась бы ты обратно, рано тебе ещё прогулки устраивать.

— Ты… — повторила я, понимая, что мой словарный запас сузился до одного-единственного слова. Руки снова задрожали, а на лбу проступил холодный пот. Габриэль вздохнул, наконец-то подвинул меня назад и вошёл следом. Положил руку на лоб, и всё внутри меня замерло от этого прикосновения, такого домашнего, такого уютного. Мягкая водяная струйка скользнула по лицу, и я вспыхнула, вспомнив торонскую гостиницу.

— Откуда ты здесь взялся?

— Я, как ты понимаешь, теперь только и жду, когда нужно будет куда-нибудь за тобой отправиться, — он усадил меня на кровать, всучил мне в руки кружку, а сам остался стоять, глядя на меня сверху вниз. — Пей.

Я послушно сделала глоток, не ощущая вкуса, потому что теперь страх того, что Габриэль всё-таки исчезнет, парадоксальным образом стал ещё сильнее.

— Серьёзно, нельзя издеваться над больным человеком.

— Конечно, — задумчиво кивнул Габ. — Можно только над здоровыми. Откуда я взялся? Ты опять куда-то пропала, я только-только успел обрадоваться и зажить полноценной нормальной жизнью, предаваясь отдыху и долгожданному разврату, каждый день с новой легкодоступной и одновременно верной мне девицей, не вносящей в мою жизнь сумятицу и хаос, но тут мне сообщили, что не так уж далеко от Ринуты, в одной провинциальной дыре объявилась ненормальная бредящая девица, которая меня зовёт, и не просто зовёт, а буквально имя моё огнём выжигает на всех доступных поверхностях. Местные жители — народ простой, отправили зов сразу и мне, и в приют смятенных духом, по счастливой случайности расположенный совсем рядом, но в приюте не дураки сидят, заявили, что им не нужно такое счастье. А вот я дурак.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ты пришёл, — глупо произнесла я, сделала ещё один глоток, подавилась и закашлялась. — Ты на самом деле здесь.

Неожиданно усталость и слабость снова навалились на меня, точно огромный ленивый и жирный кот, распластываясь по груди. Габриэль мягко надавил мне на плечи, укладывая обратно в постель, а я вцепилась в его руки.

— Не уходи, пожалуйста, не уходи, я прошу…

— Не уйду, — вздохнул он, — угомонись, Джейма, лежи и спи.

— Мне так много нужно тебе рассказать.

— Расскажешь, куда ж я денусь. Потом. Спи.

Сквозь сон я почувствовала, как он стягивает с меня туфли.

***

Еще пару дней спустя я пришла в себя окончательно. Слабость отступила, аппетит вернулся. Вот только режим дня капитально сбился, так что я снова проснулась под вечер. Умылась, переплела волосы и поняла, что от бездействия и отсутствия информации могу взорваться, а это значит, что процесс выздоровления можно было считать почти что завершённым, и в затворничестве больше не было смысла. Вышла из комнаты и спустилась вниз, удивляясь царящей вокруг тишине. Как будто во всей гостинице не было никого, кроме меня.

Габриэль сидел на скамейке у входа, с очень подозрительной бутылкой в руке. Осуждать его было явно не мне, но я-то знала, как плохо алкоголь на него действует.

— Фу, как не аристократично.

Он хмыкнул, сделал глоток прямо из горлышка. И было в нём что-то такое в этот момент… незнакомое. Этот парень был гораздо старше, чем я привыкла думать о нём. И он смотрел на меня так, что я вдруг отчётливо поняла — если мы вот сегодня и расстанемся, снова и теперь уже действительно навсегда, он это выдержит. Будет вспоминать меня, да, и может, ему будет очень без меня плохо, но он это выдержит и глазом не моргнув.

А я…

— Где все? — сделала неопределённый жест рукой. — Где хозяин и постояльцы?

— Все… ушли, — Габ комично отзеркалил мой жест.

— Куда?! Почему?

— Я же маг смерти, Джей, думаешь, я не могу отправить к демонам десяток человечишек? А еще я не в меру богатый папенькин сынок и могу их просто купить. В любом случае, какая тебе разница? Здесь нет никого, кроме нас. Только ты и я.

И его голос, насмешливый и бесконечно усталый, пугал меня больше, чем если бы он на меня орал.

— И что теперь? — против воли нервные нотки проскальзывали в моих собственных интонациях.

— Что? Не знаю. Уезжать лучше утром. Хочешь — спать ложись. Хочешь — иди на кухню и чего-нибудь найди себе из еды, вроде там её много. Хочешь, — он небрежно хлопнул себя по колену. — Иди сюда.

— А чего хочешь ты? — мне действительно стало страшно, так страшно, как маленькому ребёнку, запертому в тёмной пустой кладовой. Впрочем, неудачное сравнение. Как ребёнку, который вдруг увидел огненные отблески в глазах и клыки во рту любимого родителя. Габ сидел такой… расслабленный, такой равнодушный. Не пытавшийся прятать какие-то чувства. Похоже, у него вовсе не осталось никаких чувств. Только долг.

— Я? — он задумался, вроде бы вполне искренне, и сделал ещё один глоток. Просто убийственно спокойный, небрежно постукивающий по деревянным доскам террасы безупречно начищенным, несмотря ни на что, ботинком. На кончик этого ботинка я и уставилась, не в силах смотреть ему в лицо. — Тебя. Это странно, но я действительно по-прежнему хочу тебя. Ты мне нравишься, Джей. Красивая. Непредсказуемая. Горячая.

Он так и сказал это вот "нравишься", как будто подобное слово могло подходить всей ситуации. Я прикусила губу, пытаясь не разрыдаться и не запустить в него чем-нибудь — боги, что угодно, только не так, не это разочарованное скептическое равнодушие ко всему и вся.

— И что будет дальше? — мой голос будто существовал отдельно от меня, повторяя его холодные интонации.

— Дальше? Не знаю. Можно остаться вместе и ничего не обещать друг другу, настолько, насколько это возможно. Я был не прав, когда ждал от тебя… когда вообще чего-либо от тебя ждал. Например, правды. Наверное, стоит просто жить. Я не буду требовать от тебя честности, верности, даже просто твоего присутствия. Делай, что хочешь, Джей. Приходи, уходи или оставайся с тем, кто тебе понравится. С тем, кто сможет тебя удержать, — он улыбнулся, иронично и отстраненно, и махнул мне бутылкой.

— А ты? — я продолжала произносить какие-то пустые слова, почти не понимая их смысла, чувствуя, как у меня внутри что-то каменеет, неумолимо, неотвратимо приближаясь то ли к взрыву, то ли к полному провалу.

— Я тоже буду делать, что хочу. Думать о том, чем дальше заниматься. Спать и болтать о каких-нибудь пустяках с тобой, когда ты есть, а когда тебя не будет рядом… а тебя непременно когда-нибудь не окажется рядом… — он снова задумался. — Я тоже найду кого-нибудь. Сначала просто для утешения, чтобы отвлечься, забыться. А потом, может быть, пойму, что не стоит гнаться за несбыточным, моей прекрасной огненной мечтой. Не хотелось бы, знаешь ли, остаться одному в тот момент, когда до меня окончательно это дойдёт. В конце концов, мой отец это понял.

Я стояла перед ним неподвижно, но внутри дрожала, тряслась, как исполосованное лезвием полотнище на зимнем ветру. Все те события, которые произошли совсем недавно — трагические, печальные, просто тяжёлые — ещё болели внутри, ныли, пульсировали, и я, измученная, не могла вынести его слов, его равнодушия, тех перспектив, которые он предлагал, так спокойно, так… Та жизнь, которую Габриэль обрисовал мне сейчас, была гораздо хуже, чем даже отказ от жизни в целом, и мне хотелось устроить истерику, мне хотелось кричать, швырять и сжигать вещи, хотелось угрожать, что я убью себя, на самом деле себя покалечить или повернуться и уйти в слепой надежде, что он бросится меня догонять.

Но всё это было бесполезно, всё это было глупым детским демаршем, и я просто стояла, не шевелясь, как пришпиленное булавкой засушенное насекомое в чьей-то коллекции.

Габриэль шевельнулся первый, бутылка выскользнула из его рук и упала, разлетаясь брызгами и осколками. Стекло хрустнуло под ботинком. Он подошёл ко мне, остановился, не касаясь, просто разглядывая с ног до головы.

— Я любил тебя, наверное, не так, как тебе было надо, но так, как мог… И до сих пор люблю, хотя и зря. Я люблю тебя и хочу тебя, — сказал он задумчиво. — Да, но… может быть, всё это время не ты была мне нужна, а та девочка, которую я себе выдумал и которой вовсе никогда не существовало? Может быть, и ты всё выдумала, Джей? Несмотря на то, что мне ты никогда не доверяла, я почему-то думаю, что с собой ты была честной. Я же тебе не нужен. Такой, как есть — я тебе не нужен. Тебе со мной скучно.

Мы стоим друг перед другом так близко — и так далеко, как никогда раньше.

— Ты слишком легко сдался, — сказала я, протянула руку к его груди, прижала ладонь. Одни боги знают, чего мне стоило собраться с мыслями и словами. — Неужели ты правда просто так легко сдался?

Габ перехватил мою руку, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли наоборот, удержать. И не ответил.

— Меня не устраивает то, что ты предлагаешь. Так что да — утром мы уедем. Или в разные стороны, или в одну. Но если в одну, то не так. А нормально.

— Нормально — это как? — Габриэль легонько целует меня в ладонь, в запястье, прижимает мою руку к своей щеке, и я не знаю, чего хочу больше — врезать ему как следует, так, чтобы рука заболела, или притянуть к себе. Что угодно, только бы он стал таким, как раньше. Живым, а не вот этим вот насмешливым умертвием. — Нормально — это когда ты будешь вытворять то, что взбредёт в твою безумную голову, не ставя меня в известность, а я буду старательно делать вид, что ничего не замечаю? Зачем эти игры? Давай действовать открыто. Почему только ты можешь позволить себе…

Мои отросшие острые ногти сжимаются на его шее раньше, чем я успеваю что-то обдумать.

— Ты мой, — шепчу ему, глядя в глаза, голубой и зелёный, по очереди. — Только мой. Ни с кем ты не будешь утешаться и забываться, понял?

— Конечно, — он всё же морщится, но терпит. — Я буду преданно тебя ждать всю свою жизнь, дорогая. Когда тебе будут надоедать твои приключения, у меня будет шанс… — мои пальцы снова непроизвольно впиваются в его кожу, и он вдруг резко дёргает меня от себя, вдавливает в деревянную стену с такой силой, что я охаю от боли и пытаюсь вырваться, но он сильнее.

Демоны, я даже не думала, что он на самом деле — сильнее. Еще мгновение — и Габриэль разворачивает меня лицом к стене, прижимается всем телом, я чувствую ухом его горячее дыхание, его тепло, его тяжесть, и внутри всё замирает, блаженствуя. Неужели мне действительно нравится, когда меня чуть-чуть, но принуждают? Ужас какой… Для порядка я ещё пытаюсь вырваться, а он продолжает вжимать меня в шершавый деревянный бок стены бриокской гостиницы. И я чувствую, как учащается его дыхание в такт моему собственному.

Раздаётся лёгкий звон, и я ухитряюсь вывернуть голову. Осколки разбитой бутылки стягиваются вместе, соединяются. Ничего себе! Не думала, что он такое умеет. Бутылка приподнимается в воздух и резко шмякается на пол, вторично разлетаясь кусочками ни в чём не повинного стекла.

— Выпороть бы тебя как следует. И под замок посадить. Может, тогда мне будет хоть немного спокойнее. Сколько можно, Джейма, ну сколько можно… Я не могу так, я не могу так больше, я Джеймса чуть не убил за то, что он тебя тогда отпустил.

— Ты же сам хотел уйти…

— Я и сейчас хочу, — он стискивает меня руками под грудью, вдавливая подбородок мне в затылок. — Ты невыносима. Под замок. Только под замок запереть.

— Ты уже грозился, но так ничего и не сделал. Я тебе дам — запереть, — я хочу к нему, пытаюсь прогнуться назад, и запястья немеют от возбуждения. — Меня нельзя под замок. Я же там всё сожгу. Разнесу. Сбегу.

— Сбегай. Только я ждать тебя больше не буду.

— Тогда я тебя убью.

— Ты ужасно нелогична.

— Да… Я не хотела с ним, — не надо сейчас этого говорить, или — надо, не понимаю, но говорю. — Не хотела, конечно, но всё-таки и хотела — тоже. Потому что…

Габ снова меня разворачивает к себе лицом, одной рукой сжимает плечо, другой — шею, и мне так мало, хочется обвить его ногами и ощущать всей поверхностью тела.

— Заткнись, Джейма. С чего ты взяла, что я хочу это слушать?!

Парадоксальным образом мне вдруг становится легче.

— Потому что я больше не хочу тебе врать.

— Да мне без разницы уже!

— Если бы было без разницы, ты бы дослушал.

Он делает было шаг назад, но потом вдруг резко передумывает. Собирает мои длинные волосы в хвост, сдавливает, тянет вниз — болезненно, на грани терпимого.

— Ну, говори.

Говорить в таком положении что-либо весьма затруднительно, и я опускаюсь вниз, он тоже опускается, всё еще сжимая мои волосы в кулаке, как какой-нибудь дикарь из всё тех же пошлых романов. Смешно. Но мне не смешно, и я тянусь к нему всё ближе, чтобы выдыхать слова прямо рот в рот.

— Ну, говори, раз начала.

— Я его не хотела. Но меня к нему тянуло, да. Эта уверенность. Эта сила. То, как он на меня смотрел. Ты всегда меня жалел и берёг, а он — нет, мне было так плохо в те дни, я переживала из-за поездок в столицу и всякого-разного, и когда вдруг стало ещё хуже… я даже обрадовалась. Будто это такое наказание. Из плохого в худшее. Мне надоело чувствовать себя постоянно виноватой. Перед тобой, перед собой… Я знала, что вся эта его страсть не ко мне, я была только зеркалом, в котором он видел отражение моей матери. Но меня влекла даже эта страсть. Ты всегда был со мной так осторожен. А он не был.

— В чем проблема, Джей? Он жив. И, кажется, свободен. Иди к нему, найди его, — в противовес собственным словам он прижимает меня ещё сильнее.

— Да не хочу я к нему идти! Я была для него только зеркалом. Он для меня… тоже. Просто зеркалом, в которое я смотрела, чтобы не видеть, чтобы просто забыть о реальности. Это было неправильно. Я не хочу к нему, я ни разу сама к нему не приходила. Я хочу к тебе. Я… не очень хороший человек, Габ. Но можно мне ещё раз попробовать с тобой остаться? Навсегда. Целиком.

— Уходить и возвращаться? — он вдруг отпускает мои волосы, и я теряю равновесие. Сижу на досках, а Габ смотрит на меня. Так близко.

— Целиком. Полностью. Я не хочу от тебя больше уходить. Ты мне нравишься, Габриэль, — мы улыбаемся, хоть и невесело, но одновременно. — Хотя я была бы не против, если бы ты перестал вести себя со мною так, будто я хрустальная посудина, чуть что — и разобьюсь. Пойдём в дом.

— Замёрзла? — Габриэль касается ладонью моего лба. Он неисправим!

— Ты мне нравишься, но иногда ты такой идиот! Пойдём в дом. Я хочу тебя. Не здесь же этим заниматься, пусть ты и отправил к демонам всех местных человечишек.

Габриэль подхватывает меня, как ребёнка, за талию, ставит на ноги, а я, наконец-то, поступаю так, как хочу — обхватываю его руками и ногами, только вот одежда мешает. Он несёт меня на второй этаж. Пальцы немеют так сладко, я запускаю руки ему в волосы.

— Выпороть и запереть? — спрашивает Габ словно бы сам себя, остановившись на пороге.

— Раздеть и любить, — подсказываю я. — Так, чтобы самой сбегать не захотелось.

— Намекаешь на то, что в прошлый раз…

— Я ушла, потому что думала, что тебе так будет лучше. Как хорошо, что ты меня нашёл. Тогда и сейчас. Может быть, я просто хотела поверить, что ты всегда меня найдёшь… Ну, хочешь, выпори.

— С другой стороны, одно другому не мешает. Кому-то явно надо меньше думать. А то придумывается всякая чушь.

— И себе это тоже скажи.

— Уже сказал.

Он, наконец-то, ставит меня на пол, тянет к кровати, одновременно целуя, а я обнимаю его, спотыкаясь на каждом шагу, будто это я пила то дешёвое пойло.

— Не надо ни с кем утешаться, Габ. Не отпускай меня, не прогоняй меня. Давай будем злиться друг на друга, может быть, даже сильно, обижаться, сжигать дотла, но только вместе.

— А если тебя снова к кому-нибудь потянет? — очень серьёзно спрашивает он. Я задумываюсь.

— Я тебе сразу об этом скажу. Три дня взаперти, пара вёдер ледяной воды на голову — и всё пройдёт.

Габриэль фыркает мне в макушку.

— Хорошо, если бы так, Джей. Это слишком простой выход.

— Знаешь… — я смотрю ему в глаза. — Может быть, и потянет. Но… это не будет иметь никакого значения. Потому что я поняла одну очень простую — и одновременно очень сложную мысль. Наши поступки — это не следствия переменчивых чувств и порывов. Они — только наш выбор. Верность — тоже наш выбор, а не дар богов. Ложь — тоже. Я сделала свой выбор, Габриэль. А ты… ты же не уйдёшь?

— Если бы я мог, Джей, ушел бы обязательно, — Габ мстительно прикусывает мою ладонь, а потом целует. — Но знаешь… похоже, я всё-таки не смогу. Уже слишком поздно.

— Это плохо?

— Это просто… так. Как оно есть, Джей.

Я прячу лицо у него на груди.

***

Утром я опять просыпаюсь первой. Улыбаюсь незнакомому потолку. И уже по привычке пытаюсь вспомнить, из-за чего стоит попереживать на этот раз.

На самом деле, вспомнить есть что. Вчерашний разговор с Габриэлем. Судьба принца, то есть уже практически коронованного принца Асверуса пока что неочевидна. Кто встанет у штурвала, ведущего корабль всей страны к светлому будущему? И менее масштабный, но не менее значимый для меня вопрос — как поступить с тем, что я узнала о Корнелии Менел? О матери… маме.

Не знаю. Но я могу рассказать Габриэлю и посоветоваться с ним. И эта мысль вызывает и тревогу, и — совершенно неожиданно — облегчение.

Могу поделиться. Можем решить, что делать дальше, вместе.

Я поворачиваю голову и смотрю на его лицо. Осторожно выползаю из кровати и, крадучись, иду в сторону маленькой, более чем скромной ванной комнаты, но не успеваю дойти до двери, как меня хватают за руку.

— Эй! — подпрыгиваю от неожиданности, испытывая острое желание схватиться за сердце. — С ума сошёл, зачем так пугать?

— Сама виновата, — невозмутимый Габриэль наконец-то меня отпускает, заворачивается в тёмно-зелёную простынь и плюхается на кровать. Он похож на лесного духа из сказки, и мысленно я представляю, как нарисую огнём на какой-нибудь деревянной поверхности его вот таким вот — встрёпанным, заспанным и довольным. — Теперь я постоянно буду бояться, что ты куда-нибудь сбежишь. Перестану спать, есть, превращусь в упыря.

— Чтобы ты не боялся, я тоже перестану спать и есть, буду только сидеть рядышком, держа тебя за руку и нежно смотреть в твои красные глаза.

— Заманчивая перспектива. Можем навсегда остаться жить тут, чтобы никого не пугать.

— Можем, — легко соглашаюсь я и действительно сажусь с ним рядом. Но этого мало, кладу голову ему на колени и смотрю снизу вверх. — Только не навсегда. Есть кое-что, что мне нужно тебе рассказать.

На мгновение Габриэль меняется в лице, совершенно не наигранно, правда, тут же берёт себя в руки, но я кладу руку ему на затылок, заставляю наклониться ближе, приподнимаюсь и легонько целую.

— Мои личные тайны от тебя уже все закончились, Габ, правда. Речь идёт о моей матери. Я оказалась тут не просто так.

И я рассказываю ему, а он слушает, а потом мы вместе решаем, как же поступить дальше. На самом деле, в этом нет ничего, совершенно ничего страшного.

Глава 73. Финальная

/несколько дней спустя/

Я глубоко выдыхаю и беру Джеймса за руку. Тяну за собой.

— Джей, а может, не надо, а? — почти умоляюще тянет он. — Ну, правда, что за девчачья манера всех сталкивать лбами, ну, на кой тебе это?

— Слушай, если в той семье ты жить отказываешься, я предлагаю тебе другую семью. Родство, оно не в крови, ты же сам мне это столько раз говорил!

— Я не отказываюсь! В принципе мы контакт почти наладили, всё-таки семейные совместные спасательные вылазки здорово сплачивают. Просто я уже взрослый, я могу жить сам по себе, не надо мне никаких вообще родственников!

— Можешь, можешь, — успокаивающе говорю я. — Взрослый, уже почти старый. Никто не заставляет тебя здесь жить. Я просто хочу… мало ли что, я хочу, чтобы у тебя было еще одно место куда, в случае чего, ты сможешь вернуться.

— Никаких "мало ли что", сестрёнка, хватит с нас уже "мало ли что"…

Толкаю тяжёлую дубовую дверь мясной лавки и буквально втаскиваю внутрь высокого и тощего братца, который мнётся и упирается, как перезрелая девица на смотринах.

Отец, в перепачканном кровью фартуке, выходит из-за прилавка, и замолчавший на миг хуторской народ оживает — здоровается со мной, причитает "как дочка-то изменилась, не узнать, вон, и жених какой, Джон, а ты и не знакомишь"

— Джейма?!

И, зычно перекрикивая всех остальных, провозглашает:

— Перерыв на полчаса, дочка приехала!

***

На Джейси папа смотрит отчего-то гораздо более доброжелательно, чем ранее на Габриэля. Почему нельзя наоборот-то?

— Хочу тебя… вас познакомить, — говорю торопливо, потому что, как и братец, отчего-то робею. — Пап, это Джеймс. Очень, очень близкий и дорогой мне человек, и…

— Во всяком случае, лучше, чем предыдущий!

Отец разглядывает меня с непонятным мне выражением на лице, а я независимо поднимаю подбородок.

— Папа! Габриэль не предыдущий, он до сих пор нынешний, и я надеюсь, таковым и останется. А Джеймс… это немного другое.

— Джейма, ты меня пугаешь. Надеюсь, ты не собираешься крутить романы с двумя парнями одновременно?

— Она это может, — тихо говорит Джеймс, и я тыкаю его локтем в бок так, что он тут же жалобно и возмущённо ойкает.

— Он мой брат.

Отец с ног до головы осматривает съежившегося братца, полную свою противоположность: худого, тонкого и светлого. Смотрит опять на меня.

— Дочь, это даже не смешно. Кроме тебя, у меня нет детей.

— Он не твой сын, папа! Он выглядит, ну, молодо, но вообще-то он старше меня на три с половиной года. А мозгами младше на четыре, минимум… Он её сын. Сын Корнелии. Она думала, что его нет в живых на тот момент, когда вы с ней познакомились, — торопливо добавляю я, чтобы отец не решил, будто Джейси — ещё один брошенный матерью ребёнок.

Взгляд отца снова перемещается в сторону братца.

— Здрасте, — говорит Джеймс. — Ну, как бы, да. Ну и… вот.

Во все детали посвящать отца мы не стали, ограничились краткой версией событий. Мне было жаль бередить затянувшиеся раны, потому что очевидно, что странная жизнь и судьба моей матери была верному Джону Ласки всё ещё далеко не безразлична. И ещё более жаль, что на одном известии о Джеймсе доверительные семейные разговоры сегодня не закончатся.

— Это еще не всё, — вот теперь мне страшно, страшно по-настоящему. — Есть ещё кое-что, что я хотела бы сказать вам, вам обоим. Я думаю… мы с Габриэлем думаем, вы имеете право это знать.

Я хочу рассказать им о Корнелии.

***

Габриэль дожидается меня у двери мясной лавки, отец медленно выходит с непроницаемым лицом, а Джеймса, кажется, шатает из стороны в сторону, как полотенце на сушильной верёвке в ветреный день. Отец в третий, кажется, раз, меряет заезжего гостя тяжелым взглядом с ног до головы, не говоря ни слова, так, что будь на месте Габриэля кто-то другой, гость мог бы и струхнуть.

— Ну и что вы мне можете сказать, молодой человек?

— Могу выразить Вам своё глубокое уважение… и сочувствие, — Габ пожимает плечами. — Да, и по поводу Джеймы, по её же собственным словам, перспектива законного брака до того момента, как она определится с родом занятий, вызывает у неё чувство клаустрофобии.

Отец приподнимает бровь, открывает рот, закрывает рот, потом вздыхает и говорит:

— Вся в мать.

— Если вам будет нужно… — начинает было Габриэль, но отец его обрывает:

— Единственное, что мне от тебя нужно, чтобы вот эта вздорная особа всегда была где-то в поле твоего зрения.

— Совершенно с вами согласен, — они пожимают друг другу руки, а я, умилившись такой мужской солидарности, прикрываю глаза и мысленно считаю до тринадцати. Потому что у меня осталось ещё одно непростое, но нужное дело.

Зайти к родителям Ларса, выразить им своё сочувствие, может быть, разделить с ними их боль, хотя бы чуть-чуть. Впрочем, эта боль неразделима и неисчерпаема по определению. Как и они, я никогда не пойму, что толкнуло его на тот геройский и глупый поступок, может быть, вина из-за того, что он не смог спасти меня?

Я не знаю и никогда не узнаю. Рассказавший мне о судьбе Ларса Габ ничего не мог сказать по этому поводу. Всё, что могу я — это помнить о своём самом лучшем друге, долгое время — единственном друге, немного помогать его родителям, так, чтобы их не обидеть, тем, кто воспитывал его и любил, и верить, что где-то там, за пределом, Ларс знает о том, как я люблю его. Не так, как он бы хотел, но тут уже ничего не поделаешь. Но всё-таки люблю. И никогда не забуду.

/несколько месяцев спустя/

Габриэль стоит у окна. Я зашла в комнату тихо-тихо, чтобы еще несколько мгновений полюбоваться его силуэтом на фоне незашторенного окна, ночного неба и почти круглой жёлтой с медным оттенком луны.

Ладно, не только для того, чтобы полюбоваться, конечно. Мне хотелось отсрочить неминуемую экзекуцию.

— Придумываешь очередную гениальную отмазку? — невозмутимо произносит он.

— У тебя слух, как у лисы. И интуиция, как у прорицателя.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Говори, я весь во внимании. Вообще-то стоит тебя даже похвалить — несколько месяцев без побегов и секретов дорогого стоит. Я уже даже испугался, что вместо тебя рядом со мной живёт какая-то другая нормальная обычная женщина. Но нет, всё в порядке.

— Слушай, меня всего один день не было! И я тебе записку написала!

— Всего? — он-таки разворачивается ко мне. — Тебя не было целый долгий бесконечный день, двенадцать часов с половиной тебя не было, и, кстати, говорить ты вроде бы не разучилась! Ты должна была меня разбудить!

— Это было дело государственного масштаба и вселенской значимости! — я отступаю к стене, а Габ какой-то магией, не иначе, оказывается рядом, томительно невесомо и медленно проводит пальцем по лбу, по щеке, шее.

— Как же может быть иначе, это же ты. У тебя не бывает других дел.

— Подожди… — я заглядываю ему в глаза, такие же разноцветные, как и раньше. Отражающие его противоречивую натуру. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Габ вздрагивает, и я успокаивающе прикасаюсь губами к его плечу.

— Нет, всё нормально. Это… хорошая новость.

Его глаза широко распахиваются, а я нервно хихикаю.

— Да не эта новость! Мне просто сделали предложение…

У Габриэля снова непроизвольно дёргается глаз, и я снова смеюсь, прижимаясь к нему всем телом.

— Почему ты сразу думаешь о чем-то этаком? Нельзя быть настолько зацикленным на романтике.

— Прекрати ехидничать, а то у меня такое чувство, что я обнимаюсь с Джеймсом.

— Когда-то тебя это не смущало… Нет, все гораздо скучнее и проще: раз уж из-за меня Его Высочество лишился дара, мне предложили что-то вроде должности персонального королевского мага. Я еще ничего толком не решила и не ответила, но…

— Хм… Недосягаемая высота карьерного роста как отправная точка в девятнадцать лет? Неплохо, леди Джейма.

— Ты… ты не против? Нет, я еще думаю, конечно, просто мне очень… очень важно узнать твоё мнение. Чисто теоретически, ты не против?

— В смысле, готов ли я отказаться от прекрасной иллюзии, в которой ты живёшь в моём доме в законном статусе моей спутницы жизни, воспитываешь наших общих детей, ждёшь меня по вечерам у окна? — Габриэль саркастично глянул на окно, где только что стоял сам. — Но я их никогда и не питал, такого рода иллюзии. Максимум, на что я надеюсь…

— Габ…

— Вот только не надо чувствовать себя виноватой, — Габ хмыкнул. — Всё действительно нормально, Джей. Максимум, на что я надеюсь, хотя бы на один какой-нибудь пункт из списка в ближайшем будущем. Может быть, мистер Ласки тогда не будет смотреть на меня так, будто мечтает расположить мою освежеванную тушу среди свиных.

— Они с матерью тоже официально женаты не были. И в твоём доме я уже и так живу.

— Не в законном статусе. И мне от этого нервно.

— Да хоть сейчас узаконим! — легкомысленно восклицаю я. — То есть, завтра.

— Договорились.

А вот он легкомысленным явно не выглядит. Ну, да я и не надеялась. И, пока смелость меня не оставила, договариваю то, что собиралась сказать:

— Я… я видела сэра Джордаса в Тароле сегодня, Габ, — наверное, теперь я впаду в другую крайность и начну рассказывать ему всё вообще, вплоть до оторванных пуговиц и пролитого за завтраком молока. — Не во дворце, просто на улице. Я остановилась, подошла к нему и мы… поговорили. Недолго, буквально несколько минут. Он… уезжает из страны. Навсегда, я думаю. Про Корнелию я ничего говорить ему не стала. И про Джеймса. Это всё равно ничего не меняет.

Замерший рядом Габриэль молчит. Потом осторожно выдыхает мне в волосы:

— И что ты чувствуешь по этому поводу?

— Я? — действительно задумываюсь, потом пожимаю плечами. — Честно говоря, ничего.

***

Пару часов спустя я смотрю в потолок. Габриэль спит, уткнувшись носом мне в шею, одной рукой обнимая за плечи, а вторую положив мне на живот. Даже во сне пытается удержать. Точнее говоря, только во сне. Несмотря на все его демонстративные отчитывания, я знаю, что он никогда не сделает ничего против моей воли.

Но я действительно не хочу никуда сбегать. И, сказать по правде, ехать в Тарол во дворец на службу я тоже не очень-то и хочу. Разве что разово, периодически. Да, это действительно "недосягаемая высота", но одновременно — и клетка из чистого золота.

А клетки я не люблю.

Пару дней назад к нам с Габриэлем заезжала Гриэла, весёлая, полная сил и энтузиазма, как всегда. Заезжала не просто так, а с предложением к братцу организовать небольшой семейный бизнес с магической подоплёкой — как и брат, она не горела желанием устраиваться при дворе по родительской протекции. Сказать по правде, я бы с гораздо большим желанием присоединилась к этому малоперспективному сомнительному мероприятию. Правда, подробностей в тот раз я не узнала, потому что именно в тот момент мы с удравшим из Академии Джеймсом ("какое чудо, сестрёнка, что ты умеешь снимать печати, я тебя почти обожаю!") отправились навестить Корнелию.

Не в Приют смятенных духом им. Святого Тимиона. Домой, на хутор.

Отец забрал её на следующий же день после того, как я ему рассказала. К счастью, его работа достаточно стабильна и налажена для того, чтобы иметь возможность находиться с ней почти целый день. Ни словом, ни жестом он не дал понять, что её возвращение ему тяжело или болезненно. Напротив. Я ещё не видела его таким… словно бы светящимся изнутри.

В тот наш крайний визит мы просто сидели в комнате и болтали обо всём на свете. Об учёбе Джеймса в Академии. О старых и новых преподавателях, я их видела, когда мы с Габом приехали-таки за своими дипломами, но не всех. О девушке Джеймса — к моему глубочайшему изумлению, "занудная" Ким всё ещё рядом с ним. Строили предположения о том, кто мог оплачивать пребывание матери в Бриокском приюте: адьют? Или руководство Академии? Или леди Маргарита — последнее предположил Джеймс, и я вдруг подумала, что это тоже вероятный вариант.

Корнелия сидит в моей бывшей комнате, в углу, в кресле, с вязанием в руках и своей любимой шкатулкой на тумбочке рядом. Она всё ещё не говорит ни слова, но выглядит уже не такой бледной, как там, в укрытом ото всех в глухом лесу безмолвном каменном доме.

Сэру Энтони мы ничего говорить не стали. Его жизнь уже устоялась, кроме того… я почему-то думаю, что и Корнелии это не было бы надо.

— До свиданья, мам, — преувеличенно-бодро говорит Джейси и выходит. А я задерживаюсь на несколько мгновений. Подхожу поближе, осторожно провожу пальцами по пушистым ниткам. Это маленький детский носочек. Второй, точно такой же, уже связанный, лежит на столе.

— Сейчас ещё пока рано, — шепчу я. — Джейси нужно закончить Академию, да и, сказать по правде, он такой взбалмошный, рано ему ещё заводить детишек. И мы с Габриэлем не будем спешить. Но однажды… да, однажды, возможно, быстрее, чем я планирую, нам непременно они пригодятся. Обещаю, тебе я расскажу об этом второй. Спасибо, мам. Всё будет хорошо.

Корнелия вдруг откладывает свои неизменные спицы. Я смотрю на неё, а она на меня. Первый раз за всё это время смотрит мне в глаза. Её пальцы вдруг сжимают мои, несильно, но… одобряюще. Вроде как — так оно и будет.

…всё уже хорошо. Не идеально, нет, но идеально оно и не может быть.

И я сжимаю её пальцы в ответ, чувствуя, как язычки огня скачут между нашими ладонями.

Мои.

И её.

Маленький бонус

Когда человеку плохо, когда человеку очень и очень плохо, он порой ощущает себя нецелым душевно. Продырявленным насквозь.

Иногда это множество мельчайших дырочек, как в дуршлаге, задорно скалящихся мириадами ехидных звёзд. Иногда — одна огромная дырища, всепоглощающая чёрная дыра. Самое первое, что хочется сделать — это заткнуть её чем-нибудь. Невыносимо жить, ощущая себя надорванным, неполноценным.

Я не качусь по наклонной, я просто пытаюсь заткнуть эту дыру чем-нибудь. Это инстинкт самосохранения, а не каприз и не прихоть.

По крайней мере так я говорю самому себе, глядя на осоловелые морды и рожи окружающих меня незнакомых людей. В собственную внутреннюю пустоту я натолкал пахучий, болезненно обжигающий лёгкие дым курительных палочек, совершенно незапомнившееся количество самого и не самого дешевого алкоголя, насквозь фальшивую, но зато навязчивую и громкую мешанину из голосов и звуков, самонадеянно зовущихся музыкой и пением.

Пустота не уменьшалась. Она плотоядно поглощала всё, что я в неё швырял день за днём, ночь за ночью — ночные пешие прогулки, омерзительные тухлые рассветы после бессонных ночей и кровожадно скалящиеся закаты, в предвкушениях оных, но, кажется, становилась только больше.

Ничего не помогало.

Возможно, надо было остаться в Академии, с Джеймсом. И пусть бы он нудил день за днём, точнее, вечер за вечером это своё: "Джейма не могла с ним уйти, Джейма не могла нас бросить ради какого-то старого козла, ты что, первый день её знаешь, Джейма не могла, Джейма не ушла бы сама!", вызывая еще более острое, чем обычно, желание его придушить… пусть! Зато его болтовня в разговорный час хоть чуть-чуть разбивала бы ледяную тишину внутри, а всё остальное время я был бы занят тем, что игнорировал его страдающие и укоряющие взгляды, следил бы за тем, чтобы братец не сбежал…

Был бы чем-то занят.

Но оставаться в Академии было невыносимо. Возвращаться домой, где отец посматривал бы на меня с видом нам-надо-поговорить-я-знаю-что-ты-чувствуешь, было невыносимо! Единственный человек, с которым можно было бы поделиться всем без утайки — Гриэла, но мне не хотелось портить завершение её магистерского курса в Академии Стихий. Единственный нормальный человек в нашей семье имеет право на нормальную жизнь.

Никогда не думал, что я такой слабак. Полное ничтожество.

Я — не думал, а вот братец думал и ещё как, и не уставал сообщать мне об этом всеми доступными способами. Но он не знал всего.

Когда безумная стая мутировавших зубастых ворон неожиданно схлынула, когда вернулся посеревший лицом ректор Лаэн, когда нам сообщили, что Ларс мёртв… главным казалось только одно: один он там, в этой омерзительной куче перемешанных с землёй раздавленных вороньих тел — или нет. Мне было стыдно за всепоглощающее чувство облегчения, которое в первое мгновение окатило меня с головой ледяным пламенем, когда я узнал, что действительно — один. Ларс был моим другом. Но в тот момент я мог думать только об одном.

Джейма жива.

Это единственное, что в тот момент имело значение.

А уже в следующий момент: где она?

Покинуть Академию нам не дали — согнали всех в общежития "до выяснения всех обстоятельств произошедшего". Я единственный оказался без печати, а Джеймс, исцарапанный и взъерошенный, как подравшийся с кошкой воробей, молча метался по комнате, всем своим видом требуя, чтобы я что-нибудь сделал. Джейма не могла уйти сама!

Не могла? Или всё же могла, зная, что в Академии её ждут? Что я, в сущности, знал о своей огненной лукавой Джей Ласки, кроме того, что для меня закрыта дорога в её внутренний мир?

Я не выдержал, усадил братца перед собой и рассказал — то, что смог рассказать. Так, как смог. Изрядно отредактированную версию событий, без подробностей о прошлом — Джеймсу хватило бы и настоящего.

Не думал, что это всё заденет… настолько. Как будто что-то особенное было в том, что твоя любимая девушка увлеклась кем-то другим! Это случается. Это случается со многими. Чувства проходят, люди расстаются. Эла рассказывала со смехом о том, как сама бросала своих многочисленных поклонников. "Лёгкое увлечение ни к чему не обязывает", — наставительно говорила она.

Лёгкое увлечение…

"Кто ты ей? — фыркнула бы Эла. — Не муж. Не жених. Даже не любовник. Никто".

Почему так больно, так невыносимо больно? Это чувство похоже на какую-то томительную тоску из самого раннего детства. Стёртое, смазанное воспоминание о том, как мы куда-то идём всей семьёй.

Отец держит Элу за руку. Он всегда любил её больше нас, ещё бы — девочка, да и к тому же первый ребёнок, вероятно, на ней и истощился скудный запас его родительских чувств. Мать несёт на руках Сэма, он, как всегда, ноет. То ли у него режутся последние зубы, то ли он устал, то ли проголодался, то ли просто не вырыдал ежедневную норму слёз.

И посередине я. Не нужный ни отцу, ни матери, беспроблемный, тихий, воспитанный, умный маленький мальчик. Меня часто хвалят, очень формально и равнодушно, но хвалят — есть за что, а главное моё достижение — я не доставляю проблем. Иногда мне хочется, как Гриэла, беззаботно хохотать и просто заниматься тем, что тебе по душе, не выискивая обращённых на себя взглядов. Или безобразно завизжать, как Сэм, привлекая всеобщее внимание.

Но я просто стараюсь стать ещё лучше и еще тише. Стараюсь до тех пор, пока не убеждаю себя, что мне на это наплевать.

В тот самый день, когда мы куда-то отправились всей семьёй, я старался ещё не так хорошо, как в дальнейшем. Отбежав от родителей — о чем-то беседующего с сестрой отца и утешающей младшего брата матери — я взобрался на высокую деревянную скамью около нашего особняка. Залез с ногами, хотя уже тогда знал, что так поступать не стоит. И внезапно одна из досок хрустнула под ногой, я повалился вбок, и моя нога тоже хрустнула, с таким неприятным звуком, недвусмысленно свидетельствовавшим о том, что неприятности — вот они, тут как тут. В самом ближайшем будущем.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Очень большие неприятности.

Но о будущем подумать я не успел — заорал от боли в лодыжке. Спустя несколько секунд меня извлекли из своеобразного капкана и принялись ругать на все лады.

Ругали, пока мать вталкивала голосящего с новой силой Сэма, чтобы заняться моей ногой. Ругали, пока мать восстанавливала сломанную кость — дело это долгое и не очень приятное. Ругали после, когда выяснилось, что мы опоздали туда, куда шли.

…не знаю, почему я сейчас об этом вспомнил. Ничего особенного нет в том, что Джейма увлеклась профессором Элфантом, он всегда смотрел на неё по-особенному, но я не придавал этому значения — на Джейму все смотрели, а я, как идиот, думал, значение имеет только то, на кого смотрит она. И вот теперь я пытался думать о леди Адриане, об Академии, о Ларсе, о том, как много лет назад погиб Джеймс, точнее, его тело — и о куче разных других вещей, а перед глазами упорно возникала только эта картина — Джейма, подходящая с рыжеволосому, высокому и статному мужчине, обнимающему её так… по-хозяйски. По-свойски. Так естественно, так жарко, его руки, привычным жестом скользящие от ягодиц до плеч и обратно, его…

Можно было не поверить чужим словам. Даже лицу Джеймы, впрочем, почти не отпиравшейся. Но не поверить невероятной… обыденности этих грязных ласкающих чувственных движений — нельзя. И я хотел поделиться этим с Джеймсом — и не мог.

Не мог я озвучивать всё это вслух.

"Может, и к лучшему, что она ушла? — произнёс какой-то ехидный и горький голос внутри. — Может, так проще и легче? О чем вам теперь говорить? И как? И всё будет испорчено этими воспоминаниями. Ты не сможешь их отпустить"

Знать бы только, что действительно сама, что у неё всё нормально, что…

Комендант возник на пороге, бесшумно, как призрак. Хмуро ткнул в меня пальцем, поманил за собой, я вскочил, надеясь на что-то… на какое-то чудо. Может быть, этого всего не было. Магическое воздействие, помрачающее рассудок, вызывающее галлюцинации — почему бы и нет.

На первом этаже меня ждал отец. Ждал с таким видом, словно я опять поломал себе что-нибудь в самый неподходящий момент, испортив ему прогулку.

— Что? — с вызовом спросил я, а потом вспомнил, как он смотрел на Джейму в тот самый первый момент после снятия иллюзии, и отчаянно сдержался, чтобы не дать ему в зубы. Вряд ли у меня бы получилось, впрочем, эффект неожиданности мог сработать.

И мне бы полегчало, хотя глупо выплёскивать эмоции на том, кто здесь не при чём.

Не при чём?! Если бы у них с матерью Джеймы всё бы тогда сложилось иначе…

— Это я тебя хочу спросить — "что"? — зашипел отец. — Что произошло? Какого демона здесь произошло, почему глава факультета валяется под проклятием, которое накладывал ты?! Ты с ума сошёл? Думаешь, тебе сойдёт это с рук, вы все тут с ума посходили?

— Он был в сговоре с Адрианой Сейкен, — ровно произнёс я. — Он пытался… Они пытались забрать Джейму.

— Джейму? — его взгляд изменился моментально, разительно, и я сдавил пальцы в кулаки. — Где она? Что с ней?

— Не знаю. Возможно, она ушла сама. Мы… поссорились. А возможно, её увели.

— Кто увёл?

— Эта чокнутая!

Отец склоняется голову и смотрит на меня исподлобья.

— Исключено. Её уже нашли. Мёртвой. Неподалёку от Академии.

— Но… — подготовленные слова натыкаются друг на дружку и валятся в гортань. — Но…

— Ты понимаешь, что без Джеймы некому подтвердить твои слова? Доказать, что ты говоришь правду, невозможно, доказать, что ты накладывал смертельное проклятие — легче лёгкого!

— Он жив?

— Да!

— Жаль.

— Придурок, как я должен теперь замять это дело? На что, кроме идиотизма собственного сына мне опираться?! Значит, так… Ты сейчас едешь со мной. Пока непонятно, что там и как, но если он решит обвинить тебя в чём-либо…

— Я думаю, он не будет меня ни в чём обвинять.

— Ах, "ты думаешь"! Это всё меняет, конечно! Идём.

Я собирался категорически отказаться. Но передумал внезапно: а вдруг… вдруг я услышу то, что так хочу услышать. Что Джейма тут не при чём.

Магия, галлюцинации, приворот, прочие детские сказочки.

— Анна! — внезапно вспоминаю я. — Анна она была там, она…

— Никто не будет допрашивать призрака, её слова не имеют никакой ценности!

— Джейму надо найти.

— Найдём, — говорит отец. — Но не сейчас. Сейчас моя первоочередная задача — ты!

— Леди Сейкен была тут. Они разговаривали с Элфантом. Он убивал магов!

— Ты их видел?

— Слышал.

— Тебе никто не поверит. Ты вообще был под воздействием печатей!

— Джейма с меня их сняла.

— Талантливая девочка, — после паузы говорит отец. — Но для других это не будет аргументом. Идём, кому говорю!

Отец столько лет был уверен, что и Корнелии с Джеймсом нет в живых… Я не знаю, чему верить. Но всё же сознательно, думаю, он не стал бы мне врать.

… а вот Джейма врала.

****

К счастью, моего личного присутствия на предварительном слушании дела не потребовалось — в кои-то веки я был действительно рад, что отец взял всё на себя, а я мог просто подождать его внизу, в холле просторного целительского корпуса при Канцелярии досудебных разбирательств. Честно говоря, отчасти хотелось, чтобы у него ничего не вышло. Кое-кто понял бы, что не всесилен, а я был бы избавлен на длительный срок от необходимости видеть знакомые лица людей, смотрящих на меня с укором или тоской.

Отец появился внезапно и посмотрел на меня устало, но уже без явного отвращения.

— Обвинений не будет, — подытожил я.

— Не будет.

— Но и в сговоре он не признался.

— Не признался. Сказал, что глупым детишкам с отличной фантазией все послышалось. Тем более, что леди Сейкен признана мёртвой.

— И где может быть Джейма, он не знает.

— Разумеется, нет. Её ищут. Академия подала официальный запрос. Её ищут и, возможно, найдут… А возможно, и нет.

Я поднялся.

— Так чего мы ждём?

— Джордас хочет с тобой поговорить.

— Со мной?! Зачем?

— Мне сказать не пожелал, но это условие, при котором не будет выдвинуто обвинение в покушении на убийство.

— Я не..! — начинаю было я, но затыкаюсь. Молчать, когда внутри всё разлетается осколками, я умею. Только это и умею в совершенстве, пожалуй.

— Хорошо.

Если Джейма действительно решила уйти сама, я не буду её искать. Я не должен за ней бежать. Это её право — а я не имею на неё никаких прав.

Но если нет… если её заставили, принудили, зачаровали, запугали, что угодно, это стоит того, чтобы сжать зубы и перетерпеть всё, что угодно.

…после разговора с профессором Элфантом я ухожу, не говоря отцу ни слова, а в моих ушах снова звучит тот противный хрустящий звук перелома, предвещающего чудовищную боль. Впрочем, можно ли считать "разговором" два предложения, выхрипнутых явно из последних сил — всё-таки определённая магия работает на эмоциях лучше всего:

— Береги… мою девочку. Хоть ты.

***

Ничего не закрывает пустоту. Я научился не рефлексировать, не гонять по пустой черепной коробке чугунные шарики одних и тех же мыслей, впадая в состояние, близкое к медитативному трансу. Не думать, не чувствовать. Погружаться в сиюминутные ощущения.

Вот, например, сейчас я сижу в одном из двух пабов небольшого поселения Алгута и тупо вожу ладонью по пустому карману.

У меня деньги кончились.

Это так… странно. Никогда ещё с подобным не сталкивался — в голове тут же раздался насмешливый и звонкий голос, комментирующий происходящее — и я едва ли не раздавил ладонями собственную голову.

Я так по ней скучал. По всему, что было с ней связано, что о ней напоминало.

Деньги у меня, конечно, были, но не с собой — двумя этажами выше, в небольшой мансарде под потолком, которая счастливо пустовала, и где я решил скоротать эту ночь. А если бы их и не было, было бы не так сложно добыть — в тарольском банке у меня был свой собственный счёт. И трудно сомневаться в том, что хозяин забегаловки откажет мне в возможности подняться и расплатиться после.

Но всё равно пустота в кармане была непривычной. Куда менее привычной, чем пустота внутри.

Я решаю отметить новое ощущение глотком прямо из горлышка бутылки. Не-на-ви-жу алкоголь, вся моя водная стихия протестует против такого надругательства над собой, в последнее время он предательски меня не опьяняет. Но я не сдаюсь и борюсь за право потерять человеческий облик и перестать контролировать себя.

За право вести себя безрассудно хотя бы сейчас — когда у меня есть это право.

Тонкие девичьи пальцы внезапно ложатся на горлышко бутылки, обхватывают его и скользят. Вниз — вверх, вниз — вверх, обводят горлышко бутылки недвусмысленно медленным и тягучим жестом.

— Я собирался допить, — с упрёком говорю я и поднимаю глаза. В первый момент давлюсь словами, потому что подошедшая ко мне девушка — рыжая, медно-рыжая, да и к тому же хорошенькая, как фея, хотя и изрядно потрёпанная фея. Но не Джейма, и я снова опускаю глаза на злосчастную облапанную бутыль. Прохладные пальцы ложатся на подбородок и тянут вверх, а мне слишком всё равно, чтобы сопротивляться:

— Ох ты, какие глаза. По-моему, тебе уже хватит, блондинчик.

Хватит, потому что толку от этого всё равно никакого нет, и на вкус — как кошачья отрыжка.

Это было любимое ругательство Элы, когда ей было лет семь, странно, что оно пришло мне в голову.

— Где ты живёшь?

Я неопределённо мотаю головой, для верности тычу пальцем.

— Тем более.

— Мне надо расплатиться, — я встаю, с удивлением понимая, что всё-таки немного поплыл — и разумом, и телом. — Деньги остались… вон там.

— Провожу, — девица подхватывает меня под локоть, — Чтобы не упал ненароком, неженка. Откуда ты только взялся? Расплатишься со мной, хозяин здешнего притона — мой отец.

Я киваю, и мы действительно поднимаемся наверх, открываю дверь — в закутке с забавным круглым окошком нет ничего, кроме двуспальной кровати без ножек. Делаю шаг, но девица проскальзывает за мной. Плавно закрывает дверь.

— Я на тебя весь вечер смотрела, блондинчик. Хорошенький…

Я отрицательно мотаю головой. Рыжеволосая, как Джейма, леди постарше меня года на три. И смеётся заливисто, звонко.

Как Джейма…

Но не она.

— Слушай, со мной парни ещё ни разу не ломались, как девицы. Из столицы?

Ситуация глупейшая донельзя, Джейма с её кошмарным братцем повеселились бы вдоволь. Я сажусь на кровать и снова смотрю на девушку.

— А что, отец не против, что ты по парням бегаешь? Или вы с ним на проценте от выручки?

Девица снова хохочет, присаживается рядом.

— Не такая уж я шлюха, дружок. Я Лики. Муж мой любимый, ненаглядный, позапрошлой зимой под лёд провалился, спасти не сумели, отцу теперь без разницы, с кем бы ни тешилась — лишь бы не вешалась, а то ведь пыталась, да, было дело. Запилась бы, да только меня не берёт. А ты такой милый, такой несчастный, как брошенный щенок.

— Деньги возьми и пошла отсюда. Хочешь вешаться — валяй, я не твой папаша.

Девица наклоняется надо мной, её округлое смешливое лицо на удивление лишено какой-либо порочной жилки:

— Да ещё и… девственник, небось, а? Ну, как же ты мило смущаешься! Тебе лет-то сколько?

Дверь распахивается телекинезом, а моей довольно слабой воздушной магии оказывается достаточно, чтобы сдуть нахалку до порога.

— Да ещё и маг?!

Дверь захлопывается, ничего ей, к сожалению, не прищемив.

***

Лики на Джей совсем не похожа.

Но зато можно закрыть глаза и не слушать её болтовню, только звук голоса.

И вроде бы пустота внутри становится чуточку меньше, словно кто-то зашивает прореху тупой и ржавой иглой. А потом я снова остаюсь один, и нитки лопаются с тем же самым хрустом. Как кости. Как тело Сэмюэля.

Хрясь — и пустота отвоёвывает себе еще сантиметр пространства.

Лики пришла на следующий вечер.

— Не повесилась? — с нарочитым разочарованием спросил я.

— Напилась! — со смехом ответила она.

— Тебя же не берёт.

— Но я и не сдаюсь! Покажи, что ты умеешь? Ну, покажи! Какой ты маг?

Вот уж что я ненавижу, так это выступать клоуном.

— Никакой.

— Ну чего ты злой-то такой? Жену тебе ещё рано… девушка бросила? Ну и ду-у-ура. Сладкий такой мальчик, — она прижимается, руки заползают под рубашку, расстёгивают пояс брюк, а пахнущие забродившими сладкими ягодами губы тычутся в шею. Горячие, жаркие руки, рыжие пряди щекотят ухо. Если не вслушиваться в слова, если не смотреть в лицо, просто обнять такое горячее податливое горячее тело, можно представить себе непокорный огонёк, запутавшийся в волосах, можно сделать вид, что всё не так, как есть, а так, как хотелось бы. И с другой.

Но пока я смотрел на ту, другую, как на храм двенадцати богов, те, кто не смотрел, прошлись в армейских выпачканных в болотной жиже сапогах по обрушенному алтарю…

Лики кусает меня за ухо, возвращая к действительности:

— Стихи сочиняешь, блондинчик? Взгляд у тебя такой, жаль, я красками малевать не умею… Ну вот, а ты боялся… — она снова приглушенно смеётся, вдавливаясь в меня вспотевшим лбом, а я стараюсь на неё не смотреть. — Может, мне теперь на тебе жениться? Ой, да я шучу. Ну, покажи мне ещё какую-нибудь магию, жалко тебе, что ли? Уважь девушку по самое не могу. Хороший мой…

Внезапно её речь обрывается тонким щенячьим визгом.

Прямо из потолка вытягиваются прозрачные гибкие щупальца, а еще через мгновение появляется жутко перекошенное, почти неузнаваемое лицо:

— С-с-сгинь, шалава, не для тебя мальчика растили!

Лики подскакивает на постели и в одном одеяле выскакивает из комнаты.

— Как я её, а?! — почти гордо говорит Анна, ложится рядом, игриво покачивая волосами:

— Чего явилась? — за неимением одеяла я натягиваю на себя простыню. — Что-то с Джеймсом?

— Не угадал, — призрак внезапно теряет свой дурашливый настрой. — Между прочим, выбраться из Академии для меня очень сложно, а ты тут прохлаждаешься. Может, мне не стоило напрягаться? У меня есть для тебя новости, Габриэль. Одна плохая, а другая еще хуже. С какой начать?

Анна — не Лики, так просто её не выпихнешь.

— С самой плохой.

— Адриана Сейкен жива, живее всех живых, — патетическим шёпотом провозглашает Анна, а с меня мигом слетает весь хмель, и я одеваюсь, даже не стесняясь бесстыжего призрака. — Да подожди ты, есть же еще и вторая новость. — Нашлось твоё сокровище, — Анна обвивает меня студенеобразными волосами. — Нашлось, снова будет тебе и всем остальным нервы мотать, никакого житья от них нет! И даже после смерти — ну никакого!

…И я снова слышу внутри этот скрежещущий хруст.

Только на этот раз, мне кажется, он говорит о том, что пустота внутри затягивается, срастается. Это даже больнее перелома, но это я точно выдержу.

***

/целую вечность спустя. Бриок/

Такие глупости происходят, кажется, действительно только с нами. По крайне мере за все предыдущие девятнадцать с половиной лет я не ощущал себя таким кретином, как в тот самый момент, когда толкнул хлипкую и рассохшуюся деревянную дверь и зашёл в пропахшее отвратительно жирной пережаренной едой невзрачное помещение единственного постоялого двора Бриока. Всё как обычно: внизу маленькая таверна, выше жилые этажи. Десяток сомнительных личностей, восседающих за столиками, как по команде обратили на меня крайне заинтересованные взгляды и дружно замолчали. В полной тишине я подошёл к высокой стойке, за которой на меня испуганно и в то же время с огромным любопытством косился высокий долговязый субъект неопределённого возраста.

— Добрый день, — я постарался быть любезным. — Я…

Продолжение застряло во рту, как плохоразжёванный сухарь. Потому что прямо перед собой, на гладкой поверхности стойки были выжжены причудливо сплетённые чёрно-бурой вязью буквы: "Габриэль".

Казалось, запах дыма и тлеющего дерева ещё витает в воздухе.

Я сделал шаг назад, и бесшумно подошедшие поближе, успевшие столпиться за спиной посетители шарахнулись от меня, как от чумного. Я осмотрел живописную картинку впечатлённых селян — по факту селян, номинально горожан — только что вилами не щетинились, хотя правильнее будет сказать — вилками. Проследил за их дружным взглядом к потолку — на изрядно закопчённом потолке витиеватые буквы снова упрямо складывались в моё имя.

И на одном из стульев.

И на столешнице.

И на доске, на которой я стоял — я сделал ещё шаг назад, местные вжались в стену, но всё так же продолжали буравить меня испуганными и одновременно едва ли не восторженными взглядами.

— Сэр? — с невероятной надеждой в голосе произнёс долговязый персонаж. — Сэр, вы… Это же вы, да?! Вы! Это он!

Мне показалось, что праздные зеваки сейчас разразятся громом апплодисментов.

Я растерянно кивнул, в ту же секунду долговязый каким-то чудом материализовался слева от меня, справа появилась пухленькая женщина, они бесцеремонно подхватили меня под руки и потащили, что-то причитая, по лестнице наверх. Остановились перед одной из дверей.

— Сэр Габриэль, уважаемый, дорогой сэр Габриэль! — пафосно произнёс, очевидно, хозяин забегаловки. — Заберите, прошу вас, уважаемую юную леди магиню, пока она тут нам не спалила всё до последней досочки! Заберите её, умоляем вас, нам не надо возмещать ущерб, нам ничегошеньки не надо, но в Бриоке, вы понимаете, нет таких магов, чтобы… Юной леди нужно лечение, леди больна, но мы не можем к ней подойти, у нас дом деревянный, еле-еле подняли наверх и всё!

Я открываю дверь и меня окатывает жарким воспалённым пламенем.

Моих сопровождающих как ветром сдувает, а я делаю маленький шаг вперёд, вытягивая руку, словно двигаясь в абсолютной темноте в клетке с диким зверем. Но в предосторожностях нет необходимости — стихия Джей узнала меня.

Притихла.

Я смотрю на неё худую, измождённую донельзя, свернувшуюся в клубочек прямо в ботинках на нерасправленной кровати. На чумазых, как у бездомного ребёнка, щеках — красные пятна жара, дыхание тяжелое, губы сухие-сухие, потрескавшиеся до воспалённых трещин, на полу у кровати стоит бутыль с водой, и только это примеряет меня с тем, чтобы не разнести сразу же весь этот проклятый трактир на щепки и камушки.

Джей, ну что ты с собой делаешь, что же ты опять с собой делаешь, с собой, со мной, со всем этим миром…

Напоив её кое-как, позволив прохладной водяной змейке свернуться клубком на её лбу, я опускаюсь на колени на пыльный, покрытый чёрной копотью пол и прижимаюсь щекой к болезненно тонкому горячему запястью с трогательно проступающей косточкой.

Не знаю, зачем я сказал ей всё то, что сказал. Не знаю, зачем была та чужая рыжеволосая Лики, и пьянящий дым в каких-то посторонних тавернах и трактирах, от которого голова шла кругом до лопнувших сосудов в глазах, зачем было это всё, эти скитания, метания, попытка поиграть в обиду и гордость, в ущемлённое самолюбие и ревность, зачем, для чего, для кого…

Это ничего не меняет. Какой бы она не была, с кем или где бы она не была, что бы я ей не говорил, что бы не делал… это ничего не меняет. Не может изменить, словно она, играючи, раз и навсегда фатально подправила структуру моих магических плетений. Снова тот самый хруст, словно раз и навсегда ломаются нерушимые принципы.

И пусть.

"Не смогу". "Не прощу". "Не нужно".

Чушь какая. Не то что "смогу и прощу" — на коленях приползу. Вот как сейчас.

Не поручусь, что потом снова не наговорю ей чего-то непоправимо лишнего. Не поручусь, что она опять не сбежит.

Просто хочу замереть в этом мгновении, прежде чем начинать непростую и почти незнакомую мне процедуру магического восстановления, прежде чем решить, как лучше поступить дальше. Замереть, в тишине и безмолвии.

Тех, что громче любых проговорённых слов.

Content

Летова Ефимия Академия тишины

Академия тишины

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Маленький бонус