Янка Рам

Сбежать от Питбуля и Булочки

Пролог

Интересно, ненавидит ли кто-нибудь декабрь так, как ненавижу его я?

И дело не только в непроглядной тьме отчётов и скачку происшествий перед праздниками. Дело в том, что у меня дочка. А дочка хочет на новый год маму. А мамы нет… И не будет.

Держа на руках, несу Аришу к машине. Её пальчики, нырнув под распахнутую куртку привычно скребут по моим звёздам на погоне.

— Папа, новый год сколо?

— Сколо-сколо… — хмурясь, передразниваю я её.

— Мамочку Дед Мороз пливедёт! — картавя, старательно выговаривает она.

Откуда в её голове эта идея? Кто вложил? Покажите, я ему шею сломаю.

— Может, щенка ещё одного лучше?

— Неть.

— "Неть"… — ворчу расстроенно.

Где я ей возьму? Баб полно, "мам" нет. Перевелись! Ни одну подпустить не могу. Боюсь, дочка привяжется, а у нас не срастётся. Я нихрена не подарок. Даже родная её мать и та сбежала. В декабре, перед новым годом. Пришлось дочке врать, что её Дед Мороз ангажировал. Крошечная совсем была, а запомнила…

— Яблоко лучше ешь, — достаю из кармана, отдаю ей.

С хрустом аппетитно грызёт. Так, что слюна выделяется даже у меня. Любит яблоки… Вжимает его мне в губы. Послушно откусываю кусок.

— Касьянов! — рявкает начальник в спину.

Не успел свалить. Оборачиваюсь.

— Да, товарищ полковник.

Морщась, хромает в мою сторону. На лбу испарина. Недовольно смотрит на Аришу.

— Я тебе что сказал в дело Сидоренко писать? Ты что — тупой, Касьянов?

— Фальсифицировать не буду, товарищ полковник, написал, как есть. Видео со следственного эксперимента приложено.

— Не фальсифицировать! А помочь следствию, — внушающе цедит он.

— Чем мог, помог, — сжимаю челюсти.

— Хреново работаешь! — начинает мне выговаривать всякую дичь.

Медленно и глубоко дышу носом, веки тяжелеют, адреналин разгоняет по венам кровь. Представляю, как сношу ему челюсть. С начальством у меня не очень. У меня со всеми не очень.

Полкан орёт. Дочка гневно сводит брови, переставая жевать яблоко.

— Ты зачем ребёнка опять на работу притащил?!

— Не надо орать! — не сдерживаюсь я.

Садик наш уже закрыли перед Новым Годом, к сожалению.

— Убери её!

Неожиданно Ариша размахивается и засандаливает ему яблоком под глаз. Оно падает, оставляя на коже ошмётки и сок.

— Не надо олать! — повторяет мою гневную интонацию.

Полкан, открыв рот, шокированно застывает. Ну всё, трындец мне…

Дочь то уверенна, что я практически бог. И любому безнаказанно навтыкаю.

Полкан, наливаясь кровью, молча стирает платком с лица яблочное пюре.

— Касьянов… — с угрозой.

— Извините, — выдавливаю из себя я.

— Выговор!

Да иди нахрен!

Глажу по спине настороженную дочку.

— И чтобы её больше не было.

— Побей его! — шепчет кровожадно на ушко Ариша. — Он плохой.

Резко развернувшись, полкан хромает обратно к крыльцу. Останавливается, разворачивается.

— Дело Сидоренко я забираю. У тебя теперь другое дело, не уловишь идею, я сорву твои погоны. Поезжай в участок. Принимай клиента.

Вздыхаю.

Выходной отменяется. И еще нам срочно нужна няня!

Перед тем, как ехать в участок за "клиентом", заезжаю домой, чтобы покормить Аришу. Тачку паркую возле ворот.

— Привет, мент.

— Здорово, бандит.

Пожимаю руку соседу. Мы из разных лагерей, но… он давно в " отставке". Герман. Числится, как ни разу не пойманный "механик". Общаемся. Настороженно и аккуратно.

— Какие планы на вечер, Богдан? В шахматишки не хочешь партию?

— Не хочет! — высовывает свой нос Ариша. — Мы ёлку будем наляжать. Для мамы.

— Ёлка это святое!

Сосед бросает на меня пытливый взгляд.

"Мамы? " — читаю у него вопрос по губам.

Отрицательно качаю головой.

— Держи-ка, — присаживаясь перед ней, протягивает шоколадку.

— Пасибочки! — заграбастывает Ариша и идёт во двор к повизгивающим от предвкушения псам.

— Чего мать-то? Не звонит?

— Звонит… — поигрываю желваками. — Раз в пару месяцев.

— Чего говорит?

— Не знаю. Я не отвечаю на вызовы.

— Ну чего ты так, Дан? Вдруг, одумалась.

— Одумалась бы — приехала.

— Боится тебя, может.

— Эта мадам даже Бога не боится! Да и что меня боятся? Я её пальцем не трогал.

— Любишь до сих пор?

— Фу… — морщусь я. — Я теперь, Гера, вообще не понимаю, что это такое — женщину любить. Лживые создания… малодушные, эгоистичные и подленькие. Знаешь, сколько я их по работе насмотрелся с изнанки. Тошнит.

— Ты весь род-то на свой «служебный» контингент не ровняй.

— Нда? А чего ж ты сам-то не женат?

— Так нам не положено… — улыбается.

— Вот и мне не положено.

За забором писк, хохот, радостный лай собак. Герман качает головой, заглядывая в дверь.

— Как тебе не страшно? — смотрит на возню Арины с псами. — Покусают с дуру.

Две уже огромные махины кане-корсо валяют дочку на снегу. И тыкаются носами в лицо.

Годовалые… Год назад взял, чтобы внимание от уехавшей матери отвлечь.

— Чего они ей сделают-то? Они ж не люди. Да и с ней в кровати выросли.

Спала она с ними долго. Но зрелище не для слабонервных, надо сказать. Громко свистнув, кричу им:

— Фу! Ко мне! Ладно, давай, Гер, мне ещё на работу.

Пока открываю дверь в дом, замечаю краем глаза, как Ариша кормит втихаря, наглые морды шоколадом.

— Арина! — строго. — Нельзя им.

— Всё вкусное — нельзя! — пыхтит недовольно. — Только капусты твои зя… и тыквы.

— Овощи надо есть.

Стащив с неё мокрый от снега комбинезон, увожу на кухню. Забираю шоколад.

— Это моё! — возмущается.

— Покушаешь, отдам. Омлет? — быстро оглядываю полупустой холодильник. — Или молоко с шариками?

— Это! — шлёпает она по кастрюле со вчерашними макаронами.

— Опять?

— Да!

— Давай, омлет?

— Не буду! Не буду! — упрямо.

Смотрю на часы. Опаздываю. А она сейчас сядет недовольным нахохлившимся воробьем над чашкой и попробуй впихнуть. Сдаваясь, разогреваю ей рожки. Ариша густо заливает их сгущёнкой, шоколадным топингом и, довольно жмурясь, ест.

Не уверен, что детям можно столько сладкого. Не очень-то я справляюсь.

Остатки рожек заливаю себе яйцом. И присаживаюсь напротив.

— Сейчас придёт тётя Катя прибрать в доме. Я включу тебе мультики, и ты тихонечко посидишь, пока я приеду, ладно?

— Не хочу. Хочу ёлочку наряжать, ты обещал! — пищит требовательно.

— Приеду и будем наряжать.

— Неть!

Поправляет волосы, пачкая волосы сгущёнкой. О, ужас! Потом попробуй расчесать. Ору будет… Быстро вытираю влажной салфеткой, откидывая её светлую, чуть рыжеватую копну назад. Косы я плести не умею, а постричь волосы она не даёт: "У мамы длинные". Запомнилось ей так.

— Давай, я тебе игрушки достану, и ты начнёшь без меня?

— Да-да-да!

Вытаскиваю коробку с пластиковыми игрушками. Прячу повыше гирлянды.

— Мамочке понлавится? — вешает на ёлку игрушку.

Ухожу от ответа, делая вид, что переписываюсь по телефону.

Приближается сокрушительный звездец. Что я ей скажу в новогоднюю ночь?

— Ариш, дед Мороз может к нам отправить и другую Снегурочку. Если мама, — это слово у меня всегда с пренебрежением выходит, — будет очень занята.

— А ты скажи ему — чтобы не занята, — поднимает на меня наивные синие глаза.

Поглядываю на часы, помощница по дому задерживается. А мне её ещё уговаривать с дочкой посидеть!

— А как маму мою зовут? — неожиданно спрашивает дочка.

— Мамой…

Зовут её маму Мариной. Но зачем ей эта информация?

— А что если она нам просто позвонит, Ариш? На новый год.

— Это нечестно! — бросает игрушки. — Я хавошей была, я хочу подалок! Маму.

— Я тебе какой хочешь подарю, — присаживаюсь перед ней, — но этот не могу обещать. Не в моей власти.

Бросает игрушки, отворачивается. У меня болезненно горит в груди от этого. Но как-то же надо её подготовить к тому, что мамы не будет.

Я против насилия над женщинами. Но иногда… Хочется втащить, надо признать. Вот за такое вот.

— Где же тётя Катя? — выглядываю в окно.

Набираю сам. Телефон недоступен. Приплыли… Дальше ждать возможности нет. Что вот мне делать?!

— Одевайся, Ариш.

— А ёлка?

— Позже.

Прихватив дорогую кожаную сумочку, оставшуюся, в наследство от матери, дочь послушно собирается.

Уже в темноте подъезжаю к дежурке. Через дорогу мой УВД.

— Я тут поиглаю? — с любопытством смотрит дочь на старый манекен в фуражке, сидящий на месте дежурного.

— Давай, — оставляю её за стойкой с манекеном.

Прохожу дальше.

— Вечер добрый… — оглядываю дежурку.

— Здорово, Касьянов. Вот держи… — протягивает мне бумаги пожилой прапор.

Опускаю глаза на бумаги. Читаю кусок из середины.

— "Воткнула в ногу полковнику полиции вилку"? Нашему полкану, что ли? — поднимаю взгляд.

Вспоминаю, что хромал.

— Ему.

— Отчаянная, — хмыкаю я.

— На словах сказал: с трассы девка. Но афишировать запретил. Женат… По официальной версии — нанял её как помощницу по хозяйству.

— Так и было! — доносится сзади обиженный женский вздох.

— Не пищи там! — недовольно фыркает прапор.

— И что он за вилку эту несчастную посадить эту девку решил? — понижаю я голос. — Не в глаз же воткнула.

— Так обокрала, напала… Ты читай, читай…

— Бред какой-то, — недовольно вздыхаю я, читая дальше. — Где эта Лара Крофт?

Разворачиваюсь на обезьянник.

— Господи… — с досадой вздыхаю я.

Там пигалица в розовой шубке. Пальчики, коленочки… Как ее на панель то занесло, дуру такую?

Поднимает на меня заплаканные огромные глаза. Вздрагиваю. На жену мою бывшую образ похож. Шубка эта розовая, цвет волос, миловидность. Только Марина старше. И взгляд у неё другой совсем.

Зависнув, смотрю на девчонку.

— Товарищ капитан, я вандала поймал, — ведёт за руку летёха раскрасневшуюся Аришу.

— Не понял.

— Дочка твоя красным лаком манекену ногти покрасила и лицо! Чего делать то? Он теперь с улицы не на мента похож, а на индейца.

— Мать твою… — изображаю фейспалм. — Арина!

Но Арина уже ничего не слышит. Из её пальчиков вываливается сумочка, она, застыв как суслик, смотрит распахнутыми глазами на эту "розовую" девку за решёткой. И до меня доходит, что образ у неё тоже совпал. Но в отличии от меня она была слишком маленькой, чтобы увидеть сейчас разницу с оригиналом. Ещё и в сумерках обезьянника.

Звездец случился раньше и немного другого плана.

Подхватываю её на руки и быстро несу на улицу.

Хоть бы пронесло! Хоть бы пронесло! Молюсь тихо.

Ставлю её на снег. Она неожиданно срывается в сторону крыльца. Ловлю.

— Нет!

— Там мама была! Мама! — начинает рыдать она и драться. — Мама была! Пусти!

Ааа!!!

Жесть!

Не пронесло…

Глава 1 — Питбуль и Снегурка

Ася

В полицию я попала первый раз. Ужасное место… Не то, чтобы я ожидала, что здесь хорошо. Для меня это в принципе неожиданно.

Ничего не соображая, грею руки на горячей трубе, идущей вверх от крошечной батареи. Левая, половина лица ноет, губа щиплет. Голова кружится.

В камере от лавочки пахнет отвратительно, и я боюсь присесть. Или это ещё не камера? Обезьянник, кажется. Он отгорожен только стальной решёткой. Расфокусированным взглядом слежу за мужчинами.

Я здесь, а они там совершенно спокойно пьют чай, шутят, кидают друг другу мандарины, и один даже развешивает новогодний календарь на стене на следующий год. Праздник у них… На меня никто не обращает внимания.

Сердце колотится, в животе тугой ком.

Что со мной будет? Заступить некому. Даже искать сразу никто не станет.

Один из них бросает на меня, взгляд.

— Куда девку-то эту девать?

Не дыша прислушиваюсь к разговору.

— Заявление есть? Есть. Значит, в СИЗО.

— Умный что ли сильно, Петренко? В СИЗО дорогу завалило лавиной. Не проехать, не пройти. Снегопад пятый день. Там аварийка с обеда гребёт. Работы не на один день.

— Питбуль от Лобова по её душу приехать должен. Показания взять. Вот пусть и решает, что с ней делать. Мы долго держать не можем. Не голодом же её морить? Там сейчас битком камера набьется «обильно празднующими».

— Я б вообще ей премию дал, — понижает голос один из них.

— Да уж… Полкан Тихонов, хоть и зверь был, но хотя бы честный. А Лобов тварь ещё та. Подставит, глазом не моргнёт.

— Питбуль то её по-любому засадит, ему только след дай! Любого раскатает. А эту овечку… Пф!

— Вы особо-то не базарьте, — одергивает их пожилой. — Особенно при Питбуле. Лобова ж человек. Да и вообще, давайте, в патруль. Нечего прохлаждаться.

На каблуках стоять уже болят ноги. Вырядилась, дурочка. Думала, после работы в кино схожу. Там сказка новогодняя… А Лобов этот… Сволочь!

Закутавшись в шубку, по стене сползаю вниз, садясь на корточки. Колготки на одной коленке порваны. Вниз и вверх идут крупные стрелки.

Питбуль…

Человек Лобова.

Из глаз капают опять слезы. Тушь щиплет глаза. Закрываю их. Спать хочется. Но ещё больше хочется домой!

За что?! Несправедливо это. Я же защищалась. Никто мою версию слышать не хочет. Злые, равнодушные…

— Вечер добрый, — слышу мужской голос.

От него моё сердечко подскакивает и переворачивается.

— Здорово, Касьянов. Вот держи…

— "Воткнула в ногу полковнику полиции вилку"? Нашему полкану, что ли? — спрашивает этот голос.

— Ему, — хмыкает пожилой.

— Отчаянная!

— На словах сказал, с трассы девка. Но афишировать запретил. Женат же… По официальной версии — нанял её как помощницу по хозяйству для жены.

— Так и было! — не выдерживая вздыхаю я.

— Не пищи там! — недовольно одергивает меня пожилой.

Тоже мне — стражи правопорядка! Бандиты в погонах…

Шепчутся там что-то.

Выглядываю, держась за решётку руками. Тот самый спиной стоит. Плечи широкие. Ноги агрессивно расставлены, словно в стойке стоит и сейчас двинет кому-нибудь.

Это Питбуль? Про него они говорили?

С Лобовым хороший человек работать не станет. Значит, подонок тоже. А голос приятный у него. Бывает же…

— Бред какой-то, — шелестит он листами.

Лобов старался, целое сочинение написал про мои «подвиги»! Обещал, что по всём статьям меня утопит.

— Где эта Лара Крофт?

Разворачивается этот… Касьянов, кажется.

— Господи… — с отвращением смотрит на меня.

А за что?? Молодой, красивый, а такой злой.

Мы встречаемся взглядами. Отвращение на его лице становится выразительнее. Морщась, поджимает губы. Словно я ему лично что-то плохое сделала.

Мамочка…

Рвано всхлипываю.

— Товарищ капитан, я вандала поймал, — проводят мимо меня девочку.

— Не понял, — переводит на неё взгляд Касьянов.

— Дочка твоя лаком манекену ногти покрасила и лицо! Чего делать то? Он теперь с улицы не на мента похож, а на индейца.

Дочка его? Хорошенькая. Щёчки пухлые, глазки большие. Сладкая булочка.

— Мать твою… Арина! — рявкает он.

И сердце моё обрывается, падая в пятки. Девочка замирает, не моргая смотрит мне в глаза. Белая сумочка с логотипом Шанель летит на пол. Из неё высыпаются всякие женские штучки. Пухлые губешки дрожат.

Дурак какой! Напугал девочку. Возмущаюсь, поднимая на него рассерженный взгляд.

Жалко им манекена! Подумаешь…

Резко и грубовато подхватывая её на руки, уносит куда-то. И обо мне снова всё забывают.

А я беспокоюсь за булочку. Разве можно так с маленькой? До чего же неприятный человек! И хоть бы кто заступился. А за меня тем более не заступятся. Кошмар какой…

Маюсь в этой клетке ещё пару часов. И уже готова рыдать от усталости. Желудок урчит. Хочется в туалет. Поглядываю на отвратительную лавку с потеками. Пол ещё грязнее… неужели придется на неё сесть.

Слышу снова тяжёлые шаги.

— Короче, я её забираю. Давай, распишусь, — голос Питбуля.

— А куда, если не секрет? — уточняет пожилой.

— Тебе какое дело? Твоё дело — мне её сдать. Дальше — моё дело.

— Да так, спросил… — равнодушно.

Дверь в обезьянник открывают.

— Прибрались бы тут что ли! — фыркает он.

— За каждым не приберешься. Уборщица завтра придет, помоет.

— Выходи, руки вперёд, — командует мне Касьянов.

— Зачем руки? — мнусь я испуганно.

— Исполня-я-ять! — вальяжно.

Протягиваю их вперёд. Он щёлкает на запястье наручником. Вскрикиваю от неожиданности, вжимая голову в плечи. Поднимает на меня пытливый взгляд.

— Со мной поедешь.

— Мне в туалет нужно, — умоляюще шепчу я.

Доводит меня до туалета.

— Как зовут?

— Ася…

— Выкинешь что-нибудь, Ася… — свирепо.

Предупреждающе качает головой.

— Мало не покажется.

Поднимает моё лицо за подбородок пальцами. Смотрит недовольно на разбитую губу.

— Ладно, иди, — отпускает в туалет.

Здесь тоже везде решётки.

А ты бежать собралась, Агния?

А что мне теперь в тюрьму сесть?!

Я не хочу с ним уезжать! Я его очень боюсь. Но меня никто не спрашивает.

Ведёт меня по улице в машину. Холодно.

— Шапки нет?

— У Лобова осталась, — вздыхаю я.

Усаживает на первое сиденье, включает обогреватель. Наручники пристегивает к дверной ручке.

— Без глупостей, ясно? — смотрит в лобовое. — Будешь делать всё, что скажу. Ты пока у меня в рабстве.

— А почему Вас Питбулем называют? — с опаской кошусь на моего "рабовладельца".

Куртка сползла с плеча, там погоны. Я не разбираюсь в званиях, к сожалению.

— Кто называет?

— Все…

— У "всех" бы и спросила, — грубовато отшивает меня.

— Ясно… — отворачиваюсь к окну, кутаясь в свою тоненькую шубку. От холода и страха трясёт.

На лобовом стекле пропуск "старший оперуполномоченный Касьянов Б. М.".

Закрывая глаза ложусь головой на стекло.

— Чего трясешься? — недовольно. — Замёрзла?

— Страшно.

— Страшно, девушка, вот там на обочине стоять и в окна подъезжающих тачек цену озвучивать! Юная же совсем… — с осуждением.

— Это неправда! Он всё наврал! — с отчаянием шепчу я.

— Ну да, — с досадой.

Не верит. Никто не верит. Да никто и не спросил ни разу, что на самом деле случилось, вот что страшно.

— Отпустите, пожалуйста.

— А смысл? Не-е-ет… Поработаешь пока в другой ипостаси. Может, одумаешься.

— Кем?

— Снегуркой.

***************************************************

Богдан

Искоса поглядываю на девчонку. Даже жаль её немного. Хотя на дух не выношу всю эту продажную шушеру.

Мордашка-то нежная, хорошенькая… Макияжа нет, только ресницы подкрашены. Тушь размазана. Сначала за убойный смоки-айс принял. Но сейчас вижу, просто плакала, глаза потерла.

Не похожа на бабочку. Но сейчас не любят ярких, естественных любят. И их немало. С инсты начинают, потом на эскорт переходят.

— Родители твои где?

— Нет родителей, — обиженно.

— Ясно, — вздыхаю я. — Сирота, что ли?

— Нет. Мама уехала. С бабушкой я жила.

— А работать пойти — не судьба?

— Я и пошла!

Хреновая работа то…

— Восемнадцать есть?

— Есть.

А вообще не похожа она на уличную. Такие нимфетные юные неженки это "элитка".

Переворачиваю её руку ладонью вверх, рассматриваю. Руки ухоженные. На пальцах и ногтях нет следов от никотина. Колечки золотые тоненькие как паутинки и все на одном пальчике, не пошлые.

— Не куришь?

— Нет.

Уличные курят все.

Открываю бардачок, достаю подаренный коньяк. Скручиваю крышку.

— Глоток хочешь согреться?

— Нет! — обескураженно смотрит на меня, как на полоумного.

Как Ариша бы смотрела, предложи я ей приобщиться к чему-то горькому. Так не бывает…

Приврал Лобов, что на панели снял. Элитная девочка, чистенькая вся. И история там какая-то другая.

Во мне просыпается ищейка. У меня девиация — я спать не могу, когда у меня дебет с кредитом не сходятся.

— Посмотри-ка на меня.

Поворачивается, волосы падают, закрывая половину лица.

— Убери волосы с лица.

Дёргает руками, наручники брякают. Цепь до лица дотянуться не даёт.

— Ладно, я сам.

Отвожу прядь темно-русых волос за ухо. Блестящие, чистые… Свои, не крашенные. Уши не проколоты.

И ловлю себя на порыве пройтись пальцами по этой нежной молочной коже. И неожиданно возникшем чувстве трепета. Ой, фу… Это точно не сюда. Чего это меня понесло? Это все из-за отсутствия женщины. Нет, женщины бывают… Но женщины нет. Такой, чтобы хотелось погладить, поцеловать.

Отворачиваю ворот шубки, там водолазка с высоким горлом. Бусики из сандала. Стильные, но не дорогие.

— Не трогайте, — хмурится.

Одергиваю руку. Поднимаю телефон, делаю фотку.

— Зачем? — опасливо.

— Дяденькам тебя покажу, — морщусь я.

— Каким дяденькам?! — теряет она голос, тяжело сглатывая.

— Знакомым.

Скидываю ментам из района, которые работают с этим контингентом каждый день. Они их всех в лицо знают.

"Ваша звезда?"

— Руки больно, — всхлипывает она. — Можно я митенки на запястья натяну?

Митенки… Слова-то какие из этого ротика выходят — мягкие, теплые, невинные. Эх! Но её тонкие запястья и правда жалко.

— Не дергай руками и браслеты затягиваться не будут. Я бы тоже предпочел мягкие, — шучу я. — Но сегодня у нас день садо-мазо.

Открываю наручники. Выдернув руки, растирает запястья. Натягивает медленно свои белые митенки на кисти, гневно глядя на меня исподлобья.

— Не испепеляемый я. Можешь не стараться. Давай обратно, — взмахиваю наручниками.

Телефон мой пиликает, перевожу взгляд на экран.

"Нет, не наша".

Неожиданно девчонка дёргает ручку двери и выскакивает из машины.

— Эй!

Я даже теряюсь от такой наглости в первое мгновение. Во второе — от бессмысленности. Ну куда она денется-то?! Деться — не денется, но кровь мне за неё Лобов попортит, пока я её назад верну. А ещё я дочке обещал…

Розовая шубка ныряет за угол дома.

Ах ты ж, зараза! Бегай ещё за тобой!

Но сам виноват. Надо было заблокировать двери.

Выскакиваю, срываясь за ней. Метров через двести только догоняю, но вскрикнув, она дёргается в сторону. Качусь по инерции по накатанному льду на асфальте мимо неё.

— Стой!

В конце взмахиваю руками, спрыгивая на снег. Девчонки уже не видно за поворотом. Догоняю её только на площади. Опережаю очередной юркий манёвр в сторону и заваливаю в сугроб.

— Прибью! — тяжело дышу я, встряхивая слегка за грудки её розовой шубки и впечатываю снова в сугроб спиной.

Зажмуриваясь, лупит по мне ладонями и кулаками.

— Не маши. Бесполезно, — отмахиваюсь от её рук. — Я всё равно боли не чувствую. Только руки отобьёшь.

Не чувствую, к сожалению. И никакое лечение не помогает. Вернее, все местные врачи расписались в беспомощности. А в Москву мне не с руки пилить. Дочку не на кого оставить.

— Не поеду я никуда! — рыдает девчонка. — И не буду я никакой снегуркой вашим "дядькам", — с отвращением.

Присаживаюсь на колени, поднимая её за грудки из сугроба.

— О-о-о… Ты чего дура-то такая? Для дочки нужна мне снегурка! Причём тут дядьки? Сыграешь роль. Поешь. Согреешься. Всё лучше, чем голодной в обезьяннике сидеть со сбродом всяким грязным. Глупая…

— Ну, а чего Вы со своими дядьками пугаете?! — рвано всхлипывает она.

По щекам течёт тушь.

— Я сутенёр тебе, что ли? Ментам отослал фотку на опознание.

— Откуда я знаю — кто Вы?!

— Старший уполномоченный Касьянов я.

Поднимаю её на ноги, пристегиваю к себе наручниками. Не удержавшись, отряхиваю с неё снег перчатками. Растает в машине, мокрая будет вся, замерзнет еще сильнее.

— Все вы там бандиты. Не защищаете, только обижаете! — трясутся, от холода её губы.

— Поедешь или нет, короче?? — психую я.

— Нет! — рявкает мне в лицо.

От неожиданности отстраняюсь.

Вот же вредное племя! Зачем я у неё спросил, вообще? Я же Арише не объясню теперь…

Тащу её за цепь на наручнике опять в машину.

— Позорите меня перед людьми своим наручником!

— Учиться надо было, и работу нормальную искать, никто бы не позорил.

— Не берут меня на нормальную без опыта, какую смогла, такую нашла! — огрызается.

Запихиваю в машину, перестегивая наручник к дверце. Сажусь за руль.

Как её уговаривать?… Из вредности же теперь не подпишется. Прессовать только. Противно это. Не моё.

— Как тебя там… Ася. СИЗО аварийно закрыто. Мне надо у тебя показания взять. Поехали…

— Только троньте меня! Я Вам тоже вилку воткну. Куда-нибудь, где точно почувствуете! — стреляет взглядом мне в пах.

— Ты недавно что ли работаешь, не пойму? Пугливая такая…

— А Вы, наверное, тоже недавно, раз до сих пор не понимаете? — ядовито.

— Кляп к моим наручникам не прилагается. Но будешь много выступать, я для тебя отыщу.

Обиженно отворачивается к окну.

Веду машину к дому.

Короче, версия будет такая — вне резиденции Деда Мороза Снегурка теряет память. Потому странненькая, дочь не узнаёт и, к тому же, требуется быстро вернуть назад! А там уже "вспомнит" и письмо нам напишет. Психолога найму, пусть Арише письма от мамы пишет. Что теперь делать?

Глава 2 — Наша

Ася

Машина останавливается у высоких стальных ворот. Одновременно с ещё одной — большим дорогим джипом. Питбуль выводит меня, снова перестегивая наручник к себе.

— Ого! — посмеивается мужчина из Джипа. — А говорил — ёлку наряжать.

— Планы экстренно поменялись. Кстати, Гера, девочка, случаем, не знакомая? Ты же у нас дорогой эскорт пользуешь, — как ни в чем не бывало.

— Сволочь… — тихо шепчу я.

Лицо горит от стыда. Со злостью дёргаю наручниками. Этот Гера с удивлением смотрит мне в лицо.

— Нет. Первый раз вижу. Но с удовольствием бы познакомился. Отдай? — весело.

Что я щенок им — отдай! С возмущением бросаю взгляд на Касьянова. Обещал же — для дочки.

— Нет, не могу, — качает головой тот.

— Чего заплаканная-то девочка у тебя? Обижаешь? — недовольно.

— Да сами они себя обижают. А я свою работу делаю, — фыркает недовольно Питбуль.

— Ты правда — эскортница? — с сомнением смотрит мне в лицо Гера.

— Нет! — вздергиваю подбородок.

— Все вы так говорите, — недовольно бурчит Питбуль.

— Не обижай, Дан. Не оттуда девочка.

— Уверен?

— Только если совсем новьё. Я бы мимо такой не прошёл, — ухмылка.

И этот — сволочь! — решаю я про себя.

Вытаскивает пухлый портмоне и телефон.

— Как тебя зовут?

— Какая Вам разница? — делаю шаг назад, наручники натягиваются.

— Номер оставь, — смотрит мне властно в глаза Гера. — Я позвоню тебе.

— З-зачем это? — трясутся от холода мои губы. — Нет.

Гера переводит взгляд на Питбуля.

— Так не бывает…

— Вот и я думаю, — хмурится тот.

— Замёрзла, — кивает на меня Гера.

— А… Да! Пойдём, — тянет за наручники Касьянов.

Во дворе с лаем навстречу нам срываются два огромных пса. Мышцы перекатываются под чёрной короткой шерстью, пасти оскалены. От волны адреналина в глазах темнеет, и ноги становятся мягкими. Зажмуриваюсь, вжимая голову в плечи.

— Алтай! Фу! Кора! — рявкает он на них негромко.

Собаки тормозят, слегка толкают нас мордами в ноги. Горячее дыхание опаляет мои колени. Взвизгиваю!

— "Гость"! — отдаёт команду. — Нельзя. Да не лижи ты её! — отталкивает одну из свирепых морд.

Протаскивает мимо собак на веранду.

— Одна не выходи, загрызут.

И как от него тогда сбежать? С унынием смотрю в окно на псов. Отстегивает наручник.

— Зайдешь, умоешься, поужинаем. Веди себя спокойно. Там дочка моя… Ей показалось, что ты её мать, — морщится с отвращением.

— А где её мать?

— Нет у неё матери… — смотрит тоже в окно, поджимая губы.

— Умерла?!

— Живая.

— А почему тогда нет?!

— Твоя живая?

— Живая… — вздыхаю грустно.

— Но её же нет?

— Денег немного высылает, — признаюсь я.

Мы молча смотрим как собаки кувыркаются в сугробах.

— Можешь особенно ничего не говорить, не делать. Просто посиди. Я всё сам буду говорить. Поужинаешь с нами, ёлку нарядишь. Потом дочь ляжет спать. Миссия твоя будет закончена. Тогда и поработаем, показания запишем.

Проходим в дом.

— Ванная, — открывает мне дверь. — Там — кухня. Умоешься, туда проходи.

Пальцы подрагивают. Нервно кусает губы. Сказать ему, что идея у него дурацкая — привезти в дом на ужин девушку, похожую на маму девочки? Всё равно же не послушает.

Уходит вглубь дома.

Втягиваю носом запахи. Обычно, по тому как внутри пахнет, можно сразу же почувствовать какие там живут люди — приятные или неприятные.

Пахнет мужским парфюмом, шоколадом, ёлкой, мандаринами и немного так, как пахнет в детском саду — молоком, теплом, детскими утренниками. Приятно пахнет.

На полке под вешалкой — детские варежки. Ниже — ботиночки.

Это Булочки варешки, наверное. Там же — её белая сумочка Шанель. Я о такой только мечтать могу. Дорогущая…

Снимаю шубку, разуваюсь. С мылом умываю лицо. Губа щиплет, челюсть с той стороны, с которой Лобов залепил мне пощечину — ноет. И такое ощущение после того, как отогрела лицо горячей водой, что его перекосило.

Одергиваю юбку, выхожу. Неожиданно сталкиваюсь с пожилой женщиной.

— Я пойду, Богдан…

Удивлённо оглядывает меня с ног до головы.

— Здравствуйте, — смущаюсь я.

В порванных колготках очень неловко.

— Здравствуйте!

— Спасибо, тёть Кать, — выходит к нам Касьянов. — Идите, конечно.

— Там, Арина рожки велела отварить, в кастрюле… — не отводя от меня глаз, отчитывается она ему.

Питбуль стреляет мне взглядом на кухню. Юркнув в арку, присаживаюсь за стол.

Чисто… Кухня большая! Низ двери холодильника густо усыпан магнитиками.

На столе — вазочка с карамельками «Клубника со сливками». Мои любимые. Вторая вазочка — с пряниками. В розетке — сгущённое молоко. Ещё пара каких-то баночек.

Есть хочется до тошноты и головокружения. Но взять не могу. Мне же не предлагали.

Смотрю в окно, как Касьянов провожает эту тётю Катю до ворот. Собаки как свита идут позади.

Богдан, значит. Имя-то какое хорошее. Чего ж такой он грубый, а?

Возвращается…

Сердце моё начинается ускоренно биться. Ну при дочке же не будет он ничего плохого делать, правда? Сказал — поешь, согреешься…

Лобов тоже много чего говорил. В итоге и жены не постеснялся!

Входная дверь хлопает.

— Мама? — неожиданно раздаётся за спиной.

Вздрогнув, разворачиваюсь.

Булочка в нарядном синем платье и босиком. На шее — много бусиков. На взлохмаченных волосах несколько заколочек.

Растерянно стою и тереблю пальцами свои сандаловые бусы.

Что мне говорить?! Разве я могу сказать, что я мама?? Так нельзя, ведь. Что с ней завтра будет, когда Питбуль меня увезёт? Я бы с ума сошла от горя.

— Ариш, — присаживается рядом с Булочкой Касьянов.

— Дело в том, что все Снегурочки очень похожи. И, возможно, это даже не наша мама.

Восторженный доверчивый взгляд Булочки становится деловитым и хмурым.

— Надо пловелить, — оглядывает меня она с сомнением.

— Боюсь, что способа проверить нет, — разводит он руками.

Пытается взять её на руки, но решительно оттолкнув, Ариша проходит к кухонному столу. Подтягивает туда стул.

С грохотом снимает с кастрюли крышку. Насыпает ложкой макароны в чашку.

— Что мне говорить? — беззвучно шепчу я.

Питбуль озадаченно пожимает плечами.

Ариша несёт мне чашку с макаронами. Водружает на стол. Густо поливает их сгущёнкой, потом жидким шоколадом для мороженного. Пачкается. Причмокивая, облизывает пальчики. Несёт вилку.

— Ешь, — внимательно смотрит на меня во всё глаза.

Питбуль за её спиной страдальчески смотрит "в небо".

Непонятный месседж! Мне есть или не есть?

— Ешь! — всовывает мне в руку вилку Булочка.

С опаской поглядывая на Касьянова, я погуще измазываю макаронину в "заливке" и отправляю в рот.

— Ммм… — мычу от удовольствия.

— Вкусно? — пытливо.

— Вкусно! — улыбаясь киваю я, съедая ещё одну макаронину.

— Наша! — победоносно констатирует Булочка.

Питбуль изображает фейс-палм.

Ну, вкусно же… Чего он?

***********************************

Богдан

Готовлю на кухне человеческий ужин. Рожки со сгущёнкой — мило, но как-то несерьёзно. А девчонка наверняка голодная.

Поглядываю через арку в гостиную. У ёлки на ковре Ариша со Снегуркой разбирают игрушки из коробки. На фоне горящего камина очень уютное зрелище, если не знать подноготную.

А если знать, то хреновая была идея. Но моя дочь никогда не плачет, она боец и деятель. А тут… И что-то крыша моя пошатнулась.

Режу овощи, Ариша дёргает меня за штанину. Снизу-вверх смотрит, не моргая мне в глаза.

— Пусть маму оставит.

— Это невозможно, Ариш.

— Посиму? — нахмуривает брови.

— Мама нас так никогда не вспомнит. А вот приедет в резиденцию к Деду Морозу и сразу вспомнит! Будет тебе каждый месяц письма писать.

— И пусть не вспомнит. Мне и такая пойдёт.

Отрицательно качаю головой.

— Ему придётся её забрать.

— Плотивный дед! — топает гневно ногой.

Через десять минут прибегает опять.

— Я возьму сулупчики?

— Возьми… — на автомате позволяю я, не понимая, что она хочет.

Наверное, что-то из новых игрушек, которые прислала бабушка.

Заглядываю в печь. Ну, ещё минут десять.

Вытираю полотенцем руки и выхожу в гостиную. Ариша копается в игрушках. Снегурка спит, свернувшись под ёлкой. Точно — подарочек! Юбочка задралась по бедру. Ножки супер. Ловлю себя на попытке заглянуть во "внутренний мир" юной барышни.

Та-а-ак… Ты её для чего сюда притащил, капитан? То-то же. Нехорошо на детские игрушки заглядываться!

Закрываю глаза. Грустный вздох сожаления. Чего я хотел? Ах, да…

Отыскиваю телефон Лобовой Ирины Васильевны. Жены его. И ещё раз читая заявление Лобова, набираю её номер. Бреду медленно в спальню.

— Слушаю.

— Ирина Васильевна?

— Да.

— Капитан Касьянов Вас беспокоит. У меня допрос по вашему эпизоду. Можно я предварительно пару моментов уточню?

— Уточняйте, конечно, — скрипучим недовольным голосом.

— Значит, Ваш муж нанял Синичкину Агнию Павловну в качестве?…

— Горничной. Помощницей по хозяйству. Дом у нас большой…

Да, хоромы у Лобовых знатные, что само по себе наводит на мысли. Не годами строился. Купили сразу. За баснословную сумму. Взятки берёт — это ясно. Да только за руку не пойман. Видимо, делится с кем надо.

— Понял. А давно нанял?

— Точно не знаю, я из санатория недавно приехала. А тут это…

— То есть с Синичкиной Вы лично не пересеклись?

— Нет.

— А что ж он с Вами прислугу не согласовал? Без хозяйки вроде как не нанимают.

— Что там согласовывать? Попробуй найди приличную. Всё путёвые — при деле, а эти, помоложе… потаскушки! Клейма негде ставить. А мой муж в людях не разбирается. Пришла — взял! — с едва контролируемой ледяной ненавистью в голосе.

А при чем тут это, интересно? Про "облико морале" я ещё не уточнял. Но, как известно, "голодный" на любой вопрос про еду отвечает.

— А какие драгоценности пропали?

— Какие драгоценности? — настороженно.

— Брошь с аметистами, да?

— А, да, — поспешно.

Что-то такое в её интонациях…

— И кольцо с бриллиантом? — придумываю я.

— Да-да… Кольцо тоже.

А никакого кольца в заявлении нет! Врут оба.

— А сколько карат бриллиант?

— Мм… Два с половиной карата, кажется.

— А огранка какая? А то есть у неё колечко, может Ваше?

— Огранка… Я и не припомню.

Нет. Огранку собственного бриллика два с половиной карата никакая хозяйка не забудет. Это ж приличная квартира на пальце. Такими хвастаются. Иначе, какой смысл их покупать?

— А что ж оно не в сейфе было? Серьёзная драгоценность.

— Я уже и не припомню, — раздражённо.

— А сертификат на камень есть?

— Господи! Да оно от бабушки мне досталось. Какой сертификат?!

Нихреновое наследство!

— Старинное, значит?

— Да! — недовольно.

— Понял, спасибо. А бабушка у Вас кем была?

— Это важно, капитан?!

— Нет. Просто интересно. Вы же из-под Кемерово родом, вроде бы? А я тоже из тех краев.

Лобова, меня и ещё пару человек перевели сюда из Новосибирска. И жену его я знаю лично.

— И вот думаю… — продолжаю я, мысль. — Там богатых фамилий того поколения штук… пять было, не больше. Из какого рода Ваша бабушка?

— Знаешь что, капитан… — с угрозой. — Ты не забывайся с кем говоришь! Ты свою подозреваемую там допрашивай, а не меня!

— Понял! — бодро съезжаю я. — Всего хорошего, Ирина Васильевна. Спасибо.

Врёт.

— Врёт… врёт… врёт! — бормочу задумчиво, постукивая пальцами по столу.

Ладно, разберёмся.

Выхожу обратно в гостиную.

Ариша пристегивает браслет пластикового игрушечного наручника к тонкому запястью Снегурки. Второй к стволу ёлки. Снегурка не шевелится, мирно посапывая.

Цокнув, вздыхаю. Опускаю взгляд на пол, там что-то поблескивает в свете гирлянд.

Ого! По периметру — выложены, наверное, всё мои шурупы из ящика с инструментами. Остриём вверх.

— Это что такое?! — шепчу, присаживаясь и поднимая шуруп.

— Пусть не подходит! — грозно поднимает Ариша молоток. — А то как дам ему!

— Кому?!

— Деду плотивному этому Молозу! — заговорщицки шепчет она.

— А ну-ка немедленно шурупы собрать! И положить обратно, — шиплю на неё гневно. — А если Снегурка твоя встанет и наступит?! У деда твоего противного Мороза валенки! А она то босиком. Распорет всё к чертовой матери!

Вытаскиваю из рук молоток.

— Это — не трогать без спроса! Уяснила?

— А я со сплосом, — шипит в ответ дочка, тыкает пальчиком в кобуру. — Это дай!

— Ремня сейчас дам.

Про ремень Ариша знает только гипотетически. И особого трепета к этим угрозам не испытывает.

— А я ему кочелгой тогда дам! — упрямо прищуривается дочь.

Запах… Мясо!

— Собрать! — строго указываю пальцами на шурупы. — Немедленно!

Включила воительницу. Теперь попробуй спать уложи. Будет как цербер свою Снегурку охранять. С утра скандал устроит…

Эх… И так плохо и эдак хрень. Чего б придумать?

На кухне достаю большое блюдо для запечённых ребрышек. Посуда гремит. Ну да ладно, все равно будить надо и кормить. Выключаю печь, открываю и, надев прихватки, сжимаю противень. Главное, не обжечься.

— Ай, ай, ааа! — запрыгивает Снегурка на одной ноге в кухню, жалобно хныкая. — Мамочка… Оо…

Шуруп поймала, не иначе!

Падает на стул, задирая ногу и демонстрируя мне, сидящему на корточках, симпатичный "внутренний мир".

Ей не до этого, а я зависаю как пацан. Трусики у неё сиреневые…

— Ой! — переводит на меня шокированный взгляд, тыкая испуганно пальцем мне за спину.

Палёным воняет.

— Черт!!

Выдергиваю руку. Припаянная к раскалённой спирали кожа на запястье отрывается с противным звуком.

Смотрю с досадой на серьёзный ожог. Он не первый на моём предплечье. Точно такой же полгода назад выхватил. Здесь же. Ариша отвлекла тогда. Шрам вот, рядышком.

Быстро запениваю пантенолом и сажусь на колени перед хлюпающей носом Снегуркой.

Не моргая смотрит на мой ожог. Рывком выдергиваю шуруп из её ступни под пальчиками. Громко охнув, умывается слезами. Машинально сжимаю ее маленькую ступню в ладонях. Жалко…

Ариша испуганно выглядывает из-за арки.

— Вот видишь, что ты устроила? — киваю на Снегурку.

Опускает взгляд, теребя себя за пальчики.

— Это — дед, — уперто.

— Совсем не больно Вам? — шепчет Ася, не отводя взгляда с оседающей пены.

— Совсем, — бурчу я.

— А мне б-б-больно… — всхлипывает.

— Снимай колготки, будем лечить.

— Отвернитесь.

Мда. Так себе "потаскушка". Синичка обыкновенная…

Когда женщине больно, она не играет роли. Застенчивость на подкорке должна быть. Так что….

Отворачиваюсь.

Соскучился я по синицам. Редкие птицы.

Ты не расслабляйся, капитан! — одергиваю себя. — Брошь-то она могла и стащить. Верно?

Забинтовав ступню Снегурке и споив ей тройную порцию детского обезболивающее, достаю из холодильника заживляющую мазь от синяков. У неё на лице уже цветёт на челюсти.

— Лобов? — веду пальцем.

Кивает.

Убираю мазь обратно. Нет. Не буду я эти побои вуалировать. Мало ли как удастся дело повернуть.

Она хмуро срисовывает мой жест.

— Пусть это всё будет видно, — поясняю я. — На экспертизе.

— Аа… Была уже экспертиза. Ваш врач этого не заметил, — вздёргивает подбородок.

— Бывает у нас такое. Разберёмся.

Принимаюсь за себя.

— Давайте, я помогу, — заглядывает в глаза. — Неудобно же одной рукой.

— Ну, давай…

Морщась, словно ей больно вместо меня, очень аккуратно обрабатывает антисептиком.

— Смелее.

— А Вы вообще рану не чувствуете?

— Чувствую. Пульсирует. Отёк чувствую. Адреналин чувствую. Сердце колотится. Дискомфорт чувствую. Лихорадить потом начнёт. Моё тело знает, что повреждено. Но именно боли — нет.

Забинтовывает. Завязав узелок, гладит невесомо меня пальчиком по ладони. У меня перехватывает дыхание от этого невинного жеста. Он словно из другой реальности, в которой давно меня уже нет.

— И так не чувствуете? — с ужасом и любопытством.

— Так — почти нет. Но прикосновение чувствую. Как давление на кожу, — перехватываю её кисть в рукопожатие. — Холод чувствую, тепло… Слизистую чувствую гораздо лучше.

— Понятно… Бесчувственный, в общем, — вздыхая, поджимает губы.

— Это не чувства, — выдергиваю руку. — Это ощущения.

И эта в инвалиды записала. Давай еще — про интим спроси, как другие!

Но Синичка не спрашивает. Грустит…

— Ариша! Сядь за стол.

Присев, Ариша перелистывает настольный календарь.

— Какое? — требовательно.

— Тридцатое.

— Завтра? — воинственно уточняет на счёт Нового года.

— Завтра, — хмурюсь я.

— А давно это с Вами? — отмирает Агния.

— А что?

— Извините, — опускает взгляд.

— Чуть больше года. И закрыли эту тему.

Мы ужинаем в тишине, звенят только вилки. Вернее — с аппетитом ем только я. Ариша расстроена. Агния кусает губы и делает вид, что ест салат.

Шуруп — это, наверное, больно. А не забыл, что значит больно. Но сидит, не жалуется.

Две собачьи морды преданно смотрят в окно. Чувствуют запах и ждут своего угощения.

— А как тебя зовут? — неожиданно поднимает глаза на Агнию Ариша.

Утреннюю версию, что маму зовут мамой, у меня язык повторить не поворачивается. Она же начнёт называть! И мне кажется, это сильно усугубит ситуацию. Синичка переводит растерянный взгляд на меня.

— А она же не помнит ничего, Ариш, — поспешно соображаю я.

Дочь спрыгивает со своего стула и забирается на руки к Снегурке, утыкаясь в грудь лицом.

— Ариш! Сядь на своё место. Мы ужинаем.

— Ну, перестаньте! — обнимает её Ася. — Хочешь, я тебе косички заплету?

Дочь поднимает на неё доверчивый взгляд.

— С тобой поеду, — решительно.

— Куда? — сглатывает Ася.

— К деду Молозу.

— А я? — бросаю вилку.

Но дочь только сильнее утыкается в неё.

— Ариша… — гладит её по спине Снегурка. — Со мной нельзя. Там… очень холодно.

— Ну и что…

— Там… нет ничего вкусного, — смотрит задумчиво в окно Ася. — Ни шоколада, ни сгущёнки… Один безвкусный снег.

— Ну и что… — упрямо.

— Там… нельзя никуда выйти. Только ледяные стены.

— Ну и что.

И мне очень тоскливо становится за розовощекую Синицу. Скоро она отправится именно в такое место. А ещё там другие Снегурки гопницы и Деды Морозы через одного мудаки. А она молоденькая и скромная.

— А тут папа, — продолжает уговаривать Арину Синичка. — Папа тебя любит. Вкусняшки тебе готовит. Здесь тепло. — подрагивает её голос. — Папе без тебя будет очень одиноко. А я буду тебе письма писать…

Ариша спрыгивает с колен и убегает из кухни.

— Зачем Вы так сделали? — с осуждением смотрит на меня Агния.

— А я же — бесчувственный, — оскаливаюсь я.

— Спасибо, вкусно, — отодвигает от себя практически нетронутую тарелку Агния.

— Чай, кофе?

— Ничего не нужно. Спасибо.

— Зря. Я бы на твоем месте воспользовался моментом. Долго я тебя здесь держать не смогу. До первого звонка начальства.

Разглядываю её. У меня к ней сотня вопросов.

— Как попала к Лобовым?

— Бабушкин дом снесли. А мне квартиру должны были дать в новом. Только стройку заморозили, — пожимает плечами. — Пришлось комнату снять пока. Деньги были нужны. Ну и вот…

— Точнее про "вот".

— Комнату я снимаю в двухкомнатной квартире. Деньги отдавала Вере Палне. Но мне не хватало. С работой после школы сложно. Спросила у Веры Павловны, не знает ли она людей, которым помощница по хозяйству нужна. Она к своему племяннику отправила. К Лобову. И — вот.

— Вилку зачем воткнула?

Щеки вспыхивают. Открывает рот, готовясь к гневной тираде, и захлопнув отворачивается.

— Чего молчишь?

— А Вы же "его человек". Смысл? — обиженно.

Да. Многие думают так. Нас одной командой перевели.

— Приставал?

— Да.

— Изнасиловал?

От вспышки бешенства кровь бросается мне в лицо.

Отрицательно качает головой, вжимая голову в плечи.

— Но попытался, да?

Кивает.

— Попала ты, Синичкина, — вздыхаю я. — Под каток. В твоей ситуации лучше бы изнасиловал. Там бы хоть шанс был на независимую экспертизу и встречный иск.

Переводит на меня, возмущённый взгляд. Ноздри и губы подрагивают.

— Брошь куда дела?

— Я не брала.

— Вернешь брошь, я постараюсь вытащить тебя.

— Я не воровка. Но за сопротивление и вилку же не посадишь, вот он и брошь придумал.

— А она хоть в природе существует эта брошь?

— Да. Она в комнате его жены, на трельяже лежала. Я там пыль протирала. Он мне её всунуть пытался, как плату за…

— Понятно.

Одновременно поворачиваем головы в сторону гостиной.

Суета, дым и запах горелого пластика. Выбегаю из кухни.

— Ариша!!

Уронив с крестовины наряженную ёлку, упёрто сует её верхушкой в камин.

— Ты что делаешь?!

— Не хочу Новый год.

Выдернув горящую ёлку, тащу её на улицу, втыкаю макушкой в снег.

Собаки с любопытством носятся вокруг.

Возвращаюсь и, повышая голос, устраиваю серьёзную взбучку дочке. Что она совсем распоясалась. Что огонь — это не шутки! Что дом может сгореть, да и мы сами, в конце концов.

— Не надо олать! — орёт на меня в ответ, одновременно со стоящей в арке Асей: — Не надо кричать на девочку!

Зажмуриваюсь. Ну что за неуправляемый беспредел-то?!

Присаживаюсь, поднимаю дочь на руки и прижимаю к себе.

— Я тебя люблю, — шепчу ей на ушко.

Затихает. И шепчет в ответ:

— К маме пойдём, — требовательно. — Косы плести.

Как бы мне ту "маму" вытащить, а? Нанял бы нянькой. Да и вообще — жалко девчонку. Лобов — дотошная, мстительная скотина с комплексом неполноценности. Он ей такое никогда не простит.

Глава 3 — Побег

Ася

Валяясь на ковре дочитываю третью сказку, помахивая перебинтованной ногой. Это немного отвлекает от ноющей тупой боли.

Негромко играет детская новогодняя музыка на колонке.

Касьянов, сидя у камина, то ли думает о своём, то ли тоже внимательно слушает сказки, сжав в зубах спичку. Медленно крутит пальцем телефон на полу.

На месте, где царевну спасает богатырь, морщится, раздражается… отталкивает телефон пальцами. Он скользит по полу туда, где стояла ёлка. Смотрит в огонь. Выкидывает туда спичку.

— Сообщить матери? — перебивает, бросая на меня взгляд.

— Смысл? Она не приедет.

— Почему?

— В Германии она. Замужем. Муж у нее такой там… не отпустит.

— К ребенку не отпустит?

— Не знает он, что я есть.

С отвращение, беззвучно ругается.

— Ладно. Кому сообщить можно?

— Некому, — пожимаю плечами.

— Мужчина есть у тебя?

— Мужчина? — удивленно смотрю на него.

Есть мальчик, с которым общаемся. Но он не мой парень даже. Мне и попросить у него помощи неловко. Да и чем он поможет?

Отрицательно качаю головой, пожимая плечами.

— Невнятный ответ, — низко, тихо, грубовато.

— Нет мужчины.

— Характеристику на тебя кто дать может хорошую?

— В художественной школе, если только.

Опять замолкает. Булочка сонно теребит меня. Дочитываю.

— "И жили они долго и счастливо. И умерли в один день!"

Ариша посапывает, вцепившись крепко пальчиками в мою водолазку.

Я и сама ложусь щекой на ковёр, глаза слипаются.

Питбуль задумчиво подкидывает в угли дрова. Закрывает огонь прозрачной створкой.

Профиль у него на фоне огня такой, что сложно взгляд отвести. Скуластый, голубоглазый… Белая рубашка закатана на мускулистых предплечьях. Там есть шрамы. Они еще розовые. Только зарубцевались. Облизывает губу, проходясь по ней зубами.

Как так — не чувствует? Это же если боль не чувствуешь, то и ласку тоже. Да? Грустно как…

Оборачивается в мою сторону. Закрываю глаза, делая вид, что сплю.

Вырубает вполне по-настоящему. Но мне нельзя засыпать. Мне надо попробовать сбежать. Я в тюрьму не могу! До ужаса боюсь этого места, после того обезьянника. Лучше тогда совсем не просыпаться!

Слышу и ощущаю, как он ложится на спину рядом. И наши лица, должно быть сейчас на одном уровне, но перевернуты по отношению друг к другу. Запах его парфюма становится насыщенней.

— Ася… — шёпот.

Дыхание от этого близкого низкого шёпота срывается. Но я изо всех сил стараюсь дышать ровно и притворяться спящей.

Ощущаю по лёгкому натяжению, что прикасается к моим волосам. По затылку мурашки…

— Ладно, поспи, — шепчет он, вздыхая.

И через несколько минут сам начинает дышать равномерно и глубоко.

Приоткрываю глаза, наблюдая за ним из-под ресниц.

Спящий красавец прямо!

Интересно, где Аришина мама?

Разжимаю пальчики сладенькой булочки, так отважно меня охраняющей. К сожалению, от того, что мне грозит, она не защитит.

Мне хочется оставить ей какое-нибудь послание, чтобы она не сильно расстраивалась с утра. Но читать она не умеет, а Питбуль всё равно прочитает любое послание так, как решит нужным…

Тихонечко дотягиваюсь до её сумочки. Крашу чужой розовой помадой губы и, чуть касаясь, оставляю ей поцелуйчики на лбу, щеке, и ладошке. Вот такое будет послание! А ещё снимаю бусики с себя и надеваю ей как браслетик, свернув несколько раз.

Питбуля этого тоже бы чмокнуть на прощание. Так, чтобы почувствовал. Может, он такой сердитый, потому что его не гладят? Ну, может, и гладят, но он же не чувствует.

Зависаю кистью над его темно русой, чуть волнистой шевелюрой. Невесомо веду пальцами. Не почувствует… И даже становится стыдно от мысли, что я собралась бежать и подставлю его перед начальством. Всё-таки не обидел меня никак. Не удержавшись, слегка касаюсь накрашенными губами его скулы.

Ты такая дура, Ася! А если ты его разбудишь? Он тебя не пощадит. Не отпустит. И с утра обязательно обидит. Увезёт за решётку. И забудет…

А я там сразу умру в резиденции этого «плотивного» Деда Мороза!

Как же выбраться? Собаки там огромные, ужас просто! Клыки щёлкают, от рычания волосы дыбом…

Надо их в дом заманить, а самой выскочить!

Крадусь сначала в кухню. Высыпаю на поднос кости от ребрышек и разбавляю несколькими мясистыми. Ставлю поднос в самом конце коридора.

На голые ноги надеваю сапожки. Запахиваю короткую шубку. А бабушка говорила — «покупай, Асенька, длинную!». Бабушка всегда была права.

Так… А куда я побегу? Ни паспорта, ни телефона… Выворачиваю пустые карманы. Ни денег на билет. Всё в полиции отобрали.

Простите меня, капитан Касьянов… Умирая от стыда, забираю с комода пятитысячную купюру. Там их четыре штуки. Подумав, беру две. Прячу в карман.

На блокноте, у висящего телефона, пишу: "Простите, пожалуйста. Деньги очень нужны на билет. Я вам всё обратно обязательно вышлю! Ася."

В коридоре уже густо пахнет мясом. И я очень надеюсь, что собак этот запах привлечёт сильнее чем мой. Открываю дверь, подпираю, чтобы не закрылась. Прячусь за следующую дверь на веранде, которая ведёт на улицу. Перекрестившись, открываю, вжимая ей себя в стену.

Мама-мамочка…

Собаки радостно несутся мимо меня внутрь дома! Я быстро захлопываю за ними дверь и подпираю её стоящим на веранде комодом.

Вот сейчас начнётся!

Со всех ног бегу на улицу к воротам, забывая про боль в ноге. С грохотом сдвигаю задвижку и вылетаю на улицу.

Дезориентированно оглядываюсь. Где я? Куда бежать?! Темно… Кое-где фонари горят. Бегу до первого поворота. Потом сворачиваю ещё куда-то, ещё…

Там мужчины у очередного забора ремонтируют машину, копаясь под капотом.

— Здравствуйте, — задыхаясь, выпаливаю я.

Оборачиваются.

— А как в центр попасть, подскажите. Я кажется заблудилась.

Оценивающе смотрят на мои голые ноги. Переглядываются.

— Такси лучше вызвать, — вытирает один из них руки ветошью. — Адрес вот.

Кивает на свой дом.

— Телефон потеряла, — мнусь испуганно.

— А ты чего такая? Обидел кто?

Растерявшись, положительно и отрицательно одновременно кручу головой.

— Вась, ну вызови машину ей.

Открывает дверь своей.

— Сядь, погрейся.

— Нет! — резковато отвечаю, делая шаг назад. — Спасибо! — поспешно поправляюсь, трясясь от холода. — Я не замёрзла.

— Да уж…

Пока первый вызывает такси, второй предлагает:

— Может ментов тебе, а не такси?

Отрицательно кручу головой. Дожидаюсь такси, под их сочувствующими взглядами. Мужчина оплачивает такси. Я смущаюсь, но не отказываюсь.

— Спасибо вам.

— Да ладно…

— Куда едем? — разворачивается таксист.

— Автовокзал…

Там точка посадки на бла-бла-кар и паспорт не нужен.

Уехать я могу только в одно место — к бабушкиной старинной подруге. Тёте Тамаре.

******************

Богдан

Просыпаться не хочется. Как не хотелось зимой просыпаться в школу. Потом в армии, конечно, научили просыпаться. Там — без вариантов

Но чувствую, что проснуться очень важно. И не могу.

Не открываются глаза и всё! Потому что неожиданно уютно, тепло, убаюкивает её голосом и этими сказками, которые в моём сне она продолжает читать.

Растворяется внутренняя постоянная собранность, которая уже год не даёт мне выспаться. Потому что где-то вне сна есть Ариша. И кроме меня за ней никто не смотрит. А она авария у меня, хулиганка. И страшно, что навредит себе.

Поэтому я сплю как дельфин, одним полушарием мозга, а вторым — всегда начеку. И давным-давно не высыпаюсь.

А сейчас этой тревоги в моём сне почему-то нет. Там семья. Я путаю образы Марины и Аси. Они сливаются. Не могу вспомнить, что не так с Мариной, и почему я был так зол на неё. Она такая ещё юная. Хорошенькая!

И отлипать от её губ не хочется. А ещё это так кайфово — чувствовать ласковое движение женских пальчиков по коже, волосам. От которого мурашки и становится горячо и тесно в собственном теле. Я же почти забыл — как это. Я только во снах и вспоминаю.

Хочется дышать этим свежим девичьим запахом, без всякого парфюма…

А Ариша ещё совсем крошка и только родилась. Но уже грозно хмурит свои упрямые брови. И почти никогда не плачет, только кряхтит, когда ей что-то не нравится.

Настолько сильно хочется дальше плавать в этом сне, что гори оно всё огнём!.. И даже горячий собачий язык не будит меня, а только раздражает. Мокро. Язык?…

— Фу… — ворчу, отталкивая морду ладонью.

— Папа! — требовательный и звонкий вопль Арины тут же прогоняет сон.

Рывком сажусь, распахивая глаза как от инъекции адреналином.

— Он мамочку утащил! — несётся она в коридор.

Босые ноги шлепают по полу. Запнувшись обо что-то с грохотом летит на пол.

— Арина! — выбегаю следом за ней. Присев рядом со стальным подносом, обнимает себя за разбитые коленки и слепо смотрит на дверь.

Ушиблась. Но не плачет. Пытаюсь поднять на руки.

— Неть! — отпихивает меня гневно.

Оглядываю коридор. Сбежала…Как она смогла?!

— Алтай! Кора! Где гость?! — требовательно смотрю на псов.

Поскуливая, облизываются.

Поднимаю с пола поднос. Зачем он здесь? Пахнет мясом, жирный…

Осматриваю всё. Сдвигаю купюры, оставленные на комоде.

— Ах ты маленькая воровка…

Неспроста на Марину похожа. Такая же… Та тоже все карманы вывернула, когда смыться решила.

Собаки стыдливо опускают морды. Жмутся к дочери с боков. Она игнорирует их, упрямо глядя на дверь. По щеке дорожка от слезы, губы обиженно вздрагивают…

— Ариш, мама тебе письмо напишет, — жалкое какое-то обещание.

Отрицательно качает головой.

— Неть, — безнадёжно.

Меня взрывает это всё, я бешусь на весь белый свет. И очень остро ненавижу её мать.

Потому что, бросила… Ладно — меня. Её!

Потому что, может спать, есть, развлекаться, не зная, как тут дочка.

Потому что, звонит раз в несколько месяцев и может дышать чём-то в этих длительных перерывах.

Потому что ни разу не приехала. И даже не попыталась воевать за то, чтобы дочь уехала с ней.

Я бы не отдал!

Но она же даже не пыталась!

Я не могу спать, а она, мля, может!

Потому что сука! Сука!!

А Ариша сидит тут и смотрит на дверь таким взглядом, что мне выть хочется. Просить прощения. И что-то обещать. Что-то делать.

В эмоциях выдергиваю телефон. Отыскиваю номер бывшей. Нажимаю дозвон.

Долго не берёт трубку. Захожу в спальню, закрывая за собой дверь. Бросаю взгляд на часы. Двенадцатый. Наконец, отвечает.

— Да? — растерянным заторможенным голосом.

— Спишь? — резко бросаю я.

— Сплю.

— А какого хрена ты спишь, когда твой ребёнок не спит, а?! — рычу я.

— Что случилось?

— Мариша, гости ждут! — слышу на заднем фоне энергичный мужской голос.

Ещё и сучка брехливая!

— Мать-кукушка у неё случилась! Такое вот детское горе!

— Что ты кричишь на меня, Дан?! — обиженно.

— Единственный вопрос, который у тебя возник?!

О чем с ней говорить вообще??

Скидываю вызов. Внутри вспыхивает забытым давно чувством к ней, с примесью жгучей ревности к этому голосу. Но оно гаснет под цунами отвращения и презрения.

Нет уж!

Тут уж лучше с этой чужой Синицей как-то договариваться. Зараза тоже! Жучка мелкая…

Ничего, далеко не смоешься. Город весь на мониторах.

— Ариша! — открываю дверь. — Пять минут на сборы. Попробуем… маму догнать.

— Я бегу! — несётся шлепая ногами. — Я сичас! Я почти всё!

Что ты творишь, Касьянов, а?! Ты что делаешь, ты зачем её обнадеживаешь??

Потому что, лучше попробовать догнать маму и не суметь, чем не пробовать и навсегда в глазах дочки остаться тем, кто не пытался.

Застегиваю кобуру, ремень…

Чего ж ты так за родной её матерью не бежал, а?

Тогда мне казалось, я вывезу это всё. И нахрен она будет нам не нужна.

Вывез?!

Я — да.

Дочь — не очень.

Но я бы и сейчас не побежал. Кинула нас один раз, кинет и второй.

Через минуту дочь выскакивает ко мне в прихожую кое-как наспех одетая и с рюкзаком.

— Оставь его!

— Неть.

Ай, ладно.

С усилием открываю дверь, отодвигая задвинутый с той стороны комод.

Коза…

— А ну-ка — кыш! — открываю двери, выгоняя собак. — Охранять, двоешники! Позорники! Девчонка двух серьёзных псов вокруг пальца… Котов возьму дом охранять и то больше пользы будет!

Понуро опускают морды.

Запираю двери, усаживаю в кресло Аришу.

Пока греется движок, быстро соображаю "куда". Звоню в Центральный участок, чтобы дали всем патрулям ориентировку на худенькую девушку в розовой шубке. Примета яркая.

Выезжаю в центр, делаю несколько кругов по улицам.

Домой ты, не пойдешь… Наивная, но не дура.

— Папа…

— М?

— Где меня взяли?

— Аист принес, — на автомате брякаю я.

— В садике мама всех лодила. А меня не лодила.

— Как это не родила?

— Девочки так длазнят.

— Девочки твои — дуры. Не слушай. Родила тебя мама, как и всех остальных. А про аиста я пошутил.

— Я и не слусаю. Бью их… — философски.

Дерётся, да. Это настоящая проблема.

— Мама там! — пищит внезапно Ариша.

Бью по тормозам, оглядывая площадь.

— Там… Там… — машет Ариша, отстегивая себя от сиденья. — Бежим!

На площади толпа народу. Ёлка, горки, огни…

Взяв Аришу за руку, веду её по праздничной площади мимо людей.

— Точно видела?

— Его видела! — вырывает руку, указывая на переодетого деда Мороза. — Он маму утащил!

Бежит в сторону Деда Мороза.

— Ариша! — поскальзываюсь, дергнувшись за ней.

И пока отыскиваю равновесие, она успевает добежать до Деда Мороза. Яростно пинает его по валенку. Явно пьяненький мужик в недоумении опускает взгляд вниз.

— Тебе чего, кнопка? — обескураженно.

— Мама где, м?! Папа тебе даст сичас!

— Извините! — подхватываю за пояс дочь и уношу под мышкой. Пытается пинаться и вырываться.

— Пусти!!

— Не тот это Дед Мороз, детка. Это заместитель. А нам настоящий нужен.

Затихает.

Открываю сообщение в патрульном чате.

"Не твоя, Касьянов? "

Издали фотка моей Снегурки.

Автовокзал. Стоянка для частников.

"Закройте шлагбаум на десять минут. Сейчас буду. Моя. "

"Задержать, может?"

Перепугают опять и обидят Синицу эту… А я сам её перепугать собираюсь. Ибо — нехрен! Я с ней понимаешь, нянчусь, а она?

"Не трогать. Сам я! "

***********************

Ася

Купив стакан горячего чая в ларьке, оглядываю машины на стоянке вокзала. Вот отсюда мы к тете Тамаре ездили.

Маленький частный микроавтобус — до Никольского. Это я выясняю у трех женщин, которые не успели на последний рейс. Посадочных мест — шесть.

Колени и уши замёрзли так, что не чувствую. Женщины смотрят на меня брезгливо и с осуждением. Как Питбуль, когда только увидел.

Да, я, может, и сомнительно выгляжу. Но замёрзший человек уж точно не вызывает у меня осуждение!

Виновата я что ли, если магазины закрыты здесь все закрыты.

Поднимаю повыше воротник шубки.

Если я когда-нибудь буду себе ещё покупать шубку, то она будет длинной и с капюшоном. Как завещала моя великая бабушка!

Будущее кажется мне туманным и непривлекательным. Это очень несправедливо. Но сдаться и позволить этой несправедливости происходить без моего сопротивления я категорически не могу!

Чувствую, как начинает беспощадно клонить в сон. А вот холод чувствовать перестаю. Выдыхаю густое облачко пара. Температура падает…

— А где водитель? — прождав ещё минут десять спрашиваю я.

Одна из тёток кивает мне за машину. Выглянув на секунду, тут же залетаю обратно. Патруль проверяет у него документы.

От колотящегося истошно сердца сон снимает как рукой.

Скорей, пожалуйста!

Прислонясь бедром к боку тёплого капота микроавтобуса закрываю опять глаза.

Внезапно оглушает волной адреналина. Как бывает, когда разъярённый пёс выскакивает из-за угла. И тут же:

— Попалась, мелкая воровка! — прихватывают чувствительно меня за ухо горячие пальцы.

— Ай…

Касьянов!!

— Отпустите!

Отпускает, но тут же грубо давит на спину, толкая колено между бёдер.

— Руки на капот, — низкое рычание.

Тетки ахают, спеша разбежаться подальше. А какой-то подросток азартно достаёт телефон и начинает снимать нас.

Не веря в происходящее, ловлю ладонями тёплую сталь капота, чтобы удержать равновесие. Я такое только в кино видела!

Одежда Касьянова трётся о голую кожу моих ног. Это больно…

— Побегать решила, да? — с издёвкой.

Отводит одну мою руку назад, щёлкает наручником. Потом вторую.

— Статья триста тринадцатая! "Побег из-под ареста или из-под стражи наказывается лишением свободы на срок до четырех лет."

С ужасом замираю. В ушах звенит.

Как до четырёх?

— Это, — многозначительно шепчет мне в ухо, согревая его дыханием, — плюсом к сроку за воровство и нападение на полковника полиции. Вперёд, Синичкина!

Придерживая под локоть ведёт меня к тем патрульным, что проверяли документы у водителя.

Лицо моё согревается от горючих слёз, молча льющихся по лицу. Всё расплывается перед глазами. Фонари превращаются в звезды с длинными лучами.

Патрульные угорают.

— В прошлом году Медведев за своей весь новых год бегал. В этом — Касьянов.

— Эта — не моя, — гневно бросает Питбуль.

— Смотри, к весне женишься! Примета у нас такая, — стебут они его.

— Исключено, — холодно фыркает он.

— Ну и зря! Красивая ж девка! Ноги какие… ууу!..

Не отдаёт меня этим патрульным, ведёт к своей машине.

Поскальзываюсь. Дёргает за руку к себе, не позволяя упасть. Рука выворачивается в суставе. Вскрикиваю от боли.

— Ах да! — перехватывает крепче. — При задержке "бегунов" нередки серьёзные травмы, — продолжает, словно читая мне лекцию. — Например, вывих или перелом плечевого сустава. И иногда даже огнестрельные ранения. Рукоприкладство так же не возбраняется, если это помогает обездвижить преступника. Подумала об этом, Синичкина, когда понеслась?! Что тебя могли поломать нахрен! Не каждый же такой ласковый, как я! — ядовито.

— Да Вы слова такого не знаете — "ласковый", — рыдаю я.

— Это не тебе судить, поняла? — зло.

Притормаживает меня.

— Там в машине мой ребёнок. Выкинешь любую дичь, напугаешь её, будешь кричать или рыдать на пустом месте… Сразу же в СИЗО! К другим дяденькам. С верой и надеждой на их отзывчивость и ласку. Там сплошь такие, мля… — тихо выругивается он. — Обласкают, мало не покажется.

Тащит меня дальше. Едва переставляю ноги.

— Страшно?!

— Да!

— Правильно. Бойся. И глупостей не делай!

— Да что я Вам сделала?… — всхлипываю я.

— Действительно! — с сарказмом.

— Отпустите… Я же не виновата ни в чём!

— Тихо, я сказал! — промакивает платком мои слёзы. — Ты у меня взяла оплату за услугу, которую не оказала. А это мошенничество, как минимум. А как максимум — воровство.

— А?..

— Деньги украла, говорю!

— Одолжила я!

— Вот как это теперь называется?… Класс!

А на скуле у него блестит след от моего поцелуя.

Опускает взгляд на голые ноги.

— Бестолковая! — рассерженно играет желваками. — Штаны лучше б украла.

Открывает мне дверь на сиденье рядом с собой. Из машины бьёт на меня горячим воздухом. Усаживает. Садится рядом. Оборачивается назад.

— Уснула, слава Богу… — громко выдыхает, устало протирая ладонями лицо.

Оборачиваюсь тоже. Булочка спит в детском креслице.

Он выкручивает чуть громче звук радио.

Сидеть очень неудобно, закованные руки не дают опереться спиной на сиденье.

Наклоняется, расстегивая мне сапоги.

— Что Вы делаете?! — шепчу я растерянно.

— А какие версии? — ворчливо.

Снимает их и подхватывая под колени, рывком дёргает ноги вверх, разворачивая меня на сиденье. Ставит мои ступни себе на бёдра. Я упираюсь спиной в дверцу.

Версий у меня немного!

Нагло ведёт руками по ногам вверх.

— Не трогайте!

— Тихо! — зло оскаливается.

Его пальцы ощущаются на коже, словно она под анестезией.

— Трындец! — ныряет руками под мою задравшуюся юбочку.

— Не надо! — умоляю его, зажимаясь.

Но его ладони быстро и грубо продолжают скользить по мне. Высоко и нескромно.

— Хватит… Не надо, пожалуйста, — испуганно шепчу, заливаясь краской.

Скрещивая щиколотки, подтягиваю к себе колени.

Руки замирают на мгновение. Взгляд медленно двигается по моим ногам под юбку.

Представляю какой там вид!

Ресницы его заторможенно смыкаются и словно с трудом распахиваются вновь. Взгляд стекленеет…

Зажмуриваюсь и дышу, мне кажется, так громко, что слышно даже на фоне музыки.

Или он так дышит…

Сжимая мои щиколотки тянет обратно.

Со связанными руками особенно не посопротивляешься. Но я неуверенно дергаюсь, отталкиваясь от него пятками.

Взгляд мой скользит ему в пах. И мне мерещится, что Питбуль неровно дышит к моей задранной юбке.

Гневно хмурюсь. Встречаемся взглядами.

— Только попробуй дернуться, — предупреждающе качает головой. — Выхватишь.

И я просто всхлипываю, кусая губы и ощущая, как хозяйничают его ладони на моих бёдрах, грубо скользя по ним.

— Больно? — строго.

Что?..

Первый шок отпускает, и я понимаю, что он не пристаёт, а пытается растереть мои ноги.

— Ася…

Мотаю отрицательно головой. Не больно. А может, я просто так перепугалась, что не чувствую ничего.

— А так? — давит пальцами повыше колен.

Там остаются белые пятна. Отрицательно качаю головой.

— Очень плохо.

Отпускает мои ноги. Подтягиваю их быстрей под себя, садясь на колени.

— Что делать-то с тобой? — озадаченно. — В баню, короче, поехали…

— Какую баню?

— К бандиту.

Это вот тому, что просил меня отдать?!

— У него отличная баня.

Господи…

Ведя машину, говорит по телефону.

— Гера, привет. С просьбой я. Девчонка тут у меня отмороженная. Во всю голову, да, — усмешка.

— Сам такой… — кошусь на него.

— Ага. Та самая. Нам бы в баньку. Отлупить бы её там, как следует! — бросает на меня мстительный взгляд. — А то, боюсь, иначе не отогрею. И потеряем стратегически важные органы. Можешь устроить? Спасибо, сейчас будем.

Обессиленно ложусь щекой на спинку сиденья.

"Отлупить…" Гад. А я ещё его целовала…

Глава 4 — Порка

Богдан

Гера радушно накрывает круглый дубовый стол в предбаннике. У него здесь всё душевно и раритетно — самовар, венички, варенье малиновое и кружечки с позолотой. В торец печи, который выходит в предбанник встроено тёмное жаропрочное стекло. За ним бодро пляшут языки пламени.

Уложив на диван спящую Аришу, двигаю к стеклу кресло.

— Садись, — киваю испуганной Снегурке. — Грейся.

Это правильно, что испуганная. Бежать в её случае — последнее дело. Примут в СИЗО, оттуда я её уже никак не выскребу. У меня таких полномочий нет.

Гера протягивает ей кружечку чая.

— Что ж ты так? — бросает взгляд на голые коленки. — Ну ладно, Вы грейтесь, я позже зайду.

Раздеваю Аришу. Стягивая шапку, замечаю пятна на лице. Что за?.. Веду пальцем. Помада? Приглядываюсь. Не просто помада. Отпечатки губ. Бледно-розовой помадой с блесками.

Она, конечно, ей балуется иногда, но саму себя в лоб не поцелуешь!

В груди скребёт от сомнительных чувств. Потому что я помню такие поцелуи на лице дочери. И мне кажется, они были сделаны даже этой же помадой. Марина иногда её чмокала.

Подхожу сзади к Агнии, подхватывая её за подбородок задираю лицо вверх. Помады уже нет. Но блеск на губах ещё остался. Стойкий, жесть просто! Помню, как психовал, стирая его с губ перед тем, как идти на работу.

Агния растерянно хлопает на меня глазами, глядя снизу-вверх. А мне хочется в лицо ей прорычать, чтобы не смела целовать моего ребёнка. Это не Марина, капитан, окстись! Но я зол…

— Раздевайся и давай в парилку, — сдержанно распоряжаюсь я.

Сажусь рядом с дочкой. Снимаю сапожки. Зачем Синица сделала это? Спроси, Касьянов, ты же не немой. Но спрашивать я не хочу.

Сделала и сделала… Может, прониклась, утешить хотела хоть как-то с утра, когда проснётся. Играла же с ней, книжки читала… Чего злиться на неё?

Это я не на неё. На бывшую. Потому что все эти ее поцелуйчики оказались дешевкой, а не проявлением любви. И меня от них корёжит.

Выдыхаю. Эти поцелуйчики — не её. Посторонней девочки. Которая сделала их в порыве чувств к моему ребенку. Нет повода для бешенства. Никакого.

— Чего ждём? — смотрю требовательно на неподвижную Асю, снимая с себя рубашку.

— Я не буду раздеваться, — опускает она взгляд.

— Почему?

— Не буду.

Вот дурочка!

— Ты в бассейн ходишь? На пляж?

— Хожу иногда.

— Тоже самое. Давай-давай… Мне с тобой долго нянчится некогда. Я спать хочу.

Дёргаю ремень, она с ужасом следит за этим жестом.

— Угомони свои фантазии, ты мне абсолютно неинтересна, как женщина.

Вру. Да, вру. Синица — красавица. Я залипаю на неё, заглядываюсь. Но зачем пугать еще сильнее? И поэтому, я оборачиваю бёдра простыней. Потому что сейчас она разденется и моё голодное тело обязательно среагирует. А она и так боится…

— Давай, Ася. Там под сотню градусов, и не до домогательств.

Подхожу, снимая с её плеч шубку. Вкладываю в её руки простыню. Отворачиваюсь. Но взгляд сам отыскивает тоненькую полоску зеркала на стене.

Сглатывая ком в горле, наблюдаю, как отвернувшись к стене, она стягивает кофточку, юбку…

Горячая волна идёт по телу, сбивает дыхание и вынуждает размять плечи, хрустнув суставами. Ррр… Хочу.

Ладно, не пялься Касьянов. Мало ли чего ты хочешь? Изменяю фокус зрения, переводя взгляд на отражение в зеркале своего лица. Вздрагиваю, прикасаясь к скуле. Отпечаток губ. Точно такой же, как на лице дочери.

Ты целовала меня, Синичка, пока я спал?

Закрывая глаза улетаю в неконтролируемо нахлынувшую фантазию о том, как ловлю её нежные губы своими. Пульс ускоряется, горло перехватывает.

Стоп… Стоп.

Делаю глоток чая из кружки. Оборачиваюсь. Ася поспешно, закрепляет край простыни над грудью.

Белье не сняла. По плечам — бретельки. Я собственно и не ждал, что снимет. Девочка стеснительная…

Открываю дверь парилки. Прихватываю со стены веник.

— Пойдём.

Глядя на то, как движутся её бёдра под простыней ещё раз прикасаюсь к скуле.

Аришу — ладно. Меня зачем?

Догоняя, придерживаю за талию, притягивая спиной к себе. Пискнув, сжимается. А у меня мурашки по затылку от этого касания телами.

— Что за беспредел на моей скуле, м, Синичка? — шепчу ей в ушко.

Выкручиваясь из моих рук, пятится, с возмущением глядя на меня.

— Потому что мне показалось, что Вы нормальный! А Вы — злой! Так что — не считается!

Надменно вздергивает подбородок.

— Можете стирать!

Ухмыляясь, ловлю её, сжимая в кулак простынь на груди. Дёргаю к себе от стенки печи.

— Обожжешься.

Ааа… Фак! Как же меня ломает от её близости в этом сомнительном месте. Облизываю моментально пересохшие губы, закрывая на мгновение глаза. И едва удерживаю себя от порыва впечатать её в стену. И…

— Отпустите.

Глядя ей в глаза, сдергиваю простынь.

— Что Вы делаете? — прикрывает себя руками, обнимая за плечи.

— Сейчас буду бить, — демонстрирую веник. — Я же злой.

Расстилаю её простыню на настил.

— Добро пожаловать в пытошную!

****************************************

Ася

Что ж так жарко? Воздух обжигает рот при дыхании.

Пытаюсь себя настроить, что я в купальнике, чтобы не провалиться сквозь деревянный пол от нескромных взглядов Питбуля. А взгляды такие нескромные, что я не могу дышать равномерно, путаясь во вдохах и выдохах.

Это наверх надо, да? Никогда не была в бане. Встаю на лавочку, как на ступеньку и присаживаюсь, вспоминая из фильмов, как выглядит эта банная процедура.

— На живот ложись.

Эх, ладно… Заболеть мне сейчас и правда последнее дело.

Послушно ложусь вытягиваясь на простыне. Надеюсь, это не больно.

Касьянов опускает веник в красивое деревянное ведёрко. Запах в бане меняется. Насыщенно пахнет веником.

Мой взгляд прилипает к мощным плечам Питбуля. Кожа лоснится от жара, мышцы под ней двигаются.

Прогибает спину, хрустнув позвонками. Спина у него как у атлета, треугольником и каждая мышца прорисована, хоть анатомию изучай. За такой спиной стоя, можно ничего не бояться, наверное. Ох…

Разворачивается, брызгая веником на угли. Всё шипит.

— Жарко… — жалуюсь я.

— Да, перестань, баня едва нагрелась.

Выливает ковш воды на раскалённые угли. Резкое шипение и всё обволакивает паром. Ноздри горят. Меня обжигает со всех сторон!

В панике пищу.

— Терпи, Синичка! — горячий веник внезапно ложится мне на плечи.

Задохнувшись, сжимаюсь. Но он не бьёт, только слегка двигается по спине вниз. Это неожиданно приятно. Получаю несколько лёгких шлепков по спине. Не больно!

Растекаюсь, как желе на солнышке, закрывая глаза. Неожиданно прилетает чувствительно по ягодицам.

Дергаясь, возмущено поднимаюсь на локтях. Но Питбуль властно припечатывает меня ладонью обратно.

— Это тебе за капроновые колготки в декабре.

Ещё один удар.

— За короткие шубки!

Ещё!

— За побеги с голыми ногами… — лупит меня. — За украденные деньги.

— Я одолжила! — возмущённо поднимаюсь опять.

Но снова оказываюсь втрамбованной в доски.

— Нет, за деньги тебе, пожалуй, вот это…

Сверху на меня выливается ледяная вода. С визгом, пытаюсь вырваться.

— Лежать! — рявкает он кровожадно.

Раскалённый веник уже опять пляшет по моему телу.

— Потому что за деньги тебе, дуре, в следующий раз может такое прилететь, что никогда не рассчитаешься! Даже за небольшие. И ты доиграешься…

Меня снова окутывает раскалённым паром.

— Не могу больше! — верещю я.

— На спину, — властно.

Переворачиваюсь, закрывая ладонями лицо. Горячий веник ложится мне на живот. В глазах темнеет.

— Руки убери.

Не открывая глаз, настороженно опускаю их вниз.

На лоб ложится ледяная мокрая ладонь.

Оооо… Это божественное ощущение. Проходится по лицу, смачивая мои губы. Исчезает и снова возвращается, ложась уже на шею и немного остужая меня.

Я снова расплываюсь от контраста жара и холода. Касьянов продолжает измываться с паром и веником. Сил нет ни на сопротивление, ни на жалобы. Я улетаю в ощущения, и мне даже, кажется, начинает нравиться это издевательство. До момента, пока опять не прилетает ушат ледяной воды сверху.

— Господи! — вскрикиваю, сжимаясь. — Хватит! Согрелась я!

Бережно удерживает за шею, не позволяя подняться, делая вид, что придушивает.

— Я только начал, — вкрадчиво.

Закрываюсь от него крест-накрест. От этого взгляда и голоса.

Протискиваясь своими пальцами между моими, пленяет одну мою руку, следом вторую. Сжимает их в замок и отводит наверх, раскрывая меня. Рефлекторно сжимаю бедра от его раздевающего взгляда мне в глаза. Мне кажется, что ещё мгновение и… Точно, дура! Поцелует он тебя, как же. Сказал же — неинтересная я. Грубиян! Это, конечно, обижает… Но что поделать? Так ведь даже лучше?

Облизывает свои губы, тяжело сглатывая. А мне кажется, я чувствую их вкус, и они такие же солёные, как у меня.

После очередной порции избиения веником и ледяного душа, мои глаза закатываются.

— Оо… Ну что ж ты слабенькая-то такая? — стягивает меня сверху. — Иди сюда.

Оказываюсь у него на руках. Ставит на ноги. Пошатнувшись, ищу руками опору. Прижимает к себе. От соприкосновения наших практически обнажённых тел, выпадаю из реальности окончательно. Я никогда не касалась так с мужчиной. Он большой такой, рельефный… Мой взгляд скользит по линии его челюсти. И приоткрытые губы так близко опять…

Я ничего не соображаю, хватаясь за его плечи, чтобы не рухнуть. Колени совсем не держат. Делает пару шагов, увлекая меня за собой под ведёрко, висящее под потолком. И только когда он дёргает за шнур, я соображаю, что на нас сейчас снова обрушится жидкий лёд!

Вскрикивая, рефлекторно вжимаюсь в него, чтобы избежать пытки.

В его голубых глазах всё расплавленно и отражается пламя. Вода льётся по нашим телам, его губам… Я завороженно смотрю на них, плавая на грани потери сознания. И, видимо, я его теряю. А дальше меня глючит, что он прижимается своими губами к моим.

Меня кружит… Колени окончательно подкашиваются. Я словно ныряю под толщу воды, звуки отдаляются… Перед глазами точки пляшут. Подлетаю вверх!

— Ой… — с досадой. — Неправильная ты, Синичка, царевна, — слышу откуда-то издалека его приглушённый голос. — Очнуться должна была, а не в обморок грохнуться! Сказки что ли не читала….

И куда-то лечу… лечу… лечу…

************************

Свернувшись под простыней и пледом за моей спиной сопит Снегурка. Чаю глотнула и вырубилась. На лбу мокрое полотенце. Перегрелась немножко. Снегурочки, оказывается, существа не теплостойкие.

Ощущаю, как её спина прижимается ко мне сзади. Софа маленькая… Мне приятно и больно от этого уютного ощущения. Я по нему скучаю.

Нахрен я её поцеловал вообще? Спонтанно вышло! Не поймал эмоцию.

Охренительно ты целуешься, опер. Жена сбежала, Синица в обморок грохнулась. Прямо вдохновляет!

Но мне, собственно, плевать, кого там что не вдохновляет. Потому что поцелуи — это то немногое, что осталось в моей интимной реальности актуальным. Я их чувствую. А случаются они у меня ещё реже, чем сам интим. Не с каждой этого хочется. А с Синичкой — очень. Как магнитом притянуло, сообразить ничего не успел!

Когда со мной последний раз такие поцелуи случались? В школе, может…

Дочка спит на диванчике ближе к выходу. Там попрохладнее немного.

Мы с Герой продолжаем банкет вдвоём. Он периодически залипает взглядом за моей спиной.

— Что делать с ней будешь?

— Я не знаю… — чокаемся кружками с травяным чаем.

Спиртное в бане мы не уважаем.

— Если вписаться за неё не планируешь, я могу её серьёзному мужику сосватать. Выкупит.

От этой мысли меня накрывает так, что передёргивает от отвращения.

— Выкупит, конечно. А дальше что?

— Ну что? — разводит он руками. — Обижать не будет. Адекватный. Всё лучше, чем сесть ни за что при таком раскладе. А так обеспечит её. Позаботится. Ну будет же у неё мужчина всё равно, почему не он?

Потому что, мля…

— Лучше, чем надзиратели, согласись. Не пройдут же они мимо такой конфеты.

Морщась ставлю чай на стол.

— Впишусь я. Вывезти бы только эту войну. Лобов пакостный мужик.

— Со службы вылетишь.

— Может быть…

Глупо не учитывать такой расклад. Но я попробую и рыбку съесть, и косточки сдать. У меня несколько людей тротилом против Лобова заряжены.

Нет сил больше в глаза Арише смотреть. Как щенок брошенный ждёт. Через день вспоминает. А постарше станет — начнёт еще неудобнее вопросы задавать. Там дедом Морозом не отмахаешься.

Правда Снегурка только временно эту проблему решит. А в перспективе — только усугубит.

Но дальше будет видно, мне сейчас надо что-то сделать. А её мать уговаривать вернуться я не могу. Не могу и всё! Мерзко. Лучше на первой встречной жениться, чем эту обратно…

— Так и что?

— Она мне очень нужна, понимаешь?

— Для Ариши?

— Да. Пусть лучше так, чем телом за свободу платить. Я, конечно, ей звёзд с неба не сорву. Но…

— Ой, ладно, мент! Мне не рассказывай… — жадно облизывает нижнюю губу. — Про деловые и платонические отношение с юными девицами. Всё ж видно невооружённым глазом. Признай очевидное.

А вот не хочу!

— Показалось тебе, бандит.

— В зеркало на себя посмотри. У тебя ж стойка, Дан, — ржет надо мной. — Ломает!

— У меня перманентная "стойка". И каждый день ломает.

— Женщин полно, зачем обламываться, не понимаю.

Морщусь, отрицательно качая головой.

— Это из-за гипестезии твоей?

Киваю.

— Ну ты же… функционируешь? — играет бровями, стреляя взглядом пониже пояса.

— Да. Но есть свои детали.

— Дай угадаю: стимулы нужны мощнее, да, чтобы тебе по кайфу было?

— Типа того. На физиологии я далеко не уезжаю, мне эмоции подавай. Такая вот я теперь капризная скотина. Без них вообще ни кайфа, ни смысла. А эмоции зверь редкий…

— Да-а-а… И давно у тебя… "эмоций" не было?

— Очень. А всё остальное вообще не в счёт. Хоть всю ночь "упражняйся".

— И лечения нет?

— Есть. Экспериментальное. Химический электрошок, например.

— Воу! — морщится Гера.

— Ага. В Москве, профессор один занимается. Но это мне надо Аришу на месяц-два кому-то вручить и в стационар лечь. А там ещё такие побочки бывают, что трындец… Короче, как-то так.

— Нельзя ж так жить, — отрицательно качает головой.

— Видишь, живу.

— А бывшая из-за этого сбежала?

— И да, и нет. Ладно. Проехали пока.

Ася вертится, разворачиваясь, и во сне прижимаясь ко мне ещё сильнее. Убираю со лба полотенце.

— На Марину твою похожа. Только та лиса, а эта зайка.

— Не похожа она. Шубка только эта дурацкая…

Гера обходит диванчик, на котором мы расположились. В зеркало вижу, как кладёт предплечья на спинку, смотрит на Асю.

Хочется развернуться и прикрыть её плечо. Но я держу себя на месте. Я ревнив до ядерных взрывов, но это не моя женщина, чтобы сходить с ума. Дотягивается до её лица, пальцами убирая с него прядь волос.

— Малышка… — улыбается.

Меня обваривает изнутри собственническим кипятком.

— Эй! — разворачиваюсь, перехватывая его руку и заламывая её. — Не надо её трогать.

— Ау! Тихо, мент, ты чо?! — фыркает от боли и смеха.

Ну, супер! Руку ему еще сломай. Полетела моя кукуха в прекрасное далеко.

Гера ухмыляется. Отпускаю его.

— Извини.

— Я же не под юбку ей лезу, чего бесишься?

— Зачем спящую трогать?

— Ясно всё с тобой… Нашёл свои эмоции?

О, фак…А ведь, прав. Прёт меня по-полной! Я конечно мечтал, но… Чего такой сложный вариант то, а?

Глава 5 — Принцесса и людоед

Ася

— Просыпайся, Синичка.

Просыпаться — сил нет никаких. Глаза не разлипаются. Тело ломит от усталости.

— Минуточку… — бормочу я.

Мне снится, что я маленькая, а будит меня то ли дедушка, то ли бабушка, чтобы отвести в детский сад.

— Давай-давай… — мягко треплет меня.

— Можно, я дома останусь? — прячусь с головой под одеяло.

— Хм…

— Да оставь ты её, пусть выспится здесь.

— Ну, конечно! — агрессивно и повышая голос.

Испуганно подскакиваю, вдруг сообразив, что я не дома и давно не маленькая. А в бельё тут валяюсь, в бане с двумя мужчинами.

Хлопаю растерянно глазами, натягивая простыню повыше.

Я уснула! Как я могла уснуть в этой сомнительной компании?! Мент и бандит. Супер!

За окном всё ещё темно.

— Отвернитесь, пожалуйста. Я оденусь.

— Вот держи, — протягивает мне Касьянов пушистый лимонный халат. — Не новый, но чистый. А вещи твои мокрые, Ася.

— А я прямо в нём в СИЗО поеду? — сжимается, всё внутри от страха и неопределённости. — Может, спортивные штаны есть?

— Какое СИЗО? — раздражённо. — Спать домой пойдём.

— А Булочка где? — оглядываю предбанник. — Мм… Ариша, — поправляюсь я.

— А Аришу я уже домой унёс.

Касьянов разговаривает в дверях с Герой. Я быстренько натягиваю тёплый халат и сапоги. Без своих вещей чувствую себя ужасно. Ещё более беспомощной. Несу свои вещи на одной руке, за вторую меня ведёт Питбуль.

— Будет обижать, я тебя выкраду! — шепотом шутит Гера, подмигивая мне.

Вцепляюсь в большую ладонь Питбуля покрепче. Этот как-то уже надёжнее. Я с ним, как минимум, в бане парилась!

Касьянов стреляет в Геру недовольным взглядом.

— Спасибо за баньку, бандит.

— Всегда тебе рад, если ты не по работе.

Касьянов забирает из моей руки шубу, накидывает мне её на плечи.

— Горло не болит?

— Нет…

Неожиданно дёргает меня ближе, впечатываясь губами мне в лоб. Словно проверяет не лихорадит ли. И, не комментируя, молча тащит за руку дальше, к своим воротам.

— Ну куда я в халате побегу? Отпустите… — едва размыкая веки, плетусь за ним.

Открывает дверь, я делаю шаг во двор.

— Дан! — окликает Гера. — Ключи от тачки забыл.

Оставляя меня, идёт обратно. А я в ужасе разворачиваюсь, вспоминая про собак! Навострив уши оба пса синхронно склоняют головы, внимательно наблюдая за мной. Один оскаливается, подергивая верхней губой. Низкое утробное рычание…

Волосы по моему телу встают дыбом от животного ужаса. Дверь дома неожиданно открывается. Там Булочка!

— Папа! — пищит она сонно.

Рыкнув, собаки срываются к ней! И я обмираю от страха от стремительности этих массивных туш.

— Фу! — с криком бросаюсь следом за ними.

Шубка слетает с плеч.

Одна из псин сбивает Булочку с ног. И в моих глазах окончательно темнеет.

— Пошли вон! — врезаюсь в месиво из чёрных тел в темноте.

С грозным рычание одна разворачивается и, гавкая мне в лицо, встаёт за задние лапы заваливая меня в снег.

— Фу! — грозно рявкает Касьянов.

Собаки отлетают в сторону, одна пробегается по моему животу. Задохнувшись, вскрикиваю от боли.

— Мать твою так! — ругает меня на чем свет стоит Питбуль. — Безголовая! Совсем уже?… Чувство самосохранения есть у тебя, полоумная?! Я чуть не поседел, мля!

Выдергивает за грудки вверх.

— Б-б-булочка… — заикаюсь я.

— Да что они ей сделают?! — рявкает мне в лицо. — Она хозяйка им. А ты — кто?!

— Откуда я знаю, кто тут кому что… — заплетающимся языком лепечу я, не чувствуя от испуга ни рук, ни ног.

Осёкшись, замолкает. Тяжело громко дышит, глядя мне в глаза.

— Это же… рефлекс! — оправдываюсь я.

— Рефлекс у неё… — ворча, надевает на меня обратно капюшон. — Откуда бы им взяться, таким рефлексам?

— Так… ребенок же!

Псы спрятались за спину Ариши. И на нас виновато смотрят три пары глаз.

— Так… — вздыхает он растерянно, протирая ладонями лицо. — Так… Выпросил, твою мать…

Подхватывает на руки, проносит над собаками, пытающимися вилять обрубками своих хвостов. Рефлекторно поджимаю ноги.

— Ты так до свадьбы-то не доживешь, Синичкина. Надо же немного соображать! Тебя ж каждые три часа спасать надо!

Ставит на ноги в прихожей.

— Ариша!

Пошептавшись с собаками, Булочка закрывает дверь.

— Иди спать, Ариш.

— Неть, — преданно смотрит мне в глаза.

Сердце от адреналина так колотится, что мне кажется, я пьяная. Булочка, берёт меня за руку и ведёт в какую-то комнату. Это спальня. Двуспальная огромная кровать. Тяжёлые шторы. На стене плазма. А дальше красивый женский трельяж. Напротив него — картина. Там цветы. Такую картину выбрала бы только женщина.

Неловко замираю. Это спальня Питбуля и мамы Булочки. Да. Оборачиваюсь, он стоит в дверях. Ему тоже неловко.

Ариша стягивает на пол покрывало. Подталкивает меня к кровати.

— Я с вами буду!

Трогаю руками халат. Снег растаял на нём…

Касьянов отодвигает дверцу шкафа, достаёт футболку. Кидает мне.

— Ложитесь, чего уж.

Сам проходит глубже, встает у окна. Отодвигая штору, смотрит на улицу, поигрывая нервно мышцами на плечах. Я быстренько переодеваюсь и ныряю под одеяло.

Закрываю глаза, решая пользоваться всеми радостями жизни, пока меня не упекли за решетку. И поспать на этой мягкой постели, которая пахнет Касьяновым. Приятно пахнет…

Булочка залезает посередине, уютно устраиваясь у меня под боком. Натягиваю пышное пуховое одеяло повыше. Как же хорошо… Всю жизнь бы здесь спала! Засыпая, мурлыкаю тихо от удовольствия. От запахов кружится голова.

Сквозь дрёму чувствую, как ложится Касьянов. Булочка неожиданно подскакивает на колени между нами. Распахиваю с тревогой глаза.

— Целуйтесь! — требовательно сжимает пухленькие ладошки, словно прижимает нас друг к другу лицами. — Целуйтесь!! Быстлее. Немедленна!

Не моргая смотрим с ним друг другу в глаза. Облизывая губы, он опасно прищуривается.

— Эй… Эй… — насторожено пытаюсь отстраниться подальше.

Сгребая на груди мою футболку, приподнимается на локте и…

**************************

Богдан

Замираю возле её губ.

— Нельзя же быть таким каблуком! — распахнув возмущённо глаза, тихо шепчет мне в губы Синичка.

Можно! Если хочется самому. А мне хочется… Но судя по опасному взгляду Синички, я сейчас выхвачу по лицу.

— Спокойно.

Смещаюсь чуть выше, касаюсь губами скулы. Ты же меня целовала. Лови ответочку.

— Теперь все спать.

— Сказку… — сонно просит Ариша.

— "Погода была ужасная… — сонно напевает Ася. — Принцесса была прекрасная… "

Замолкает.

Дочка требовательно толкает меня в бедро пяткой.

— "Днём, во втором часу, заблудилась принцесса в лесу", — на автомате шепчу всплывающие строки.

— Дальше не помню. Про людоеда что-то было.

Вспоминаю, как Кора заваливает эту дурёху в снег, клацая над ней челюстями. Это ж надо… Понеслась Аришу спасать. Не каждый бы мужик против двух собак осмелился с голыми руками. Вот тебе и Синичка.

Хорошая девочка… Жаль — слишком юная. Была бы постарше, я бы, может, и правда посерьезней о чем подумал. А так… Только Арише в подружки-игрушки.

Ариша крутится, ложится поперёк. Во сне толкает меня ногами в живот. Перекладываю. Открывается и, не просыпаясь, трясется от холода. В моей комнате всегда прохладно. На ощупь укрываю одеялом. Теряется под ним с головой и ворочается от нехватки кислорода. Открываю. Снова разворачивается поперек, стягивая с нас одеяло и пинается.

Отворачиваюсь от неё. Прилетает "двоечка" пятками по почке.

Ну ё-моё!.. Поспать не даст.

Заставляю себя подняться и уношу её в детскую.

Вернувшись, сажусь на кровать, щелкаю ночником.

Синичка равномерно дышит. Пушистые ресницы подрагивают. Губы приоткрыты.

"Принцесса была прекрасная"…

В этой кровати больше года никого не было. Где-то как-то — было. Здесь — нет.

Стараясь не разбудить её, ложусь обратно под одеяло. Мои пальцы натыкаются на её пальчики. Сердце ворочается в груди, пульс ускоряется. Едва касаясь, глажу мягкий бархат ладони.

Мне много чего хочется. Но, больше очевидного, хочется обнять её и уютно, спокойно поспать под этим пуховым одеялом. Словно мы — целое. Такие вот эротические фантазии у Питбулей.

Не только такие, конечно. Но есть навязчивые. Которые хрен с кем реализуешь.

Закрываю глаза. И моё тело во сне решает воплотить эту блажь. Ощущаю теплоту и хрупкость её тела. И будоражащий тонкий запах.

Кайф…

Запах, вкус тела — это теперь из разряда фетишей. Это отчасти заменило прикосновения. И

её запах — вставляет!

Спи теперь, Касьянов.

Легко сказать…

Дыхание ускоряется, губами чувствую мягкое ушко. Рефлекторно сжимаю её крепче, впечатывая в себя чувствительнее. И в какой-то момент понимаю, что… не хочу тормозить себя. Хочу вот так спонтанно взять её сонную. И только от мысли, что могу, меня окатывает оглушающей волной тестостерона. Сжимаю губами дужку ушка, чувствуя, как выгибается с тихим стоном и вертится в моих руках. Чуть ниже ушка, в шею впиваюсь губами, веду по коже языком. Вкус — "моё"!

Давление подскакивает, выстреливая фейерверками под черепной коробкой.

Девчонка сонно мурлыкает…

Ничего больше не соображая, распинаю под собой лицом вниз. И впиваюсь ласково зубами в шею, под линией волос.

Взвизгнув, выкручивается, отлетая от меня подальше. Сдернув с тумбочки электронные часы с угрозой замахивается. Глазищи горят! Ноздри агрессивно подрагивают.

— Тихо! — раскрываю ладони.

Разбудил фурию?

— Я что-то неприятное сделал? — дёргаю бровью.

— Вы же сказали — "не интересуешь"! — зло. — Как там? Как женщина!

— Ну какая ты женщина? — ухмыляюсь.

Девчонка…

— Отдай их, — забираю часы из руки.

Ставлю обратно на тумбочку.

— Я Вам не проститутка! — задыхается обиженно, спрыгивая с кровати.

Ой, идиот ты, Касьянов. Ляпнул тоже…

— Да я не это…

Прихватив халат, выбегает из комнаты.

— Ася!

Обиделась она, а хреново мне. Не вдохновляющий симптом…

Ну а чего обиделась то? Нет, так нет. Делов-то…

Выхожу за ней следом.

Как положено, приземлилась "под ёлку" к камину, подарком для Ариши. Правда елки больше нет. Но Дед Мороз со Снегурочкой стоят на месте.

— Чай пойдём пить, недотрога.

Не поворачивается, глядя в потухший камин.

Прохожу мимо неё на кухню. Щелкаю чайник.

Всё-таки ты, Касьянов, идиот. Девочка после попытки износа. Ты лезешь к ней… Хорошо, не врезала тебе этими часами.

Да отключило меня просто сонного! Рефлексы… Нехрен пахнуть так сладенько и задницей мне в пах упираться. Я же не монах.

Наливаю по кружке чая.

— Ася, иди сюда.

Выглядываю. Одевается в коридоре в свои вещи. Застегивает сапоги.

— И что это? — в недоумении развожу руками.

— Всё. Пусть меня забирают. Вызывайте кого там положено.

— Давай без драмы, а? Ну наглючило меня во сне, что жена… — вру я. — Вы же похожи.

Самому тошно это говорить. Но сейчас так будет лучше.

— Разве я грубо к тебе прикасался? Или слова "нет" не понял? Давай… Снимай это всё. И чай пойдём пить.

Бросаю взгляд на телефонный блокнот на стене. Приглядываюсь. Там записка от неё. Про деньги…

Ох ты, Господи…

В груди ноет.

— Правда? — заглядывает мне в глаза.

Ну, нет, конечно! Чушь это дичайшая. Если б я тебя с женой перепутал, ни за что бы не прикоснулся! А вылетела бы ты из моей постели со свистом.

Кривясь от отвращения, отворачиваюсь, ухожу на кухню.

— Правда.

Доливаю ей молока в горячий чай, как Арише.

Снегурка грустно смотрит в окно, зажав в пальцах конфетку.

И я ловлю ещё один опасный симптом у себя. Мне хочется перевернуть мир, чтобы не было этой вселенской грусти в её глазах.

— Не хочешь чай, иди спать, — злюсь на себя, а рычу на неё.

— Я здесь посижу… — крутит конфетку.

— Быстро спать! — рявкаю я.

Подпрыгивая на месте, оставляет конфету на столе и смывается.

И теперь я, засунув руки в карманы спортивных штанов, смотрю в это чертово окно ровно таким же взглядом. Но в мою честь никто переворачивать этот мир не станет.

Придётся самому за двоих…

Глава 6 — Венера в Тельце и яблочная романтика

Ася

Прохладный воздух холодит ноздри. Но я почти полностью укутана огромным одеялом. И это очень уютно.

Рядом глубокое равномерное дыхание Питбуля.

Расслабляет… Усыпляет… Хотя, внутреннее чутьё подсказывает, что время уже к обеду.

Но так не хочется возвращаться из снов в этот мир!

А снится мне Богдан. Во сне он не Питбуль, не мент и не Касьянов. А просто Богдан. И умеет улыбаться. Мне. И не говорит, что я ему не интересна. Говорит что-то другое… От чего щеки мои горят ярким пламенем!

Приоткрываю глаза от тихого шума со стороны кухни.

Если не он там, тогда… Булочка?

Там же газовая плита!

Выбираюсь из-под одеяла, хватаю халат и бегу босиком в кухню. Растерянно застываю под аркой.

Женщина.

Такая… Необычная.

В ярких оранжевых шароварах, тонком светлом свитере. На голове рыжий ёжик. В ухе массивная серьга в форме хранителя сновидений.

— З-здравствуйте… — шокированно заикаюсь я.

На плите шипит сковорода с оладьями.

— Здравствуйте! — поворачивается на мгновение.

Лет пятидесяти. Модельные очки в толстой тёмной оправе.

— А я как чувствовала… Надо идти! Что-то происходит. Венера в Тельце, знаете ли… Женщина обязательно должна случиться!

Что??

Встряхиваюсь, пытаясь проснуться получше. Потому что тётенька очень уж похожа на гостью из сновидений.

Я же практически голая!

Тяну футболку вниз, пытаясь прикрыть бёдра. С руки сваливается халат! Подняв, поспешно надеваю его на футболку.

— Садись… Садись, — кивает мне на стул тётенька.

Растерянно присаживаюсь к столу, бросаю взгляд в окно. Там собаки валяют друг друга в снегу. И призывно гавкают.

— А как Вы зашли?

— А я заговор знаю, — многозначительно поднимает она палец вверх. — Никакая собака не тронет, даже если она человек. Пей…

Подставляет мне стакан с молоком.

— Мне б этот заговор… — вздыхаю я, делая, глоток.

— А что — какая-то сука посмела? — поднимает удивлённо подведенные тонкие брови.

Давлюсь тёплым молоком.

— Плутон в сатулне! — радостно забегает на кухню Ариша.

— Оо… Козонька моя!

— А у нас — мама!

— Мама? — приспуская очки смотрит на меня с любопытством. — Мама — это уже серьёзно. А ну-ка… Тяни!

Протягивает мне неожиданно появившуюся в руках колоду карт Таро.

Моя рука зависает над ней.

— Так! — сердитое.

Все разворачиваемся.

Внушительный Касьянов в черных боксерах, с голым торсом и босиком.

— Это что такое?!

— Это — я! — изображает лёгкий реверанс тётенька.

— Алла Борисовна, опять Вы мракобесие разводите? — закатывает утомлённо глаза Касьянов. — Ну мы же договаривались!

— Тяни, — игнорируя его, смотрит мне в глаза она.

— Синичкина, не вздумай! Она — сумасшедшая.

Одергиваю руку, обескураженно оглядываясь на него.

— Ну нормально общались же, чего ты начинаешь, Богдан? — цокает Алла Борисовна. — Садись, я приготовила оладьи.

Отворачивается к плите.

Потянувшись, он щёлкает позвонками. Смущенно отвожу взгляд от его тела.

— Надеюсь, в этот раз в них нет никаких снадобий? — съедает он один оладушек из поставленной для меня тарелки.

— А зря ты иронизируешь, мой мальчик! Кошачий коготь — мощнейшее ведическое средство.

— Как — коготь?? — испуганно отодвигаю от себя эту тарелку.

Касьянов, ехидно улыбаясь, разводит руками.

Ариша, полив шоколадным топпингом, уплетает оладьи.

— Это кто? — шепчу я ему, стараясь не слишком пялиться на его брутальный торс.

— В наследство от бывшей жены мне осталась дочь и тёща. Тёща — несколько не в себе. Как она зашла?

— Она сказала — знает заговор от собак? — шепчу.

— Кого ты слушаешь? Собаки знают её, она приходит иногда. Я, видимо, забыл вчера закрыть на засов дверь в воротах.

— Она странная.

— Не то слово. Ешь.

— Я не хочу коготь! — морщусь я.

— Это трава такая.

— Ааа…

Богдан достаёт из холодильника тарелку с ветчиной.

— Ни в коем случае, — забирает Алла, Борисовна из его рук блюдце, унося его обратно. — В праздники благоприятны экадаши. Никакого мяса.

— Это птица! — морщится он.

— Будешь злобный как индюк!

Не сдержавшись фыркаю от смеха. Богдан бросает на меня свирепый взгляд.

Алла Борисовна снимает с себя фартук, поглядывая на часы.

Выкладывает перед нами три билета на новогоднее представление.

— Вот ты не веришь, Богдан. Всё ехидничаешь… А ты скажи мне, откуда я знала, что вас трое, м?

— Сверхновая взорвалась в вашей сумасшедшей голове, не иначе!

Вытаскивая из колоды карту, кладёт её между нами.

Там мужчина, подвешенный за ногу.

— Ситуация непростая. Вам придется пойти на уступки или жертвы. Возможно, вы сами попадете в неприятную ситуацию.

— Ерунда! Подойдёт любому человеку такой прогноз.

Кладёт вторую карту. Луна.

— Клевета, опасность…

— Подходит! — удивлённо смотрю на карту.

— Я тебе сейчас в лоб ложкой стукну, — с угрозой облизывает ложку Касьянов. — Исключительно в целях просветления.

— А я говорила — злой индюк! — вздыхает Алла Борисовна.

— Вам — пора, — поджимает он губы.

— Это я и без тебя знаю, у меня репетиция.

Вытаскивает пучок трав из сумки. Кладёт на стол.

— Это в камине сжечь. Оберег, — поясняет деловито.

Ариша подхватывает этот веничек.

— Плутон в сатулне… — шлёпает им по столу.

— И вот эта мантра, — кладёт перед Питбулем бумажку с подозрительными надписями.

Он застывает, не донеся бутерброд до рта. Читаю в его утомленном взгляде, что хочется ему упасть в стол лицом. И немного побиться головой.

Алла Борисовна, не прощаясь, внезапно уходит в прихожую, что-то напевая.

Представив его читающим мантры над камином, не дышу, чтобы не рассмеяться в голос.

Встречаемся с Касьяновым взглядами. Фыркнув от смеха, отводим глаза в разные стороны.

— Ну, а что я могу сделать? — словно оправдывается передо мной он.

Тянусь за оладушком. Съедаю. Вкусный… Нормальная у него тёща. Добрая. Шизанутая немножко. Но, подумаешь…

*************************************

Богдан

Собрав все рамочки с фотографиями в охапку, Ариша по одной складывает их на колени к Синичке, которая сидит на диванчике.

Среди них — ни одной фотографии, где она с матерью. С мной, с щенками или одна. На одной — с "Нептуном в Сатурне".

С надеждой заглядывает Синичке в глаза. Увы, она не вспомнит.

— Есё плинесу!.. — убегает.

— А Вы специально с её мамой убрали все фото?

— Да, — грубовато режу я.

— А что с ней?

— С ней всё прекрасно, Ася. Она в Москве.

— Понятно…

— Что понятно? — психую я сдержанно.

— Что в Москве понятно. А так — ничего не понятно. А почему Ариша не с ней?

— Москва мамочек не любит, — цинично улыбаюсь я. — Только девиц.

Ася молчит. Я благодарен, что нет комментариев а-ля — "обязательно вернётся". Синичка знает, что не вернётся. Её же не вернулась.

— Ладно, не грусти, Синичка. Сегодня я тебя точно никуда не отдам. Будем встречать Новый год.

— А завтра?

— А завтра обещать не могу. Но будем над этим работать.

Поднимаю телефон, соображая, кому звонить, просить за Снегурку.

Но звонит мне Гера.

— Привет, мент. Тебе гусь не нужен?

— Какой гусь?

— Какого приготовишь! Мне привезли домашнего. А я сегодня в ресторан.

Отрываюсь от телефона.

— Нам гусь нужен?

Девочки с недоумением смотрят на меня. Но, вообще, должен же я их чем-то кормить. Новый год, всё-таки…

— Давай гуся, — говорю в трубку.

Гусь огромный. Мутант какой-то…

Возвращаюсь с этой тушей.

Ася играет с Аришей, считая ей пальчики.

— Мы на пальчиках считали

И ужасно хохотали:

Разве это пальчики?

Это ж просто мальчики!

Вот большой,

смешной толстяк,

Любит хвастать просто так.

Как дела? — спроси его.

Он подпрыгнет,

крикнет: — Во!

Как только замечает меня, засмущавшись, сжимает Аришину ладонь в кулачок.

Водружаю с грохотом на стол гуся.

— Знакомьтесь. Это наш ужин!

— Гусь Алкадий, — важно отмечает Ариша.

— Почему Аркадий?

— В книге был.

— Значит, будем расчленять Аркадия. При осмотре трупа обнаружены следы пыток паяльной лампой… — бормочу я. — Причина смерти — предположительно удар топором в область шеи.

— Ой, фу… — морщится Ася.

— Не вдохновляет Вас, барышня, криминальная романтика?

— Не вдохновляет… — вздыхает она.

— А какая вдохновляет?

Задумчиво ведёт взглядом по потолку.

— А какие бывают?

— Не знаю… — пожимаю плечами. — Лови яблочко.

Кидаю ей последнее из чашки. Перехватывает в воздухе двумя руками.

— Вот, яблочко — хорошо, — откусывает кусок.

— Неси, Ариша, тогда, яблоки из чулана. Будем фаршировать Аркадия.

Дочь убегает.

— А у Вас и чулан есть? — с любопытством оглядывается Синичка.

— Конечно. Я там запираю несговорчивых Снегурок.

Цокнув, дует губы.

— А я у Вас там все яблоки съем.

— Там ещё морковь жаждет попасть… в… сферу твоего влияния, — ухмыляюсь я, в последний момент не рискуя пошлить.

— В каком это смысле? — покрываются её щеки румянцем.

— В гастрономическом, Ася. Морковка у меня приличная.

Её брови возмущено ползут вверх.

Пошлячка маленькая! Я имел в виду не это. Но думай теперь про "это", раз начала. А я на твои горящие щеки полюбуюсь.

Подхватываю со стола веник от тёщи. Иду к камину — сжечь нахрен это мракобесие.

— Мантру не забудьте… — в спину елейно.

Коза…

Ариша несёт яблоки, рассыпая несколько по дороге. Они с грохотом падают на пол.

Букет дымит и клубится жёлтым дымом. И воняет полынью. Закрываю камин.

За спиной на столе вибрирует телефон. Подхожу к столу, вытирая руки полотенцем.

— Лобов… — бросаю озадаченный взгляд на Снегурку. — Тебя по ходу потерял.

Съеживается, жалобно глядя мне в глаза. Телефон замолкает и начинает жужжать заново.

— Ариша! — подмигиваю дочке.

Она деловито забирается на стул. Нажимает на экран.

— Аллё.

— Касьянов? — озадаченно.

— Неть.

Вспарываю брюхо гусю.

— Мм… А где папа? — с ехидцей.

— Папа ласчленяет Алкадия.

Тишина…

Закрывая ладонью рот, Снегурку падает на спину, стараясь не хохотать в голос.

— Ариша! — шепчу, закатывая глаза. — "Папа уехал"!

— Кого? — доносится из трубки озадаченно.

— Папа уехал.

— Как приедет, пусть… Ой! — с раздражением.

Скидывает вызов.

— Ты чего меня палишь-то? — предъявляю дочке.

Откусив от яблока пихает его в нутро птице. А я натираю шкуру чесночным маслом.

— Может быть помочь чем-то? — спохватывается Снегурка.

— Картошку можешь почистить.

С досадой смотрю, как она мучает картошку.

— Мда… В армии ты точно не служила.

— Не так? — замирает она.

— Попробуй овощечисткой. Всё равно строгаешь как деревяшку.

— А он же вечером перезвонит, да? — становится она грустной и задумчивой.

— Может быть. А может быть и нет.

Засунув несколько картошин следом за яблоками, убираю гуся в духовку.

Включаю на режим томления. На четыре часа.

— Ну всё. Поехали.

— Куда?… — пугается Ася.

— Любезная моя тёща — Алла Борисовна — работает в местном ТЮЗе. И пригласила нас на новогоднее представление.

— Правда??

— Правда, — киваю я.

— А мне не в чем, — сжимает полы халата. — Всё же в стирке.

Да, я закинул.

— Придумаем что-нибудь. Да, Ариш?

Через минуту Ариша тащит из шкафа длинное платье. Я дарил. Марине. Ни разу так и не надела. Жена предпочитала короткие. Длинные носить не умела.

Ариша всовывает в руки Синички.

— Неудобно как-то… — встаёт Ася, прижимая к себе платье.

Сжимает в пальчиках бирку с ценником.

— Новое. Это я покупал. Если нравится — надевай. У него хозяйки нет.

— Нам нлавится! — воодушевленно радуется дочь.

— Идите тогда, собирайтесь.

И я…

Костюм, что ли, надеть?

ТЮЗ, конечно, не "Оперы и Балета". А с другой стороны, Синичка в вечернем платье требует огранки. Вытаскиваю из шкафа костюм, бросаю на кровать. И галстук… В цвет её платью.

Ловлю себя на совершенно пацанском ощущении неуверенности перед свиданием. Неуместном в нашем случае. Но очень живо стучащим под рёбрами. Прислушиваюсь к нему. Эмоции нарастают. Становятся горячее, трепетнее… И это как тактильные ласки. Только изнутри. Умопомрачительно приятно! Я соскучился…

Глава 7 — Фантасмагория

Ася

Раздеваясь в гардеробе, чувствую на себе тяжёлый взгляд Касьянова. Наблюдает, цербер.

Не то, что я оставила мысль о то, чтобы смыться к тёте Томе. Но со спектакля очень бы не хотелось. Я обожаю детские сказки.

Поглядываю тайком на себя в зеркало. Платье нереальное! Одна половина нежно кофейного цвета, вторая половина благородно черная. И тонкий стальной поясок как змея. Я как королева. И совсем взрослая в нём. И красивая…

Под стать своему рабовладельцу. Он тоже неотразим в костюме, надо признать. Широкоплечий, высокий, яркий… Словно нечаянно попал в наш скромный город. И сейчас подойдут девушки и попросят автограф.

Но подходит к нему Булочка в нарядном синем платье колокольчиком. Он поднимает её на руки.

И с дочкой на руках становится ещё ярче и привлекательнее! Уж не знаю как это работает. Может быть, потому что на его лице появляется какое-то особенное выражение. За которое любая девочка отдаст что угодно вообще-то. Даже такая взрослая как я. Потому что попробуй кто-нибудь покуситься на Булочку! Разорвёт же. И я бы тоже попросилась на ручки к Питбулю. Эх…

Ко мне совершенно неожиданно подходит какой-то парень в сценическом костюме принца.

— Добрый день! — загораживает собой Касьянова.

— Добрый… — удивлённо смотрю на него.

— А Вы одна? У меня к Вам предложение от которого нельзя отказаться! — сверкая улыбкой и тоном топового менеджера из телека.

— Эм… — опасливо стреляю взглядом ему за спину, на подошедшего туда Касьянова.

— Не одна она, — низко.

Вздрогнув, парень удивлённо разворачивается.

— Чего хотел, принц? — вздрагивают агрессивно ноздри Питбуля.

Булочка тоже взирает воинственно, сжав в пальчиках театральный бинокль.

— Мм… — сбивается парень теряясь. — Богдан Максимович. Добрый день. У нас интерактивный спектакль и нам нужен человек из зала. Наша подставная уточка только что сломала руку по дороге сюда. И наш коллектив просит эту прекрасную девушку…

— Нет, — категорично. — Она для этого не подходит. Ася… — дёргает локтем свободной руки, намекая, чтобы я взяла его под руку.

Послушно вцепляюсь.

— Почему это я не подхожу?! — возмущённо шепчу я. — Я, кстати, заочно поступила на режиссёра.

— Тьфу ты… — морщится Касьянов.

— Да! И что такого — поучаствовать в детском спектакле?!

— Его ставила моя тёща. Наверняка там какая-нибудь дичь.

— Вы, Богдан, не справедливы к Алле Борисове. Очевидно же, что она творческий человек.

— А я не выношу творческих.

Ну, какой!

— Я уже поняла, что я Вам крайне не симпатична! — поджимаю губы.

— Понималка у тебя средненькая. Ну это ничего… Тебе пока простительно.

— Вы — хам.

— Лты свои замолчите! — свирепо восклицает Арина, растопыривая пальчики.

— Это правильно! — ставит её на ноги Питбуль.

Взяв её за руки идём ко входу в зал.

Снова бросаю взгляд в зеркала. Мы втроём выделяемся из толпы. И хотя, я не его жена, конечно, но стоять рядом с ним и ловить взгляды окружающих — очень лестно! Не смотря даже на то, что хам. И что ночью…

Господи, ну сказал же — перепутал. Что думать об этом? Но попробуй теперь не думать. До сих пор чувствую его губы на шее. И каждый раз кипятком обваривает, как вспоминаю ощущение его тяжёлого тела сверху. И не пойму, то ли это от страха, то ли от чего-то другого…

И даже специально сейчас вспоминаю, чтобы разобраться. Чувствую, как начинает гореть лицо.

Первый звонок.

— Попробуешь отойти от меня, хоть на шаг, надену наручники, так и знай, — предупреждает он.

Но в этот раз мне не очень-то и страшно. И даже хочется немного подразнить его. А то хмурый как октябрьское утро. На детский спектакль всё-таки идём. Да и место публичное, не будет он здесь слишком кусаться.

Мы садимся на первый ряд.

— А откуда Вы принца знаете?

— Это не я его. Это он меня. А что? — скашивает на меня взгляд. — Любите, барышня, принцев?

Свет гаснет.

— Когда сразу принц — это конечно приятнее, чем сначала жабу целовать в надежде на то, что она шкуру сбросит. Может же это просто обычная жаба, а не метаморф.

— Не понял сейчас. Жаба в ваших рассуждениях — это я?!

— Какой Вы мнительный. Просто так… о принцах рассуждаю. Вы же спросили!

На жабу он, конечно, не тянет. Хороший он, хоть и тяжёлый человек.

— Рот свой, короче… Как там было? — щёлкает он пальцами.

— "Замолчи", — подсказываю я.

— Вот.

На сцене фантасмагория. Что-то среднее между мультфильмом "Падал прошлогодний снег" и картиной Дали, где бедра и головы отдельно от тел. Сюжет не улавливается, но зрелищно!

Дети радостно визжат от летающих над головами приведений. Которых на длинных палках таскают в темноте одетые в чёрное люди. И машут ими как флагами на параде.

— Ныне и присно! — звучит со сцены.

Мне стыдно, но даже я не совсем понимаю, что бы это значило.

В середине спектакля стиравшая в тазу всё это время бабка выкидывает мокрую тряпку на сцену и плескает тазиком в зал.

Мы возмущенно вздрагиваем, ожидая получить водой в лицо. Визг! Первые ряды уворачиваются. Но тазик пуст.

— Господи… — не выдерживаю я, хватаясь за голову.

— А я говорил.

Булочка закатывается от смеха, радостно хлопая в ладоши, как и другая малышня.

— Ну им же нравится.

— Дети любят дичь, ничего не поделать.

Действо становится загадочнее, сцена темнеет.

Рефлекторно пальцы мои сжимаются на предплечье Касьянова.

Опять же сейчас что-нибудь внезапное произойдёт. Страшно представить — что!

На сцену крадётся человек, наряженный ёлкой. Сзади как консервные банки за псом, за ним волочатся коробочки с подарками.

Неожиданно ладонь Касьянова накрывает мою сверху. Перестаю видеть сцену. Но начинаю остро чувствовать запах его парфюма. В груди пульсирует от его этого жеста. Звуки отдаляются. Слепо пялюсь на сцену.

И мне кажется, он всё ближе и ближе… Веки мои смыкаются от остроты ощущений. Я зависаю в этой остроте, чувствуя, как гладит он мои пальцы. Тёплые губы неожиданно прикасаются к моему ушку. Вдохнув, замираю, забывая, как выдохнуть.

— Антракт, Синичка… — вкрадчиво.

Внизу живота трепещет. Сжимаю бёдра, пугаясь этих ощущений.

Свет разгорается. Перевожу на него смущенный взгляд.

— Как можно было уснуть под ЭТО? — скептически косится на меня.

Я не спала!

Но лучше пусть думает так.

Пожимаю плечами.

В холле Дед Мороз встречает детей небольшими подарочками. Заметив его, Ариша резко притормаживает, вцепляясь в моё платье.

— Неть!

Тащит сквозь толпу меня обратно к первому ряду.

Переглянувшись с Касьяновым, молча решаем переждать антракт в зале. Нас не выгоняют. Подозреваю, потому что тоже знают, что Касьянов зять режиссёра. А может еще по какой причине. Но в зале мы одни.

Ариша бегает по сцене. Я, опираясь на край сцены спиной, разглядываю развалившегося в кресле Питбуля. Взгляд скользит по бедрам, обтянутым брюками в… Морковка у него, понимаете ли! Закатываю от возмущения глаза.

Хмуро листает что-то в телефоне.

— Лобов? — настороженно уточняю я.

— Вот ведь пакость какая. Ну что ему в праздник заняться нечем? — оскаливается Касьянов.

Задумчиво смотрит в высокий потолок.

— Иди-ка сюда, Синичка. Сейчас мы его озаботим…

— Чем? — присаживаюсь рядом.

— Чем можно озаботить женатого мужика? Как режиссёр мне скажи.

— Жену с любовницей познакомить? — улыбаюсь неуверенно я.

— Ну вот и понималка заработала. Молодец, Синичка! Давай… — переключает что-то в телефоне. — Пиши его жене.

— Что писать-то?! — кручу в руках телефон.

— Пиши… Ну что пишут в таких случаях?

— Откуда мне знать?!

— Хм… Что вы с ним любите друг друга, и ты на пятом месяце.

— Что?!

— Давай! Симка анонимная. Пиши искренне, душевно. И фотку УЗИ приложи. Проси её слёзно мужа отпустить туда, где его больше любят! Напиши, что тебе семнадцать. А то как-то бестолково у него праздник проходит. Мы напрягаемся, а он нет.

А жена его, кстати, видела, что я вся заплаканная была и лицо у меня было разбито, когда застала нас дома. Но сделала вид, что верит ему. А на меня смотрела как на последнюю… вот ту, за которую меня Касьянов поначалу принял.

Закусив мстительно губу, пишу послание. Как там его? Геннадий Петрович?

"У нас с Генночкой будет долгожданный малыш… "

Получай фашист гранату!

*************************

— Мы не поблагодарим Аллу Борисовну, — кручу номерок в руках, стоя в фойе.

— Не слишком ли ты радеешь за постороннего человека?

— А она, может, единственная меня оладьями покормила со смерти бабушки, — строго смотрю на него.

— Ну, хорошо. За мной.

Беру за руку Булочку.

У входа в закулисье принц с букетом. Флиртует с двумя девушками.

— Прошу прощения… — уверенным движением Касьянов нахально вытягивает розу из его букета.

Тот растерянно прерывается на полуслове. Но Касьянов даже не оглядывается.

— Извините! — краснея шепчу одними губами, пробегая следом за Питбулем.

Хам! Ещё раз убеждаюсь я. Но уже как-то обречённо и без негатива.

Подумаешь, роза…

Ну вот, ты уже его и оправдываешь!

Мы проходим мимо той самой ёлки с подарками, что кралась в темноте. Сняв шляпу со звездой, она дымит у окна.

Богдан стучится в одну из дверей.

— Войдите! — вальяжно.

И мы входим. Алла Борисовна разворачивается на своём кресле от зеркала к нам лицом.

— Плутон! — бежит Булочка, запрыгивая к ней на колени.

— Это был фурор! — тянет ей розу Богдан.

— В следующий раз, мой мальчик, — забирает из его рук розу, — Я бы предпочла трупу что-нибудь живое.

— Не вопрос, подарю Вам рыбку. Наскучит, пожарите.

— Паяц! — фыркает она. — Кстати… ты можешь привезти на новогоднюю ночь ко мне Арину.

— О, нет. Благодарю, — прищуривается он. — Оставим уж всё как есть.

— Если ты до сих пор обижаешься, что я не взяла её тогда…

— Я не обижаюсь! Это мой ребенок. Только мой. И никто не обязан… — цедит он.

— Уймись! — сдавливает она пальцами виски, с мучительным выражением лица, словно наступает мигрень.

— Да. Давайте не будем при посторонних, — соглашается он.

— Девочкам понравилось? — ведёт бровью Алла Борисовна.

Мы вразнобой киваем головами.

— Вот и чудно.

— С наступающим Вас! — оживаю я. — Извините, что без подарочка.

— Ты сама как подарочек, детка, — отмахивается Алла Борисовна.

— Нас заждался Аркадий, — многозначительно кивает на дверь Касьянов.

Его тёща отворачивается.

— Разве мы не пригласим на ужин Алл… — обвивая мою шею, запечатывает мой рот.

— С наступающим! — лаконично бросает он и вытаскивает меня за дверь.

Разворачивает к себе.

— В гости ко мне домой приглашаю только я. Тем более — на Новый год. Усвой эти правила на старте.

— На старте чего? Почему Вы мне так грубите?!

— Разве? — взгляд застывает в пространстве.

Задумчиво нахмурившись идёт в сторону фойе.

Обидевшись, молча иду следом.

Не понимает своего счастья — что у него есть близкий человек. Пусть и немного необычный!

— А маме цветов не подалили… — подаёт голос сладкая Булочка.

Касьянов врастает в пол. Я, задумавшись, влетаю в спину этого… нелегкого человека.

— Какие цветы ты любишь? — бросает вопрос в пол-оборота.

— Да не надо мне… — тушуюсь я.

— Если я спрашиваю, ты отвечаешь. Я спросил — надо ли тебе? — раздражённо. — Я другое спросил.

С языка срывается быстрее, чем я успеваю себе объяснить, что я не в той ситуации, чтобы огрызаться.

— В букете у принца таких больше нет.

А на самом деле, я была бы рада любым! Даже пресловутой ромашке. Мне никогда не дарили цветы.

Выдергивает из моих пальцев номерок.

Помогает надеть шубку мне и курточку Арише.

Усадив нас в машину, ставит двери на блокировку и уходит.

Горестно вздыхаю.

— Он хаоший, — убедительно качает головой Булочка. — Селдится.

Конечно, для неё папа самый лучший. Даже не собираюсь спорить.

— А почему он сердится?

Растопырив пальчики разводит руками. А потом подумав несколько секунд, шепчет.

— Там уклали тебя.

Показывает на здание театра.

— Мм… Я была актрисой?

Булочка кивает.

— Бабушка Алла мне сказала. Секлет! — выпучивает глазюки.

Ну, здорово! Злится на свою жену, а хамит мне. Обнимая Булочку, расстроенно смотрю в окно.

Дверь с моей стороны открывается. На колени мне ложится большой букет роз.

Открываю от неожиданности рот. Аромат тут же заполняет салон.

Касьянов садится за руль. Я вижу только его профиль и руки. Кровь капает с мизинца.

— Вы пальцы прокололи… — растерянно бормочу я.

— Да?.. Черт… Не заметил.

Вытирает руки влажной салфеткой.

— А это мне? — смотрю я на цветы.

— Тебе.

Мне…

Обнимая цветы, прижимаюсь к нежным лепесткам лицом, пряча улыбку.

— Давай их сюда, руки поранишь.

— Нет, — прижимаю их крепче.

— Держи тогда… — протягивает мне свои кожаные перчатки из кармана.

Надеваю и смелее обнимаю свой первый букет.

— Хаоший… — кивает Булочка.

— Спасибо.

— "Спасибо — много", как говорят у нас в отделе, — ухмылка.

"А вот червончик в самый раз"? — вспоминаю окончание поговорки. Слишком скромная моя благодарность?

Меня неожиданно пугают эти цветы. Выпрямляя спину, отстраняюсь от них. Сглатываю ком в горле.

Потому что, ну не дарят такие букеты просто так! Он же стоит… Очень много!

А мы к нему домой едем. И я буду там ночевать. А вчера он трогал меня, вообще-то… И может быть, чего-то будет от меня ожидать.

Ловлю его озадаченный взгляд в зеркале заднего вида.

— Просто так, Синичкина, просто так… — закатывает он глаза. — Из чувства глубокой благодарности за новый год для Ариши.

Слышу в его тоне нотку досады и чего-то ещё.

— Я ничего не сказала.

— А я не самый тупой мужчина на свете.

— Ну а чего тогда — "достаточно"?

— Хм…

Задумчиво поднимает взгляд вверх.

— Потанцуешь со мной и сочтёмся, — стреляет в меня пытливым взглядом через зеркало.

— Оо…

Закусив губу, не моргая смотрю в окно. Танцевать с ним?.. Мне щекотно и горячо от этой мысли.

Ловлю в отражении его насмешливый весёлый взгляд.

Гад!

— Польку! — ехидненько улыбаюсь ему в ответ. — Умеете польку?

— Польку, честно говоря, не пробовал. Мне больше русские девушки вставляют.

— Пошляк… — сжимаю я губы изо всех сил.

— Да улыбайся уже, а то щеки лопнут.

Отворачиваюсь от него, закатывая глаза.

— Ладно, поехали. Наш Аркадий скоро будет готов к любым экзекуциям.

— Богдан… — проезжая мимо моего района, окликаю его. — А можно мы заедем ко мне?

— Зачем?

— Ценное забрать кое-что. Я боюсь, что всё выкинут. Там хозяйка квартиры — тётушка этого…

— А… да. Обязательно выкинут. Окей. Говори адрес.

**********************************

Богдан

Ариша спит в своём креслице. Будить не хочется. Иногда мне приходится её оставлять в машине. Поэтому у меня есть своя версия радио-няни, только лучше. Дополнительная камера регистратора, выходящая на телефон. Включаю её. Блокирую двери.

Подаю руку Синичке, помогая ей выйти из машины.

— А разве можно так ребёнка оставлять?

— Вообще — нет. Но, во-первых, она не просыпается, а во-вторых, мы быстро.

Синичка смотрит на окна старой панельной пятиэтажки. Терпеть не могу эти скворечники. Там же соседи за стеной, как минимум. И редко когда адекватные. Я бы застрелился или их застрелил.

— В моей комнате свет горит, — замирает испуганно.

— Ключи давай. Сама в машине посидишь.

— Так ключи забрали…

Черт.

Надо бы ее вещи как-то забрать.

— А как мы туда попадём?

— Там соседка. Она мне откроет.

Магнитный замок на двери в подъезде не работает. Мы поднимаемся на второй этаж.

— Квартира старенькая, но зато недорогая аренда и расположение удобное, — рассказывает мне Синичка. — Вера Пална одну комнату мне сдала, а вторую снимает Оксана. Она студентка.

— Понял. Звони, давай. Сумка то у тебя там есть, вещи собрать?

— Конечно. Две.

— Ну и славно.

Но открывает не соседка, а какой то сомнительный фраерок лет двадцати.

— Здравствуйте… — растерянно говорит Ася.

— Вам кого? — окидывает её взглядом.

— Мне вещи забрать.

— Звоните хозяйке.

Ловлю дверь, не позволяя её захлопнуть.

— Тебе чо надо мужик?

— Ты слышал, — рывком дёргаю дверь на себя. — В стенку вжался.

— Чо?!

— Девушку, говорю пропусти.

Ася проходит мимо него внутрь и замирает у открытой двери в одну из комнат.

— А где мои вещи?!

Подхожу к ней сзади, обнимая за талию.

В комнате ещё один типок, клон первого — высокий, сутулый, убитый чем-то. Взгляд мутный.

— Это что за клоуны?

— Лёша — внук ВерПалны, второго не знаю, — шепчет она.

— Ничего я не знаю про вещи. Мне комнату сдали вчера. У хозяйки спрашивайте! — борзо заявляет сидящий на диване.

Оглядываю комнату. На столе спиртное, пепельница… Какие-то наркоманские приблуды. Две открытые консервные банки, хлеб.

— Ну как же — не знаете?? Вот! — залетает она внутрь, хватая со стола планшет. — Это же моё!

— Ошиблась ты, — прищуривается внук, проходя мимо меня и забирая из её рук гаджет. — Это мой планшет.

— Богдан… — разворачивается она ко мне с возмущением. — Тут уголочек… скол. И вот, сзади царапина.

Перехватываю гадёныша за ухо, резко выкручивая и дергая вниз. С воплем падает на колени. Планшет вываливается из рук на ковёр.

— Не хорошо получается, Леша. За такие дела уши ломают.

Поднимаю планшет, толкая его на пол. Отдаю Асе.

Схватившись за ухо воет на полу.

— Сука… Аааа!

Из соседней комнаты испуганно выглядывает девушка.

— Всё нормально, — с холодной улыбкой прикрываю дверь, взмахивая ей корочками.

Тут же исчезает за дверью.

— Валите отсюда, сейчас ментов вызовем! — агрессивно в спину бросает тот что на диване.

Вызовете вы, как же. С такой «кухней» на столе.

— Вещи девочки где?

— Выкинул я всё! Как хозяйка сказала!

— И это моё! Это моё зарядное от телефона. И это! — возмущённо собирает по углам вещи Ася.

— Выкинули значить? — пинаю по дверце шкафа.

Она со скрипом открывается. Вытаскиваю первую полку, высыпая вещи на пол. Потом вторую. Потом третью…

— Ты чего делаешь? — вразнобой возмущаются они.

— Обыск. Эта квартира до конца месяца оплачена вот этой прекрасной барышней. И у нас такие вот… — наклоняю шкаф, из него высыпается всё, что ещё не вылетело. — Интимные игры. В обыск. Есть ещё вопросы?

— Моя сумка!

Открываю ей сумку.

Ася присаживается, высыпая в неё кое-какие собранные вещи.

Внук отползает к дивану. Они переглядываются, второй поднимает с подоконника расписную биту.

— Я ж её тебе в такое место запихаю, пацан, что даже опытный проктолог не достанет.

— Мы на своей территории, проваливайте!

Замахивается. Я не уворачиваюсь. Наоборот. Делаю шаг к нему ближе, ловя за тщедушный локоть на замахе. Второй рукой отбираю биту. Толкаю его в грудак. Падает на диван.

Прокручивая в руках биту, смотрю с вызовом в глаза этим типам.

— Где мой альбом?! — неожиданно распрямляется Ася. — Где мой альбом, он в этой сумке лежал!

Бросаю взгляд на неё.

Синичка вдруг на глазах превращается в маленькую хищную птичку.

— Где мой альбом?!

— Что за альбом?

— Фотографии! Там все мои… Вы куда мой альбом дели, а??

— Вынесли. С мусором.

Слезы брызгают из её глаз. Меня прошивает так, что ком встаёт в горле.

— Спокойно!

На секунду прижимаю её за плечи, рефлекторно пытаясь утешить. От её горьких слёз теряюсь на мгновение. Ну что ж ты так убиваешься, дурочка маленькая?

— Как можно такое выбросить?! Вы что ненормальные?!

— Нахрена нам это старьё?

Мля, поубиваю их сейчас…

— Подержи-ка, малыш, — вкладываю в её руки биту, чтобы…

— Где мой альбом? — тут же свирепо замахивается на них Синичка.

В вечернем платье и с битой — просто атас!

Повезло тебе Лобов, что не в глаз, а в бедро воткнула. Могла бы запросто и в глаз.

— Воу! — ловлю её. — Отложим расправу. На пять минут.

Перехватываю кисть этого Лёши, вынимаю наручники из кармана, одним щелчком пристегивая его к батарее. Разворачиваюсь ко второму.

— Бегом искать. Пять минут у тебя, — вытаскиваю из его кармана телефон. — Или… Будешь из него биту доставать.

— Влад… — начинает паниковать пристегнутый.

— А если я не найду??

— А ты найди! — рявкаю на него. — Бегом!

Вернув мне биту, Синичка смотрит в окно. Плечи подрагивают.

Подхожу сзади, вжимаясь губами в затылок. Прижимаю одной рукой за плечи к себе.

— Найдёт… Не работают сейчас службы. Куда он денется — альбом твой?

Разворачивается, утыкаясь носом мне в плечо. Обнимая крепко прижимаю к себе. И так стоим ждём, пока этот утырок принесёт обратно её альбом.

— Этих фотографий больше нигде нет, — шепчет она. — И кроме этого альбома у меня больше ничего…

— Найдёт, говорю. Что-то ещё важное берём?

— Книги выбросили… — ворчит она.

Забирает электронные часы. Открываю один из пакетов. Женское бельё. Трусики хлопковые…

— Ася… — демонстрирую ей. — Твоё?

Разглядывает смущаясь.

— Да.

— То есть книги и альбом вы выбросили, а бельишко женское оставили, да? — исподлобья смотрю на хозяйского внука.

— Не успели.

Сворачивая пакет ставлю у выхода.

— Это надо выкинуть.

— Почему? — застегивает сумку Синичка.

— Мало ли… Может, они рукоблуды и извращенцы. И невесть что с твоим бельём вытворяли.

— Ой фу…. - куксится она.

— Деньги! — поднимается Ася. — У меня деньги в кошельке в шкафу лежали.

— Где деньги? — дёргаю бровью.

— Без понятия! Не было денег!

— Ну как же?! Двадцать тысяч.

Ну, не великие деньги, конечно. Но вопрос принципа.

— Карманы выворачивай.

— Потратили мы! — кивает на стол.

— Личный досмотр — вещь неприятная. Лучше сам!

В карманах оказывается сильно меньше. Забираю крупные купюры.

— Вот! — запыхавшись залетает второй со старинным альбомом в руках.

Вздрогнув, Ася выхватывает его и начинает отряхивать от снега рукавом шубки.

Забираю у второго тоже несколько купюр. Засовываю в карман её шубки.

— Они же Лобову нажалуются… — шепчет мне на ухо успокоившаяся Синичка.

— Лобову они не нажалуются, — говорю громко, снимая "наркоманский" притон на столе на телефон. Потом снимаю их лица и снова "кухню". Иначе Лобов порвёт своего племянника… Ты же племянник, верно?

— Да! — с ненавистью.

— Когда это видео попадёт в сеть. Потому что Лобов, чтобы выслужиться перед начальством затеял компанию против таких вот обдолбышей. И активно пропагандирует чистку города.

Демонстративно высыпаю содержимое пакетика на стол.

— Так что… Вы ж не в обиде, пацаны? Вот это я забираю, как холодное оружие, — прихватываю биту. — С новым годом, короче, — поднимаю сумку Синички и пакет.

Ася идёт следом, обнимая свой огромный альбом.

Положив вещи в машину, несу пакет с её бельём на мусорку. Из любопытства вытягиваю за бретельку бюст. Ммм… Персиковые кружева…

******************************************

Возвращаюсь в машину. Дочка спит…

— Спасибо, — смотрит Ася в лобовое.

А потом словно опомнившись, выгребает из кармана деньги.

— Я же Вам должна!

— Ой…

— Нет! Заберите вот.

Упрямо всовывает мне в руки.

А у меня чувство, будто девчонку обдираю. Неправильно как-то. Притормаживаю у торгового центра.

— Посидите немного.

Ариша с утра проснётся для неё под ёлкой много подарков будет. А для Аси — ничего? Она тоже совсем девчонка… Как подарок не купить?

И я застреваю на полчаса в магазинах, спуская эти деньги и докидывая ещё сверху.

Покупаю на выходе нам по стаканчику кофе. Когда возвращаюсь, Ася листает альбом. Отдаю ей кофе.

— А у меня папа тоже в полиции работал.

— Протягивает мне фотку.

Рассматриваю. В форме. Молодой мужик.

— А где он?

— Нет его, — поджимает губы. — Я его почти и не помню. Помню только как на руках у него сидела. Вот как Ариша у Вас иногда.

Показывает мне других родственников.

— А на Аллу Борисовну не сердитесь. Хорошо, когда хоть кто-то есть.

— Да я не сержусь.

— Сердитесь. За то, что она Аришу когда-то там не взяла.

— А… Да. Мне нужно было ехать на реабилитацию, — взмахиваю рукой, показывая ожог. — Тогда шансов было больше восстановить чувствительность. Но Аришу надо было отдать в интернат на это время. Я не смог.

— А почему она не взяла?

— А у неё какой-то важный Гуру приезжал. И дал ей свои инструкции. Помощь нам в них не вошла.

— Вы теперь не даёте ей Аришу, так?

— Так.

— Она сожалеет, я уверена.

— Это — ради Бога! Но я не могу доверять ребёнка человеку, который выполняет инструкции от Гуру, вопреки здравому смыслу и благополучию близких. Понимаешь?

— Понимаю… — вздыхает она.

Понимает она… Хорошая! Динозаврик розовый. Я думал такие уже вымерли. А нет! Видимо воспитываются еще бабушками старой интеллигентной закалки.

— А бабушка у тебя кем была?

— Учителем в художественной школе.

— Понятно.

Убирает альбом на заднее сиденье.

— Поехали домой, Синичка.

— Угу… — в руках фотка, где она маленькая на коленях у отца.

— На ручки хочешь, да? — улыбаюсь я.

— Иногда.

— Ну иди… — отодвигаю назад до упора кресло.

Недоверчиво смотрит мне в глаза.

— Дай руку, — протягиваю ей свою.

Сомневаясь вкладывает ладонь. Перехватываю увереннее. Наклоняюсь, обнимая за талию и втягиваю к себе на колени.

Мягонькая и пушистая как зайка в своей шубке. Сжимаю крепче, втыкаясь носом в шею. Закрываю глаза. Какой же кайф…

Не целую, не тискаю, чтобы не спугнуть это ощущение. Просто дышу ее теплым запахом.

— А у нас там Аркадий… — настороженно шепчет мне на ухо.

Губки трутся о кромку уха. Меня прошивает от этого касания губами до судороги по телу.

Громко втягиваю воздух. Шокированно распахиваю глаза.

Я почувствовал?! Что я почувствовал?

"А у нас там Аркадий… " — вспоминаю её прикосновение губами к кромке уха.

Класс, Касьянов, класс! За год первый раз у тебя полноценная реакция на прикосновение и та на "Аркадия"!

Глава 8 — Самое вкусное

Ася

На улице валит снег. Собаки вьются сначала вокруг Богдана, несущего спящую Булочку, потом, поскуливая, жмутся друг к другу на крыльце.

— Неужели, тэн в будке сгорел? — озадаченно смотрит он в окно. — Окей…

Уходит, запустить их в дом. Слышу, как клацают по полу их когти в направлении кухни.

— Место! — тихо рявкает Касьянов, блокируя их попытку ворваться ко мне.

Поводив носами в проходе на кухню, собаки послушно ложатся у камина.

— Надо бы ёлочку вернуть, — кручу в руках коробочку.

— Зачем?

— А куда подарки складывать? Я для Ариши нашла кое-что. Безделушка, конечно. Но я маленькая, обожала безделушки.

— У елки верхушка обгорела.

— А мы обломаем её. И наденем звезду.

— Уговорила.

Ёлка водружается на место, правда уже на половину короче и несколько сомнительнее по форме. Присаживаюсь на колени на ковёр, поправляю игрушки и мишуру

Немного опасаясь внимательно наблюдающих за каждым моим движением псов, ставлю маленькую коробочку под ёлку.

Вздрагиваю, ощущая за спиной присутствие. Выпрямляясь, врезаюсь спиной в грудь Богдана и замираю. Сердце сбивается с ритма и ускоряется.

— Мне подарочек будет от Снегурочки? — шепчет мне в ухо, обводя меня бокалом и всовывая его в руки.

— А? — переспрашиваю. — К нам придет снегурочка?

— Уже пришла. С наступающим, Ася…

— И в-в-в… тебя! — исправляю в последнее мгновение, так и не определившись до конца на "Вы" я с ним или на "ты".

Делаю глоток из бокала. Его губы сзади вжимаются в мою шею. Моё тело в шоке от вспышки ощущений!

Поперхнувшись, откашливаюсь.

Рывком разворачиваюсь, приземляясь на пятую точку и неуверенно отползаю спиной на полметра в сторону собак, удерживая бокал.

Сцепляемся с Богданом взглядами. Его голубое стекло плавится…

Облизывает губы.

Взвизгиваю от того, как псы с разных сторон сопят мне в уши. Зажмуриваюсь в ужасе.

— Эй! — возмущённо шикает на них Богдан. — Кыш!

Подтягивает мою ступню. Вынужденно приземляюсь на локти, всё ещё пытаясь не разлить содержимое бокала.

Гладит пальцы. Я теперь хромоножка…

— Болит?

Неуверенно киваю.

Одна из собак лакает из моего бокала. Фыркает от пузырьков.

— Морды любопытные! — хмурится на них он. — Отдай им бокал.

Послушно ставлю рядом с ковром на пол. Собаки, толкаясь, ловят носом взрывающиеся пузырьки.

Его пальцы скользят выше, по моим щиколоткам. А я что-то оказываюсь не готова к таким прикосновениям. И панически обвожу взглядом комнату, придумывая под каким предлогом буду спать… вот на этом диване, например!

Замерев и не дыша пытаюсь поймать взгляд Касьянова. Не надо…

А почему не надо? Он же красивый… Нравится тебе, верно? И руки у него совсем не такие грубые, как слова иногда.

Глядя мне в глаза, ведёт пальцами по икре под коленку. Это так чувствительно, что, не выдержав, я поджимаю ноги.

Грудная клетка неожиданно громко втягивает воздух.

Растерянно оглядываюсь.

— Вилку ищешь? — весело ухмыляется он.

Отрицательно кручу головой. Касьянов — это не Лобов. В него нельзя вилкой! Он и так в шрамах весь…

Делает глоток из бокала, тоже отставляя его в сторону.

За талию решительно притягивает к себе. Влетаю в его объятия. И даже пикнуть не успеваю, как его губы вжимаются в мои!

Головокружительно теряю ориентацию! Мой «самолёт» входит в крутое пике.

Чувствую кислинку и вкус винограда. Шум в ушах… Мурашки на затылке. И лёгкие спазмы внизу живота. И что дышать не получается, только охапками ловлю воздух.

И вместе с тем чувствую ужас, что он не остановится!

Растерянно мечусь между паникой и желанием, чтобы поцелуй продолжался.

Потому что целуется этот Питбуль космически! Иначе откуда столько фейерверков в моих закрытых глазах?

С тихим рычанием вцепляется зубами мне в нижнюю губу. Вскрикнув, сжимаю испуганно пальцами его плечи. Лизнув, оставляет на ней короткий поцелуй и отстраняется.

Его ноздри подрагивают от быстрого дыхания.

Собаки смотрят на нас с разных сторон с пристальным любопытством. Склонив головы на бок и навострив уши. Словно мы при них… не знаю тут что. Мастер-класс по изготовлению щенков показывали!

Одна подходит нерешительно облизывая мою щеку, так словно пробует на вкус.

— Да не ел я её, — с возмущением отталкивает Касьянов чёрную морду. — Не надо повторять фокус!

Поднимает меня за талию на ноги.

— Ужин готов, — шепчет мне в губы.

Мне кажется, я тоже… немного готова. Понять бы ещё к чему.

Помогая ему с сервировкой, упрямо прячу взгляд. Капец, как неловко…

Стягиваю с подоконника свечи в подсвечниках. Зажигаю их.

Зачем? Для праздничной обстановки, конечно. Но обстановка получается излишне романтической. А что делать с её влиянием на этого мужчину я же не знаю. Черт дернул взять эти свечи!

Он разделывает птицу.

— Иди сюда… — не оборачиваясь.

Подкрадываюсь к его плечу.

— Знаешь, что самое вкусное в мужчине? Даже если он гусь.

— Нет… — шепотом выдыхаю я, распахивая глаза.

— Какие версии?

Версия всплывает только одна. Похабненькая. И наверняка неправильная. Так как гусиные яйца меня особенно не впечатляли никогда.

И с горящим лицом, я предано смотрю в глаза Касьянову, умоляя, чтобы он не прочитал мои внезапные мыслишки по горящему от стыда лицу. Но горю я так ярко, что вариантов нет!

Смеясь, подносит к моим губам гусиное сердце.

— Ешь, — всовывает в рот. — Но ход твоих мыслей мне тоже нравится!

Трындец…

— Вкусно? — дергает бровью.

Категорически киваю, не чувствуя вкуса. Синичкина, ты позорница и пошлячка.

— Ну и славно. А то я могу и яичницу приготовить, если…

О, боги!

Глава 9 — Новый год

Богдан

Кусок в горло не лезет. Хотя голодный. Разглядываю сидящую напротив Асю. Взгляд ловит маленькие прелестные детали.

Как бьётся, на шее венка…

Ключицу, выглядывающую из декольте…

Как двигаются тоненькие пальцы…

Как облизывает губы…

Как двигается горло, когда она пьёт…

Вот так внезапно, неожиданно и неотвратимо в моём мире снова появилась женщина. И мир, усиливая обороты, начинает раскручиваться вокруг неё. Вопреки моим опасениям и здравомыслию.

Атмосфера сгущается, наполняясь желанием. Я забываюсь, теряя в себе границы адекватности.

Потому что…

Вот на этом столе — было бы очень горячо. И на диване, усадить её сверху. И даже на ковре у камина. И в душе. И… И вообще съедать мне сейчас хочется только эти мягкие розовые губы. Нежные, нерешительные… И её смущение. И еще горячий шёпот мне на ухо.

Застывает, поднимая на меня подозрительный взгляд.

— Тебе очень идёт это платье, — пытаюсь немного разрядить.

— Спасибо. Очень красивое.

По телеку идут какие-то новогодние концерты. Играет музыка. Свечи пахнут магнолией. И вообще всё очень круто. Кроме настроения витающей где-то Аси.

— О чем задумалась?

— Я могу у тебя оставить свой альбом? Ну… — пожимает плечами. — Потом заберу.

— Когда — потом?

— Когда всё закончится. Ну эта история с Лобовым. Когда-нибудь же закончится?

— Ты можешь оставить альбом.

Отодвигаю от себя чашку. Сваливаю в гостиную.

Больше всего на свете мне хочется даже не уложить её сейчас. Это и в сравнение не идёт с тем, как мне хочется ей сказать, что я решу её проблему. Что этой проблемы больше нет. Но я не умею обещать то, что не могу гарантировать. Поэтому я очень сух на обещания и громкие слова. Предпочитаю сначала сделать.

Кручу телефон в руках. Это должен быть блиц-криг. Просто Лобова надо развести! Но он не идиот. Его на слабо не взять. А при любой попытке действовать открыто и в лоб я проиграю.

Меряю шагами комнату. Синичка настороженно ловит меня взглядом через арку.

Забираю с камина мандаринку, бросаю ей. Ловит. Прижимает к носу, вдыхая запах.

В семье Лобова есть серый кардинал. Ирина Васильевна. Ходят слухи, что он даже взятки берет через нее. Будет разводить того, кто более мнителен и не имеет доступа до информации. Набираю её.

Я сейчас делаю запредельную дурость. Но отдать Синичку я не могу. Мне морально проще работу потерять, чем представить её в КПЗ и под следствием. Даже временно…

— Ирина Васильевна?

— Да.

— Это Касьянов Вас снова беспокоит. С наступающим Вас.

— Спасибо, — ледяным голосом. — Тебе заняться больше нечем, Касьянов?

— Да я бы рад. Но тут ситуация на гране фола. И она касается Вас. Я бы Геннадию Петровичу позвонил, но боюсь тогда огласки не избежать…

— Что за ситуация?

— Я насколько помню, Вы директор женской православной гимназии.

Лобов запихал ее на эту должность по своим связям, как только его перевели.

— А можно сразу о проблеме?

— Проблема в том, что из прокуратуры мне позвонили коллеги. Можно сказать — друзья. У них там заявление. От родителей несовершеннолетней девушки. Кхм… — прокашливаюсь я. — О совращении. С запросом экспертизы. Она беременна…

— Это наша ученица?!

— О, нет. Вы неправильно поняли. Заявление на Геннадия Петровича. Заявление пока официально не приняли, но… Люди настроены очень серьёзно! Боюсь, пахнет скандалом. И даже если в итоге утрясти… Но Ваша репутация как сотрудника женской гимназии будет уничтожена. Я в затруднении, Ирина Васильевна.

— Свинья! — в чувствах рычит она. — Что им нужно?! Денег?

— Не уверен.

— Мы докажем, что это клевета!

— На фоне Синичкиной с ответным иском о попытке изнасилования — вряд ли. Пахнет звездопадом, в лучшем случае. В худшем — может и надолго сесть. Если начальство решит устроить публичную порку.

— Она что написала ответное?!

— Конечно. И повторно прошла освидетельствование, сняла побои. С ней работает адвокат.

— Откуда там деньги на адвоката?!

— Не могу знать.

Делаю паузу, давая ей осознать масштаб трагедии. И вкрадчиво спрашиваю:

— А Вы уверенны, что ребёнок у этой девушки не от Геннадия Петровича? Ведь если экспертиза это подтвердит…

Ирина Васильевна молчит. Но я практически слышу, как щёлкают винтики в её голове.

— Я бы не советовал пока что ставить Геннадия Петровича в известность. Он человек горячий, самоуверенный. Налихачит, прессанёт их. И люди пойдут на принцип. Не разрулим потом тихо. А так — может получится договориться.

— Да. Идиот… — слышу я её шипение не в трубку. — Старый кобель. Похотливый кабан! Сколько сил потрачено, чтобы он получил это звание, должность…

— Ирина Васильевна?

— Богдан… — вежливо. — Предложи им денег. Если ты это уладишь, я буду у тебя в долгу.

— Меня Геннадий Петрович закопает, если узнаёт, что я за его спиной…

— Ну я тебя очень прошу! Я не останусь в долгу!

— Ну хорошо. Для начала надо вывести из игры эту… Синичкину. Если она не всплывёт, то дело не приобретёт таких масштабов.

— Так — выводи!

— Так, заявление принято. Я сам не могу. Вы же заявление о краже…

— А, Господи! Порви его.

— Оно же зарегистрировано. Вам нужно подъехать, забрать его официально. Скажите — ошибка, брошку нашли. И… как-то аккуратно надавить на Геннадия Петровича, чтобы он не раздувал тему с нападением. Эта карта ляжет против вас. Убедите его спустить на тормозах это происшествие. Услуги адвоката дело дорогое, Синичкина не станет оплачивать встречный процесс.

— Я завтра же подъеду. А с этой? С беременной?

— Попробую порешать через друзей в прокуратуре. Они посоветуют ммм… пострадавшей стороне обратиться к Вам, Ирина Васильевна, напрямую. Предложите её родителям деньги.

— Спасибо, Богдан! Я запомню твою услугу.

— Да не за что. Всегда рад!

Скидываю вызов.

Ну что… Развод на дурака. Меня это утопит. Не сразу. После праздников, как Лобов выйдет из запоя. Зато, девочка не попадет под каток. А я как-нибудь выкручусь. Мне не в первой.

— Они же узнают, что мы соврали, — подходит Ася.

— Конечно. Но не сразу.

— И что будет?

— У тебя всё будет хорошо.

— А у тебя?

— А у меня… у меня будет Снегурка для дочки, — сглатываю я, не заикаясь про свои мужские интересы. — Ты же искала работу, верно?

— Эм… — растерянно.

— И жильё теперь для тебя актуально, так? Оставайся, Ась.

Подхожу ближе, словно под гипнозом зависая на порхающих вниз-вверх ресницах.

— А у меня образования нет, — бормочет она. — Не медицинского, не педагогического. И справок. Для няни. И своих детей нет. Готовить не умею. Я боюсь не справиться. Мне сказали — мне няней нельзя.

— У тебя душа есть Синичкина. И инстинкт.

Вон как от собак сорвалась защищать!

— Это важнее образования. Я тебя беру.

— А где я буду жить? Ведь спальни всего две.

Ну ё-моё…

Чего с моей спальней не так?

— Это уже детали, — съезжаю я. — Ты по существу ответь.

Ловлю её кисть, пропуская свои между её пальцами. Подхватывая за талию, втягиваю в медленный танец. Чувствую, как её потрясывает в моих руках, не моргая смотрит мне в глаза.

— Сейчас надо ответить? — жалобно сводит брови.

— Да. Не люблю растягивать ампутации. Да — да. Нет — нет.

— А у меня есть выбор? — кусает губы.

Да. Конечно.

Но от этой мысли потрясывать уже начинает меня. Не хочу я ей его давать!

Но бурной радости я не вижу. И это удручает.

— "Нет", потому что Ариша — не твоё? Или я — не твоё?

— А можно мне спать у Ариши? — мучительно шепчет, опуская взгляд.

— Мм… Ясно.

А-а-а-а-а! Не будет значит, подарочка.

— Я тебе не нравлюсь, да? — делаю шаг назад. — Такие вещи, Синичка, нужно говорить прямо. И поцелуев не допускать. И на ручки не садиться. А то так и башню сорвать может… Мужики без неё разное натворить могут.

В горле стучит пульс.

— Я тебя услышал.

Чувствую, как неконтролируемо подрагивает лицо.

Отворачиваюсь, смотрю в огонь.

Ну вот так бывает. Привык, что все дают с разбега? А вот нихрена!

— У Ариши в комнате раскладывается софа. Постельное — в шкафу. По деньгам и графику — завтра договоримся, — стараюсь ровно и спокойно, но голос подрагивает.

— Мало того, что бесчувственный, ещё и глухой! — в сердцах бросает мне в спину.

— Мхм… И тупой, да?

Что-то там фыркает. Мне кажется, что:

— Да!

Слышу, как удаляются её шаги.

Час до полуночи!

Класс…

Отлично я встречаю новый год. Аркадий, Кора, Алтай. Если так и проведу, хоть в петлю лезь!

Ну почему, а? Что я не так сделал?

*************************************

— "Маленькой ёлочке холодно зимой". И вроде ёлочка не маленькая. А холодно.

Нет, значит? Не все люди понимают слово "нет". Я, например, не понимаю.

Пытаюсь быть человеком цивилизованным. И даже иногда имитирую, что понимаю. Как сейчас. Но — не понимаю. И ни разу отказа не принимал. И не отступал. Может, это и не есть хорошо. Но такой вот я человек.

— Холодно дома, да, Алтай?

Скармливаю собакам кусочки Аркадия. Облизывают мне пальцы.

— Всё, хватит. Нельзя жирное. Нет, — отталкиваю настойчивые морды. — Вы сытые.

Мою руки, закрываю полусферической крышкой птицу. Убираю повыше.

А то не выдержат же. Ночью сопрут. А наказывать не хочется.

Потом начинают выпрашивать почищенную мандаринку. Как дети!

— Ну не будете же всё равно жрать.

Толкают носами под локти, печально хмуря свои брови, словно уличные псы, живущие впроголодь.

— Окей, — протягиваю дольку.

Лизнув по разу воротят морды. Как всегда.

— Гады… — беззлобно констатирую я, зашвыривая дольку в мусорное ведро.

Выключаю телек, включаю музыку на системе.

«Ну, в целом, я пока в плюсе, да? Ася осталась…» — пытаюсь убедить себя и избавиться от ощущения сдавленной тисками грудной клетки.

Подкидываю в камин дров. Ложусь назад, головой на спину Коры. Отвечаю на несколько поздравительных звонков…

От камина идёт жар. Меня немного размазывает и расслабляет. И так лень вставать…

— Алтай, дай пульт.

Подскакивает на ноги. Понимает, что команда, не понимает какая.

— На диване пульт. Дай.

Ведёт ушами, запрыгивает на диван.

— Штуку эту принеси, — показываю рукой. — Белую. Ну. Дай! Принеси.

Нюхает пульт. Склоняет голову набок, глядя мне в глаза.

— Да! Неси. Дай мне. Алтай! Дай!

Снова нюхает. Ложится.

— Бестолочь… — закрываю глаза.

— Держите, — вздрагиваю от неожиданности.

Ася. В футболке. Снизу мне открывается роскошный вид. И, не моргая, я застываю. Оо… Какая аппетитная неосторожная девочка. Разве можно перед голодным мужиком в таком виде дефилировать и надеяться, что не сожрут?

Конечно, в бане я её вдоль и поперёк рассмотрел, но заглядывать под юбочку — это другое. Это… горячее горячего!

Опомнившись, делает пару шагов назад, поспешно и бесполезно одергивая футболку.

— Я… М… В душ можно?

— Можно… — вздыхаю, закрывая глаза.

Считаю про себя до десяти. Ну давай, пищи уже. Из ванной вскрики. Дыа!

Горячая вода включается не автоматически. Вылетает рубильник. Пряча улыбку, иду спасать Снегурку.

Мерзавец Вы, Богдан Максимович. Да ладно…

Стукнув пару раз открываю дверь.

Ася, прижав к себе полотенце, растерянно хлопает глазами.

— Холодненькая?

— Угу…

Делаю шаг к ней, вставая в упор. Поднимаю руку, дотягиваюсь до кнопки бойлера. Второй, подхватываю её за талию, чтобы не упала, резко отстранившись. Но на самом деле, не для этого. Просто не позволяю отстраниться.

— Теперь будет горячая, — опускаю взгляд на её лицо. — Осторожно.

Под моим предплечьем её голая талия.

— Спасибо… — выдох.

Между нами накаляется так, что дышать ровно невозможно.

Ай…

Какая она невозможно красивая, когда горят её щеки. Сглатываю ком в горле, понимая, что надо бы отпустить уже.

— Я тебе махровую простыню принесу. Дома прохладно.

— Спасибо…

— И чай горячий сделаю.

— Спасибо… — теряя голос.

— Ты с лимоном хочешь или имбирём?

— Да. Спасибо, — бормочет не соображая.

Ну, мля… Спасибо — много, детка. Поцелуя — хватит. Ну, не бескорыстный я мужик. Хочется ответочки… Но Синичка только кусает губы, пряча взгляд.

Ррр… Отпускаю. Ухожу.

Ух! Как же мы с ней здесь расходиться в косяках будем? Как мне вменяемость подкрутить?

Упираясь ладонью в дверь, пытаюсь отдышаться. Чего там было? С имбирём или лимоном? Не помню. Окей, и то и другое положим.

Делаю ей чай, по привычке долго мешая его в кружке холодной ложкой, чтобы остудить. Как для Ариши. Ставлю на камин. И с махровой простыней ловлю трясущуюся Синичку в скромном полотенчике на выходе из ванной. Оборачиваю вокруг неё.

Делая шаг, путается в длинной простыне. Посомневавшись не более секунды, подхватываю на руки. Усаживаю на диванчик, вручаю кружку.

— Пей…

Брожу по гостиной, поглядывая на часы. Пытаюсь представить, как жить на одной территории с женщиной на которую запал. А она — нет.

Ладно ещё — самому не трогать. Пока. Но… А если у этой милой барышни вдруг парень появится? Я же его урою! И её как Дездемону…

Сдавались бы Вы, Агния как Вас там по батюшке, от греха подальше. А то мне уже очень нехорошо.

Оттягиваю воротник от горла, вдыхая поглубже. Не дышится мне полной грудью.

Часики тикают…

— Желания загадывать будем? — наливаю нам по бокалу.

— А уже пора?

— Да.

Сажусь напротив её. Протягиваю один.

— С новым годом, — синхронно шепчем мы, касаясь бокалами.

Зажмуривается. Ресницы подрагивают. Голые пальчики торчат из-под простыни. Нежные, аккуратненькие…

Внутри меня мечется зверь в клетке.

Ну, почему? Почему?! Почему?? Ааа…

Неожиданно ловлю себя на том, что наклонился к её чуть приоткрытым губам. Очень близко.

На улице грохочут первые взрывы фейерверков. Близко. Громко. Агния распахивает глаза.

Я ж не загадал!

Поспешно пытаюсь сформулировать, в последнюю секунду, не сводя с Аси глаз.

Её хочу, короче!

— Смотреть пойдём, — киваю на окно.

Живём мы недалеко от центра, и в новогоднюю ночь здесь ярко.

Подаю ей руку, поднимая с дивана.

Из детской топот. Ариша несётся в гостиную, выпучив глаза.

— Все на месте! — успокаивающе раскрываю ладони.

Бежит в кухню, собаки, реагируя на панику и грохот, несутся следом, газуя по полу и сметая снова ёлку. Кора передними лапами врезается в край махровой простыни, лежащий на полу. Сдергивая наполовину её с Синички. Полотенце под простыней начинает разматываться.

Хаос и паника!

Ловлю верхние края полотенца, не позволяя ему упасть. Глядя в глаза Синичке, закрепляю над грудью потуже. На системе играет что-то медленное и чувственное.

— Ты обещала мне танец, — вспоминаю я.

— Так?! — смущаясь, держит полотенце на груди.

— Тебе идет полотенце, — дергаю бровью.

И эта гостиная. И я.

Подхватываю её за талию, вовлекая в танец. Меня ведёт от запаха мокрых волос. Чуть выше полотенца касаюсь пальцами позвонков, не сводя глаз с ее обнаженного плеча. Ммм… сладкая пытка!

Ариша в кухне залезает на стул, с него на подоконник. Положив ладони на стекло, с восторгом смотрит в небо, расцветающее красками. Я вижу ее отражение и наше отражение.

Ветки ёлки тлеют в камине. Собаки носятся и лают. Мы — танцуем медленный, касаясь лицами. Я это чувствую! Чувствую!!! Сердце истошно бьётся.

Такой у меня будет год?

Глава 10 — Недостатки

Ася

Утро…

Потянувшись, упираюсь руками в стенку. Поднимаюсь, осматриваюсь. Булочка сладко сопит напротив.

Закутываюсь в пожертвованный мне Касьяновым халат. Дома прохладно. Укрываю потеплее Аришу сверху ещё и своим одеялом. Улеглись мы только под утро, пусть подольше поспит.

Закрываю плотнее шторы с рыбками, пряча своё бельё на батарее.

Выхожу в гостиную. Собаки тут же подскакивают на ноги. Сонно трясут ушами.

Мы настороженно смотрим друг на друга. При Богдане, конечно, они ведут себя довольно дружелюбно. Но я всё-таки побаиваюсь. Огромные…

Медленно пробираюсь мимо них в ванную комнату. Они словно привязанные идут следом. И, обнюхивая меня, носами норовят залезть под халат.

— Эй! — уворачиваюсь я. — Все в папочку своего…

Повизгивая крутятся у дверей. Выпускаю их сначала на веранду, а потом на улицу.

Выдыхаю. Так-то будет поспокойнее.

Умывшись, иду на кухню. Если уж меня приютили несмотря на мою несговорчивость, а не заперли в чулан, то неплохо бы порадовать завтраком хозяев. Беда в том, что макароны, гречка в пакетиках для заваривания и овсяные хлопья, залитые горячим молоком — это мой максимум. Сосиски ещё могу и яйца.

При бабушке я не готовила. А после того, как она умерла, готовить и не хотелось.

Вряд ли мои кулинарные подвиги поразят старшего оперуполномоченного. Аркадия он готовил шедеврально. И рёбрышки тоже были словно из ресторана. А хотелось бы поразить!

С ним вообще очень сложно. Резкий он. Категоричный.

Открыв холодильник, с унынием смотрю на его содержимое. Забираю пачку творога и сметану.

Знаю я одну вкусняшку… Высыпав в чашку творог, густо заливаю его сгущёнкой и сметаной. Высыпаю туда же из миски цукаты. Это очень вкусно! Я бабушке помогала на Пасху готовить.

Перенюхав несколько пачек с заваркой, завариваю свежий чай, выбрав с запахом и кусочками клубники. Наливаю кипяток.

Неожиданно обрушиваются воспоминания вчерашнего вечера. Пальцы его на моей коже. Губы близко-близко… Мой взгляд плывёт, теряя фокус. По спине мурашки! Я застываю с чайником в руках, вода льётся в заварник.

— Ася! — подхватывает со спины меня под руку Богдан, останавливая водопад из заварника.

— Ой…

Разворачиваюсь. С голым торсом опять… Растерянно веду взглядом по его рельефной груди.

— Уснула?

— Задумалась, — хватаюсь за тряпку.

— Иди. Я сам. Иди… Иди… Подарок там для тебя.

— Где? — удивлённо оглядываюсь.

— Ну где ж ещё? Под ёлкой.

Ёлка — многострадальная. Без верхушки, с обгоревшими ветками, стоит набекрень. Под ней множество коробочек. Присаживаясь на колени, рассматриваю коробочки. Среди них — большой бумажный пакет с логотипом. Наверное, это мне?

— Смелее, — за спиной.

Заглядываю внутрь, раскрывая пакет. И тут же закрываю обратно!

— Вы издеваетесь?!

— Ну а что мне — игрушки тебе мягкие дарить? Мы пакет твоего нижнего белья выбросили вчера. Надо же тебе в чём-то ходить.

Вообще, конечно, прав. Но этот мужчина словно создан, чтобы постоянно меня смущать.

— Там не только бельё… Посмотришь?

— В детской! — поднимаюсь, пряча пакет за спиной.

— И можешь мне не "выкать". И в детской не прятаться. Я в курсе, что ты взрослая девочка, — с усмешкой.

Кусая губы, сжимаю ручки пакета за спиной.

— Спасибо за подарки.

— Опять "много", — закатывает глаза.

Ну что ты хочешь от меня?! Не могу я в твою постель лечь!

Сбегаю.

— Носки надень, — в спину.

Заботливый…

Усевшись на софу, вытаскиваю подарочки. Парфюм, носочки, трусики, пижама, белая шапочка с шарфом и варежками, тонкий свитер с высоким горлом…

Тёплое всё.

Потрошу коробочку с туалетной водой. Брызгаю на запястье, с любопытством прижимая к носу.

— Ммм… — со стоном закрываю глаза, плавая в нежном аромате. Тоже — теплом, с ноткой мандарина.

А я ему? Ни-че-го.

Мне неловко и немного обидно, что не было возможности сделать подарок. Как велено надеваю носочки потолще. Расстроенно иду в кухню. Забираюсь на кухонный диванчик. Рассматриваю, как двигаются мышцы на его широкой спине.

Ловлю себя на странном желании, впиться зубами в играющую над лопаткой мышцу. Словно почувствовав, оглядывается, облизывает вилку. Пытливо смотрит на меня.

— Не понравилось?

— Очень понравилось.

— Что не так?

— Я тоже хотела бы подарить.

— Дари! Я весь твой, — бросает на стул полотенце.

И эта полуголая угроза моей невинности идёт ко мне.

— Эм… — подтягиваю колени к груди.

Садится напротив.

— Я творог на завтрак приготовила, — стреляю взглядом на стол.

— Ты мне зубы не заговаривай.

Подманивает меня пальцами.

— Ну это же не подарок, — мямлю я, вставая на колени.

Куда это ты собралась, Синичкина, ползти на своих бесстыжих коленках?!

— Я дяденька взрослый, и сам знаю, что мне подарок, а что нет.

Мне кажется, его глаза улыбаются. А может и нет. Знать бы ещё, что конкретно ему надо!

Обмахиваю руками лицо, оно опять полыхает!

— Ну-у-у?

Открываю рот, чтобы задать вопрос, но под его пристальным взглядом не решаюсь. И мы так и…

— Да чтоб тебя… — неожиданно подаётся вперёд, врезаясь своими мягкими губами в мои.

От его тихого стона в моей голове взрывается фейерверк, обесточивая всё органы чувств. Оставляя только ощущение его губ, дыхания, горячего языка…

Спасите!

Через мгновение, я снова втянута к нему на колени. Бессовестно оседлав их, чувствую, как он вжимает меня в своё тело. Местами такое твёрдое, что меня догоняет ещё один фейерверк острых ощущений, сдобренных щедрой порцией смущения!

Как это останавливают?! Вспомнить бы ещё зачем это останавливают…

Ах да. Затем, что дико пугает продолжение. И намёк на это продолжение нескромно упирается в моё тело. Задохнувшись окончательно, распахиваю глаза. Отрываюсь от его губ.

— Вот опять всё тебе, Синичка, а я снова без подарка, — хрипло и тяжело дыша.

Да что ж такое! Каким образом я опять оказалась на нём?!

Крепко держит меня за талию.

А вот не надо было подползать к нему своими бесстыжими коленками!

Под моей ладонью мощно бьётся его сердце.

— Ты чего застыла? Реагируй…

— Как? — жалобно выдыхаю я.

— Ааа… Черт тебя возьми! — падает затылком на спинку дивана.

Протирает ладонями лицо. Его кадык движется в глотательном движении. Руки возвращаются мне на талию.

Верхняя губа дергается в оскале. И мне хочется со всех ног от него сейчас!.. Потому что, я чувствую себя виноватой, а его разъяренным. Даже — опасным! От него разит чём-то хищническим. А почему, я не понимаю.

Но при попытке смыться, только крепче стискивает меня, не позволяя. Вжимается губами в мою шею.

— Ты — девочка, да? — агрессивно.

От неожиданности и кхм… нетактичности вопроса меня зажимает окончательно. Вернее, это не вопрос. Он констатирует. Словно я дефектная какая-то!

— А это что — запретили? — обиженно фыркаю я.

Дергаюсь в его руках, пытаясь освободиться. Сжимает грубее.

— Больно! — вскрикиваю.

Откидывается на спинку, демонстративно убирая от меня руки.

— Исчезни.

Слетаю с его коленей, срываюсь в детскую. В порыве чувств закидываю все подарки обратно в пакет.

Обидно, хоть реви. И даже под одеяло не спрятаться! Оно на Арише, а она так сладенько сопит.

Обняв подушку, прислушиваюсь к себе. Плохо мне…

Богдан приходит через несколько минут.

— Ася… — ложится плечом на косяк, складывая руки на груди.

Не оправдала я ваши ожидания, Богдан Максимович? Ну, извините! Вы няню хотели или эскорт? Няне это никак не мешает! И вообще: идите, оденьтесь. Ходите тут, своими мышцами бравируете!

Хочется выпалить мне это всё. Но произнести не могу ни слова. Надеюсь мой взгляд достаточно говорящий.

— Завтрак готов, — спокойно. — Пойдём.

Хамить и грубо отказывать язык не поворачивается. Он помогает мне… Так нельзя. Сдаваясь, опускаю взгляд.

— Не голодная. Спасибо.

Только становится ещё хуже. Сбегаю от его сверлящих глаз подальше, вглубь детской. Смотрю в окошко, ощущая его присутствие спиной.

Чувствую, как ведёт пальцем вдоль позвоночника.

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Я наглый, грубый, прямой. А иногда ещё и тупой. Извини меня за это. И я, кстати, не извиняюсь. Так что оцени уж масштаб происходящего правильно.

— И Вы уж меня тоже извините за… мои недостатки! — срывается ядовито с языка.

— А ты тоже не очень умная иногда, да? — цокает он.

Нет, ну!..

Возмущённо разворачиваюсь, гневно прищуриваясь. Подхватывая за затылок, касается своим лбом моего.

— Где мой подарок? — шепчет в губы.

— А до свадьбы никаких "подарков"! — ляпаю я первое пришедшее в голову.

— Дурочка! Я про поцелуй.

— Ничего не знаю про Ваши поцелуи! Целуйтесь вон… с опытными дамами.

— Идиотка маленькая… — тихо смеясь чмокает меня в нос. — Я с тобой хочу.

Снимает пальцем с батареи мои сохнущие там трусики. Сдергиваю с пальца, пряча в карман.

— А я до свадьбы ни-ни, — повторяю ультимативно и с ехидцей бабушкины наивные наставления. — Я ж сказала!

— Это же вызов, Синичкина! Бойся!

Да я и так в ужасе!

— Но сначала — завтракать.

Закинув на плечо, несёт в кухню. Гашу вскрик, чтобы не разбудить Аришу.

Гад!

Замахиваюсь, чтобы возмущённо припечатать ему по заднице, выразительно обтянутой штанами. Но не решаюсь. Мне кажется, его рука не дрогнет с ответочкой. Потому что — наглый! Наглый!

Не сдержавшись всё-таки припечатываю в чувствах как следует. И мне тут же чувствительно прилетает в ответ. Вот! Ох…

**************************

Богдан

Проглядываю сообщения в телефоне. Несколько от бывшей. Не открываю. Пусть идёт к чёрту со своими поздравлениями.

Поставив Аришу на тумбу в коридоре, Ася собирает её на улицу как куклу.

— Ася, она сама прекрасно умеет одеваться.

— Ну и что, — заправляет ей кофту в штаны. — Может, ей хочется, чтобы мама…

Ариша в ответ возит пальчиками по шее Аси, поправляя ворот водолазки.

Идиллия.

— Булочка моя, — чмокает несколько раз в переносицу Аришу.

Та довольно жмурится. И мне снова не по себе. Встряхиваюсь, отметая свои страхи. Всё хорошо сейчас! Пусть всем будет хорошо. Я так устал постоянно агонизировать. Что лучше уж совсем ничего не чувствовать, чем снова это.

Вот девочка красивая. Любуйся… Кайфуй… Флиртуй! Имеешь право ты пожить по-человечески или нет?

— Да где же она? Здесь же была. Может за стенку упала?… — обыскивают поверхность комода.

Ася в обтягивающих молочных штанах и такой же водолазке. Мой взгляд прилипает к аппетитным ягодицам.

— Богдан, нам нужны резинки.

Поперхнувшись, в недоумении застываю. Рука дёргается в карман, пальцы прикасаются к холодной фольге.

— Хвостик сделать, — добавляет Ася.

— А.

Отдергиваю поспешно пальцы из кармана. Ты, Касьянов, про что-то другое, кроме койки можешь думать? Когда она рядом? Теперь — нет.

— Мама! — вскрикивает Ариша, показывая пальцем на пол на упавшую резиночку.

Мы с Синичкой переглядываемся. У меня опять сумбур внутри от того, что в доме начало звучать "мама". Это не есть хорошо на данном этапе, потому что не ясно, чем закончится наша эпопея с Асей. Да и она смущается. Какая она мама? Сама ещё девочка.

— Зови лучше Асей, ладно? — прошу дочь.

— Неть. Маму зовут мамой! — недовольно.

Ася собирает волосы Ариши под шапку. Поднимает её на руки.

— Мы готовы.

— Отпусти её, пусть на улицу идёт, жарко.

Ариша, прихватив пластиковую лопату, убегает на улицу.

Снимаю с вешалки розовую шубку и раскрываю её, помогая Асе надеть. Разворачиваю к себе, застегивая пуговицы.

— Я сама прекрасно могу…

— А может, тебе хочется, чтобы я… — смотрю ей в глаза, застёгивая самую верхнюю на горле.

Ныряю руками под шубку, оттягиваю пояс.

Глаза Синички увеличиваются.

— Точно ничего не отморозишь?

— А Вы так каждую няню инспектируете?

— А ты — не каждая.

Не справившись с порывом, за воротник шубки тяну к себе.

Ну как не трогать эту мягкую розовую зайку?! Я слюной захлебнусь! Совершенно невозможно не тискать. Ну моя же…

Мне кажется, я хотел именно такую. Чтобы открытая и наивная, без второго дна. Я за такую могу горы свернуть. А могу и шею.

— Ты мне для чего "выкаешь"? — шепчу в губы. — Я прекрасно помню, что старше.

— Вы — мой работодатель, — прикусывает настороженно губу.

— Бесишь… — вжимаюсь своими в её губы, затыкая и не давая, договорить.

Не целую. Закрываю глаза, плавая в буре ощущений и чувств. Голова кружится. Чудесная девочка. Чем больше пробуешь, тем больше хочется. Держу крепко не позволяя отстраниться. В ушах грохочет пульс.

Игнорирую вибрирующий в кармане телефон.

— Богдан… — двигаются её губы под моими.

— Мм? — мучительно отвечаю я.

— Ариша замёрзнет.

Вдыхаю глубоко, пытаясь пропитаться её запахом — чистым, сладким, нежным…

Тело сходит с ума. Ооо… Как же я влип! Мне её облизывать хочется. Тереться об неё и пьянеть до отключки. Мне душно, горячо и сладко.

Невинность тебя будоражит, Касьянов? Да нет… Или, скорее, в отрыве от неё — совершенно не будоражит. Просто накрыло эйфорией, что отталкивает она меня не потому, что не нравлюсь. А просто… девочка! Хорошая девочка. Не распущенная.

Но нет никаких сил круги вокруг неё наворачивать на больших радиусах. Хочется всё и сразу. И ей дать и себе взять.

— Богдан… — подрагивает она.

— Вообще, — сглатываю я. — На будущее: меня можно целовать.

— Нельзя! — хмурится.

— Почему это?!

— Нельзя, — упрямо. — Вы руки распускаете!

— Ну и что? — пожимаю плечами.

— Не надо, — опускает взгляд.

— Ась…Ну я же чувствую, что тебе приятно.

Молчит, не поднимая глаз.

Мои качели стремительно летят вниз. В животе сжимается от мысли, что ничего между нами не получится. Причин для этого достаточно.

Я гоню от себя эти мысли. Впереди и так трешаки, хочется хоть день провести празднично и на лайте.

Как к тебе подъезжать-то, Синичка?

Я избалован и развращен женщинами, уже и не умею, наверное, как тебе надо. У меня ж спазм голосовых связок случается, когда серьёзно о чувствах сказать нужно. Пошлости — пожалуйста. А нежности — я, мля, немой. Может, пару раз в жизни я что-то там мямлил невнятное, когда предложение делал и с ребенком из роддома жену забирал.

Мда…

А если я этот цветочек одними пошлостями кормить буду, у неё несварение случится. Как у молочного котёнка, в которого мясо запихали.

Ну, давай, Касьянов… Скажи что-нибудь съедобное ей!

— Посмотри на меня… — прошу я.

Ясные глазищи распахиваются. Ласково прикусываю пухлую верхнюю губку, наблюдая, за тем, как расширяются её зрачки и стекленеет взгляд.

Ну, нравится же тебе!

Дыхание наше смешивается, градус растёт, сердцебиение шкалит! Но сказать ничего не могу, захлёбываясь в этих ощущениях.

Ася выворачивается, делая шаг назад.

Ущербный ты, Касьянов! — психую на себя.

— Перчатки не забудь и шарф, — подрагивающим голосом напоминаю я.

— А куда мы едем?

— Мы сейчас поедем к хорошим людям, Ася. К коллегам моим. Они нам помогут. Чем смогут.

Синичка прячется от меня на заднем сиденье с Аришей. А на переднем висят наручники на дверце, которыми я пристегивал её.

Снимаю. Недовольный вздох.

— Ну не люблю я бегать, — оправдываюсь я.

— А у меня между прочим синяки остались!

— Покажи…

Протягивает вперёд ко мне руку, задирая рукав шубки. И правда…

В порыве, ловлю, целуя в запястье. Нежненькая…

— От меня нельзя бегать, Синичка. Я… теряю мир в сердце, — терпеливо поясняю я. — И могу нажестить. Не будешь бегать?

— Не буду, — удрученно.

— Смотри мне.

Ехать нам недолго, коллеги мои обитают тоже в центре. Проезжаем мимо площади, где Ариша отпинала деда Мороза.

— Ёлка! Голки! — вскрикивает она. — Кататься!

Прилипают с Асей к окошку. На площади людно, музыка, ряженые…

— Десять минут, — паркуясь смотрю на часы. — А то наотмечаются опера и толку с них не будет.

Схватив нас за руки, Ариша важно дефилирует по снегу. Встречает по дороге какую-то маленькую девочку с родителями. Видимо, из детского сада.

— А я с мамой! — выкрикивает ей гордо.

Девочка оглядывается. Ариша демонстративно жмётся к ноге Синички.

Нет… Нельзя нам эту "маму" потерять. Страшно представить…

— Вот на этой поедем! — показывает Ариша на большую горку.

Там толпа.

— Нет, давай-ка на этой, — отдаю ей в руки ледянки, показывая на детскую, поменьше. Провожаю её до ступенек и иду встречать с обратной стороны. Боковым зрением не выпускаю из виду Асю, стоящую у ледяной статуи снегурочки.

К ней подлетает какой-то кент, и поднимая за талию кружит.

Моё лицо дергается, и улыбка стекает. Ставит её на ноги, что-то эмоционально втирает. Ася смущённо улыбается ему…

"А с хрена ли ты ему улыбаешься?" — перекрывает меня.

Иду в их сторону.

Касьянов! Стоп! Ты же кретин ревнивый! Стоп. Она не жена тебе, не женщина… Досчитай до ста. Или как там было?

Но глядя на эту картину, я забываю все цифры. Да и вообще! Пусть и не жена. Но она — больше!

Подхожу сзади к Асе, глядя в глаза этому пацану. Потому что пацан. Еще и нетрезвый. И сворачивать ему шею нельзя. Мелкий. Но хочется!

Встречаясь со мной взглядом, пацан тормозит на полуслове.

— Вечер-р-р добрый! — оскаливаюсь я.

Подскакивая, Ася оборачивается, врезаясь в меня плечом.

— А это кто, Ась? — кивает на меня пацан ревностно.

Ревностно?? Совсем страх потерял?!

— Ааа… — открывает рот Синичка, беспомощно глядя мне в глаза.

Ну? Какие будут версии? Строго смотрю на неё в ответ.

— Кто я? — дёргаю бровью. — Тут парнишка без рук интересуется.

— Почему без рук? — шепчет Ася.

— Потому что оторву сейчас нахрен! — цежу я, зло улыбаясь.

— Лёша, ты иди… — выдыхает Синичка поперхнувшись.

— Иди, иди, "Лёша"! — недобро повторяю ему я.

— Ну вот чего Вы такой?… — психует Синичка, как только пацан сваливает.

— Какой?

— Недобрый!

— "Ударился добрый молодец о землю русскую и стал недобрым"! — развожу я руками.

— Пистолетом бы ещё помахали!

— Много чести — пистолетом на шпану махать.

— Да что Вы злитесь-то?! Мне и поговорить ни с кем нельзя?

— Можно! Поговорить.

Сверлим друг друга взглядами.

— Мне ты можешь поулыбаться, м?! Или только мальчикам-зайчикам? — вскипаю я.

— Могу… — хлопает ресницами.

— Ну-у-у?!

— А Ариша где? — оглядывается Ася.

Оборачиваюсь. Ариши нет… Ни среди скатившихся, ни на горке.

— Класс… Нянька из тебя супер! — вырывается у меня гневно.

— Что?! — оскорбленно. — Тогда и из Вас отец так себе! — выстреливает она.

Обидно… И очень хочется объяснить сейчас ей, что нахрен — это туда, следом за «Лешей».

— Знаешь что, Ася?…

**********************************************

Засовываю свой язык поглубже. Потому что год концентрированного отцовства мне показал, что хороший отец, это не только хороший отец по факту своих отцовских… но и отец, с ребёнком которого всё хорошо. А с моим не очень. У него мамы нет.

И вот передо мной шанс. Сомнительный, но шанс. И я могу быть собой и слать на хрен. Но цена этому?

— Будь здесь, — с усилием меняю адрес её отправки.

Это нелегко до сколотых друг о друга зубов. Но взрослый стоматолог это сильно лучше, чем детский психолог. Поэтому, я схаваю "плохого отца"!

Отворачиваюсь, оглядывая площадь. Синичкина здесь не причём, это я отвлёкся. Но сейчас это всё не важно.

— Арина! — рявкаю, поворачиваясь вокруг своей оси.

Торопясь обхожу горку, расталкивая людей. Телефон трезвонит.

— Да! — не глядя отвечаю.

— Привет, Богдан.

— Кто это? — вглядываюсь в снующих детей.

— Не узнал?

Марина. Знал бы, что она — не взял.

— Не узнал. Бросай курить, голос сел.

Продолжаю двигаться сквозь толпу.

— А мне говорят у меня роскошный контральто, — обиженно.

— Льстят. Я занят, чего хотела?

— Даня, я для Ариши детский сад нашла, — по-деловому. — Если тебе тяжело с ней, то могу до лета забрать. А летом мы вернёмся.

— Чо?! — охреневая, врастаю в землю. — Арина тебе кошка что ли — забрать-отдать?! Моя дочь тебя знать не знает, ясно? Садик она нашла, надо же, мать года!

— Когда ты уезжал на полгода по работе, я тебе такую истерику не закатывала!

— Не сравнивай.

— Так! Ты позвонил, я приех…

— Отдыхай, короче.

Скидываю вызов.

— Вы здесь девочку вот такую в оранжевом комбинезоне не видели? — подхожу к деду Морозу.

— Нет.

— Если вдруг подойдёт, наберите меня, — сую в руки визитку.

Вдруг опять решит отношения выяснить с "противным дедом". Вот куда она могла? К ёлке? Или к пони, запряженным в сани? Или к машине?

Ну ладно, я мог её не заметить, но как она могла мимо нас пройти? Да и если потеряется, знает, что идти надо к машине. Но у машины пусто. Только намеренно она могла мимо пройти. А куда она могла сбежать намеренно?

Разворачиваюсь на большую горку, которую она изначально облюбовала.

Ах ты, маленькая паразитка! Неужели, полезла?!

С другой стороны, через широкое ледяное полотно горки вижу Синичку.

— Ариша, стой! — кричит она и машет руками на горку. — Стой! Нет!

Там бурлящая толпа и мелькающее яркое пятнышко знакомого комбинезона.

Полотно горки завито, на конце трамплин. Она же улетит со своим весом с этого трамплина!

Мать твою…

Её ожидаемо толкают, поскальзывается!..

С ужасом наблюдаю, как она катится по крутой горке на животе, на своих ледянках головой вперёд. А следом спустя секунды летят взрослые. И их скорость больше.

Моя фантазия в панике рисует мне мясо, которое сейчас случится. Она подскочет на этом трамплине на метр, влетит лицом в ледяное полотно, а сверху на неё обрушится пара нетрезевых туш.

Срываюсь с места, перемахивая через борт горки прямо после трамплина, за мгновение до того, как Ариша подлетает в воздух. Хватаю её на лету. От удара теряю равновесие. В меня, кто-то врезается, лечу на спину, прижимая крепче её к себе. Ловлю затылком лёд, воздух выбивается из лёгких. В ушах шум, на мгновение отключает. Чувствую, как в нас врезаются ещё люди, которые катятся и катятся следом. Нас кто-то вытягивает с полотна. Из моих рук пытаются, вытащить дочь. Не соображая сжимаю крепче.

— Богдан! Это я… я… — слышу голос Синички. — Отпусти.

Расслабляю руки. Снова на мгновение отключает. Но я не могу себе позволить исчезать из этой реальности, у меня нет дублёра. А там мои девочки.

— Богдан… Богдан! — шлёпает мне по лицу холодной ладошкой Синичка. — Касьянов!

И, так и не нырнув слишком глубоко, оглушенный, напрягаю пресс, садясь на снегу. Трогаю дезориентированно разбитый затылок.

Ариша стоит как испуганный нахохлившийся воробей.

— Черт… ммм… больно.

Касаюсь языком губы.

— Оо… Больно?!..

Синичка, сидя передо мной на коленях, трясущимися пальцами касается моего затылка.

— Кровь!

Я слышу её голос как из бочки. Глаза не фокусируются.

— Прости меня, пожалуйста, — шмыгает она носом, прижимаясь лицом к моему плечу. — Ты хороший папа! Самый лучший!

Да знаю я…

Трогаю руками лицо. Справа — привычное неприятное онемение, слева раскалывается от боли так, что хочется нырнуть головой в снег.

Набираю охапку, прикладываю к лицу слева.

— А ты — наказана! — плача, ругает Аришу Синичка. — Наказана!! Непослушная девочка!

— Не буду больсе… — бормочет удрученно Ариша. — Питель буду послусная.

— Питерь! Питерь поздно! Сразу надо быть послушной! Приедем домой, в угол тебя поставлю. Богдан, тебе к врачу надо…

— Обе у меня в углу стоять будете, — поднимаюсь на ноги.

За что правда не помню. Подаю руку Синичке. Подхватываю молча Аришу. Веду всех в машину. Накатались…

— Папа…

Молчу.

— Пап. Папа… — шепчет дочь, тыкаясь в щеку носом.

Игнорируя, пристегиваю к креслу.

— Богдан, тебе к врачу надо.

Морщась, перевариваю эту мысль.

— Потом.

— Сейчас надо. Вдруг у тебя трещина там, а ты не чувствуешь?

Касаюсь лица, затылка.

— Мне больно, — ошеломленно смотрю ей в глаза. — Что-то изменилось.

Припоминаю, что мы куда-то торопились, очень важно было нам туда. Куда — не помню. В голове каша.

— А куда мы ехали-то?

— К хорошим людям… — испуганно хлопает ресницами Синичка.

— Аа… К Медведеву, наверное. Я посижу немного.

Закрываю глаза, прислушиваясь к ощущениям.

— Богдан… — испуганно.

Ловлю на ощупь её руку, прижимаю к лицу, к ноющей стороне. Так получше.

— В угол, Синичка, на колени, на горох. И по заднице ещё получишь.

— Да за что? — недоверчиво смотрит на меня.

— Не помню, — сжимаю виски. — После контузии иногда кратковременную отрубает ненадолго. Но я вспомню и получишь!

— А почему у вас так? — гладит моё лицо.

Потому что ранение у меня было сложное. И теперь спец эффекты разные.

— Поцелуешь, расскажу…

— Ну не при Арише же! — шепчет она растерянно.

— Замётано… Поехали.

Глава 11 — Надо лучше стараться

Ася

— Медведь, Лев и полуопер Крольков, — подводит нас к воротам. — Коллеги мои.

— Почему полуопер? — интересуюсь я.

— Растяпа и бестолочь. Начальство окрестило полуопером. Ни одного дела сам до ума не довёл. Но в целом, мужик добрый.

— А Медведь почему?

— Медведев.

— А Лев — Львов?

— Нет, Лев — Айдаров. Лев Михайлович. Вот все трое — мой отдел. Лев, правда, с нового года у нас в прокуратуре. Приказ на перевод подписали. Он-то нам и нужен.

— Зачем?

— А он подтвердит, что было заявление на Лобова, которое мы с тобой придумали. А потом его забрали. Если уж разводить начальство, то так, чтобы концов никто не нашёл.

Во дворе у Касьяновских коллег шумно, весело и людно. Мы с Аришей идём за руку, вслед за Богданом.

— Оо… Богдан Максимович, пожаловал! Наш старший оперуполномоченный, — многозначительно выделяет слово "старший" брутальный здоровяк с бородкой.

Хотя Богдан явно младше него.

— Прекрати, Медведев, не я же тебя с должности уронил.

— Да шучу я… — морщится миролюбиво. — Ты свои погоны честно заработал. Я не в обиде. С новым годом!

— С новым годом.

— Кого это ты там прячешь? Бульчонка своего? Давай-ка её сюда.

— Дядя Миса, — выглядывает Булочка.

— Привет, пупсик! — подкидывает он её повыше.

Булочка довольно пищит.

— И меня!.. И меня!.. — бегут ещё две девочки, чуть постарше, шоркая штанишками тёплых комбинезонов.

Начинается довольная возня с визгом.

Богдан берёт меня за руку, ведёт дальше, к горящему в мангале огню.

— Когда нас сюда перевели, Лобов снял Медведя с должности, объявив ему выговор с занесением, — поясняет Богдан. — И на эту должность потом посадил меня.

— Ого…

— Некоторое время у нас был конфликт в отделе. Потом сработались.

Какой-то парень пафосно и театрально поёт под гитару романс, раскачиваясь на качелях с сильно беременной красивой блондинкой.

— Очи чёрные… Очи жгучие!..

К нам подходит ещё один мужчина.

— Здорово, Айдаров, с новым годом, — за руку здоровается с ним Богдан

— С новым! А у нас видишь, цыгане, бубны, медведи… — кивает на того, который возится с девчонками.

— Ага, весело.

— Знакомь… — играет бровями, бросая взгляд на меня.

— Агния, — за локоть тянет меня вперёд Богдан.

— Просто Агния?

Касьянов демонстративно вздыхает.

— Просто Агния. Няня наша. А это Лев Айдаров.

— Здравствуйте… — вставляю я словечко.

Лев пытливо смотрит на меня. Переводит взгляд на лицо Касьянова.

— Вас били или вы подрались?

Мы одновременно с Богданом прикасаемся к разбитым лицам. Я смущаюсь. Совсем забыла, что у меня там отпечаток от удара Лобова. А тонального крема у меня нет.

Богдан, убирает мою ладонь, проводя пальцами по синяку на щеке.

— Нда. Я собственно по этому поводу… Поговорим?

Уводит Льва на пару шагов в сторону.

— Угощайся, — всовывают мне в руки шашлык и бокал две девушки. Щебечут, смеются.

Маша… Лена… Проговариваю про себя их имена, чтобы запомнить.

Парень с гитарой и голливудской улыбкой, обходит меня по кругу, заигрывая и флиртуя.

— "Как люблю я вас! Как боюсь я вас! Знать, увидел вас я в недобрый час!".

Испуганно распахиваю глаза, с опаской переводя взгляд на Богдана.

— Эй, Женька! — окликает его недобро тот. — С серенадами угомонись.

— "Просто", да? — подкалывает его Айдаров.

— Просто девочка… Просто девушка… Просто красавица… Всем нам нравится-а-а-а! — в тот же мотив продолжает петь и играть парень.

Девушки хохочут. Я кусаю губы, пряча улыбку.

— Братишка, ты б Касьянова не дразнил, — смеётся Лев. — У него чувство юмора избирательное.

— Ага, с чувствами у меня беда. А тебе еще ко мне стажером в отдел идти!

— А Касьянов, а Касьянов… всех вот взял и обломал! Тр-р-рям! — в какой-то известный мотив выдает парень, выводя на гитаре красивые переливы.

Отдаю Богдану шампур с шашлыком. Мне его весь не осилить.

Присаживаюсь в сторонку на качели.

— Марьяна, — тянет руку блондинка.

— Ася, — пожимаю её тонкие пальчики.

К нам подбегаей стайка малышни.

— А у меня брат сейчас родится! — хвастливо и довольно кладёт руки одна из девчонок на живот к Марьяне.

— Ну, не прямо сейчас… — поправляет та.

— А у нас тозе! — жмётся ко мне Булочка. — Два блата!

Все смеются.

— Касьянов, так тебя поздравлять? — протягивает ему бокал Медведь.

— Кого ты слушаешь? За рулём я, Мих, — отказывается от бокала. — Тебя-то когда поздравлять?

Медведь ловит Машу, прижимая к себе.

— А мы вот на Айдаровских потренируемся и сразу семь гномов бахнем! Да, Маш?

Все чокаются бокалами.

— Лева-а-а…. А-а-ау! — встаёт блондинка.

Все замолкают.

— Скорую! — хватается она за трубу от качелей. — Очень скорую Скорую!

— Первого скорых Скорых не бывает, Ян! Может, показалось?

— "К нам приехал, к нам приехал, Максим Львович дорого-о-ой! " — радостно подхватывает на гитаре тот, который Женька.

— Я в тебя сейчас сапогом кину! — со страданием в голосе, угрожает ему Марьяна. — Ох ты ж… Ммм… Лев!!

— Через час, не раньше, — опускает телефон Лев.

— Бери жену, Айдаров, поехали в роддом, — улыбается Богдан. — Максима Львовича встречать!

Прикольные они у него. Веселые!

********************************************

После всех приключений со встречей Максима Львовича, мы забираем в участке пакет с моей сумочкой, и наконец-то, оказываемся дома. Дома, да. Ведь другого дома у меня теперь нет.

Богдан, запустив собак домой, ремонтирует их будку.

Раздевшись, Ариша молча встаёт на кухне в угол.

Самостоятельная какая…

Оба пса встают рядом с ней.

— Ариша, ты кушать хочешь? — жалея её в душе спрашиваю я.

— Неть.

— А пить? Молочка налить?

Грустный длинный вздох.

Грею ей молоко, добавляю в него сгущёнку и сливки. Я очень любила маленькая пить такое.

Ставлю ей в угол детскую табуреточку, чтобы присела и отдаю кружку с трубочкой.

— Ты Ариша, папу слушайся ладно? — присаживаясь у стенки рядом с ней.

— Сталаюсь, — серьёзно.

— Надо сильнее стараться! А то видишь как?..

— Ну всё, — заходит Богдан. — Починил им тен…

Что-то рассказывает. Моет руки в раковине. Это очень уютно и по-домашнему.

Втихаря споив собакам остатки сладкого молока, Булочка благополучно сопит, прислонившись щекой к стене. Уснула…

Наблюдаю, как Богдан колдует что-то на плите. Дома жарко. Веки тоже смыкаются. Замечаю у него на затылке, пониже линии роста волос — кровь. Сонливость сразу же проходит.

— Сядь на стул, пожалуйста.

— Будет приват? — подмигивая падает на стул.

— Что будет? — не понимая заглядываю ему в глаза.

— Забудь! — прячет улыбку.

— Опять похабничать изволите, барин? — догадавшись по его провокационному взгляду, вздыхаю я.

Пытается поймать меня за бедро. Уворачиваюсь.

Из дверцы холодильника достаю перекись и йод.

— Больно? — обрабатываю я.

— Нет.

— Ты говорил — больно.

— Вот здесь, — ведёт моей рукой по лицу. — Губы… Нос… Ухо…

На автомате поглаживаю его ухо пальцем.

Задирает голову. Обвивает кистью меня за шею и нагибает к своему лицу. Вскрикнув, возмущённо отскакиваю на пару шагов. Но он успевает поймать за руку.

— Барину обещан поцелуй, — тянет к себе.

Рывком дёргает ближе, падают нему на колени.

— А барин велел на колени не садиться! — мстительно прищуриваюсь я.

— Только к чужим дядькам.

— А к своим, стало быть, можно?…

— Каким ещё "своим"? Свой всегда один, Синичкина.

Губы приближаются.

— А как понять, что он свой?

— Закрой глаза, я тебе расскажу…

Зажмуриваюсь, с опаской кладу ему ладонь на грудь.

— Опять же ситуацией воспользуетесь!

— Обязательно… — касаются его губы моих.

— А потом решите, что Вам всё можно… — дрожащим голосом сбито шепчу я.

— Решу…

— И мы опять поссоримся из-за моей несговорчивости.

— И я запру тебя в чулан. Кстати, — отстраняется, рассеянно моргая. — Там пацан был какой-то!

О, Боги! Вспомнил!

Не подумав как следует, прижимаюсь к его губам, только чтобы не рычал! Они становятся мягкими, и мы словно уплываем от берега на чувственных волнах. Его пальцы ритмично сжимают мою спину, рисуя по лопаткам.

— Ну вот… — между поцелуями шепчет он. — Обойдемся пока без чулана.

У меня от его шёпота и вкуса мурашки и сердцебиение… Не давая отстраниться, целует глубже. Мои ресницы дрожат, распахиваю глаза. Поперхнувшись, слетаю мгновенно с коленей Богдана.

Ариша!

Сложив руки на стол, и устроив сверху свою любопытную мордашку, наблюдала за нашим поцелуем.

Под землю просто провалиться!

— Питель будет блат? — раскрывает вопрошая пухлые ладошки. — Девочки в саду говолят…

Страшно представить, что говорят её девочки. И страшно, видимо, не только мне!

— Так! — встаёт опомнившийся Богдан. — Питерь будет каша и спать. И вообще — купаться пойдём.

— Не будет блата? — переводит свои наивные серьёзные глаза с меня, на Богдана и обратно.

Отрицательно кручу головой.

— Надо сильнее сталаться! — важно бросает она и не торопясь идёт в ванную.

Встречаемся взглядами. Прыскаем от смеха, отводя друг от друга глаза.

— Устами младенца, Синичкина.

Бросаю в него гневно полотенце. Перехватывает на лету.

— Ну, а что делать, Ариша уже перед девчонками понтанулась про двойню, — продолжает стебаться он.

Возмущённо отворачиваюсь.

— Шучу я… — ведёт костяшками по моему предплечью.

И я почти оттаиваю.

— …Мы будем ответственно предохраняться, да?

— А где у вас вилочки лежат? — с ехидной улыбкой разворачиваюсь я.

Смеётся… Очень не привычно смотреть на него смеющимся. Он моложе, светлее, легче. И совсем не такой суровый.

— Па-па! — поторапливает Булочка из ванной.

— Кашу умеешь молочную готовить?

— Я лучше Аришу искупаю, — отрицательно качаю головой.

Пытаюсь улизнуть, но снова ловит за талию сзади.

— Ась… Мне завтра на работу. Треш начнётся. Давай, у нас этот вечер охрененный будет, а?

Настороженно замираю.

— Что это барин имеет в виду?

— Кино посмотрим…

— И всё?

— Пообнимаемся… Я тебе мандаринку почищу… Шампанское открою. У Ариши шоколад из подарков экспроприируем…

Звучит мирно.

— Без всяких "стараний"?

— Мхм… — уклончиво.

— А какое кино?

— Па-па!!

— Увлекательное…

Глава 12 — Трусиха

БОГДАН

Стоя на кровати на коленях, Ася многозначительно демонстрирует мне вилку.

— Месседж принят, Синичка.

— То-то же, — прячет вилку в карман. — Веди себя прилично.

Щёлкнув пультом от плазмы, ставлю на прикроватный столик поднос.

— Двигайся…

— Но там твоя половина.

— На двуспальной кровати нет половин, Синичка. Если туда легли двое, то… — отдаю ей бокалы в руки, — …они становятся целым.

Вытесняю её на середину, сажусь рядом. За талию тяну её ближе к себе, ныряя пальцами под маечку на пояснице.

— Тогда мне кажется, моя третья рука пользуется тем, что две заняты! — взмахивает бокалами.

— Руки, они такие.

Обнимая покрепче, подхватываю под бёдра и усаживаю верхом на себя.

— Богдан!!

— Не пролей вино, малыш.

— Эй!

— Вот и всё, — впечатываю в себя едва сдерживая рефлексы. — Ни больно, ни страшно! — подмигиваю ей.

— Фильм обещал!

— Мы будем выбирать…

Стягиваю футболку и кладу себе на пресс планшет.

— Давай, ищи там что-нибудь согревающее, — забираю один бокал, делаю глоток.

Взгляд Синички скользит по моему голому торсу. По телу идёт дрожь. В ушах стук… Хочу её… И в целом, могу съесть. Не сбежит она от меня. И про вилку свою забудет. Но это как деликатес есть голодному — проглотишь, не распробовав. Поэтому, я дышу глубже, любуясь на румянец.

И желания мои раздваиваются. Можно съесть… А потом ещё раз. И ещё раз и ещё. И так, пока она не распробует это блюдо. Хочу несколько раз… Я жадный, голодный, почти невменяемый!

А можно пооблизывать… И ей позволить пооблизывать, пока не почувствует вкус. И дать ей поголодать. Второй вариант вкуснее! Первый — ближе. Попробуй тут выбрать, когда стояк упирается между её бёдер. От напряжения больно. Это такая кайфовая боль! Я стал забывать, как чувствуется полноценно эрекция. Но головой меня приложило неплохо… Ощущения блуждают по телу, иногда обостряясь до пика, иногда снова пропадая. Я как коротящий провод. И я хочу короткое замыкание. Сжечь все ее предохранители к чертям!

Ася, не моргая смотрит в мои остекленелые от фантазий глаза. Одним глотком выпиваю вино. Ставлю на столик бокал. Откусываю от ломтик сыра половину, вторую подношу к её губам.

Разожми их, детка, я же не член тебе в рот…

О, фак!

Бёдра неконтролируемо дергаются вверх. Кровать пружинит. Ася подскакивает на мне. Чувствительно приземляясь обратно прямо на налитую кровью головку. Искры из глаз!

Планшет соскальзывает. Мой пресс сокращается и дрожит.

— Аа… — выдыхаю я несдержанно.

Её ресницы порхают, пряча осоловелый взгляд так, словно я уже в ней. Кисть наклоняет нечаянно бокал. Вино проливается на её пальцы. Ловлю за руку, не позволяя пролиться сильнее.

— Синичкина, ешь по-хорошему, — хрипло смеюсь я. — А то мне твои сопротивления разное тут навевают. Я уже три порно сюжета посмотрел с твоими неразжимающимися губами.

Клацая зубками, резво откусывает сыр.

— Вы же не это кино в виду имели?!

— Не "выкай", а то у меня ещё пара похабных сюжетов навевается, — признаюсь я, облизывая губы.

— "Ты"!

— Во-о-от… Лучше уже. Вкусное вино? Или белого хочешь?

Задумчиво делает глоток.

— Сладенькое… — настороженно.

— Да, как ты.

Перекладываю её бокал в другую руку, а эту подношу к губам, веду или по мокрой коже, жмурясь от нереального кайфа. Мои губы чувствуют, как никогда!

— Ммм… — закрываю глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. Кончить можно просто от этого!

Целую её в ладошку.

— Спасибо!!

— За что?

— За ощущения!

Опускает взгляд.

— Что такое?

— Ощущения, это не чувства, — вздыхает она.

Кладу её ладонь на своё сбивающееся с ритма сердца.

— Когда они начинают жить здесь… Разница исчезает.

— А они здесь?

— Да они везде, малыш! — качаю головой. — Пусти меня ближе.

— Мы хотели выбрать фильм, — смущаясь, сползает с меня.

Переворачиваюсь на живот. Ставлю планшет к спинке кровати.

— Ну иди ко мне.

Ложится рядом. Мы касаемся плечами. Двигаю к ней планшет.

— Ищи…

Честно пытаюсь включится в поиски, но… Втыкаюсь лицом в хрупкое плечико. Носом как пёс задираю ткань короткого рукава пижамы и ласково кусаю её, скользя зубами по коже. Съем…

Ахнув, отстраняется, с возмущением косясь на меня.

— Богдан Максимович… — с чуть наигранным осуждением.

Но я категорически пьян от её близости. Поэтому вновь повторяю фокус.

— Фильм! — вскрикивает она.

— Про вампиров, — впиваюсь шутливо в шею.

Пищит!

Это заводит ещё сильнее.

— Нет… Нет… Боюсь я ваших вампиров! — пытается отодвинуться подальше.

— Тогда — оборотней… — с рычанием кусаю несколько раз, заваливая ее на спину.

— Щекотно, Боже! — отбивается, хихикая.

— Расслабишься, станет приятно.

Тестостерон топит, закрывая глаза, целую её нежную шею по-настоящему, без всяких игр. В засос… Оставляю метку, еще одну. Мля… Я — сволочь. Ну и пусть. В ушах шумит, я отключаюсь на мгновение от мозга, превращаясь в инстинкт. Замедляюсь, ведя губами по линии челюсти и накрываю её губы.

Отрицательно мычит, брыкаясь подо мной.

— Отдай губы, — терзаю её.

Дурочка!

— Я ж в другие поцелую… — с угрозой шепчу я, сжимая попку.

Рот тут же открывается. Ррр… Да! Зацеловываю приоткрытые губы.

— Ты не Синичка, ты пугливый розовый кролик! — смеюсь возбуждённо.

Но взгляд её мне не очень нравится. На грани… Боится меня.

Целую в порыве нежности в нос. Устраиваюсь перед плазмой, притягивая к себе в объятья. Включаю первый попавшийся не новый фильм. Просто для фона. Ёрзает…

— Ладно, трусиха, не крутись, не трогаю я тебя. Мне и так по кайфу с тобой в обнимку полежать.

Натягиваю на нас одеяло. Сердечко под моей рукой бьётся птичкой. Не расслабляется…

Да я и сам расслабиться не могу! Только стоит немного отвлечься, пальцы тут же приходят в движение. Сжимаю предплечьем ее грудь. Дыхание… Пульс… Дрожь… Плавное движение тел… Я тону в горячей эйфории, не слыша ни слова.

— Ась… — поднимаю за подбородок её лицо.

Заправляю за ушко волосы, обвожу губы большим пальцем. Хочется глаза закрыть и отпустить тело.

Целую в висок.

— Моя девочка.

Наконец-то расслабляется немного. Тело становится мягче. Чувствую, как её пальчики оживают тоже.

Да-а-а-а!.. Трогай меня.

Ловлю какой-то дискомфорт.

— Малыш, — шепчу на ушко, — мне твоя вилка в бедро давит. Давай её выкинем?

— Пока ты не прекратишь тыкать в меня своим оружием, я не выброшу своё.

Прижимая Асю к себе за живот, трусь об нее. Ааа… Как чувствительно!

— Если мы его разрядим, он перестанет на тебя давить.

— Как это мы его разрядим?! — шепчет Синичка. — Ты же обещал — никаких «стараний»!

Член дёргается от перспективы попасть в нужные руки.

— Оо… Это не страшно… не больно… — обвожу ее пупок пальцами.

Сейчас я тебя научу!

********************************

АСЯ

От игристого вина кружит голову.

Его умопомрачительные нахальные пальцы рисуют на моём животе. А потом задирают мою майку, превращая её в топ. От прикосновения к соскам, пузырьки из вина начинают активно взрываться в моей голове.

Что-то странное происходит с моей волей. Не могу ему сопротивляться.

И с ужасом понимаю, что если он немного надавит на меня. В прямом смысле этого слова, то может сделать всё что угодно!

Я как будто не в себе…

Это нечестно!

Выкручиваюсь, садясь на колени.

И глядя в его горящие хищные глаза, я понимаю, что это вопрос времени. Вечер — долгий. Богдан — упёртый. Я — тряпка. Мокрая.

Мной можно вытереть его рельефный торс. Никогда не думала, что окажусь столь нестойкой.

Его ресницы медленно смыкаются. И он совсем не "держит лицо", плавясь и млея. Это от меня? За это маленькое откровение, я готова это лицо целовать. И, возможно, так бы и делала, если бы не откровенно выпирающая ширинка на его штанах. Оно вообще падает самостоятельно?!

Если нет, то этот хищник меня сожрет!

Аааа… Паника-паника…

Когда-то ты должна лишиться невинности, Ася!

Чем плох Богдан?

Хорош. Всем. Но…

Но немного плоха я! Ну не готовила меня к такому жизнь. Ни парня, ни шалостей не было. А тут вот, получите, распишитесь сразу настоящий член внутрь.

Как-то… Что-то… Я прямо не знаю!

Или — пусть?

Или — нет?

Или — что?

Богдан, вставая также на колени, дотягивается до бутылки вина. Делает из горла глоток. Облизывает губы.

Я трусливая розовая зайчиха, это факт! Если уж заодно я и безвольная тряпка, и меня сожрут, то винишко мне точно не помешает. Много-много винишка.

Забираю бутылку у него из рук. Зажмуриваясь делаю сразу много глотков.

— Воу-воу…

Отлипаю от горлышка.

— Разрядить, да? — мямлю я.

Богдан тяжело сглатывает, улыбка стекает с лица. Его плечи передергивает. Возбуждённо шипит.

Так… Мне надо ещё!

Отдышавшись, изрядно прикладываюсь снова.

Пьяненько облизываю сладкие губы. Перевожу взгляд на его ширинку.

— Ну и что там? — осмелев выдаю я. — Есть какая-то инстру-у-укция?

— Достать из широких штанин? — смеётся Богдан, отбирая бутылку с вином. — Паспорт, в смысле, на изделие.

— А?

— Примерно так, — подмигивает он.

Закрывает большим пальцем горлышко. Трясёт бутылку, глядя мне в глаза.

— И… Бах! — убирает палец, направляя горлышко мне на живот.

Взвизгнув, сжимаюсь от потока прохладной пены на мой живот. Шокированно наблюдаю, как она течёт вниз… Тонкие штанишки и трусики — насквозь.

— Доходчиво? — самодовольно.

— Эм…

— Давай-ка снимем мокрое… — тянет мои штаны с трусиками вниз.

Хватаю растерянно его за руки. Но игнорируя, он подхватывает под колени, заваливая меня на спину.

Стягивает так низко, что видна тонкая ниточка на лобке.

— Мм… — поглаживает пальцами.

Раздвигая мои бёдра коленом, придавливает телом.

Вскрикнув, застываю.

Руки, губы, язык… Я впечатана и распята!

Ну вот! Меня едят… Смачненько так, со стонами наслаждения. Или это мои?! Боги…

Горячие пальцы ныряют под резинку трусиков. Меня бесконтрольно и бестыже выгибает навстречу этому ощущению.

Он что-то шепчет в губы между поцелуями, но в моих ушах колотится пульс. Его пальцы двигаются… там!!

— Детка… — перехватывая мою руку, кладёт на пояс своих штанов. Мне в ладонь упирается обжигающая плоть.

Ошеломленно замираю, позволяя ему управлять моей рукой. Вниз… вверх… Ствол разжимает пальцы. Мокро, твердо…

Затылок немеет. В низ живота бьёт горячей волной, словно мне воткнули хлористый! Мне ставили как-то…

Какой к чёрту хлористый?! У меня член в руке! От этой мысли меня накрывает ещё одной горячей волной. Лёгкие судорожно и громко втягивают воздух, бёдра вздрагивают. Пузырьки, мурашки, тараканы и прочая нечисть, оглушая, взрываются под черепной коробкой. Мой экран на мгновение гаснет.

— Вот так!.. — довольно мурлычит мне в ушко Богдан.

А потом садится верхом, и оскаливаясь, показывает мне ещё раз фокус с бутылкой, но теперь без бутылки, а с членом в руке. И открыв от шока рот, я смотрю на блестящую бордовую головку и как "пена" повторно летит на мой обнажённый живот.

Горячая… И специфический запах… Который пугает, смущает и не позволяет вынырнуть в реальность. Оооо….

Зажмуриваюсь.

Можно теперь прикинуться мертвецки пьяной? Мои глаза вытекут от стыда, смотреть в его глаза!

— Ну вот… — хрипит он. — Мой кролик возможно доживёт до утра неистерзанным. Но не факт…

— Кролик умер, — закрываю ладонями лицо. — Немного почтения к усопшим.

Смеётся… Размазывая по моему животу сперму.

Сперму?! Кролик умирает ещё раз…

Глава 13 — Небо в алмазах

Богдан

Будильник, будь он не ладен. Мы же только уснули… Отключаю. Самое главное — не закрыть сейчас глаза. Тёплый запах Синички не отпускает. Веду носом по волосам…

Мой несъеденный, но прилично покусанный кролик сладко сопит.

Низ её пижамы я беспощадно стащил, потому что он был мокрый. Не только поэтому, конечно. Но благородно не воспользовался его отсутствием. Повесьте мне на грудь медаль. А лучше орден. "За выдержку".

Я же опоздаю… А там — Лобов. Скорее всего с лютого бодуна и злой как собака.

Целую Асю в плечо и выбираюсь из под одеяла.

Дочка тоже ещё спит. На всякий случай скидываю смс тёще, чтобы пришла и подстраховала Асю. Няня она конечно прелестная, но вдвоём их оставлять пока страшно. Ариша — хулиганка.

Кофе варить некогда, выпиваю молока из бутылки, надеваю китель.

И… Ещё раз захожу в спальню. Ася спит, обнимая подушку и закинув бедро на одеяло, волосы разметались. Ааа… Ррр… Веду пальцами по кружевам трусиков. Мне кажется, мои пальцы заучили за ночь каждый стежок на них как азбуку Брайля.

Как уйти? Только на мысли, что доем надкусанное, когда вернусь.

Нам категорически не нужно никакой неопределённости. Мне нужно, чтобы всё точки над "i" были расставлены.

Пишу на листочке ей: "Как проснёшься, набери меня", и мой номер.

Ты скажешь ей. Скажешь ей что-то такое, чтобы у неё не было сомнений, неловкости и опасений.

Что?

Что влюблён…

Ну а по телефону-то зачем?

Потому что, в глаза ты не скажешь. Скажешь — "хочунемогу". А она ещё совсем девчонка, ей твои "хочу"…

Черт!

Ухожу.

Спать хочется до головной боли. Боли… Меня накрыло от вчерашних ласк, как будто в первый мой раз. Я так долго не ощущал полноценно. И я очень надеюсь, что это не временно. Прислушиваясь к болезненным ощущениям, ложусь раскалённой щекой на холодный стол.

Сотрясение, алкоголь и недосып — страшный микс. Закрываю глаза.

— Богдан, Брагин отчёт требует за декабрь, — слышу над головой баритон Медведева.

Не открывая глаз и не поднимая, головы, выдвигаю второй ящик в столе. На ощупь достаю файлик. Не глядя протягиваю.

— Здесь всё есть, добавь своё, посади Кролькова напечатать общий. Потом обязательно перечитай.

— Хреново, капитан?

— Угу.

— Пил с утра?

— Нет.

— Ну а что ж ты тогда хотел? — ржут мужики.

Оболдуи…

Только отрубаюсь на мгновение под тихий ржач и стёб оперов, опять кто-то будит.

— Касьянов, там дежурка привезла "пациента", — Крольков.

— А я то чего? Допросите…

— По твоему делу подозреваемый.

— М. Пусть в пытошной ждёт, — бормочу сонно. — Заплечных дел мастер почивать изволит.

— Пусть в комнату допросов отведут… — слышу словно издали.

— Медведев, беги… — голос Айдарова.

Он-то что здесь делает? Прокуратура сегодня еще отдыхает вроде бы.

— А чего опять?

— Брагину снова твою пьяную объяснительную кто-то слил, по внутренней сети даже у нас в прокуратуре ходит. "В ходе допроса, сотрудниками полиции были представлены обвиняемому неопровержимые доказательства, в результате чего у него от волнения пошла носом кровь, выпало два зуба, сломалось ребро…"

Хохот. Разлепляя глаза, поднимаю голову.

— Медведев, ну ты как пацан! Тебе прошлого года мало? Оо… — хватаюсь за голову. — Щелкните чайником. А то сейчас Брагин орать придёт, а у меня голова не готова.

Пожимаю руку Айдарова.

— Не выспался, капитан? — ехидненько подкалывает. — Няня, поди, не дала?

Не дала, ага… Не выспаться, не в принципе. Надеюсь, отсыпается за двоих. Не звонит что-то…

— Лобов до прокуратуры не дошёл? — негромко уточняю я.

— Пока нет.

— Может его благоверная прибила?

Твои б слова…

— Медведев, там твой тесть не планирует на место начальника-то вернуться?

— Нет, он уже с концами на пенсию, по состоянию здоровья. Сердце ж у него.

— Хороший был полкан! — вздыхает Айдаров. — Кто бы год назад мне сказал, что я добрым словом полковника Тихонова вспоминать буду… В морду бы дал. Но всё в сравнении!..

В сравнении с кем угодно Лобов проигрывает. Ибо — мразь. А Тихонов, говорят, хоть и самодурил, но контекст не терял. Честный был мент.

Дверь нашего кабинета открывается. И вот как вспомнишь, так и всплывёт! Лобов.

Опера затыкаются на полуслове. Встают со стульев. Начальство, мля…

— А чего людно так? — не здороваясь обводит нас осатанелым взглядом. — Работы нет? По кабинетам расселись…

Хреново выглядит. Бледный, потный. Несёт вчерашним перегаром.

— Планерка у нас, товарищ полковник. Планируем оперативную деятельность на этот год.

— Слышал, как планируете. Смешно вам очень, смотрю. Развлекаетесь. Голову, может, кому смешно отрубило или погоны сорвало?

Хромая, проходит дальше.

С гримасой страдания садится в пустое кресло Медведева.

— Всё свободны, — кивает операм на выход. — Касьянов останься.

Да, трындец… Понеслось! Сейчас я увижу небо в алмазах!

Опера, переглядываясь выходят, прикрывая дверь.

— Ты мне что тут устроил, Касьянов, с девкой этой? — каждое слово бьёт нокдауном по мозгам.

Морщусь.

— Какой девкой?

— Ты не знаешь с какой девкой?!

— С Синичкиной? Так… Сдать её в СИЗО я не успел. Вы же знаете, что там проезд завалило. А первого супруга Ваша заявление о краже забрала…

— Но я-то о нападении не забрал!

— Забрали, — сглатываю я.

— Как это?

— Может, навеселе были? Не припомните? С супругой приезжали, заявление забрали. И подпись ваша стоит.

— Какая, нахрен, подпись?!

— Ваша. Удерживать задержанную после этого я оснований не имел. Отпустил.

— Ничего не понимаю… — расфокусированно смотрит перед собой. — Я что на лоха похож, Касьянов? А ну-ка давай мне журнал приёма заявлений. Посмотрю, что за роспись. Я тебе устрою, если подлог. Под суд пойдёшь!

— А я не при делах. Меня там не было. Если не Вы, тогда Ирина Васильевна за Вас… Не стал бы я шум поднимать на Вашем месте.

— Ирина? — стирает мятым платком пот со лба, осаживаясь.

Отпивает из моего кувшина на столе.

— Толку с тебя Касьянов ноль. Круглый. О чем не распоряжусь, ты словно намеренно наискосок делаешь.

Делаю, да. Намеренно. Развожу покаянно руками.

— Короче, выговор тебе и лишение премии. Медведев, зайди-ка! — рявкает Лобов.

Медведев, подозрительно косясь на меня, возвращается в кабинет.

— Ты должность свою обратно хочешь, Медведев?

— Допустим, — бросает на меня вопросительный взгляд.

— Найди за что экстренно закрыть Синичкину Агнию Павловну. Касьянов бестолковый. Не понимает, как работать надо. Покажи ему мастер-класс. Справишься, получишь обратно место Касьянова.

— А чего Вам далась эта Синичкина? — исподлобья смотрит Медведев.

— А не твоего ума дело! — зло.

И потом с досадой добавляет:

— Здоровье мне подпортила, сука. Некроз тканей у меня. Хочу взыскать.

Хромая, Лобов уходит.

— Уступить место? — дёргаю бровью.

— Да прижми уже зад, Касьянов, — недовольно фыркает Медведев.

Тянется к кувшину. Выдергиваю у него из рук, встаю, выливаю в раковину. Мою как следует горловину.

— Лобов, что ли, приложился?

— Ну.

— Слушай, короче, анекдот, Богдан, про Лобова. Захотели опера над начальником постебаться. Нашли гей-сайт, и начали регистрировать аккаунт на его почту. И всё бы ничего… Да только такой пользователь уже зарегистрирован…

— Да, по-другому этого скота и не назовешь, — киваю я.

Протягиваю ему кулак. Толкает в ответ своим.

Что же Кролик мой не звонит…

******************************

Ася

Открыв глаза, смотрю в потолок. Судя по ощущениям в теле — происходящее не сон. Твои бесстыжие руки его трогали. А уж что творили его бесстыжие руки!

Медленно присаживаюсь, оглядывая комнату.

Пустые бокалы… Шкурки от мандаринок… Фольга от шоколада… Мои пижамные штаны, распятые на трельяже. Ка-а-апец.

Грохот посудой на кухне, не даёт мне сгореть от стыда до пепла и им же посыпать голову. Срываюсь бегом туда! Богдан говорил, что уйдёт рано, значит — Ариша! И только залетев на кухню, понимаю, что я в майке и трусах. А там — Алла Борисовна!

— Доброе утро.

— Доброе!

С полыхающими щеками несусь обратно за штанами. Как неловко! Теперь она точно подумает, что я с ним сплю.

А что ты с ним делаешь?

А что я с ним делаю — лучше не вспоминать перед разговором с его тещей.

Ощупываю пижаму. Штаны сырые… А там, где высохло, встало колом. Ладно! Открываю шкаф Богдана. Пробегаюсь взглядом по полкам. Шорты!

Натягиваю их на себя. Слишком большие. Вытягиваю шнурки, завязывая их на талии. Шорты-клеш… Что ж! Лучше, чем в трусах.

— Мама? — заглядывает Булочка. — Там Плутон плиехал.

— Сейчас, малышка, иду.

Расчесываю пальцами волосы, поглядывая в зеркало.

— Ооо!! Касьянов! Гад…

Вся шея в засосах. Стыд то какой! Что же делать?

— Булочка, — присаживаюсь на колени, целую её в нос. — На моей кровати белый свитер. Принеси! — заговорщицки прошу я.

Видок — ужас!

Отдав мне свитер, Булочка вытягивает мой телефон из зарядного.

— Мозно? — огромными глазами умоляюще смотрит на меня снизу вверх.

Ну как же откажешь этим глазищам??

— Можно! Только сначала, умыться, расчесаться, заплестись.

Поднимаю Булочку на руки как прикрытие и иду в кухню. Алла Борисовна разогревает пирожки.

— Я вам к завтраку принесла.

— А как Вы зашли? А, ну да…

Чай пахнет травами. Приятно.

— А мне Богдан велел немного за вами присмотреть.

— Вот, тяжёлый человек, — вздыхаю я, — то хамит, то распоряжается. Как Вы его терпите?

— Даня-то тяжёлый?! — удивлённо. — Да брось! Ласковый как котёнок. Обиделся просто.

Ариша, сидя у меня на коленях жуёт пирожок.

— На что? А… это. Да.

— Да…

— А почему Вы тогда не помогли?

Не тактично, может, спрашивать?…

— Да я ж думала, вернётся она, если ребенка не взять! — взмахнув расстроенно руками, садится на стул. — Ну она же мать.

— А Гуру?

— Аа… — машет рукой. — Он мне и сказал: что моя это вина. Вечно со своей помощью лезу, а дочь моя поэтому и ребёнка своего не почувствовала. Привыкла, чуть что — я за неё. Нет ответственности. Бросила их.

— Нехавошая доць, — философски резюмирует Ариша, набив рот пирожком. — Папа Плутона лугает за эту доць.

Алла Борисовна достаёт из сумочки корвалол, капает себе в стаканчик.

— А я и правда виновата, я же по гастролям всю молодость. А Маришка с бабушкой, да отцом. Вот и приняла за норму.

— А Вы Богдану обязательно объясните — почему. Он поймёт.

Отмахивается, пододвигая мне чашку с пирожками.

— Переживу. Кушай! Разве такой как Даня будет жену годами ждать? А она — "я ждала, и он пусть ждёт", заладила.

— А откуда она его ждала? — жую пирожок.

— Его в усиление на Кавказ отправляли. Вернулся с ранением. И вот посттравматический…

— Что же он не отказался?

— Деньги нужны были, должность… Маришка убедила ехать. А я сразу против была!

— Ну разве это "ждала" можно сравнивать?! — возмущённо перестаю жевать.

— Вот и он оскорбился.

Неожиданно раздаётся мелодичный звонок. Собаки во дворе начинают лаять.

— Это в дверь? — растерянно оглядываюсь.

— Погоди-ка…

Алла Борисовна вытаскивает колоду из кармана.

— Тяни.

Звонок раздаётся снова. Мне становится тревожно. И одновременно любопытно.

— Королева посохов… Перевёрнута. Женщина… — таинственно шепчет Алла Борисовна. — Принесёт неприятности. Навредит мужчине.

— Мущина — папа? — требовательно вопрошает Ариша, поднимая на меня взгляд.

Растерянно киваю. Папа однозначно мужчина! В моей голове на секунду всплывают все горячие стыдности, которые он творил со мной ночью. Разряжали его, а разряд в итоге получила я!

И каким только чудом я проснулась всё ещё невинной… Сегодня, этот фокус не пройдёт! Хоть беги…

— Нельзя отклывать, — тянет второй пирожок Ариша.

Вот до чего умная девочка! Целую её в маковку, как меня бабушка целовала.

— Не будем открывать, — соглашаюсь с Булочкой.

Звонят ещё пару раз. Потом собаки успокаиваются.

Взглянув в телефон, Алла Борисовна начинает нервничать.

— Пойду я, — вдруг неожиданно начинает собираться она.

Булочка, пообщавшись с "Алисой" на моем телефоне, включает какие-то ролики.

— Пока, детка! — прощается с ней Алла Борисовна.

— Пока, Плутон…

В пороге, уже обувшись, Алла Борисовна незаметно вешает на крючок какой-то амулет с синим глазиком на цепочке.

— Что это?

— Чтобы не сглазили. И ты не переживай… Богдан обязательно разведётся, как будет уверен…

Что?! В ушах шумит, я не слышу, о чем говорит Алла Борисовна.

— Подождите! Подождите… Богдан женат?!

— Оу… — растерянно. — Даня не сказал?

— Не сказал… — оседаю я на пуфик.

Ни черта этот Даня не сказал!

Боже… Я с женатым мужчиной вот это всё?! Какой кошмар!

Если он не развёлся…

Закрываю дверь за Аллой Борисовной.

Если он не развёлся, значит, надеется, что вернётся его Марина?

Какие ещё могут быть причины?

А я, значит, временный заменитель?

А разве он тебе что-то обещал, Синичкина?

Всё равно — не честно!

Собери свои вещи и уходи отсюда. Немедленно. И твою голову точно надо посыпать пеплом. Пусть ждет свою марину, а девушек наивных нечего морочить. Я же думала он с серьезными… как их? Намерениями.

Сердце от обиды замирает и сбивается с ритма.

— Мамочка… — залезает на руки Ариша, не сводя глаз с экрана телефона.

Трется как котенок головой об мой подбородок.

Как же теперь сбежишь?…

Глава 14 — Дружить

Ася

Разбираем с Аришей её подарочки. Булочка, чувствуя, что я расстроена, ластится, всовывая в руки коробки. Папа у неё "хавоший", а виновата во всём "доць Плутона". Не понимает, малышка, что это и есть её мама. А папа не такой уж и "хавоший" по отношению к посторонним девушкам. Нечестный…

Вздыхаю, зависая взглядом на доске для рисования.

Мой телефон вздрогнув от звонка, гаснет. Разрядился, Ариша долго играла. Не ставлю на зарядку. Мне некому звонить. Реклама, наверное.

— Вот! Вот! — радостно вкладывает мне в руки коробочку для создания слаймов.

Открываем. Множество пузырьков с наполнителями — блёстки, звёздочки, биссер… И разноцветная жидкая слизь.

Пока Ариша месит всю эту гадость, беру задумчиво мелок и на память рисую лицо Богдана. Прямой нос, скулы, тяжелый взгляд из-под бровей, его ласковые губы…

Так. Стоп.

Губы как губы! Лживые…

Ну, он не врал. Но ведь есть такие вещи, которые надо сказать до того, как. Это одна из них. Умолчать, всё равно, что обмануть.

Рисую плечи, ремень… Дальше не входит.

— Это папа?

— Нет, это не папа…

Спохватившись делаю его более грозным и начинаю рисовать пейзаж за спиной силуэта.

— Ангел? — озадаченно смотрит Булочка.

Гора и правда напоминает ангельское крыло.

— Демон! — ворчу я, дорисовывая ему канонические рога.

До ангела не дотягиваете, Богдан Максимович. Доваяв до законченного образа, встаю, отряхивая мел с пальцев.

— Куда? — тут же тревожно поднимается Булочка.

Присаживаюсь на корточки, обнимая малышку. Как же я уйду от неё?? Это же невозможно! Это надо тогда маму её искать. Раз жена она Касьянову, пусть вот… Ребёнка утешает! А то устроили…

От этой мысли, что я так легко заменима, слезы бегут по щекам. Словно я бездомная кошка, похожая на ту, которая потерялась. И меня временно взяли для девочки, пока вернётся та. Чтобы потискала, поиграла… А потом снова прогнать на улицу.

Богдан, конечно, не прогоняет, а наоборот. Но это ещё хуже… Папа тоже решил временно потискать эту кошку.

А чувства кошки? Не в счёт? Мурлыкай, пока гладят? А если кошка уже влюбилась… Тьфу ты! Привязалась!

О-о-ох…

— Не плачь… — кладёт мне на щеки ладошки Булочка. — Папа всех побьёт. Я ему сказу… Чтобы всех побил.

Глажу мою лапочку по голове, она всегда готова меня защищать. Пальцы натыкаются на что-то липкое.

— Погоди-ка… Повернись!

Под самым затылком волосы густо залеплены лизуном.

— Ого! Это что?!

— Лезиночка. Класиво?

— Красиво… — испуганно опускаю я руки.

Это же теперь не вытащить из волос.

— Ариша! — ещё сильнее начинаю рыдать я, потому что нервы мои не выдерживают. И я бы прибила няню, если бы она не уследила за волосами моей дочки. И себя сейчас хочется прибить.

Глядя на меня Булочка тоже начинает плакать. Не понимая толком, что случилось. Глазки блестят, губы дрожат. Мы обнимаясь, утешаем друг друга.

Около часа я мучаюсь, пытаясь распутать волосы. Но она залепила весь пучок. Слайм ужасно липкий и течёт по каждому волоску. Булочка верещит при каждой попытке вытащить хоть немного.

— Хватит-хватит! Я буду лугаца!

— Главное, не матом… — падаю в отчаянии я на стул.

Смотрим друг другу в глаза.

— Наверное, придётся идти в салон к парикмахеру. Может, он чем нам поможет. Есть у нас ключи?

Обшариваю прихожую, ключи в верхнем ящичке комода.

— Собираемся!

Собираться, то мы собираемся, только там собаки… Но должна же я с ними как-то сладить? Прихватываю с собой несколько кусков ветчины в качестве заместительного жертвоприношения. На крыльце меня обнюхивают с пристрастием. Не шевелясь позволяю им это. Сердце панически стучит.

Почуяв ветчину, собаки гавкают и лезут носами под шубку, толкают под колени, локти.

Взяв за ошейники, Булочка изо всех сил тащит их к будке.

— Идите! Туда!

Я медленно плыву к выходу, прижав к груди руки. Заваливая Булочку, снова несутся ко мне. Бросаю им ветчину. И мы быстренько выскакиваем с Булочкой за ворота.

Отряхнув от снега, тащу её в ближайший салон. Девушка озадаченно изучает липкий клок, где липучки больше, чем волос. Пробует помыть шампунем. Но это совершенно не помогает. Слайм растекается ещё сильнее.

— Может, растворителем?

— Нет! Да вы что? Надышится или химический ожог… — не соглашаюсь я.

Касьянов меня распнёт!

Выдергивать слайм из волос Булочка категорически не даётся, пару раз свирепо дав сдачи парикмахеру.

— Может стрижечку? — сводит та умоляюще брови.

— Ариша… — присаживаюсь перед ней. — А давай тебя красиво подстрижём?

Замученно смотрит в зеркало.

— А косица?

— А косица отрастет к следующему новому году.

Касьянов точно меня прибьёт.

— Хавошо… — вздыхает Булочка жертвенно. — Буду некласивая.

Девушка делает ей стрижку. Я с ней на пару наперебой убеждаю, что так сейчас модно и будет супер!

После сушки феном из зеркала на меня смотрит оранжевый одуванчик. Волосы, оказывается, слегка вьются и легкие как пушинки.

Парикмахер отыскивает в своих закромах два детских зажима с ромашками. Закрепляет над висками. И пшикает сверху мерцающим блеском.

— Ну-у-у-у? — замираем мы со страхом, ожидая реакции Булочки.

— Класота-а-а… — восторженно смеясь, трогает она ромашки пальчиками.

Мы обессиленно сдуваемся, тоже улыбаясь.

Теперь осталось пережить реакцию Касьянова.

По дороге обратно, Булочка останавливается возле прозрачной витрины кондитерской. Я покупаю пирожное. Лопает вся испачкавшись в креме. Возле перехода, дёргает меня за руку.

— Я писать хочу.

— Надо потерпеть до дома.

— Неть, — делает большие глаза.

Растерянно оглядываюсь. Светофор загорается, но мы не идём, так как дальше жилой сектор и туалетов там нет точно! Но и здесь я не припомню, чтобы были.

Перед нами останавливается знакомая машина. Из неё выходит друг Касьянова. Гера.

Он, надо признаться, пугает меня не меньше, чем пугал Касьянов.

— Ася, добрый день.

— Добрый день.

— Вы домой?

— Да, — несмело киваю я.

— Садитесь, я докину.

Отрицательно качаю головой.

— Писать… Писать… — жмётся Булочка. — Немедлена!

На машине здесь три минуты! Что ж делать? Ладно…

Это же друг, всё-таки его. Просто к соседям в баню не ходят ночью. И, сдаваясь, я сажусь с Булочкой на заднее сиденье.

— Как твои дела? — ловит мой взгляд Гера в зеркало заднего вида.

— Хорошо. Я теперь — няня, — смущаюсь, прижимая к себе Аришу.

— Действительно, хорошо! — улыбается он. — Дану — привет.

Паркуется рядом с машиной Богдана. Он дома?! Оо…

Поблагодарив Геру, выходим, сталкиваясь с Богданом нос к носу.

Его ноздри рассерженно вздрагивают. Желваки играют под кожей. И я быстро вспоминаю, что он вообще-то не самый добрый персонаж! Сжимаюсь, чувствуя, что сейчас будет тирада за всё сразу.

— Писать, писать, писать!!! — спасает меня Булочка.

Мы пробегаем мимо Касьянова во двор. И даже собаки, по сравнению с ним, не кажутся мне сейчас страшными. Подумаешь, потолкают своими носами, порычат немного.

Быстро стащив с Булочки вещи, отправляю её в туалет. А сама стою одетая, совершенно не понимая как дальше жить.

Касьянов заходит следом. Опирается спиной на стену напротив.

— Три вопроса, Синичкина… — недобро смотрит на меня.

— Нахрена тебе телефон? Какого лешего ты села в тачку к незнакомому мужику? И третий: как это связанно с тем, что у меня рога на портрете?

Набираю в грудь побольше воздуха. Сейчас я тебе ВСЁ скажу! Но тут из туалета выходит Ариша.

Важно крутится вокруг себя, демонстрируя новую причёску.

— Класивая?

— Так… — опешив, встряхивает головой Богдан. — Окей. Четыре вопроса…

***********************************

Богдан

Разборки мы продолжаем уже на кухне в режиме шипения, чтобы смотрящая на планшете мультики дочка нас не слышала.

— Знаете что, Богдан Максимович, я вам право контролировать мою личную жизнь не давала! — вздергивает подбородок Синичкина.

— Че-го?! — ползут вверх брови. — Ещё как давала. Напомнить, чем мы подписали?

Сейчас я тебе напомню тренинг с шампанским! Делаю к ней шаг.

— Так… — пятится, отгораживаясь от меня раскрытой ладонью.

— Не нарушайте мою… Как её? Личную зону.

В недоумении зависаю. Что происходит? Внимательно всматриваюсь в её глаза. Я не психолог, конечно. Но считать могу не хуже психолога. Проф деформация…

Обиделась, что ли? А на что? Обиды женские я выношу с трудом. Но Синичкиной прощается, дурочка ещё совсем.

— Иди ко мне, — смягчаюсь я. — Я соскучился.

Потом её выпорю!

Отгораживается от меня стулом.

— Я Вам за помощь очень благодарна, — гордо, с аристократическим страданием в голосе. — И готова Вам помочь с Аришей. Но жить здесь не буду. Буду приходить… И уходить, когда Вы возвращаетесь.

— Мм. Как интересно… — начинает неметь моё лицо от бешенства.

Чувствую, как подрагивает мышца, дергая уголок рта.

— А жить будешь где? В соседском доме, да?

— Что? — делает вид, что не понимает.

— С Герой, говорю, нормально прокатились?!

— А причём здесь Гера?! — удивлённо.

— То есть, он не для себя даже?

— Мне иногда кажется, что у вас там пуля! Или снаряд! — тыкает пальцем себе в висок.

Закрываю глаза. Алла Борисовна уже поведала? "Кажется" ей. Нашла чем уязвить! А с виду фея феей.

«Выметайся к чёрту!!» — хочется рявкнуть мне, но вслух не говорю. Потому что я в этой истории не главный персонаж, к сожалению. Главный Ариша.

Сжимая челюсти, разворачиваюсь на пятках и иду к дочери. Чтобы видеть, чувствовать… И не позволить бурлящим во мне эмоциям порвать сейчас эту… эту…

Так, стоп. Дура она просто.

У меня снаряд, да. И даже может он как-то влияет на моё поведение, кто знает? Но, черт возьми…

Неверяще качаю головой. Что-то словно раз и сломалось между нами.

Я вчера тебя обидел?

Ариша, чувствуя моё напряжение, залезает на колени. На автомате взъерошиваю теперь короткие волосы.

— Почему они короткие?

— Длали… длали… — не отрывая глаз от планшета. — Чик и класота…

— М. Всё понятно, — вздыхаю я. — И что потом?

— Я хотела писать. Бандит нас пливез.

— А где вы его встретили?

— Как Вам не стыдно, ребёнка пытать, — фыркает стоящая в арке Ася.

— Я, может, мнение твоё спросил на этот счёт?! — цежу я, не сдержавшись. — Ариша обедала?

— Не успели мы, — поджимает обиженно губы Синичкина.

— Значит, тебе есть чем заняться, верно?

Резко отвернувшись, уходит, гремит на кухне посудой.

Тискаю на автомате дочку, прижимая к себе. Поглядываю на часы. Надо ехать…

Из кухни пахнет молоком. Мой желудок урчит. Захожу, открываю холодильник.

— Сейчас молочный суп будет готов, — обиженно.

— Покормишь Аришу. Я обойдусь, — быстро делаю себе бутерброд, вспоминая зачем-то, что буду как "индюк". И в горло не лезет.

— Что ещё тебе поведала Алла Борисовна? — психую я.

— А есть что-то ЕЩЁ? — вздох. — Вы, Богдан, позвонили бы жене, помирились.

— На будущее — эту тему комментировать не надо! Я сам в состоянии решить — что и когда мне делать. Снаряд, слава Богу, мне эту способность не отбил. А про примирение, это к чему?

— Чтобы я спокойно могла уйти. Чтобы Булочка не переживала.

— А что случилось-то вдруг? — швыряю на стол полотенце. — Вчера нормально всё было, нет?

— Нет… — не оборачиваясь.

Так. Сглатываю. Таких предъяв в мою сторону ещё ни разу не случалось.

— А можно как-то развёрнуто объясниться.

— Девушек посторонних на колени не надо садить, — припоминает мне мой выговор. — Они знаете ли, тоже могут… — гаснет её голос.

Перевариваю месседж.

— Каких ещё посторонних? Ты совсем что ли? На моих коленях кроме тебя никто не сидел.

— А я про себя, Богдан Максимович! — разворачивается.

Взгляд горит праведным гневом.

— Какая ты чужая-то? — дёргаю бровью.

— А что уже присвоили?!

— А ты вроде как не сопротивлялась, — с недоумением присматриваюсь к ней. — Ну… Особенно не сопротивлялась.

— А вам молочка не налить? — оскаливается, стуча коробкой с молоком по столу перед моим лицом. — За вредность. А то на двух работах упахались, наверное.

— Ты, короче… — встаю я.

Со стуком ставлю молоко обратно перед ней.

— Метафоры — не твоё. Яснее изъясняйся! Чо не так?! — свирепею я.

— Паспорт, — тянет руку Ася.

— Да в сумке твой паспорт, зачем он мне?

— Ваш!

— Зачем?

— Ну! — требовательно.

На автомате, вытаскиваю из нагрудного кармана. Вырывает из рук. Листает.

Ооо, фак! Мгновенно доходит до меня.

— Вот, пока с прошлого места работы не уволены, — шлёпает им передо мной, раскрытым на печати о браке. — Вы мне свои "бутылки с шампанским"… в руки не суйте! И вообще! Я не пью из чужих бутылок…

Моё воображение тут же рисует, как Ася "пьёт из бутылки". Тело, не кстати, тут же отзывается.

— Ой, всё! — зажмуриваясь, топает ногой Ася, поймав мой застывший в фантазиях взгляд.

Ах, Алла Борисовна! Ну до чего же Вы… удивительный человек!

Сдерживая рычание, сжимаю руки в кулаки и закатываю глаза.

Нахрена ей было это говорит?! Я сам бы сказал, когда нужно!

Медленно выдыхаю.

— Понял. Наезд засчитан. Виноват, — кратко рублю я. — Но я всё объясню, Ась.

Пытаюсь дотянуться до её кисти. Отдергивает руку.

— Не надо мне ничего!

Внезапно за её спиной вскипает молоко, поднимаясь белой шапкой. Вскрикнув, оборачивается. Испуганно и растерянно хватает сотейник за стальную ручку, поднимая его вверх.

— Ася! — рявкаю я, подлетая со стула.

Идиотский сотейник, давно пора его списать было, сколько раз я обжигался об него?

Охая, роняет его в раковину.

— Газ надо выключать! — зло ругаю её я. — Газ!

Бестолочь!..

— Господи…

Съезжает спиной по стене и горько плачет, пряча обожжённую руку. Достаю из холодильника пену от ожогов, присаживаюсь перед ней на колени.

Бедная моя девочка…

— Дай мне руку, Ась.

Отрицательно крутит головой, захлебываясь слезами. У меня переворачивается всё внутри. Пробежавшая Ариша с тревогой смотрит на нас.

— Мама плачет…

— Обожглась. Давай сюда! — отбираю у неё руку.

Дую на ожог. Запениваю. Отставляю баллончик. Сгребаю в объятья.

— Не могу развестись я, Синичка… — шепчу ей.

— Почему?

— У меня ж снаряд в голове. Я теперь до конца жизни "на учёте". Мозг такое дело… Мне ж никто опеку над ребёнком не даст оформить. Понимаешь?

— Как снаряд?! — отталкивая, с ужасом смотрит на меня. — Какой снаряд??

— Осколок…

Ахнув, закрывает ладонью рот, пачкая лицо в пене.

— Я не знала… Я не хотела… Я ляпнула… Ну… Фигурально! — шокированно бормочет она. — Прости…

Стираю пальцами с её лица пену.

— Да, ладно…

— А как ты работаешь, Богдан? — хлопает ресницами. — Ты же… У тебя же…

Касается пальцами кобуры.

— Подделаны у меня документы, Ась, — шепчу я. — Чуть-чуть копнуть и…

Качаю отрицательно головой.

— А Марина в курсе. И про осколок, и про документы.

— Ясно, — опускает взгляд.

И что дальше, Касьянов? Попросишь девочку ситуацию эту схавать? Попрошу…

************************************************

Ася

Растерянно перевариваю сказанное Богданом. Меня немного отпускает от неприятных чувств. Тяжелый ком в грудной клетке растворяется. Верю? Не знаю… Но понимаю его. Булочка должна жить с папой. Никто не должен их разлучать. Если он защищает дочь — это правильно.

— Это временная ситуация, Ася. Клянусь! Как только я решу вопросы по здоровью, приведу в порядок документы, подготовлю почву для суда… Этот развод состоится.

— А жена твоя что думает по этому поводу?

— Честно? Я не знаю. Мне до звезды! — пренебрежительно.

— Понятно.

— Нужно подождать, Ася.

— Да, конечно. Я подожду… — вздыхаю я.

— Вот и умница. Извини, что рычал. Бешанул меня чего-то этот Гера…

— Он плохой человек? — уточняю я. — Нельзя было с ним ехать?

— Да нормальный… Но ехать с ним никуда не надо! Ехать надо исключительно со мной. Ладно. Спасибо, Ась.

— За что?

— За понимание. За то, что готова подождать. Ты же готова? — немного давяще.

— Конечно, — вздыхаю я.

Поднимая моё лицо за подбородок, пытается поцеловать. Выставляю указательный палец, тормозя им его приближающиеся губы. Палец вдавливается.

— Но тебе тогда тоже придётся подождать…

— Что?! — отстраняется.

— Мы оба подождём, пока ты всё подготовишь и разведешься.

— Ты что, Синичкина? — с недоумением ведёт бровью. — Там дел на полгода, а может и на год.

— Да?! — расстроенно распахиваю глаза.

— Ну и это же формальность, Ася…

Губы снова приближаются. И конечно же, хочется подпустить эти губы! Закрыть глаза и почувствовать, что я совсем не "временная кошка". Но… Бабушка в моей голове с угрозой взмахивает половником. Со столовыми приборами — это у нас семейное.

— Нет, — вздыхая, опять торможу его губы пальцем. — Пока что мы будем… дружить.

— Дружить?! — с сарказмом улыбается он.

— Да! — демонстративно целую его в колючую щеку, жмурясь от обволакивающего запаха древесного парфюма.

— Ася… — покусывает губы, взгляд улыбается. — Я так не смогу. Я дяденька взрослый…

— Тем более.

— Это нанесёт непоправимый урон моему уже распробовавшему тебя организму. Я, боюсь, даже захлебнуться слюной могу… — играет бровями. — А как же Ариша без отца?

Притягивает к себе мою кисть. И, глядя в глаза, по очереди целует пальчики. Прикусывает… Мои ресницы смыкаются от острых, приятных ощущений.

— Но-но-но… — бормочу я, выдергивая пальцы и пытаясь вернуться в адекват.

— Ася… — умоляюще.

Категорически качая головой, отталкиваю в грудь.

— Поезжай в Москву на своё лечение. Мы немного привыкнем с Аришей друг к другу и давай. А Алла Борисовна нам с удовольствием поможет. Мы справимся.

Толкаю сильнее и настойчивее, роняя его на пятую точку.

— С ума сошла? Да вас на пол дня оставить нельзя! У вас уже стрижка, бандит и ожог! — фыркает он, со стуком ставя баллончик с пеной на кафель.

Вспоминаю про пульсирующую боль.

— О-о-ох…

— Поднимайся, — вставая подаёт руку, — нам ещё двух пацанов рожать, тебе на холодном сидеть нельзя.

Присев на диванчик, обнимаю Булочку, устроившуюся под боком с планшетом. Целую в рыженькую маковку.

Богдан готовит нам быстрый обед, раздавая мне ЦУ.

— Планшет только на сорок минут, потом несколько часов перерыв.

— Хорошо…

— Сладкое только на десерт, вместо еды и до еды не давать.

— Ладно…

— На обед обязательно свежие овощи.

— Какие? — уточняю я.

— Капусты… — ворчит Булочка сморщиваясь.

— Любые. Аллергии у неё нет. Выходите из дома — скидывай смс, пожалуйста, куда идёте. Я не привык, что она с кем-то кроме меня… Волнуюсь.

— Обязательно.

— И без телефона ни-ку-да! — тыкает угрожающе в мою сторону вилкой, которой взбивал яйца.

Выливает яйца на сковороду. Закрывает крышкой. И через пять минут мы садимся кушать.

Мне немного стыдно, что опять всё сделал он. Булочка ковыряет вилкой в чашке, делая вид, что ест.

— Почему не ешь? — пытливо.

— Я поела, — настороженно поглядывает на папу исподлобья.

— Что это ты поела? — хмыкает он.

— Пиложное.

Богдан неодобряюще смотрит на меня.

— Низя было говолить? — хлопает ресницами Булочка, виновато ловя мой растерянный взгляд.

— Э! В смысле — нельзя?! — сердито рычит на нас Касьянов. — Папе надо говорить всё, ясно?

— Угу…

— И тебя касается! — стреляет в меня взглядом.

— Мы гуляли, я пирожное ей купила, — пожимаю покаянно плечами.

— Ну, купила и купила. Не трагедия.

— Мозно я не буду? — кладёт вилку Ариша.

— Ладно, беги…

Встречаемся взглядами.

— Будешь "папе" правду говорить? — подмигивает мне.

— Конечно… — смущаюсь я.

— Ночью "дружить" было приятно? — снижает голос.

От его низкого бархатного тембра, внезапно и неконтролируемо как цунами, обрушиваются все эмоции и ощущения наших ночных шалостей! Я помню как и что этот тембр шептал мне… Меня взрывает изнутри, бёдра сжимаются от короткой слепящей судороги. Задохнувшись, открываю рот, едва сдерживая стон.

Богдан вытирает губы салфеткой.

— Ну всё, подружка, я полетел, — поцелуй в макушку. — Не шалите здесь… Вернусь, пошалим вместе.

Обмахиваюсь руками, пытаясь прийти в себя.

Ну какой!..

Это будет ой как непросто, Синичкина…

Глава 15 — Подстава

Богдан

Богдан: "Как у вас дела?"

Синичка: "Хорошо. Мне сегодня вечером нужно будет уйти. "

Богдан: "Куда?"

Синичкина: "Богдан Максимович… "

Прямо слышу сочащееся осуждение. Уже несколько дней играем в снегурку — прохладная и не тает.

Богдан: "Куда? Мало ли что. Я должен знать, откуда тебя эвакуировать."

Синичкина: "Если что я позвоню и скажу".

Зараза!

И так всего трясёт от токсикоза. Она мне ещё тестостерона добавляет!

Богдан: "Ты обещала ждать! "

Синичкина: "Я помню".

Щелкаю чайником, чтобы первый раз за весь день выпить что-нибудь горячее.

— Касьянов, у нас ещё один труп.

— Мать их… Озверели они, что ли? Сгоняй, а?

— На твоей "земле". По распоряжению Лобова принимать должен закреплённый опер.

— Да помню я, — закатываю утомленно глаза, с тоской глядя на закипающий чайник. — Ты по прошлому упокоенному "возбудился"?

— Неа. Не подписали.

— Почему?

— Только догадываться могу… Формально, недостаточно улик.

— А сам что думаешь?

— Там квартирка осталась неплохая. Если возбудить дело, наследники в права не вступят. Они хотят версию с естественной кончиной. Хотя судмедэксперт в заключении написал острая сердечная недостаточность, вызванная приёмом аналога клофелина. Передоз, короче. Но потом переиграл.

Стреляет взглядом наверх.

— Чью-то лапу позолотили.

— Я даже знаю чью, — многозначительно переглядываемся. — У тебя есть первое заключение эксперта?

— Есть…

Смотрю удрученно в окно. Что нам с ним делать?

— Собери первоначальную версию дела. В сейф положи. У меня там уже три таких.

— Ты их с какой-то целью собираешь?

— Пока не знаю.

Так и не попив чаю, еду на место, по дороге просматриваю сообщения.

Зараза ты, Синичка. Сложно тебе написать пару тёплых слов?

Телефон в руках вздрагивает.

Марина. Ну что ты каждый день названиваешь-то?!

Мне сильно неспокойно по поводу её звонков. Прямо теряю мир в сердце! И хочется швырнуть телефон об стену. А лучше об голову кому-нибудь. Но пока подходящей головы нет. Да и телефон жалко.

Притормозив рядом с дежурным бобиком, так и не найдя равновесия, решаю перезвонить.

Держа телефон у уха, молча тяну руку коллегам и своим стажёрам. Марина не отвечает.

— Кто? — киваю на труп, укрытый простыней.

— Женщина, бытовуха.

— Ясно. Свидетели есть?

— Есть, но показания давать отказывается, вознаграждение за содействие требует, — показывают мне мужика лет сорока, лысого и борзо смотрящего мне в глаза. — Никакого общественного сознания, короче.

— Кого он требует?! — раздражённо торможу перед лысым.

— Деньги гоните, я знаю, есть такой закон! Или будешь до седьмого пришествия убийцу искать. А потом до десятого его вину доказывать!

Хватаю его за шкирку, волоку к бобику.

— Э! Ты чо! — возмущается, пытаясь вырваться.

Тюкнув об дверцу, заламываю ему руки, надеваю наручники.

— Оформлять как подозреваемого. Пришить сопротивление при аресте. В СИЗО. Потом разберемся.

— Мужики… Мужики!.. — сдаваясь, бормочет свидетель. — Я всё расскажу. У меня это… Сознание пробудилось.

— С просветлением, — рычу я. — Но до седьмого пришествия в позе лотоса на нарах посидишь, подумаешь над своим поведением.

Его усаживают внутрь, несмотря на протесты и угрозы. Дверь захлопывается.

— Долго не мурыжьте, подпишет все показания, отпускайте под подписку. В СИЗО и без него грязи…

— А вы чего такой резкий, Богдан Максимович? — ржут стажёры.

А мне девушка не даёт! Хочется язвительно рявкнуть мне. И я как бомба с разрывными…

Сдерживаюсь. Плечи передёргивает от напряжения.

Чего так накрывает то? Я вообще стойкий оловянный солдатик. Но ни когда же голодному под носом куском любимой еды водят. У меня от запаха её волос и вечно крутящейся рядом задницы кукуха взлетает и об потолок бьётся!

А спать так вообще перестал. К утру матрас пропороть можно! Я через неделю на людей кидаться начну, не то, что на отморозков.

— Нормальный я, — пожимаю плечами.

Сдержанный… Всего один раз об дверцу чувака шмякнул. Хотя за такое надо было как следует постучать. Свидетели в таких делах часто наполовину соучастники. Денег ему ещё, ага…

Марина опять.

— Да!

— Здравствуй, Богдан.

— Может и здравствовал бы, не будь бывшая жена эгоистичной сукой, — скорее по инерции кусаю её.

Эмоция, на удивление, не рождается. Отпустило, что ли?

— Хватит, может?

— Чего тебе надо?

— Я приехала, вообще-то. Ты сменил замки и завёл собак.

— Такой вот сюрприз.

— Я даже подумала сначала, что переехал…

Не сдала нас Алла Борисовна? Удивительно.

— Но сегодня выяснила, что нет.

— Ближе к делу.

Сажусь в тачку.

— Я заеду сегодня?

— Нет, не заедешь.

— Почему?…

В последнюю секунду торможу порыв ляпнуть, что место занято. Уязвлять мне её теперь хочется гораздо меньше, чем потерять контроль над ситуацией. А я не знаю, какую реакцию выдаст Марина. Она, как положено актрисе, истерична. И нередко выдает какую-нибудь дичь. Мой характер рядом с ней испортился окончательно. Как Синичкина теперь терпит — загадка.

— Нам нужно увидеться и поговорить.

— Окей.

Надо, да… Я обещал Синичке докрутить развод.

— Напиши где и когда, мне сейчас некогда.

Рабочий график у меня, не нормирован. И закончив всё дела, я понимаю, что уже дело к ночи.

В голове целый день сидит Марина.

Всплывают эпизоды наших скандалов, ссор. Вижу, как «артикулярно» двигаются её губы, театральные позы её тонких кистей, чуть вычурную мимику… Манерное подскакивание в "нужных" моментах. Метание по комнате. Пафосные падения в кресло.

Как же меня тогда накрывало! Ревновал, дурак, обижался, психовал…

Мля…

Какой талант я чуть не угробил! Ехала бы она обратно в свою Москву, покорять сцену.

Мне снова гадко на душе от её появления в моём периметре. А я практически избавился от этого чувства рядом с моей маленькой несговорчивой птичкой. Наивной, искренней и отзывчивой.

Зайдя в ворота, запираю их как следует. Свои все дома.

Ариша наверняка уже спит.

Ася встречает меня молчаливым укором. Только лишь взглянув коротко из-за раскрытой в руках книги.

— А, чёрт… — закрываю я глаза, вдруг вспомнив, что ей нужно было уйти. — Клянусь, не специально!

Молчит… Демонстративно отворачивается к камину. Присаживаюсь на диван позади неё и сгребаю в объятья. Возмущенно охнув, дергается. Но я не отпускаю.

— Я так устал, ты не представляешь. Не день, а криминальная сводка новостей. Я даже ни разу не поел…

Чувствую, как она немного расслабляется.

— Давай вот так минут десять подружим, а? Иначе я сдохну…

— Богдан, — неуверенно, — Но так же нельзя.

Целую её в затылок, набирая полные легкие ее запаха.

— А мы никому не скажем, детка.

Закрываю глаза, и кайфую от этой мягкой девочки. Моя кукуха снова в экстазе бьётся об потолок. Надо отпустить мою Синичку. Иначе, я зажму ее прямо здесь и… завтра тоже попаду в криминальную сводку.

Не знаю, как это получается, но в себя я прихожу, уже кусая её за мочку ушка. И мы вместе тихо задыхаемся от накала ощущений. Выпорхнув из моих рук, Синичка прячется в детской. Эх… Опять вспарывать чёртов матрас!

*************************************

Глаза распахиваются ещё до звонка будильника. Словно мне вкатили дозу адреналина. Ну или тестостерона. По венам курсирует кипяток, сильно приподнимая "настроение". Сожительство с матрасом уже порядком осточертело.

Синичкина…

Со своими принципами дурацкими…

Ну сказал же… Свободен я дальше некуда!

Устроила мне целибат!

А я, может, не заточён под такие экзекуции!

И вообще, сама же плавится. Я же вижу, чувствую…

Измывается, зараза такая.

Вколачиваю кулак в постель.

Надо пилить в душ… А то вытащу её сейчас за косу из-под одеяла и случится страшное. Ну, может и не такое страшное, как ей кажется…

За дверью душевой уже журчит вода.

А ты-то чего так рано? Тоже не спится?

Злорадно усмехаюсь.

Уткнувшись лбом в дверь, фантазирую всякое разное, забывая как ровно дышать. Моё воображение рисует её в душевой. Мокрые волосы, капли воды на коже… Со стоном тихо стучу лбом в дверь. И вообще, не уверен, что лбом.

Вкатить бы ей десять кубиков тестостерона, чтобы ощутила масштаб моей трагедии! Посмотрел бы я, кто за кем по дому бегал…

Вода выключается. Рука моя самовольно ложится на ручку двери.

Касьянов, ты не в адеквате, свали от греха! Но ручка уже двигается вниз. Открываю дверь. Сердце разгоняется до оглушающих частот. Встречаюсь с ней взглядом в зеркале. Наши зрачки одновременно расширяются.

И вот волосы мокрые…

И капли…

И плечи…

Жаль что успела полотенцем обернуться.

Делая шаг внутрь, притягиваю спиной к себе. Впиваюсь в мокрое плечо.

Ты ж моя вкусненькая!

Закрывая глаза целую в изгиб шеи, чувствуя, как она оседает в моих руках. У меня и самого колени подкашиваются! Жадно кусаю ушко.

— Хочу… — тяну вниз полотенце.

— Дан! — хрипло срывается её голос.

Перехватывает мои руки, не позволяя сорвать его.

— Что ты…

— Заткнись, малыш…

— Нет! Нет-нет-нет! Ну нет же… — с тихим стоном.

Не могу вспомнить, что это означает. В купе с тем, как выгибается ее тело, как вариант — "не останавливайся".

— Богдан, нет.

— Да!

Разворачивая, вжимаю в стену. Толкает ладонями в грудь.

— Касьянов… — шепчет растеряно.

Накрываю её руки своими и веду по грудным мышцам. Давай… Потрогай меня!

Губы пересыхают, сглатывая, облизываю их. Как чувствительно!

Её рот шокированно приоткрывается. Пальцы вдруг оживают, вырисовывая спираль на моей груди.

Воу! Да это горячее некуда. Эта микроскопическая инициатива от моей Снегурки! Ещё!

Спускаю ладони ниже, к поясу. Ты знаешь что делать, детка… Этот урок мы уже проходили!

Пискнув, одергивает руки и, выкрутившись, линяет из душевой.

Черт…

Огнеупорная барышня! Но я тебя всё равно допеку и сожру.

Встаю под прохладную струю воды. Руки так трясутся, что в душевой всё летит на пол.

Всё сам, короче… Никакой женской поддержки!

Через десять минут, обернув бёдра полотенцем, иду завтракать.

Ася, уже одевшись, пьёт чай.

Между нами повисает тишина. Делаю себе кофе.

— Куда ты так рано?

— Мне по документам нужно, — прокашливается она. — Ты же сегодня до обеда дома. Хочу успеть съездить.

— Давай, свожу? А… черт. Не смогу. У меня встреча.

Не хочу, чтобы Синичкина пересекалась с Мариной.

— А как же Ариша?

— Хороший вопрос…

— Но мне очень нужно, — с извинением в голосе.

— Конечно. Я придумаю что-нибудь.

— Что?

Вот… Люблю тебя, девочка! Чисто по-человечески. Даже если откинуть все страсти. За это вот неравнодушие к моей дочери.

Ставлю кружку на стол. Сзади за подбородок поднимаю её лицо. Несколько раз смачно чмокаю её в губы.

— Да, Богдан! — беспомощно злится она.

— Вот сейчас было исключительно из дружеской благодарности, — чмокаю ещё раз. — Клянусь!

Взглянув на экран телефона, кладу его между нами на стол.

— Такси вызвать тебе?

— Да я уже…

— Деньги! — спохватываюсь я.

Ухожу за кошельком. Достав пару купюр, возвращаюсь.

— Держи.

— Спасибо… — подрагивает её голос. — Это в счёт зарплаты.

Поспешно уходит в прихожую. Уловив холодок и какой-то неуместный надрыв, озадаченно иду следом. Наблюдаю, как одевается. Роняет всё из рук, спешит. Замочек на сапоге заедает. Зло и раздражённо дёргает его!

Обессиленно садится на пуфик, закрывая лицо ладонями.

Присаживаюсь, справляюсь с заевшим замком, медленно застегиваю его.

— Ася… — с недоумением рассматриваю её.

— Спасибо! — неожиданно подскакивает.

Хватает шубку. И не одевая, пытается смыться за дверь. На веранду.

Так. Стоп.

Ловлю её.

— Что случилось?

Отрицательно мотает головой.

— Нет, я в такие игры играть не умею, Синичкина. Я по допросам специалист. Ты скажи лучше прямо. Иначе…

— Я опаздываю, такси приехало.

— Подождёт.

Разворачиваю, заглядывая в глаза.

— Я опаздываю, — с надрывом.

Обнимаю её, крепко держу. Она как камешек… Мне от этого сильно больно в груди. На пустом месте. Просто потому, что плохо ей. И меня рвёт от этого ощущения.

— Я опаздываю… — жалобно.

Сдвигая губами прядь волос в сторону, вжимаюсь в её ушко.

— Ты моя любимая девочка… — интуитивно шепчу ей.

И мне вдруг становится легче.

Мать твою, ты взрослый мужик, Касьянов. Ну почему так сложно выразить чувства?!

— Ничего не придумывай, ладно? Нам и так нелегко.

Кивает.

Отпускаю… Отпускаю, и живот мой сводит от страха, что может не вернуться. Вот когда Ариша с ней, уверен — не сбежит, не бросит. А когда вот так… Зря одну отпустил!

В разбитых чувствах возвращаюсь на кухню, делаю глоток остывшего чая. Поднимаю телефон, на экране смс.

Марина: "Я в гостинице. Жду. Прихвати мартини…" Дальше адрес.

Твою ж!!

Подстава!

Мартини тебе прихватить, да?!

***********************************************

Ася

В груди всё застыло льдиной. Огромной, с острыми царапающими краями.

Я не понимаю, что происходит. В мозгах каша.

Богдан встречается с бывшей женой?! Или это какая-то другая Марина? Это потому, что я с ним не сплю?!

Забыв про документы, я прошу остановить такси в центре и просто растерянно брожу по улицам.

Кто-то циничный в моей голове всё время повторяет противным голосом — а как ты хотела?

Хотела я иначе…

Но то, что я уникальна и необходима для Булочки, не делает меня такой же для её отца. Женщин много… Касьянов не мальчик. Сам говорил — "я так не смогу".

А вокруг такого, как Касьянов должно быть очень много женщин! И к этому жизнь не готовила меня тоже.

Наверное, я излишне романтизирую мужскую страсть. И правда жизни меня сейчас смачненько прикладывает лицом об лёд. Я так не хочу! Мне такая правда жизни не нравится!

Телефон мой на беззвучке. Потому что он пытается дозвониться. А я не хочу с ним разговаривать.

Перед глазами всё плывёт от слез. Когда я успела так влипнуть в него? Глупая…

А как можно было не влипнуть? Божечки… У него такие руки… Такие глаза… Ворвался, как рыцарь в мою жизнь, все проблемы смёл одной левой! Окутал своим присутствием. А Булочка?? Только за одну неё можно было в него влюбиться! Как было устоять?!

Вопрос не в этом.

Он ведь непорядочный, если делает так. И вопрос в том, как выкинуть теперь его из сердца.

И эта его фраза напоследок. Какое-то лицемерие. Любимая девочка… От этих слов пусто и больно.

И да, где-то пытается пробиться спасительная мысль, что я не так поняла это сообщение на телефоне. Но нет. Так. Может, я и наивна, но не настолько.

Ноги сами меня приводят к той самой гостинице, по адресу, который был в смс.

Хорошая гостиница, дорогая… В самом центре города. Фасад выходит на скверик. Стряхнув снег, я сажусь на самую крайнюю лавочку.

Я просто увижу своими глазами, как он заходит туда и… умру? В каком-то смысле, да.

Мне надо это увидеть! Разочароваться! Иначе, он запудрит мне мозги, зацелует, скажет, что я глупая, и ведь поверю. Потому что в своей дурной голове я уже прожила с ним своё будущее, когда мы семья. Когда меня любят. И между нами всё так замечательно. И я могу вся без остатка растворяться в своих чувствах.

Достаю свой телефон. Всё рассыпается… Двенадцать пропущенных.

Это очень невоспитанно игнорировать звонки. И мне плохо от этого, я чувствую вину. Но я не могу…

Через некоторое время, метрах в тридцати от меня тормозит его машина. От горечи сводит горло. Дыхание срывается.

Ненавижу тебя, Касьянов!

Размазываю по щекам слёзы. Дрожащие губы немеют.

Булочки с ним конечно же нет! Зачем она ему на свидании? Пиликнув сигнализацией, кому-то звонит, поднимая взгляд на окна гостиницы.

Кому-то… Называй вещи своими именами, Синичкина! Женщине своей!

Но телефон звонит почему-то у меня. С колотящимся сердцем мечусь — ответить или нет. Но говорить с ним сейчас унизительно. Игнорирую и этот звонок.

Он, психуя, пинает колесо. Заходит в гостиницу.

Моё сердце падает вниз. Хочется лечь в сугроб, закрыть глаза и покричать немного чаечкой…

Подскакиваю со скамейки. Убирайся отсюда — приказываю себе. И даже честно пытаюсь убраться. Но через десять шагов обессиленно останавливаюсь.

Сволочь!

Гад.

Как можно так?!

Но… уйти тоже не могу. И стою как мазохистка, смотрю на эти окна.

Хочется взять биту, ту самую, которая лежит сейчас в его багажнике и немножко подправить дизайн его машине. Прямо сводит мышцы от желания!

Сейчас я ему всё скажу и уйду!

А у Булочки… У Булочки есть мама. Пусть сходится со своей "Мариной" и не мучает нас с малышкой.

Шмыгнув носом, набираю полную грудь воздуха и жму на дозвон. Сглатываю ком в горле, как только он отвечает на вызов.

— Синичкина! — рявкает он. — Я придушу тебя… Я тебе этот телефон знаешь, куда вставлю, чтобы ты вибрацию почувствовала? Я полгорода объехал! МФЦ, паспортный…

Не могу вставить ни слова в его яростную тираду. И как-то мне не рисуется, что Касьянов на свидании с женщиной будет орать такое мне в трубку. Скорее уж брякнул бы, что перезвонит.

Озадаченно молчу.

— Ты где?!

— А ты где? — с обидой выдыхаю в трубку.

Замолкает на мгновение.

— Где ты, Ася? — давяще. — Локацию мне скинь. Немедленно.

— Я возле твоей машины. Помаши мне ручкой, Касьянов! — подрагивающим голосом цежу я. — И привет жене передай. Или кому там?

— Дурочка…

Ну, конечно! Хотя — конечно. Дура, как есть.

— Третий этаж. Триста восьмой. Поднимись, будь любезна.

— Что?..

— Сама передашь. Быстро!

— Не пойду я… — поспешно разворачиваюсь на сто восемьдесят от его машины.

— Зайди, я тебя встречу. Спускаюсь…

Скидывает вызов. И что?

Картинка этого гада, так тщательно собираемая мной последний час даёт сбой.

Он что — дурак? Зачем он тащит меня туда?

Ноги, минуя команду "не ходить", уже несут меня в направлении входа.

Я неуверенно захожу в холл. Мраморный пол отражается в зеркальном потолке. Много цветов… Широкая винтовая лестница наверх.

Касьянов у ресепшена взмахивает корочками.

— Это со мной.

Подхватывая за талию тянет к лифту. Внутри кабины отталкиваю его руку, вжимаясь спиной в угол. Он бьёт по кнопке "стоп". Ставит руки на стену, захватывая меня в плен.

Хмуро и строго смотрит в глаза. И я смотрю в ответ тоже.

— Ты плакала…

Капитан очевидность!

Представляю, как я выгляжу сейчас. Тушь наверняка потекла.

— Прости меня, — опускает взгляд.

И всё! Мои хлипкие надежды, что я была неправа испаряются. На этом месте я хочу выйти!

Мои нервы сдают. Начинаю снова рыдать!

Не хочу я тебя прощать, Касьянов! Не могу!

Отбивая его руки, дергаюсь к кнопкам, пытаясь нажать на единицу. Он ловит меня, сгребая в объятия.

— Ася! Дурочка… — гладят его губы моё лицо. — Послушай меня!

Отталкивая, и не в силах увернуться, сползаю по стене вниз.

— Послушай! — дёргает меня вверх. — Я сказал тебе, что свободен. Это косяк! Потому что это не так…

Закрывая глаза, отвешиваю ему в тихой истерике пощёчину.

— Мм! — дёргается. — Я не свободен! Я принадлежу тебе. Весь. Слышишь?

Замираю…

— Эта смс… — качает он головой, морщась. — Если женщина что-то хочет от мужчины, не значит, что она это получит. Вот и всё!

— Зачем ты тогда поехал сюда?! — всхлипываю я.

— Я обещал тебе, что будет развод. Мне надо о нём договориться.

— В гостинице??

— А какая разница? — пожимает плечами.

Сжимает меня крепче, продолжаю тихо плакать, уткнувшись носом в его шею.

— За пощёчину — прощаю. Но в следующий раз выхватишь по заднице.

— Я не х-хотела…

— Проехали, — нажимает кнопку, не отпуская меня, лифт снова двигается.

Мы выходим на этаже. Пересекаемся с горничной, она с подозрением оборачивается на нашу парочку. Касьянов тормозит, достаёт влажные салфетки. И начинает сосредоточенно вытирать моё лицо.

Целует в нос. Ещё раз обнимает на мгновение.

— Дурочка… — опять повторяет он. — Если я что-то сказал, то за слова свои отвечаю, ясно?

— Ты ничего не сказал! — всхлипываю рвано.

— Я сказал — «любимая»!

Мне хочется спрятаться в его руках снова. И так стыдно за свою истерику, что не могу смотреть ему в глаза.

Подводит к дверям номера. До меня вдруг доходит, что он собирается завести меня туда. Упираюсь каблуками в пол, онемев от растерянности.

— Пойдём.

— Зачем??

— Будем играть в открытую. Чего уж… Быть может, после этого ты перестанешь считать меня женатым. И я получу сладкое, — дерзко подмигивает.

Короткий и резкий стук в дверь

— Заходи! — слышу женский голос.

И моя уверенность в себе стремительно падает ниже красивого резного плинтуса на полу.

— Дан… Как я пойду-то такая?! — машу на своё опухшее лицо руками

Закатывает глаза. Мгновение, и я оказываюсь втянута!

************************************

Богдан

Мы не виделись с бывшей год.

Что я чувствую?

Внутренности сводит. Многие эмоции уже переварились и отлетели. Осталась неприязнь, отторжение и чувство уязвимости. Из-за дочки.

Я крепко держу за руку свою Снегурку. Ася, как свет в конце тоннеля. Она может зафиналить весь этот треш и… вернуть нам с дочерью ощущение счастья и семьи. Арише уже вернула. Но Ариша не в курсе, как шатко наше положение.

Вообще всё, что зависит от женщин всегда эквилибристика. А моя ситуация зависит сейчас сразу от двух женщин. И обе с придурью. С диаметральной, но всё же… Эквилибрист из меня хреновый! Я скорее мастер по демонтажу конструкций.

Мы заходим в комнату. Марина в пеньюаре… Сидит на кресле закинув ногу на ногу.

— Прикройся, я не один, — втягиваю следом за собой Асю.

Застыв с недовольной гримасой, разглядывает наши кисти, соединённые в замок. Обескураженно рассматривает Асину розовую шубку. Да, шубка сыграла не последнюю роль в нашей истории.

— Ты в себе, Касьянов? — медленно тянет халатик Марина.

Изменилась… На лице очевидный апгрейд. Скулы, губы… Линзы! Цвет глаз из серого превратился в ярко голубой. От женщины, в которую я когда-то влип почти ничего не осталось.

И я очень надеюсь, что Асю я не потеряю, что она так кардинально не изменится никогда. Говорят, мужчины любят новизну. Хрень полная! Не надо мне никакой новизны, я архи-консервативен. И воспитанная бабушкой Ася — это сокровище. Рефлекторно тяну её ближе.

Чаще, ей говори, что она сокровище, Касьянов. Не дай Бог засомневается! И надо жениться. Обязательно!

— А что не так? — скидываю куртку.

Расстегиваю на застывшей Асе шубку, стягиваю её с плеч.

— Присядь, — усаживаю на диванчик.

Сам сажусь на кресло напротив Марины. Между нами столик с бокалами. Там тоник. Единственный, который я пью. А вот с горячительным пролёт. Я не озаботился. Ни к чему это.

— Я с тобой наедине хотела поговорить, Даня.

— Богдан, — поправляю я. — "Даня" — это для своих. Ты — посторонний человек. Ну и от моей…

Быстро перебираю в голове статусы, отыскивая убедительный для обеих.

— Моей будущей жены у меня секретов нет. Ей воспитывать Аришу, поэтому договариваться, будем втроём.

Ловлю Асин взгляд. Извини, детка, что предложение без романтического оформления. И без времени на подумать. И без возможности отказаться.

С романтикой я потом компенсирую. Насколько способен.

— Итак… — поощрительно взмахиваю рукой. — Зачем ты приехала?

Её ноздри обиженно подрагивают.

— Ладно, — пренебрежительно дёргает губой. — Я знала, что ты не отказываешь себе в тёлках. Ты же у нас обиженный… — выделяет последнее слово, пытаясь уязвить в ответ.

— Ближе к делу.

— Жена? — скептически осматривает Асю. — А ты "жене"-то рассказал про свои спец эффекты? А то понаблюдает один раз и дернёт от тебя, сломя голову.

А вот здесь надо аккуратно…

— Вылечила она мои спец эффекты.

Не совсем правда, но будем надеяться, что со временем…

— Да ну?! — ухмыляется Марина. — Вот это волшебница! А так и не скажешь… Ну и как тебе, волшебница, по чужим мужьям шляться? Нормально?

Оо… Больное наше место!

Марина всегда ловко попадала "в боль". Во рту пересыхает. Снимая крышку, наливаю в стакан тоник.

— Богдан Вам не муж, — тихо говорит Ася.

С удовлетворением выдыхаю, выпивая залпом стакан. Если и Синичка против меня начнёт воевать, страшно представить, чем закончится.

— Он тебе так сказал? Ну что ж ты соврал-то, Данечка?

— Агния в курсе, что официально мы с тобой не разведены.

Рассматриваю этикетку. Вроде тот же, а вкус другой. А может, у меня просто изменились вкусы. Вот смотрю на Марину, и уже не привлекает. Несмотря на то, что вылизана вся до иголочки — макияж, укладка и даже декольте и коленки блестят перламутром.

А заплаканная трогательная Ася, наоборот, будоражит. Съел бы этого розового кролика! Медленно и долго бы «жевал», наслаждаясь всеми оттенками вкуса.

— Значит, не муж? — подскакивает на ноги Марина. — А что ж ты мне об этом не сообщил, Касьянов?!

— Я тебя перед отъездом оповестил. По два раза не повторяю. Хватит постановок, Марина. Лучше бы про дочь поинтересовалась

— Про дочь мне есть у кого интересоваться, не волнуйся! Мать всё рассказывает. Короче, Касьянов, разговор у нас сегодня короткий будет, раз ты по-человечески говорить не захотел!.Ты, конечно, никогда в меня не верил и не поддерживал! Но мне предложили главную роль в перспективном сериале. Я договорилась о твоём переводе в Москву на нормальную должность. Или ты прощаешься с моей ущербной копией, — кивает на Асю, — и возвращаешься к оригиналу. Мы переезжаем из этой дыры и живем нормально. Или я забираю дочь, мы разводимся и каждый живёт своей жизнью.

— Арину я не отдам.

— А я разрешения не спрашиваю! — переходит Марина на скандальные интонации.

— Она тебе год была не нужна! — меня тоже заводит с пол-оборота такая постановка вопроса.

— Бред! У меня были важные обстоятельства, при которых я оставила дочь с родным отцом и моим законным мужем. Командировка! Теперь я наладила быт и могу её забрать. Обычное дело, Касьянов. У тебя были ровно такие же обстоятельства. И я не устраивала истерики, когда жила с ней без тебя.

— Короче! — рявкаю я, ощущая, как подскакивает давление.

Тело обдает жаром. В висках стучит от пульса. Та-а-ак… Это что ещё за новости? Я боюсь любых неожиданных «спец эффектов». А сейчас неожиданно.

— Богдан, просто подумай…

Марина садится вальяжно на кресло, демонстративно складывая ногу на ногу и демонстрируя мне безупречные бедра.

— Обиды обидами… Но ты же разумный мужик. Не надо гнать волну. Я многое тебе простила. Оцени это! Аришку я по-любому заберу. В Москве я её уже прописала. За детский сад заплатила. А ты уж думай с кем ты — с нами или нет.

Сучка.

Но я стараюсь держать себя в руках. Задача была — договориться.

— Арина тебя не помнит. Как маму она знает только Агнию. Не ломай ребёнку психику.

— Это твоя вина, Касьянов. Ты не давал общаться мне с ней. Вспомнит…

— Марина, — вдруг оживает Ася. — А зачем Вам Ариша? Ну… — смущаясь. — У Вас карьера, перспективы, съёмки, работа допоздна. Зачем?

— А это моя семья, милая, — цинично улыбается Марина. — И муж мой и дочь. Пошла вон с моего места! Пристроилась… Зачётный дяденька, да? Но мой! Мой!! — оскаливается. — И дочь он никогда не бросит, не надейся. Повыделывается и приедет к нам всё равно! А ты… Просто на меня похожа, вот и всё! Это же и дурак заметит.

— Хватит! Твоего места больше не существует. На Асино на пущу, — категорически режу я.

Мы с Асей одновременно встаём на ноги.

Нам пора. Иначе, забрало моё сейчас рухнет. И я понятия не имею, насколько я могу напугать Синичку с опущенным забралом. Марине скандалы по кайфу. Она только так и умеет жрать эмоции — сначала скандал, переходящий в жесть, потом секс. А вот я не кайфую от таких раскладов. Я потом опустошён и ненавижу себя. И уж точно это зрелище не для Аси.

Но…

Надо признаться, тело моё почему-то решило, что пусть не сам скандал, но его окончание сейчас будет в самый раз.

Поспешно надеваю шубку на Асю. Едва удерживая себя от того, чтобы впечататься в приоткрытые опухшие губки.

— Встретимся в суде, — бросаю я.

Но на самом деле очень надеюсь его избежать. В след мне несётся последняя попытка вызвать на эмоции-

— Я же утоплю тебя, Касьянов. У меня и денег теперь больше, и суд на стороне матери, да и по тебе психоневрологический диспансер плачет! Кто тебе ребенка-то оставит? После суда ещё и с работы полетишь.

Бах… Бах… Бах… По всем болевым точкам.

Хлопаю дверью.

Дайте мне обезболивающего! Срочно. Мне больно.

Закрываю глаза, вжимаясь своим лбом в Асин.

— Дан… — шепчет она, подрагивающим голосом, глаза опять наполняются слезами.

— Если ты сейчас съедешь… Я, мля, всё переломаю здесь, слышишь. Не смей мне говорить про сохранение семьи. Не бросай меня теперь.

— Но она же увезет Аришу!

— С террористами никаких переговоров.

— Что мы будем делать?

— Прямо сейчас? — прислушиваюсь к своему не в тему взбесившемуся телу.

Хоть соседний номер снимай! Но как-то некомильфо. Кровь моя вся сосредоточилась в известном месте, сбивая дыхание, в глазах периодически темнеет, отключая мозги. Губы чувствительны как у девицы, по затылку волнами мурашки. Что за чертовщина?

Взгляд мой скользит по дверям номеров. Ты серьезно, Касьянов?! Терпи, давай, солдат!

Затаскиваю в лифт.

— Тебе плохо? — всматривается в мои глаза с тревогой Ася.

Впиваюсь в губы, не давая договорить. Беги, Синичкина… Хотя нет. Не убежишь. Лучше — сдавайся!

Глава 16 — Лекарство

Богдан

Скидываю куртку, бросаю на заднее сиденье. Что-то мне жарко. Горячо. Обжигающе!

Глядя в лобовое стекло, теряю мысль. Взгляд, не подчиняясь, ищет варианты, где можно отлюбить Синичку. Ну не в тачке же её невинности лишать. Это уже совсем неадекват.

Меня так даже в буйной юности не крыло. И фаберже мои сейчас взорвутся, если их не опустошить.

Нервно настукиваю пальцами по рулю, плавая в тонком парфюме Аси. Крыша едет…

А с чего? Словно ведро виагры вкачали.

Так. Стоп…

Мысль важная. Но я подумаю её потом. Сейчас — нечем.

Перевожу взгляд на Асю.

— Иди ко мне… — отодвигаю кресло назад до упора.

Сдергиваю с неё шубку, затаскиваю на колени и мы самозабвенно целуемся. Жадно и отчаянно, словно мы подростки и нам негде потрахаться. Но ведь есть где…

И я в упор не могу вспомнить, почему мы ещё на там, а я не в ней! Наверное потому, что я тупо не доеду.

Мои руки скользят под её кофточку, пальцы рисуют по тёплой коже, твёрдые соски будоражаще прочерчивают на моих ладонях линии.

Кайф! Главное — не останавливаться.

Сжимаю её бедро высоко в паху.

Замирает.

Губы отрываются от моих. Опухшие, покусанные, алые, влажные…

— Я кушать хочу, — шепчут эти губы.

И я точно знаю чем их следует сейчас накормить.

Минет в машине, это же не невинности лишить, верно? Так… Шалости!

— Богдан?

— А? — выдыхаю, обводя манящие губы пальцами.

Что-то говорит мне, но в ушах так долбит пульс, что я не понимаю. Ритмично продолжаю сжимать упругое бедро, скользя пальцем между ног. Ткань отделяющая меня от её тела раздражает.

— Богдан! — ловит мою руку, пытаясь остановить. — Нет.

— Синичкина… — притягивая за затылок, ловлю в плен её губы. — Не говори мне этого! У меня инфаркт будет.

Кладу её ладонь на долбящееся сердце.

— Нет… — неуверенно шепчет мне в губы.

— Ну что ещё, детка? — мычу недовольно.

В любви признался, замуж позвал…

— Что ты ещё от меня хочешь?! Да к чёрту этот штамп! Забудь! Ничего ведь не значит… Ну, маленькая моя… давай… сдавайся!

Утягиваю её руку вниз, кладу на ширинку. Заглядываю в глаза.

— Сожми его.

Кисть сжимает головку через ткань. Космически остро! Со стоном вбиваюсь затылком в подголовник.

— Шампанское сильно перегрето! — предупреждаю я.

— Ты белены объелся, Дан? — шепчет мне в губы Ася.

— Да. То есть… Нет.

Что-то там было в этом тонике. Я даже догадываюсь что. Вот, стерва! Думала сорвать мне башню? Да вот хрен. Я лучше рукоприкладством пар спущу, чем в тебя залезу. Причём, желательно, прикладывать мягкую ладошку моего кролика. Или всего кролика целиком.

Расстегиваю ширинку, вынуждая её засунуть руку внутрь.

— Дан!..

Стук в окно. Синичка взвизгивает. Сжимаю её крепче.

— Сидеть!

— Здесь нельзя парковаться, — приглушенно слышу за закрытым окном.

Иди нахрен, а!

Не глядя, разворачиваю свои корочки, прижимая к стеклу.

Сжимая её руку на себе, двигаю вниз.

"Выстрел в воздух" снесёт крышу моей тачки, не меньше. И меня это точно не удовлетворит.

— Дан, мы в центре города, — шепчет мне на ухо Синичка. — Мы не можем развлекаться при всех с твоим "шампанским".

— Ещё как можем!

— Нас увидят!

— Пусть завидуют… — дёргаю её руку вверх. — Что у меня самая… — задыхаюсь, — вкусная… зайка! Фак! Ещё-ещё…

Ася.

Касьянов гипнотизёр, не иначе! Других объяснений почему я делаю то, что считаю недопустимым не найти. Но делаю! И мало того, голова моя кружится от каждого его стона, сдавленного шёпота, движений навстречу моим ласкам. Он выключает тумблер отвечающий за любые приличия.

Ловлю его неровное дыхание, шокированно понимая, что останавливаться я не хочу. Мне нравится извлекать из него эти эмоции.

И вот я, позорница, уже не помню про печать, и про центр города, и про то, что это вообще-то скорее пошленько, чем романтично, творить с ним эдакое. Но мои трусики насквозь…

Его светлые остекленевшие от удовольствия глаза отключают всё, кроме самого момента.

Он смещает мою ладонь на головку, и глаза его на мгновение закрываются, тело передёргивает.

Горячо, скользко…

В порыве вжимаюсь в его губы. Его язык агрессивно проникает в мой рот. Рука сжимает меня между бёдер. В нос бьёт знакомый запах. Сжимая мои волосы на затылке, впивается в шею, пониже мочки. И резко втягивая воздух, меня тоже передёргивает от волны острого удовольствия.

Черт-черт-черт…

Начинаю приходить в себя. И сразу же тумблер мой щёлкает обратно.

И печать на месте!

И центр города!

И это всё крайне непристойно!

Волоски на загривке становятся дыбом.

Не нахожу ничего более надёжного, чем спрятаться от его взгляда за поцелуем.

Решительно закрыв глаза, прижимаюсь к губам.

Удерживая меня за лицо, он урча как довольный кот съедает мои губы.

Синичкина, отпусти его член, в конце концов!

Но что делать с выпачканной рукой?!

Помогите.

Я чувствую, как он в моей руке снова наливается.

— Богдан… — сглатываю я, зачем-то сжимая крепче.

— Холостой выстрел проблемы не решит. Я хочу в тебя!

Машина слегка вздрагивает.

Мы поворачиваем головы в лобовое.

Марина!

Пинает ещё раз рассерженно по колесу.

— Ты совсем уже, Касьянов?

О, Бо-о-оже-е-е!

Я обливаюсь кипятком от стыда, не зная, куда деться с его колен. Она что — видела??

Касьянов, игнорируя вытирает мою руку влажной салфеткой. Замерев, боюсь дышать. Стыдно, капец!

Гладит мои пальцы.

— А поехали, тебе колечко купим?

— Чего?

— Колечко…

— А? — открываю рот.

— Ты так сладенько их не распахивай, — качает головой, поглаживая мои губы.

Ах да, там же порно-сюжеты!

Захлопываю поспешно рот. Но уже поздно. Я, кажется, заразилась одним из сюжетов. Потому что перед глазами, вместо Марины его член и мои губы. Уверенна он имел в виду именно этот сюжет. Я конечно же не собираюсь! Но что-то мне подсказывает, чтобы я не "давала за это зуб". С его гипнотическими способностями, могу остаться без него.

И вот, Марина…

Какой кошмар.

Богдан ссаживает меня на соседнее кресло. И игнорируя возмущенную… (О, боже-боже… Всё ещё жену!) сдаёт назад, застегивает ширинку.

В прострации смотрю Марине в глаза. И мои сейчас вытекут от стыда.

— Всё нормально… — сжимает моё бедро Богдан.

Ну, если это "нормально", то я не знаю.

Сжимает мою кисть, кладёт на своё бедро.

— Куда мы? — бормочу я.

— Позолотим ручку, — на секунду поднимает мою кисть, прижимает к губам. Целует. Кладёт на место.

Я растерянно слежу за своей безвольной рукой взглядом. И натыкаюсь на ширинку.

И у него опять стоит! Мне кажется я догадываюсь, что случится после того, как позолотим.

Оооо… Куда бежать?!

Мы стоим у витрины с колечками. Дан обнимает меня сзади. Его телефон без конца звонит.

Мои пальцы скользят по его большой руке, прижимающей меня за пояс. Он ощущается сзади как стена. Массивная и тёплая. И, может быть, мне первый раз за последний год внутри не холодно и не страшно.

— Я не могу сейчас. Нет. Совсем не могу! — разговаривает с кем-то Богдан. — Но он всё равно уже мёртвый, правда? Ему несложно подождать… Ну ты что, не знаешь, как успокоить? Пристегни второго к батарее, пусть тоже ждёт. Нет, бить не надо, — терпеливо вздыхает. — Бить, только если будет оказывать сопротивление. Бережно, об стену. Нет, как я не надо. Как Медведев, да.

Девушка за прилавком с подозрением, и я бы даже сказала с плохо скрываемым ужасом, косится на нас. Её рука медленно скользит под прилавок. Возможно, к тревожной кнопке.

— Он полицейский… — шепчу я, поджимая губы. — Работа такая.

Девушка выдыхает, понимающе кивая головой.

— Белое золото, платина… — кладёт по очереди руки на рядом стоящие витрины.

Богдан окидывает взглядом колечки, не останавливая разговор.

— Это с бриллиантами. Сегодня большие скидки!

Мой взгляд падает на одно очень красивое.

Камешек там не закреплён жёстко, а качается, мерцая на свету.

— Понравилось? Давайте, примерим, — тут же вытаскивает она коробочку. — Это танцующий бриллиант. Новинка! О-о-очень красивое, — многозначительно хлопает ресницами девушка.

И очень дорогое, наверное.

— Камешек маленький, но за счёт движения мерцает как крупный камень.

— Да нам обычное… — смущаясь, качаю отрицательно головой.

Богдан поднимает мою кисть, протягивая над прилавком.

Девушка тут же надевает колечко, угадав с пальцем.

— Идеально! — с восторгом и ноткой зависти вздыхает девушка.

Он двигает моей рукой, разглядывая вместе со мной игру света.

— Мы берем, — ставит ребром пластиковую карточку на витрину.

— Ты что? — поднимаю на него взгляд.

— Тебе же понравилось.

— Мало ли что мне понравилось, — возмущённо шепчу ему я.

Расплачивается.

— Я так хочу. Давай, мы сегодня будем делать всё, что я хочу? — гладит колечко на моём пальце.

— Что-то я опасаюсь…

— Поздно опасаться, Синичкина. Ты же видишь, я тебя даже руку и сердце не предлагаю. Знаешь почему?

— Нет, — опускаю взгляд.

— Потому что этот вариант предполагает возможность отказа. А я тебя всё равно не отпущу. Поэтому — не предложение, а констатация. Ты будешь моей женой. Возражения есть?

— А они принимаются?

— Нет.

— Что ж… — вздыхаю я, немного даже с облегчением. — Нет, так — нет.

— Люблю тебя! — смеясь, целует меня Богдан.

И я тебя! — хочется сказать мне. Но я не решаюсь.

А на улице мы снова целуемся. И я вся искусана его жадными губами.

— Поехали домой, детка, — шепчет. — А, нет… Лучше, не домой. Там Ариша с тёть Катей.

Глажу венку на его виске, она взбухшая и стучит.

У бабушки была гипертония. И умерла она от криза. И я помню, как начинали выделяться её вены, когда давление повышалось. И боюсь этого до ужаса.

— Дан, у тебя давление высокое.

— Ещё бы… — страдающе.

— Надо измерить.

— Нет, надо кое-что другое.

— И выпить лекарство.

— Ты моё лекарство, Синичка.

— Давай зайдем в аптеку! — прошу его.

— Ты прекрати из меня инвалида делать! — фыркает он. — Просто в тонике было что-то…

— Что?

— Какой-то афродизиак, мне кажется. И… Пожалуйста, Синичкина, давай используем его по назначению, а то я сдохну до вечера! — смачно чмокает меня в губы.

Его телефон опять трезвонит.

— Дыа! — сдержанно, но с крайней степенью раздражения. — Ну не могу я сейчас, Медведев! Хорошо… Хорошо… Подскачу на минуту.

Открывает мне дверь машины.

— Ну что за люди, а? — сетует он. — У меня же еще целых два часа было.

Останавливается у отделения полиции.

Выходит навстречу Михаилу, тот достает из папки какие-то документы, и на капоте, Касьянов, бегло пробегаясь взглядом, подписывает их.

Не в силах сдержать улыбку рассматриваю свое колечко. Красивое… Не просто колечко. Это предложение! Я не совсем осознаю, чем оно мне выльется. Но своей жизни без Булочки и моего Питбуля уже не представляю.

Вижу, как Богдан морщась трёт виски. Медведев, отвернувшись говорит по телефону. Богдан закрывает глаза. Ручка вываливается из пальцев. Он ловит ладонью капот. Вскрикнув, вылетаю из машины.

Внезапно он оседает и падает навзничь!

— Миша! — вскрикиваю я.

Медведев медленно и удивленно оборачивается.

Падаю на колени на снег. Шлепаю по щекам Богдану.

— Дан! Дан!

От его лица резко отливает кровь, и он становится белым.

Поднимаю глаза на Медведева.

— Скорую….

Глава 17 — Эллочка-Людоедка

Ася

Богдан в реанимации, у меня в руках его телефон, портмоне. А вот паспорт Мише пока не отдали.

Я, тихо рыдая, сижу рядом с Мишей. И заикаясь рассказываю про сегодняшнее утро и про то, что накануне он получил сотрясение. А врачи со мной практически не говорят. Про осколок вскользь выслушали и всё.

— Так, погоди, а про тоник он постебался или реально? — переспрашивает Миша.

— Я не знаю… — закрываю руками лицо. — Но давление у него было высокое. Пульс, вены…

— Сейчас попрошу, чтобы анализ крови взяли. Не реви! Всё. Питбуль у нас машина крепкая. Выберется.

Машина… Какая он машина?

Медведев уходит куда-то, я остаюсь одна. Палата с окном во всю стену, там лежит Богдан. По пояс прикрыт простыней. Трубки какие-то… Без сознания. От ужаса у меня кружится голова.

Из палаты выходит медик.

— Можно к нему? — подскакиваю я.

— А вы кто?

— Я…

Растерявшись, не нахожу как правильно ответить.

— Няня… — лепечу я, — дочки его.

Надо было сказать — невеста. Но у медика в руках паспорт Дана и его медицинский полис. А в паспорте есть печать. И в ней не я. На фоне этого "невеста" — словно враньё. И это вообще непорядочно. Каждому ведь не объяснить, как на самом деле…

— Можно только близким родственникам. Жена, родители…

— Ясно.

— Вы не знаете, как связаться с родственниками? Нам нужно, чтобы они подписали разрешение на операцию.

— Операцию?…

— Операцию, — кивает. — Возможно внутреннее кровотечение. Срочно нужно удалять осколок.

— Я найду!

Медик уходит.

В телефоне у Богдана должен быть номер Марины. И оглянувшись, я захожу в палату. Погладив по безвольной кисти, прикладываю его палец к сенсору. Телефон отмирает. Поцеловав его в прохладную скулу, выхожу в коридор и ищу в контактах его жену.

Мне это крайне неприятно, но что же делать?

И я нажимаю на вызов.

— Пошёл к чёрту, урод! — "с порога" огорошивает меня Марина.

— Это не Богдан. Это Агния. Богдан в реанимации…

— Хм.

— Вам нужно подъехать, подписать разрешение на операцию. Там осколок… Ну, Вы в курсе же. А Вы официально всё ещё жена.

— Ах, то есть жена всё-таки я?! — ядовито.

— Я могу скинуть адрес больницы?

— Нет! Сначала мы с тобой пообщаемся дома, моя дорогая. Я скоро подъеду.

— Но надо же срочно.

— Он с этим осколком год живёт. И неплохо! День ничего не решит.

Скидывает вызов.

Какая ужасная женщина!

Собравшись духом, вызываю такси и еду к дому. Ариша играет во дворе с собаками. Они лижут мне руки. Мне хочется обнять Булочку и порыдать. Но боюсь, она будет опять плакать вместе со мной.

Тётя Катя выговаривает мне за то, что Богдан попросил её посидеть два часа, а сам пропал. А у неё свои дела. Вяло объясняю, что — в больнице. Она сразу замолкает. Говорит, что придёт завтра.

Проводив её, сидя на крылечке на картонке жду Марину. Кормлю собак вчерашними неудавшимся оладьями. Они хватают прямо из рук. А у меня не хватает адреналина, даже пугаться их челюстей. Мой адреналин весь выплеснулся, когда Богдан упал и не пришёл в себя. Сейчас я опустошена. Зубы не больно скользят по моим пальцам. На автомате глажу большие морды.

Слышу, как звонят. Собаки дергаются к воротам.

Бросив взгляд на Булочку, решаю не отправлять её домой. Начудит что-нибудь, а я отсюда не услышу.

— Не выходи, будь здесь, — строго грожу ей пальчиком.

Расчистив снег, она ныряет в огромную будку к собакам. Кора залезает следом за ней. Вот там — самое то.

Открываю дверь, придерживая бедром Алтая. Держась за ручку, делаю шаг на улицу. Мой адреналин возвращается чувством острой неприязни. Он застывает комом в горле.

— Здравствуйте, — шепчу я.

Марина в такой же шубке как у меня. На этом наша похожесть заканчивается. Она старше, отшлифованней, уверенней в себе. Каблук у неё шпилька, сапоги и сумочка брендовые.

Зато у меня Питбуль и кольцо от него! А у неё какая-то женщина рядом и участковый. И неожиданно я вспоминаю, где эту женщину видела. Это социальный работник. Когда бабушка умерла, мне не было ещё восемнадцати. И они помогали с документами на квартиру.

А социальный работник — это по душу Ариши! Другого повода нет.

Торможу первый рефлекс захлопнуть перед их носом дверь. Богдану нужна её подпись. Она об этом знает. И не зная, что ещё говорить, я снова превращаюсь в испуганную крольчиху, панически заглядывая ко всем по очереди в глаза.

— Верни мою дочь, я подпишу Дану согласие.

— Нет… — неуверенно качаю головой.

— Ну какой смысл, мы же всё равно сейчас заберём! — злится Марина. — Ты же никто!

— Мама… — прижимается к моей ноге Ариша. — Пусть уходят.

Марина изящно присаживается. Чуть заискивающе улыбается.

— Привет, Ариночка, помнишь маму.

Моё сердце бьётся от беспомощности.

— Уходи! — втыкается носом Булочка мне в ногу.

— Иди сюда… — подзывает пальцами. — Я мама твоя. Я очень по тебе скучала.

Булочка не реагирует. Я крепко держу её за капюшон, мне страшно, что она вспомнит.

— Да заберите моего ребёнка у неё! — психует Марина, поднимая взгляд на полицейского.

Тот, наклоняясь, протягивает руки вниз.

— Как дам! — лупит его лопатой по лицу Булочка. — Лося обгонишь!

Он удивлённо подаётся назад. Очухавшись подхватываю её на руки, крепко прижимая к себе.

Она так сильно обхватывает меня за шею, что чувствую удушье.

— Отдайте ребёнка, Агния, — начинает уговаривать меня соц работник.

Как же я могу её отдать??

Из моих рук начинают тянуть ребёнка. Булочка громко пищит, я делаю шаг назад, под защиту собак.

Они с лаем высовывают морды в двери. Отступаю чуть дальше.

— Идиотка… — злится Марина. — Ну перестреляют этих собак, ребёнка же всё равно заберут! Он мой! А тебя за похищение привлекут!

За их спинами тормозит знакомая машина. Гера!

— Что происходит?! — вмешивается он.

Они что-то обсуждают.

— Беги домой, — отпускаю на ноги Булочку.

— Неть! — вцепляется снова крепко за ногу.

Через двадцать минут разборок Гера заходит к нам, закрывая за собой дверь. Удрученно смотрит мне в глаза.

— Она мать. Всё равно заберут. Завтра приедут, усыпят с ружья собак и отберут ребёнка. Надо было отдать!

— Нельзя отдавать детей!

— Ох…

— Помогите нам, пожалуйста, — реву я.

— Чем?

Чем… Чем… Чем…

— Я сейчас соображу, — пытаюсь включить мозги.

Мы уходим в дом. Гера хозяйничает на кухне, делая нам чай. Я сижу в шоке на диванчике. Ариша у меня на руках.

— Ты меня не отдашь?

— Нет!

— Где папа? Он им петель всем даст! — сердито.

— Папа немного заболел, — срывается мой голос. — Его пока лечат в больнице.

Головой я понимаю, что нужно было соглашаться на условия Марины. Спасать Богдана, а потом с ним вместе воевать за Аришу. Но голова — моё слабое место. И она ничего не решает сейчас. Это же невозможно — отдать ребёнка, когда он не готов к этому. Это как предательство.

— В общем, — вручает мне в руки кружку чая Гера. — Рассказывай…

И я опять рассказываю всё с самого начала.

— Бутылочку эту с тоником надо отдать его операм.

— Как же её забрать?

— Пойти и забрать. Хм… — отводит он в сторону прядь моих волос.

— Что Вы делаете? — настороженно замираю.

— А ведь вы похожи с Мариной. Чуть откровеннее макияж… Да и фотка в паспорте наверняка у неё твоего возраста.

— Вы же бандит, украдите у неё паспорт, пожалуйста, — ловлю я его намёк. — А я приду с ним и всё подпишу. Пока разберутся, операцию Богдану уже сделают. А потом он придёт в себя…

Господи, только бы пришёл!

— А ты молодец! — ухмыляется Гера. — Зришь в суть. Давай так: собак я сейчас заберу к себе, а ты поезжай к операм, оставь там Арину. У них точно не заберут. И попробуем провернуть с тобой этот фокус. Но!

Прищуривается. Взгляд становится серьёзным.

— Придет в себя наш мент, ему об этом ни слова.

— Клянусь! — умоляюще складываю руки.

— Тогда забирай отсюда всё необходимое и деньги. Здесь хозяйка Марина. Вам сюда пока не нужно возвращаться. А жить на что-то нужно.

— А я не знаю, где у Богдана деньги.

Закатывая глаза, Гера вытаскивает связку ключей.

— Полагаю в сейфе, там же где и ствол.

Ловко перебирает ключи в пальцах. Похоже, это не совсем ключи, скорее отмычки.

Боги, с кем я связалась?

И мой мозг опять говорит, что это неадекватно. И надо идти на условия Марины. И не зря Гера поставил такие условия. Богдан не оценит таких движений — это сто процентов. И, наверное, можно как-то иначе, но я просто не знаю как! А условия Геры не подразумевают предательства. Поэтому — он.

*************************************

— Не уходи… — жмётся ко мне Булочка.

— Я вернусь, — несколько раз целую её в переносицу. — Папу попроведую и вернусь. А ты с Аленкой пока поиграй, ладно?

— Честно?? — заглядывает мне в глаза.

— Конечно!

— Не адманишь? — подозрительно.

— Не адману, — вздыхаю я тяжко.

— Мозно, я с тобой?

— Деткам туда пока нельзя.

Алёнка Айдарова всовывает в руки Булочке домашнего суриката.

— Это Гаврюша.

— Иди играй… — подталкиваю её в спину. — Я скоро вернусь.

Девочки убегают. Я поднимаюсь на ноги.

— А что врачи говорят? — водит нервно пальцами по цепочке Марьяна.

— Да они со мной вообще не говорят, — жалуюсь я.

— А почему операцию не делают?

— Миша сказал, что Богдан от такой операции отказался. Есть риски. И потом долгая реабилитация. А ему Асю не с кем оставить было, и работать было нужно. Но сейчас операция необходима. И было бы согласие родственников, проволочек бы не было.

Мы прощаемся, я убегаю вниз. Решительно сажусь в машину Геры.

— Чего трясешься?

— Я никогда ничего такого не делала. Мне страшно. Это Вам привычно. Вы же бандит.

Гера улыбается.

— Это стёб, Ася — "Мент", "Бандит".

— Ну, а разве вы… не… мм… бандит? — с сомнением смотрю на него.

— Я?! Боже упаси. Я специалист по "сложной механике", электронике. Консультант, техник.

— В самом деле?! — с подозрением рассматриваю его татушки на руках.

Там же — несколько колец. То ли из платины, то ли из белого золота.

— А что значат эти тату?

— Они значат, что мне нравится делать тату.

— Врёте… — вздыхаю я.

— Ну… может, самую малость, — пожимает плечами. — Но к криминальным символам они отношения не имеют. Так… личные якоря.

Паркует машину практически там же, где утром остановился Богдан. Мои нервы сдают.

— Не рыдать! — строго.

Подаёт мне салфетки.

— Мы зайдем туда как пара. Снимем соседний номер.

— А дальше что?

— Понятия не имею! Дальше экспромт и не тупить.

Легко сказать!

Нас оформляют на ресепшене. Мне ужасно неловко. И я заранее переживаю, а вдруг каким-то образом Богдан увидит или узнает, что Гера, как свою ведёт меня сейчас за талию в снятый на двоих номер. Наши паспорта "отпечатались" тоже вместе. Как я буду оправдываться перед ревнивцем Касьяновым, если пообещала Гере не говорить правду?

В лифте Гера протягивает мне тонкие прозрачные перчатки.

— Что это?

— Надень.

— Зачем?

— На этой бутылке твоих отпечатков быть не должно.

— Ааа… Это я её должна взять?!

— Это как получится. Но я знаю, как не оставить, а ты — нет.

Гера стучит в номер, крепко держа меня за руку. Мы смотрим друг другу в глаза. Взгляд у него застывший, решительный. Словно подкручивающий в моей голове разболтанные гайки.

Соберись, Агния! Человек ради тебя и Богдана старается! Не облажайся.

Но в голове только адреналиновый бум, вытесняющий все мысли и планы.

Паспорт.

Тоник.

Тоник.

Паспорт.

Ты, воровка, Синичкина. А жених у тебя полицейский. Капец…

Но сейчас мне всё равно.

Дверь открывается.

— Ну я же сказала — не беспоко… — прерывает на полуслове фразу Марина.

Подняв претенциозно бровь, фыркает.

— Вот сейчас только через ментов общаться будем!

Захлопывает перед нашим носом дверь.

Вот и всё? Смотрю с вопросом на Геру.

— Сейчас, она выйдет на балкон.

— Зачем?

— Потому что курить в номере нельзя, там дымовая сигнализация. А она понервничала… Она выйдет, и я выйду.

Открывает дверь в соседний номер.

— Мы будем общаться на балконе. А ты зайдешь, возьмёшь паспорт и тоник, ясно? Паспорт вытаскиваешь из корочек. Их оставляешь, паспорт забираешь. Так дольше не спохватится.

— Как я зайду?!

Он оттягивает меня в сторону. В его руках появляется пластиковая карта. Что-то ловко феячит с замком, не сводя взгляда с лифта и лестницы. Бесшумно открывает дверь.

— Вперёд, — беззвучно.

Мне хочется перекреститься, как перед нырянием в прорубь. Но Боженька, боюсь, в таких делах не помощник. Задерживая дыхание, захожу внутрь, замирая в маленькой прихожей номера. В арку, которая ведёт в комнату, вижу Марину сквозь шторы-бусы.

Глядя в окно, говорит по телефону. На балкон не торопится…

Что мне делать?!

— Не надо меня лечить, мама! — агрессивно цедит в трубку. — Я сама знаю, как мне надо. И что моему ребёнку лучше. Прошу заметить, что я Касьянову не изменяла, когда он уезжал, а он привёл домой эту мелкую потаскушку. Так что не выставляй его святошей. Не хочу я разводиться, ясно! Мне не шестнадцать заново нормального мужика искать. Да какие там мужики, я тебя умоляю — геи, альфонсы, да немощное старьё! Да! Представь себе хочу нормального. А Касьянов перспективный. Да, конечно! Если бы он не любил меня, не выбрал бы похожую на меня девку.

Это очень больно цепляет. Но я вспоминаю, что вообще-то выбрала за внешность меня Булочка, а не Касьянов.

Марина разворачивается.

А я не успеваю даже дернуться в сторону!

Клуша ты, а не кролик, Синичкина! Всё испортила!

Не дыша, ложусь спиной на вешалку с одеждой. А там её розовая шубка. И, видимо, сливаюсь с ней, потому что Марина пройдясь в моём направлении расфокусированным взглядом, снова отворачивается.

Мне кажется, у меня передоз адреналина. Потому что трясёт меня не по-детски, и в глазах звезды.

Засовываю руку в карман её шубки — деньги, ключи…

Инспектирую другой карман. Тоже ничего. Забираюсь во внутренний. Корочки врезаются в пальцы. Схватив покрепче, вытягиваю. Паспорт!

Расчехлив его, прячу, возвращая на место обложку.

На столике убрано. Ни бокалов, ни бутылки.

— Мама, ну прекрати. А бумаги эти я не подпишу! Пусть Дана осмотрит один специалист сначала. Мне его посоветовали знающие люди. А эти коновалы его ещё в овощ превратят. Приедет послезавтра. Говорила ему… Сам виноват… Ма-а-ам! Ну тяжёлое стабильное — это не умирает. Его уже отключало так, когда он вернулся. Вот увидишь, завтра придёт в себя. Этот гад живее всех живых!

Наконец-то, как и предсказывал Гера, она накидывает теплый халат и выходит на балкон. На цыпочках крадусь в комнату. Боюсь, что повернется и заметит меня. В панике прижимаю балконную дверь плотнее и медленно поворачиваю ручку вниз, запирая ее там. Ну и не только потому что, боюсь. Потому что — сама она гадина…

Тихонечко зашториваю окно.

И, уже не особенно таясь, обшариваю всю комнату в поисках нужной бутылки.

Отыскиваю её в мусорном ведре. Завернутую в черный пакет. Пустую. Несколько капель внутри. Прихватив прямо с пакетом, выбегаю из номера.

— Гера! — тарабаню в приоткрытую дверь. — Я на улице!

Мне хочется, как можно скорее смыться с места преступления. И проскочив мимо ресепшена, я останавливаюсь только на улице, возле большой темной машины Бандита. Разглядываю себя в тонированное стекло и сравниваю с фоткой на паспорте. Взбиваю волосы, перекидывая их на другую сторону. Примеряю несколько выражений лица, которые наблюдала у Марины. Ну… Так себе сходство. Однако вишневая помада и подрисованные брови… Открываю сумочку и, наклонившись, крашусь, глядя в боковое зеркало.

— Ты заперла ее на балконе, Ася! — подходит сзади Гера.

— Дверь заклинило… — вру я, вырисовывая бровь.

— Ну да, конечно, — закатывает он глаза. — Главное теперь, чтобы не догадалась…

— «Я же сказала, не беспокоить!», — в ее манере выдаю я, с претензией глядя ему в глаза.

Гера смеется, изображая фейспалм.

— Ты при Касьянове так не разговаривай, побереги мужика!

— «Я тебя умоляю!», — надменно веду плечами, взмахивая кистью.

— Ааа… Супер! Поехали, пока тебя не отпустило. «Эллочка-людоедка…»

Глава 18 — Плен

Богдан

Муть… Тошнит. Во рту сухо и липко. Гул какой-то.

Сначала мне кажется, что меня только что ранило. И это грохочет техника рядом. Но гул и грохот превращается в голоса, замедленные и растянутые фразы.

Равнодушно слушаю звуки вокруг. Хочется отключиться скорее.

— Что значит, Вы не пустите, это мой сын! Да что эта ваша фамилия?! Нет у него родной! Я вместо неё!

— Женщина, не скандальте. Пациент ещё без сознания.

Тембр голосов становится чуть выше. Я узнаю этот голос. Это родной человек. Но слету не удаётся вспомнить — кто это и кем мне приходится.

Теперь пахнет мандаринами.

Врач ругается, что здесь не место для продуктов, это интенсивная…

А жаль. Меня тошнит. А от запаха мандаринов было чуть легче.

Голова пульсирует. Знакомое ощущение. Но нет, меня не ранило… Ранение было очень давно. После этого столько всего… Воспоминания мелькают смазанными картинками. В основном какие-то неприятные.

Ах, да… Марина нас бросила… И ещё ветрянка у дочки… И конфликт с операми на работе… И выговор. Два выговора. Что-то ещё припоминается.

И болит всё, просто жесть!

Где я, вообще?

Веки словно склеены. Как будто не глаза открыть пытаюсь, а гирю поднять. От напряжения тело потрясывает.

Ну его… Расслабляюсь.

Уносит в какие-то полусны.

А с кем дочь?!

В этот раз с трудом, но удаётся открыть глаза. Опять — муть. Белая.

Подношу руку к лицу. На ладони поцелуй помадой. Красивые губы… Кто-то уже так делал… Недавно совсем. На ладошке у Ариши.

Голоса женские.

— В смысле Касьянов прооперирован?! Он что в себя приходил? А кто подписал разрешение?

— Жена.

— Жена — я! И я ничего не подписывала.

— Девушка, не шумите. Да вот же жена его.

Начинается какой-то кипиш. Присаживаюсь, в глазах темнеет.

— Немедленно ложитесь, — укладывают меня чьи-то руки.

— Что там происходит? — хриплю я тихо.

— Разберутся без вас. А Вам, мой дорогой, нужно ни о чем не волноваться. Повышенное давление для Вас сейчас крайне опасно. Самостоятельно не вставать.

— Мне сделали операцию? — онемевшими пальцами тянусь к голове.

Врач перехватывает мои руки.

— Минимальное вмешательство. Но возможна дезориентация и семантическая или эпизодическая потеря памяти.

— Как это?

— Событие можете не вспомнить или фамилию, название какое-то. Были мелкие кровоизлияния, они могут повлиять, — водит перед моим носом ручкой. — Но в целом прогноз хороший. Следите глазами за кончиком…

Ощупываю лицо. Ощущение, словно его об асфальт повозили.

— Где дочка?

— Это Вы у жены спросите.

Жены… Нет у меня жены. Хм…

Голос Маринин был! Она вернулась?

— А чего так болит то всё?

— Ваша нервная система восстанавливается, настраивается заново. Её реакции сейчас сложно предсказуемы.

Это я уже прошлый раз, после ранения слышал.

Врач тыкает мне в подушечки пальцев чем-то острым. Вздрагиваю и дергаюсь от непривычного ощущения.

— А кто там шумел? — морщась, бросаю взгляд на безымянный. На всякий случай. Вдруг моя память обманывает меня. Кольца нет.

Какая ещё тогда жена?! Разве мы не развелись? Не помню…

— Родственники у вас шумные. Поспите.

Доктор уходит. Голоса опять становятся громче. Дверь в палату открывается.

— А я Вам ничего доказывать не обязана, Марина Юрьевна! — от этого голоса меня снова выкидывает в реальность.

Марина…

Фокусирую взгляд.

Нет, не Марина!

Марина заходит следом за этой девочкой.

Пазлы в моей голове рассыпаются. И быстро пытаются собраться в какую-то логичную картинку. Словно дежавю или нечаянно всплывший сон десятилетней давности.

И девочка кажется очень родной и, одновременно, словно первый раз вижу. Сумбурная куча воспоминаний начинает быстро кипеть, извлекая из моей груди множество разнообразных чувств. Среди них есть такие тонкие… новые… На которые мне казалось, я не способен.

— Дан! — делает три шага ко мне и испуганно замирает.

Имя… Имя… Имя…

Но в голове только птица. Маленькая, любопытная… Синица!

Сердце разгоняется от волны нежности. Залипаю на её губах. Мелькает картинка поцелуя. И почему-то — наручники. А ещё — баня… И ощущение её тела на кончиках пальцев.

Ариша на её руках.

"Маму зовут мамой", — говорит дочь в моих воспоминаниях ни чем мне не помогая.

— Привет… — шепчу я, не зная, как обратиться к этой красивой девочке.

Она сжимает мою руку.

— Ты как?

Хреново я.

Её имя крутится на языке. И то, что не могу его вспомнить — бесит.

Интуитивно перехватываю её руку и подношу к лицу. Вдыхаю запах. Очень-очень-очень… близко! Ее имя той самой маленькой синичкой бьется под черепом не позволяя поймать себя.

А ещё она ела рожки со сгущёнкой у меня дома и говорила "вкусно!" — неожиданно вспоминаю я.

И она — «наша». Дочь в этом уверенна. И выкручивалась из моих рук. Пощёчина… А потом сама целовала!

Держу крепко её за руку, всё ещё пытаясь собрать пазлы. А на руке у неё обручальное колечко.

— Ты замужем? — нахмуриваюсь я.

— Богдан, ты чего? — тревожно.

— Так! Всё! Я хочу видеть главного врача! — отмирает Марина. — И кого-нибудь из полиции!

Она дезориентирует меня окончательно. Так я женат или нет? На ком? Голова раскалывается при попытке сосредоточиться.

— Что ты тут делаешь? — перевожу на Марину взгляд.

— Ты позвал, я приехала, — подходит с другой стороны кушетки, кладет прохладную ладонь мне на лоб.

Кисть Синицы сжимается.

Я закрываю глаза.

Если я позвал… То — зачем? Начинаю уплывать в коматоз.

Аппарат рядом с кроватью начинает издавать какие-то новые звуки.

Но самый главный вопрос остался.

— Где Арина? — шепчу.

— Эта дрянь украла её.

— Неправда!

— Выйдите из палаты, — заходит врач.

В себя прихожу уже в другой палате от мучительного чувства жажды и тревоги. Там ещё пара кушеток. Едва передвигая ноги и держась за стойку капельницы дохожу до раковины. Делаю несколько глотков воняющей железом воды.

Мне кажется, что мне снова подтерли воспоминания. И вчера было что-то важное. Но что я не могу вспомнить.

— Даня, ну нельзя же вставать тебе, — неожиданно появляется Марина. — Только успокоительные поставили.

Подхватывая под локоть ведёт обратно к кушетке. Сажусь. Тупо смотрю в окно мимо неё.

— Так… Зачем ты здесь?

— Я нашла для тебя платную клинику с хорошим специалистом. Завтра тебя туда переведут.

— Где Ариша?

— Полиция её ищет.

— Зачем?

— Нянька твоя её куда-то увезла! — с претензией.

Няня, точно… Синичка эта. Няня для Ариши.

А сердце снова не на месте. Потому что да — няня. Но это не описывает… Закрываю глаза. Поцелуи, поцелуи… Дыхание неровное…

Я замутил с няней? С замужней? Кольцо-то было…

Чем дальше воспоминания, тем яснее, чем ближе, тем больше чехарды.

— Ты заявление написала на нашу няню?

— Без паспорта, к сожалению, не принимают. А у меня паспорт украли… Но, я заплатила человеку из ваших, он обещал найти и задержать.

— Кому нужен твой паспорт?

— Наверное тому, кто разрешение на операцию вместо меня подписал? — рассерженно. — Но это ничего. Она за всё получит по заслугам. Её здесь ждут. Придёт, арестуют. Даня, ложись, врач сказал, что вставать тебе нельзя.

Я же её из обезьянника забрал! Девочку эту. Вспоминаю розовую шубку. И как рыдала Ариша. Потом опять — провал.

А Синичка сюда придёт… Чувствую, что придёт. Потому что между нами что-то очень настоящее. Даже если я это не могу вспомнить мозгами, другие мои органы совершенно уверены в том, что придёт. И от факта, что Ариша с ней мне необъяснимо спокойно.

— Телефон мой где?

— Понятия не имею.

Вытягиваю из пальцев Марины телефон, острый дорогой маникюр скользит по экрану. Мне до отвращения он неприятен.

Пялюсь в экран, не понимая, чей номер набирать. В голове всплывает номер нашего отдела.

— Капитан Касьянов, — представляюсь я.

— Ооо! Капитан! Ожил?

— Ну так… Частями. Медведев?

— Ага.

— Мих… А где мой телефон, ты не в курсе?

— Так у Аси же.

Ася. Точно! Ася!

— Ты как, Дан?

— Нихрена не помню.

— Чем помочь?

— Ася пусть не приезжает. Совсем. А Аришу пусть…

Вспоминаю имя той, которая почти что мама. Ах, да.

— Аришу пусть Алле Борисовне отвезет. Телефон мой — через тебя передаст.

Так безопаснее будет. Пока я не приду в себя, нечего ей тут делать.

— Сделаем…

************************

Ася

Стоя в дверях палаты, прислушиваюсь к негромкому голосу Богдана.

"Пусть не приезжает совсем…", "А Аришу отдаст Алле Борисовне…". Что?!

Марина присаживается на кушетку рядом с Богданом. Что-то тихо ему втирает.

— Даня, я тебе поесть приготовила. Будешь?

Делаю несколько шагов назад, сжимая руку Ариши.

А я тоже приготовила… Но как-то внезапно оказалась не у дел. И оказывается, он не хочет, чтобы я приезжала.

Ставлю пакет на кушетку.

Может, моему Питбулю что-то важное из мозгов вырезали вместе с осколком? Меня, например.

— Мама… — шепчет Ариша. — Там тётя та. Нехавошая. Котолая адманывала.

Обессиленно сажусь на кушетку в коридоре, втягивая на колени Аришу. Она очень просилась к папе, не смогла отказать ей.

В телефоне у меня результаты экспертизы по волшебному тонику и крови Касьянова. Этим занимается Миша. А вчера Марина меняла замки в доме Богдана. Гера звонил, рассказывал…

А он, значит, сидит, беседует с ней как ни в чем не бывало, обсуждает меня. И собирается есть из её рук. За что я тогда борюсь? Ориентиры начинают уплывать.

Распоряжаться судьбой Ариши я не имею права. И лечением Богдана, на самом деле, тоже.

Неожиданно…

Обидно.

— А ты совсем эту тётю не помнишь, Ариш?

Молчит.

— Совсем-совсем?

— Она нехавошая! — упрямо.

Как сказать Арише — не представляю.

— Булочка моя… — поставив её на кушетку, заглядываю ей в глаза. — Сегодня тебе нужно будет поехать к Плутону

Сглатываю ком в горле.

— А ты?

— А я… — язык не поворачивается. — И ты помни, что мамочка тебя очень любит, ладно? Очень-очень! Ты моё солнышко, что бы не случилось! Даже, если у тебя появится ещё одна мама.

Брови Ариши недовольно нахмуриваются.

— Неть…

Сил зайти сейчас к Богдану нет. Там суетится Марина. Я слышу её голос. И изредка — его. Разобрать разговор не получается.

Прижимая к себе Булочку, пишу Алле Борисовне. И мы сидим и ждём. А Марина всё не выходит, и не выходит…

Болезненное чувство ненужности и неуместности нарастает, сводя меня с ума.

Снимаю колечко, которое надел на меня Богдан. Надеваю Арише на большой пальчик.

— Не потеряй его, ладно?

— Ладно… — сжимает кулачок

Глаза щиплет от слез.

Если он не передумал — наденет ещё раз.

— А колечко папе отдай. И телефон.

Кладу его телефон в карман её курточки.

Булочка, нахохлившись, недовольно смотрит в приоткрытую дверь палаты.

— Надо её плогнать. Чо она там?..

Липучая как репейник! Прогонишь её, как же. А ей наверное кажется, что репейник — это я. Прицепилась к её мужу… От этого противно.

Мимо нас в палату с подносом шприцов заходит медсестра, начинает ругаться, что врач не разрешал посещения. И что пациента тревожить нельзя, он под препаратами. Марина, держа на предплечье шубку и сумочку, выходит прямо на встречу к нам. И ахнув, замирает. Бросив на меня злобный презрительный взгляд, начинает заискивающе улыбаться Булочке.

— Привет, малыш.

— Ты — нехавошая! Не говоли со мной! — набычивается Булочка.

— Почему я нехорошая? — ласково. — Я тебе подарочки купила. Помнишь ты хотела собачку-робота?

— Тоску? — с любопытством высовывает из-за моего плеча мордочку Ариша.

И сердце моё обрывается. Ну неужели робот лучше, чем я? Хочется мне с тоскою спросить у Булочки, в стиле Карлсона.

— Тошка! — радостно улыбается ей Марина.

— А мне не надо лоботов. У меня Алтай и Кола, — гордо отворачивается Булочка. — И мама.

Поднимает личико, не удержавшись, целую ее в нос.

— Ну всё… — опять нетерпеливо начинает раздражаться Марина. — Убери руки от моего ребенка! И верни мой паспорт!

Поднимаюсь с кушетки и сжав ладошку Булочки, решительно веду мимо Марины.

Я — не отдам! Пусть сам отдаёт ей ребёнка, если сможет.

— Агния, — с угрозой в спину. — Последний шанс у тебя — верни ребёнка, по-хорошему.

Не оборачиваясь, ускоряю шаг. Останавливаюсь на лестнице, присаживаясь перед Булочкой.

— Ты с бабушкой к папе сходишь, ладно? — веду вниз дальше.

Там где-то на подходе Алла Борисовна.

Внутри бушует буря. Из обид и сомнений. Сейчас я Аришу отдам и… Что?

Нужно вернуться. В глаза ему хочу посмотреть. Он словно и не помнил меня, как на постороннюю смотрел. Вопросы задавал, словно не знакомы.

Наперерез идут двое полицейских. После того, как попала в полицию, иррационально пугаюсь мужчин в форме. И сейчас замираю, не решаясь просто пройти мимо. Но они и не собирались пропускать.

— Лейтенант Антонов, — салютует один из них. — Документы предъявите, пожалуйста.

— Что вам нужно? — начинаю нервничать я.

— Чей ребёнок с вами?

— Мой!

— Пройдемте с нами, — подхватывает меня за локоть.

— Вы права не имеете! — отдергиваю руку.

— У нас ориентировка. Мы можем Вас задержать до выяснения личности. Покажите свидетельство о рождении и ваш паспорт.

Панически оглядываюсь. Показать свой паспорт — не докажу, что Булочка моя. Но в моём кармане есть и Маринин…

— Что это за тётя с тобой? — дружелюбно спрашивает Аришу один из полицейских.

— Мама…

— Есть у Вас какие-то документы? — уже более спокойно.

Лицо полыхает. Нащупываю в кармане чужой паспорт. Протягиваю.

— Марина Юрьевна? — дёргает бровью лейтенант Антонов, с недоумением переглядываясь со вторым.

— "Агния", — одними губами подсказывает второй

Листает паспорт на страничку с детьми.

— Как тебя зовут? — спрашивает Булочку.

— Алина.

— Арина, — прокашливаюсь я. — Не выговаривает.

— Пусть сама отвечает! А папу как?

— Богдан Максимович…

— Слышь, как Питбуля нашего, — негромко шепчет второй Антонову.

— Ладно… — салютует мне Антонов. — Хорошего дня.

И мне кажется уже что пронесло! Но…

— Агния, — подходит возмущённая Алла Борисовна, — что происходит?! Что Вам нужно от девочки?

Боги! Зажмуриваюсь. Плутон в Сатурне, не иначе! Мне хочется нарычать на нее, как обычно это делает Богдан.

Учтивые улыбки стекают с лиц полицейских.

— Пройдемте, — вцепляется в меня Антонов. — Вы знаете, что использование чужих документов — это нарушение закона?

— Знаю…

**************************************************

И вот я снова здесь. В том же участке. Без минуты как в том же обезьяннике. Но в этот раз, увы, Питбуль с Булочкой не придут.

Меня снова усаживают на неудобный стул и начинают задавать вопросы, но пишут не то, что я отвечаю, а что-то своё.

— Откуда у вас чужой паспорт?

Горько вздохнув, смотрю в окно. Оно выходит на крыльцо. Там несколько полицейских. Среди них один знакомый! Полуопер! Подскакиваю со стула. Рывком открываю окно.

Лейтенант Антонов скептически дёргает бровью.

— Барышня желает прыгать?

— Барышня желает кричать! — гневно прищуриваюсь я.

Как же его зовут?! Аа…

— Геннадий! — срывается неуверенно мой голос.

Полуопер поднимает на меня взгляд. Но тут же за шкирку, совершенно не церемонясь, меня оттягивают от окна, силой усаживая обратно на стул.

На моём запястье щёлкает наручник. И… как в худших фильмах девяностых, я оказываюсь пристегнута к очень старой обшарпанной трубе. Даже немного тёплой. Смещаю наручник на пластиковый кусок трубы прикрученный к стальной двумя хомутами. Кладу на неё ладонь, отогревая замёрзшие пальцы.

— Сиди смирно.

Обидевшись, отворачиваюсь снова к окну. Палец на автомате ощупывает хомутик на трубе.

— Откуда паспорт чужой, я спросил?

— Нашла…

— Где?

— В палате у старшего оперуполномоченного Касьянова Богдана Максимовича.

Может, не сам Богдан мне поможет, так хоть его имя.

Антонов поднимает на меня озадаченный взгляд.

— Вот проныра! — фыркает сержант, не отрывая глаз от протокола, — подслушала и быстро сообразила. Прожженные девицы…

— Как к тебе попал чужой ребёнок?

— Я его няня.

— Заливаете, барышня!

— Это вы там что-то в себя заливаете, — кошусь на его кружку.

Опускаю взгляд вниз, прямо мне под ноги из-под батареи высовывает нос настоящая живая МЫШЬ!

С воплем ужаса дергаюсь, по инерции зажав трубу от батареи крепче. Отлетаю подальше, забыв, что пристегнута. Руку сначала дёргает! А потом пластиковый фрагмент внезапно отрывается и оказывается у меня в руке. Грязная вода из батареи фонтаном бьёт в Антонова, заливая все на столе жижей. Давление тут же спадает, вода начинает заливать пол.

— Ой… — хрипло бормочу я, пряча руку с трубой за спину.

Вода течёт мне прямо под ноги, вынося из-под батареи контуженную от моего визга мышь. Ловко забираюсь с ногами на стул. Лицо горит, сердце колотится.

Ну, а чего они? Не видят куда приковывают? Ещё и мышей, развели…

Антонов переводит на меня шокированный осатанелый взгляд.

— Синичкина… — шипит он, утирая ладонью лицо. — В эти её!..

Машет нервно рукой.

— Казематы… Тьфу ты! Карцер!

— Обезьянник? — подсказывает растерянный сержант.

— К алкашам её прямо!

— Только попробуйте! — выставляю от испуга вперёд трубу как биту.

— Здорово, мужики!

Геннадий маленький, невзрачненький, плюгавенький, но как же, черт возьми, я ему рада! Он прекрасней для меня всех мужчин на свете! Такой восторг у меня, сейчас бы не вызвал и… Да никто бы не вызвал! Нимб ему бы пошел… Смотрю на него испуганно и с надеждой.

— Помогите… — шепчу одними губами.

— Развели болото, — перешагивает он лужу. — Вы чего, страх потеряли?

Смотрит на наручник на моей руке.

— Вам же Питбуль головы ваши неумные откусит за девочку.

Антонов продолжает утираться салфетками, сержант перекрывает воду. Переглядываются.

— Реально что ли нянька Касьянова? — недоверчиво смотрят на меня.

— Реально! — выпрямляю я спину, чуть осмелев. — Я же вам говорила.

— Короче, я её забираю, — резюмирует Геннадий.

— Мдэ… — уныло и с досадой смотрит на меня Антонов. — Спишь ты с ним что ли, не пойму? Чего тебя его жена то травит?

О, Господи! Зажмуриваюсь.

Касьянов, ау! Ты обещал, что всё будет без этого вот.

— Ты, Антонов, в чужую жизнь нос не суй, откусят же, говорю. Снимай наручники с неё.

Геннадий поднимает со стола мокрый протокол, сминает его, швыряет в ведро для бумаг.

— Ладно, давай, Крольков, — пожимает ему руку Антонов. — Касьянову — здоровья. И пусть с бабами своими разберется. А то столько ущерба от них…

Качает головой глядя на мокрый пол. Бросает на меня еще один скептический взгляд.

— Ну что замерла, Синичкина? Хоть стих прочитай, что ли… Зря что ли на табуретку залезла?

Сержант смеется.

— Очень смешно! — закатываю я глаза.

Геннадий подает мне руку. Я аккуратно спускаюсь.

— Трубу верни, Халк.

Протягиваю обрубок.

— Извините.

— Так. Стоп! А что мне с паспортом то Касьяновой делать?

Меня неприятно передергивает от того, что Марина до сих пор Касьянова. И может быть даже, ей и останется. Я опять сникаю.

— Паспорт Марине Юрьевне вернуть. Скажешь — бдительная гражданка нашла и в полицию принесла.

И вот, казалось бы, свобода так близко. И я даже успеваю выдохнуть, и схватиться за надежный локоть Геннадия. Но ровно на выходе, мы сталкиваемся с Лобовым! В сопровождении еще двух человек.

— Боже… — бормочу я, отворачиваясь резко в другую сторону.

Что он-то здесь забыл?!

— Товарищ полковник! — резко тормозя, салютует ему неловко полуопер.

— К пустой голове не прикладывают, Крольков, — недовольно. — Ну-ка, ну-ка… А это у нас кто?

Наклоняясь в сторону, заглядывает в мое лицо.

— Ух ты! — удивленно. — Ты, я смотрю, капитан, в начальники отдела метишь, да?

— Так я… это… — с опаской оглядывается на меня Геннадий.

— Ну, ты молодец! А чего не сообщил до сих пор?

— Так… не успел! — не моргая смотрит на него Геннадий.

И ты, Брут?… — опускаются мои плечи.

— Почему конвоируемая без наручников?

— Дак…

— Дак… Дак… — передразнивает его оскаливаясь Лобов. — По форме отвечай, чего мямлишь? Хотя… Забирайте ее.

Кивает своим сопровождающим.

— Я ее лично допрошу. Убойный у нас… не в форме, как обычно, — пренебрежительно.

Жалко, трубу отдала. Сейчас бы двинула про меж этих поросячьих глазок!

Меня дергает за локоть и подтягивает к себе ближе один из полицейских. Лобов с угрозой поглядывая на меня исподлобья, отвечает на звонок телефона.

— Беда… — бормочет Геннадий.

— В комнату допросов ее, — распоряжается Лобов. — Я её сам… допрошу.

Бросает взгляд на часы.

— Сразу, после проверки.

Комната допросов не здесь, меня уводят от полуопера через дорогу в другое здание. В комнате, все как в фильмах. Серые стены. И даже зеркало на стене. А еще стальной стол посередине и на нем приварена петелька. Наручники, которыми я снова скованна, пристегивают к этой петле.

В открытых дверях, сложив руки на груди, стоят Миша Медведев и мой неслучившийся спаситель — Крольков. Недовольно поджав губы переглядываются. Не могут помочь?

Я ложусь щекой на холодный стол. Ну вот и всё…

Глава 19 — Запрещенный приём

Богдан

— Что это? — смотрю я на заряженный шприц.

— Успокоительное.

— Я спокоен.

На самом деле — нет.

— Это миорелаксанты, чтобы…

— Релакса достаточно. Вы извините. Но не нужно. И так башня не работает.

— Врач прописал, значит, спорить не надо.

— Вот и не будем.

— Вы нарушаете режим и предписания. После серьёзной операции.

Да я вообще пациент сложный и неприятный. Ненавижу это всё.

— Вы идите. На мне всё само как на собаке заживает. Я с врачом сам поговорю.

— Ольга Михайловна! — выходит недовольная медсестра в коридор. — У нас тут пациент капризничает после операции…

Оставьте меня в покое!

Сжимаю виски, пытаясь собрать чехарду из воспоминаний в единую картинку.

Ася…

Агния…

Синичка…

Снегурочка…

Асенька…

Губы…

Пальчики…

Взгляд светлый…

И почему-то мой хмурый портрет мелом с демоническими рогами. Обижал я тебя? Ну бывает у меня, у дурня, такие припадки на старых дрожжах после неудачного брака. А кто такой Аркадий? Был же какой-то Аркадий…

Холодно. Пальцы немеют. По телу бродит сонм неприятных и болевых ощущений. Голова ноет. Веду рукой по бритому черепу. Натыкаюсь пальцами на широкий пластырь.

Вот хочется своей многострадальной головой на колени к Птичке-Синичке, а не вот это всё. Питбули — псы тактильные. И мне так этого не хватает… Женских рук.

"Бесчувственный"… — звучит в голове её голос. Она говорила мне так? Почему?

Марина, когда хотела зацепить, тоже так говорила. И это цепляло, да. А потом — перестало. Но из уст Аси снова по-больному.

Внутри тревога. Словно меня нет там, где я обязательно должен быть.

Она нарастает…

И когда заходит врач, я снова отказываюсь от лечения. Потому что оно меня срубит. А мне очень куда-то нужно. Я просто не могу вспомнить куда и почему. Но зато вспоминаю, как Ася отважно рванула спасать Аришу от собак. А потом плакала на кухне от небольшого ожога. А я её целовал…

В груди трепещет. Такое странное чувство. Человека почти не знаешь, только несколько ярких воспоминаний, а тебя топит от… любви и нежности.

Как позвонить-то ей?!

— Папа!

Стараясь не крутить головой, разворачиваюсь всем корпусом.

Ариша. Шапку держит в руке. Лохматые кудряшки стоят абажуром.

— Плутона влачи не пускают! А я убежала! А маму заблали! Сколее… Бежим! — возбуждённо выпаливает она. — Сколее!

— Ничего не понял.

— Полицейские… — старательно выговаривает дочь, с нетерпением глядя на меня. — Только нехавошие. Маму увезли.

— Та-а-ак… — пытаюсь сообразить я.

— Вот! — многозначительно поднимает вверх руку Ариша.

На большом пальце сверкает кольцо. Приглядываюсь. Знакомое!

— Откуда оно у тебя?

— Мама!

— Дай-ка, — снимаю колечко, разглядывая бриллиант.

Он покачивается, мерцая. Приличное.

Я же его ей сам надел! — вдруг всплывает вспышкой воспоминание. Но я не успеваю переварить его полностью.

Ариша из кармана вытаскивает мой телефон.

— Вот! Сколее… — как суслик смотрит на меня снизу-вверх. — Маму обизают. Дай им всем!

Включаю телефон. Зарядка — 5 %. Ну что же ты, Асенька? С досадой ищу её номер. Несколько раз набираю. Не отвечает.

— Менты забрали, да?

Тревога моя внезапно подскакивает до небес! Менты — это плохо. Почему — не помню. Но очень-очень плохо! Набираю номер дежурного. Первый раз слышит. Не привозили такую.

Обзваниваю ещё пару участков и телефон садится. Мля… Мне становится ещё страшнее. Оглядываюсь.

— Где мои вещи?

Дохожу до двери. Возле поста Алла Борисовна ругается опять с персоналом.

— Пропустите немедленно! — рявкаю я.

— А ты тут не ори, — фыркает пожилая санитарка, не поднимая головы и продолжая протирать пол возле палаты. — У нас тут генералов, кроме меня нет. Тебе лежать надо, вот и лежи.

— Бабка злая… — высовывается из-за моего бедра Ариша.

Отталкиваю аккуратно её за спину. Эта бабулька всемогущая, с ней ссориться нельзя!

— Товарищ генерал, — прищуриваюсь я пытливо. — А подскажите, где вещи лежат, в которых меня сюда привезли.

— Где положили, там и лежат… — таким же спокойным тоном.

— Ключи там у меня от машины, документы. Надо родственникам отдать. А то бросил машину… Ну, сами, понимаете…

— Принесу я твои вещи. Не буянь.

Ну вот, другое дело. Наконец-то пропускают Аллу Борисовну.

— Даня, — уговаривает она меня испуганно. — Не вставай. Нельзя тебе. Ты скажи куда ехать, я сама поеду! Операм своим позвони!

Закрываю лицо руками.

— Вспомнить ничего не могу.

— А я тебе помогу, хочешь?

Достаёт свою колоду карты.

— Ну что Вы опять?! — раздражаюсь я.

— А ты не ворчи, Данечка. Это же подсознание. Образы! Вот я тебе карту сейчас покажу, а ты сразу вспомнишь важный эпизод. Если карта в правильной позиции — позитивный. Если перевёрнута, негативный. Тяни!

Да черт с ним, всё равно вещи жду свои. А вдруг, правда, чего вспомню.

Тяну карту, переворачиваю. Мужик в короне…

— Император… Перевёрнута… — комментирует Алла Борисовна. — Человек с властью. Недоброжелатель. Может плохо повлиять на судьбу.

В голове словно вспышка. Лобов! И зуд такой… Словно, я вот-вот пойму причину своей тревоги.

— А ну-ка, дайте-ка ещё!

Вытягиваю ещё одну.

— Дама Мечей, — комментирует Алла Борисовна.

В руке у молодой шатенки поднятый меч.

— Твою мать! — подлетаю я в озарении. — Она же Лобову вилку воткнула в бедро! Он же её там со свету сживет, если доберется!

Выхватываю из рук зашедшей санитарки пакет с вещами.

— Ариша, остаёшься с Плутоном, — командую я. — Найду маму, мы тебя заберём.

Быстро натягиваю брюки, толстовку. В глазах звезды, пошатывает. Алла Борисовна держится за сердце. Вытягиваю у неё из рук колоду.

— Это я пока конфискую. Табельный мой где? — придерживаясь за стену, выхожу в коридор.

— Коллега ваш забрал.

Это хорошо. Сейчас я приеду в отдел, поставлю своих на уши и…

Ключи-то есть от машины, а самой машины нет. Несколько раз жму на сигналку, со стоянки никакого отзыва.

Ловлю такси.

Окей, продолжаем вспоминать. На какой черт ты ему вилку то воткнула, девочка? Вытягиваю ещё одну карту. "Сила", читаю надпись. Перевёрнута. Перевёрнутая сила, это сила плохая, вспоминаю наставления тёщи. Изнасилование! Точно! Приставал к ней, тварь.

О, фак… Успеть бы, пока он её куда-нибудь не упёк.

— Дружище, давай ускоримся, я доплачу, — прошу водителя.

Он в очередной раз бросает взгляд на карты в моих руках.

— Гадаете? — с любопытством.

Ооо! Город маленький, слухами полнится быстро. Мне только славы великого медиума и не хватало!

— Это улика, — прячу в карман.

Торопясь, поднимаюсь наверх в отдел. На лестнице мне становится нехорошо. В пролёте ложусь спиной на стену. Чувствую, что начинаю отъезжать.

— Богдан Максимович… — слышу знакомый женский голос, сквозь тёмную пелену. — Вы же в больнице должны быть! Вам же операцию…

Чей, не могу въехать.

Девушка бережно хлопает меня по щекам. Накатившая волна дурноты отступает. Открываю глаза. Машенька Медведева.

— Скорую? — беспокоится она.

— Да ты что, Маш. Я оттуда еле вырвался.

Поднимаюсь, скользя по стене спиной вверх.

— Медведю позвони, он мне очень нужен.

— Так там они все! — спешит она следом за мной.

— Где — там? — иду по коридору мимо комнаты допросов.

Боковым зрением ловлю, что она не пустая. Уже пролетев мимо, резко торможу у открытой двери отдела. Слепо смотрю в обеспокоенные лица коллег.

— Касьянов… — изображает фейспалм Медведь. — Ну какой придурок ему позвонил?! Он же "обморок"!

Толкает стул на колёсиках в мою сторону.

— Упади, пока не упал.

Ловлю на автомате за спинку.

— Ася где?

— Здесь. Но мы сами. Не лезь.

— Чего сами?

— Всё — сами. Видишь у нас тяжёлая артиллерия прибыла? — кивает на Машу.

Маша у нас крестница главного прокурора. Любимая крестница… Но я сейчас — "обморок" и тупой от страха за свою Птичку. Поэтому никак не могу сообразить, чем поможет Маша.

Кидаю куртку на стул. Из кармана вылетает карта. "Суд". Не перевёрнута… Значит, хорошая?

— Где Ася?

— Сядь, Дан. Ты же белый. У нас тут некромантов нет, поднимать потом тебя.

Но я уже и сам знаю — где. Память подкидывает розовенькое мелькнувшее сбоку пятно.

Сзади голос Лобова и тяжелые шаги. Разворачиваюсь.

— Касьянов… Касьянов! — шипят опера в спину.

Но мы уже встречаемся лицом к лицу с этой мразью у комнаты допросов.

Если бы у меня были силы и достаточно крови в моей дурной голове, я бы выкручивался и что-то обязательно придумал. Но ничего нет… Только ненависть и отвращение к это1 зажравшейся морде. И сил нет даже на то, чтобы терпеть её целостность.

Адреналин подкатывает неконтролируемой волной. Это последнее, что я сделаю сегодня. Поэтому, сделать надо убойно.

— Только не головой! — с досадой бормочет сзади Медведев.

Бросаю взгляд на маленькую перепуганную Синичку. И вкладывая последние силы сношу кулаком челюсть Лобову. Вот так. Без предисловий! Давно мечтал. В глазах опять тёмная пелена и меня отключает…

************************************************

Ася

— Богдан! — срываюсь с места, как только мои руки освобождают от наручников.

Он сидит на корточках у стены, дезориентировано глядя вокруг. Зрачки словно не успевают за поворотом головы. Без своей шевелюры он выглядит моложе. А с повязкой на голове ещё и сильно уязвимее. Бледный, просто ужас! Мне хочется порыдать от этой картины. Я присаживаюсь рядом с ним, обнимаю за руку и кладу ему голову на плечо.

— Что случилось-то? — суетятся две женщины с нашатырем возле лежащего на полу Лобова. — Он хоть живой?

— Ступеньки скользкие, — не моргнув глазом врёт Миша. — Вот он челюстью и поймал несколько.

— Ужас какой! — причитают женщины. — Скорую хоть вызвали?

— Обязательно…

А я успокаивающе глажу по предплечью своего Питбуля. Бедный мой… Досталась я на его голову.

— Девушка, Вы кто? — скрашивает на меня подозрительный взгляд.

Волоски по всему телу становятся дыбом от ужаса. Опять забыл?! Губы мои обиженно подрагивают, я отстраняюсь, не зная, что сказать. На глаза наворачиваются слёзы.

— Да шучу я… — измучено улыбается. — Но расстроилась ты обнадеживающе. Хорошо…

Закрывает глаза.

— Что — "хорошо"?! — замахиваюсь в эмоциях в поиске — куда бы ему врезать.

Но бить его никуда нельзя. Он и так "битый". Поэтому, опять глажу. Ладно уж…

— Есть надежда, что чувства мои взаимны, — не открывая глаз, протягивает мне колечко.

Ныряю в него пальчиком. В груди немного расслабляется.

— Дурак… — сетую я на всё сразу, обнимая, ложусь обратно на плечо.

— Это бесспорно. Но иногда иначе никак.

— Что теперь будет?

— Разберёмся.

Маша, настороженно поглядывая на отключившегося Лобова, говорит по телефону.

— Дядь Лёша, ну Вы же всё можете… Вы же практически Великий Гудвин! Нет, мозги Мише не надо, — закатывает она глаза. — Вы же хотели громко на пенсию уйти, ну куда уж громче — прокурорское расследование как там?…

— Должностных преступлений руководства МВД, — подсказывает ей Медведев.

— Я не кровожадная! Просто он человек плохой. А у оперов все материалы собраны. Богдан Максимович собрал. Там… Сколько? — шёпотом к Мише.

— Четыре дела, — подсказывает тот.

— Много, короче! — продолжает Маша. — Я? А что я не человек? Он Мишу несправедливо с должности снял. Теперь вот — Богдана Максимовича… А Богдан Максимович — герой. Он на войне был! У Айдарова уже целое расследование по всем эпизодам. Только подпишите "сверху" они сами всё дальше сделают! Ну, пожалуйста!.. — совершенно по-детски упрашивает она. — Что Вам стоит? Это же дело хорошее, справедливое… А я сына Алексеем назову!

— Запрещённый приём, — смеются тихо опера.

И, видимо, он срабатывает, Маша начинает улыбаться.

— Я трубочку Мише передам, ладно?

Миша забирает телефон, уходит в кабинет.

Мне интуитивно становится спокойнее за Богдана. Обняв его за шею, нацеловываю в бритый висок.

— Я тебя люблю… — пьянея от признания шепчу ему в ухо.

Он прижимает мою ладонь к губам.

И мы так и сидим. На старой обшарпанной дорожке в длинном коридоре. Рядом с нами толпа народу, пятно крови. И стонущий Лобов.

Врачи со Скорой, закрепив сломанную челюсть, поднимают Лобова на носилки.

— Как он так?

— Поскользнулся… Лестница бетонная… И вот, — не моргнув глазом повторяю я за Мишей, незаметно накрывая кистью разбитый кулак Богдана.

Он тихо шипит.

— Больно?!

— Везде вообще… — мучительно хмурится он.

В порыве эмоций целую его бледную скулу, щеку, колючую челюсть.

— Вставай, Касьянов, — протягивает ему огромную свою руку Миша. — Хватит симулировать. Болезные так кувалдами не машут.

Тянет его вверх.

— Как отмазывать тебя будем? Челюсть заживёт, он показания даст. Из принципа. Что ты его при исполнении прессанул.

— Не даст, — морщится Богдан. — На него сейчас прокуратура дело заведёт, так?

— Так.

— А это значит, будет конфискация имущества, если вину его докажут. Он же взяточник… А жёнушке его эта идея не понравится. Она женщина домовитая. Посоветую-ка я ей, пока он не очухался, задним числом у психиатра с чем-нибудь серьёзным оформить. И тогда крутил я его показания… Свидетели видели, что упал. Всё. На фоне должностного и того, что я по нему главный свидетель, в этот эпизод никто не поверит.

Они обсуждают детали, я как приклеенная жмусь к плечу Богдана. И, прижимая нос, вдыхаю уже родной запах, от которого всё также сильно кружится голова.

Живой… Помнит… Любит… Что ещё нужно для счастья? Только немного румянца на его впавшие щеки.

— Тебе в больницу надо, — шепчу я.

— Мне домой надо, — смотрит он в мои глаза не моргая. — Я всё вспомнил, а одну очень важную вещь не могу. Словно её и не было. А так не бывает… — крутит он моё колечко на пальце.

— Какую?

Он медленно моргает, облизывая губы.

— Важную…

Прижимает меня за затылок, наши губы встречаются в поцелуе.

— Детка, — шепчет мне ревниво в губы. — А кто такой Аркадий, м?

Видимо, весь сегодняшний мой невроз достигает пика. Упираюсь лбом ему в плечо и неконтролируемо истерично хихикаю. Касьянов в своем репертуаре. Со стоном выдыхаю:

— Гусь…

Глава 20 — Не полностью моя

Богдан

Мы едем в такси.

— В смысле — сменила замки?

— Так Гера сказал.

— Гера… — вздрагивают мои ноздри.

Но ревнивая мысль не успевает развиться дальше. Вздрагиваю.

— Что с моими собаками?!

— Ой, всё хорошо. Ты только не волнуйся. Гера их пока забрал.

— Опять Гера?

— Он помогал нам.

— Это хорошо, что помогал… — хмурюсь я.

Поднимаю за подбородок лицо Аси, заглядывая в её глаза. Сердце болезненно подрагивает. Глупо? Глупо, конечно. Очень глупо ревновать к Бандиту. Я бы тоже помогал на его месте.

Взгляд у Аси открытый и глубокий. Немного настороженный.

— Ещё мне скажи… — прижимаюсь своим носом к её.

— Что?

— Что любишь меня.

Закрывая глаза, несколько раз целует в верхнюю губу.

— Я люблю тебя.

Прислушиваюсь к тому, как трепещет у меня внутри на каждое её слово. Отзывается.

— Ещё…

— Я люблю тебя.

Заполняет. Теплом, смыслом, целостностью. Боги, да это лекарство!

— Люблю… — глядит ласково пальцами по лицу.

Удовлетворенно киваю. Но… Но внутри у меня провал размером с большой каньон. Я люблю её, она любит меня. Жили мы вместе. Куда делся наш секс?! Почему стёрся именно он? Это такая потеря, что я не могу даже сказать ей об этом…

И я не понимаю, что с этим делать. Поцелуи — помню. Шалости — помню. А себя в ней — нет. Как так? Меня словно обворовали…

Перебираю в руке тонкие пальцы Аси. Тебе было со мной хорошо? Как это было?

Мне хочется срочно заткнуть эту дыру в памяти. Хотя бы заполнить новыми воспоминаниями, быть может они вернут те события, что уже произошли.

Только выходим из такси, слышу, как скулят, скребутся в дверь и призывно лают Алтай и Кора. Через минуту появляется Гера.

— Мент! — пожав руку, дёргает на себя, обнимая и хлопая по спине. — Не рано ты побежал? Отлежался бы…

Собаки радостно кружат вокруг нас, успевая заодно потолкать и облизать Асю. Подтягиваю её ближе в объятия, чтобы не снесли.

— Полежишь тут… Как псы мои?

— Скучали. Мне пришлось с сейфом твоим познакомится. Девочки остались без денег. Да и документы я пока забрал оттуда. Обиженные бывшие дело опасное.

Ну… Не самая радостная новость, что мой сейф вскрывается на раз-два. Но в этой ситуации… Да и Гера не тот человек, чтобы воспользоваться случаем. Поэтому я без лишних комментариев внутренне соглашаюсь с его решением.

— Дома она? — киваю на свои ворота.

— Свет не горит, — пожимает плечами Гера.

Поворачиваю ручку на двери в заборе, сдвигая незаметный блокиратор.

Запускаю собак во двор.

— Пойдём, Гера.

— Зачем?

— Фокусы показывать будешь. Дверь ломать жалко. Новая. Сделаешь?

— Отвернись, Касьянов, я при ментах стесняюсь, — угорает Гера, рассматривая замок.

— Да ладно! — закатываю глаза. — Ты вообще, обещал научить меня.

— Когда?!

— Было дело…

— Больше, значит, не пью.

Перекидывая несколько раз через пальцы связку ключей, Гера зажимает пару отмычек.

— Замок игрушечный, — сетует. — Поставь "Швейцарию" с вязкой сердцевиной.

— Да он дороже всего моего имущества стоит, наверное.

— Не дешевый, да.

— Ну и ты же всё равно его ломанешь.

— Естессно! — высокомерно. — Но попыхчу прилично.

— Смысл тогда? Алтай с Корой и засов изнутри надёжнее.

— Тоже верно.

Ещё раз пожимаем друг другу руки.

— Спасибо, Бандит.

— Выздоравливай, Мент.

Он бросает многозначительный взгляд Асе в глаза. Мимолетно, почти незаметно. Но я ловлю её эмоцию. Она смущается и начинает переживать.

Меня это напрягает. Что за говорящие взгляды? Вместе с отсутствием в памяти наших важных эпизодов они вселяют в меня неуверенность. Словно девочка не полностью моя. И есть какие-то детали. А я так не умею, когда люблю. Мне надо полностью.

Гера уходит, мы заходим домой. Нет никого.

— Что это было? — помогаю снять ей шубку.

— Эм… Что?

— Что за переглядки с Герой? Между вами что-то произошло?

— Ну хватит, пожалуйста, перестань, — обнимает за шею Ася, впиваясь в губы.

И я перестаю…

Подхватывая под бёдра, поднимаю и несу внутрь, не разрывая поцелуя.

— Дан, отпусти!

— Нет.

— Тебе нельзя… — затыкаю её рот, не позволяя тормозить себя.

Мне надо срочно восстановить потерянные эпизоды. Иду в душ. Ася тихонечко шуршит на кухне.

Быстро ополоснувшись от больничных запахов, обматываю бёдра полотенцем и выхожу.

— Садись, покушай, — ставит передо мной тарелку с глазуньей.

— Асенька, — утягиваю её на диван. — Потом… После. Я тебя хочу!

Да ё-моё! Доберусь я до неё или нет?!

Ныряю ладонями под кофточку, стягиваю её через верх. Вкусная моя! Впиваюсь в шею, веду языком по плечу. Я помню вкус её кожи и запах возбуждения. Наши языки кружат…

Но словно что-то не так. Напряжена.

— Никто не придёт, расслабься. Собаки во дворе.

— Дан, нельзя тебе это всё… — шепчет она, прижимаясь сильнее. — Давление поднимется опять!

— Да у меня и не падало ничего! — страдальчески морщусь я.

Заваливаю на спину, срывая с неё вещи.

Ловлю губами плоский живот, пупок, косточку на бедре, спускаюсь ниже. Сжимаю зубами трусики тяну вниз. Резинка непослушно вырывается, щелкая обратно. Нетерпеливо кусаю губами прямо через ткань в местечко почувствительнее.

Синичка вскрикивает.

Рыча, жадно кусаю ещё несколько раз. Отвожу трусики в сторону, добираясь до её обнажённой плоти. Наши пальцы сплетаются. Что может быть вкуснее желанной женщины?

Как ей нравится? От чего кончает? Ни черта не помню… Но хочу, чтобы кайфанула.

Сдернув полотенце, рывком переворачиваю нас, усаживая её сверху. Член скользит по лобку. Пусть сама покажет.

Ася тормозит, растерянно и испуганно глядя мне в глаза. Сжимаю себя её рукой.

— Сядь на него… — шепчу ей в губы.

Её глаза панически увеличиваются. Отрицательно качает головой, пальчик неуверенно обводит головку. Пытаюсь приподнять её бёдра и немного поторопить. Но она упирается, прикусывая губу.

— Детка… — со стоном прижимаюсь к её лицу. — Я больше не могу.

Мне сносит башню, с тихим возбужденным рычанием увеличиваю напор. Сдавайся! Ощущаю, как она неожиданно ловит панику — уворачивается от моих губ, отталкивает в грудь.

— М? — отстраняюсь на мгновение, заглядывая в глаза.

— Дан, не здесь, пожалуйста! — нервозно. — И не так!

Мля, да какая разница, вообще?! Мне хочется просто вколачиваться, не отпуская ее губ. И всё! Всё!! От голода возбуждение смешивается с легкой агрессией. Но, окей! Девушке хочется не так… А как хочется девушке?! Заражаюсь ее нервозностью.

— У нас было-то вообще? — в шутку выпаливаю я, пытаясь разрядить обстановку.

Как девственники не можем состыковаться!

Отрицательно качает головой, опуская смущенно ресницы.

— Да ладно?! — сглатываю ком в горле.

Недоверчиво прищуриваюсь. Так вот почему не полностью моя!

— Почему не было?

Открывает рот, пытаясь ответить, но взмахнув руками, закрывает смущенно грудь предплечьями.

— Мы сейчас это исправим, — ласково целую выпирающие над предплечьем аппетитные полусферы. — Все сладкие пироженки должны быть съедены.

Но в нашей спальне сюрприз: кровать не заправлена. Постельное бельё — другое. Тёмно-синий атлас. Марина любит такое…

Это сбивает волну и настроение. Застыв, мы смотрим на кровать, изнасилованную женским бельём, небрежно брошенным на подушку и его хозяйкой. Лежа на животе, она увлеченно переписывается с кем-то по телефону. На голове наушники. Вздрогнув, переводит на нас ошарашенный взгляд.

Ну, класс…

Глава 21 — Любовь

Ася

Боги, какой кошмар.

Удивительное дело, но постоянно случающийся со мной кошмар в компании Богдана, всё равно лучше, чем моя спокойная жизнь в сером одиночестве.

Вот, казалось бы, ужасная ситуация… Но уже столько всего произошло…

Я уже так перетряслась за Богдана, а потом от ужаса попасть в руки Лобова. И даже успела сойти с ума от страха, что Богдана посадят за то, что он сломал челюсть этому гаду.

Мои истеричные предохранители перегорели. И вот этот неприятный инцидент не вызывает во мне очередного приступа тихой истерики.

Главное — в порядке Булочка, я не в тюрьме и жив Богдан. И достаточно здоров, чтобы продолжать лезть под мою юбку. Это в конце концов — приятно.

И на всё остальное мне философски хочется сказать — что ж… Главное, чтобы он её не убил и сам не свалился со своей головой, остальное мы как-нибудь переживём.

Никак не могу определить правильно то, что сейчас происходит. Это я присутствую при чужом семейном скандале, или это в нашу семью ворвался посторонний человек?

Мой не совсем одетый мужчина, рычит на свою не совсем одетую бывшую жену. А я, не совсем одетая, меланхолично размешиваю в кружке на кухне для него львиную дозу успокоительного.

Се ля ви, как говориться!

Делаю парочку глотков, мне тоже не помешает. И ещё парочку. Гадость…

И не нахожу ничего лучше, чем внутренне обратиться к бабушке.

— Что же мне делать, ба?

— Не нужно было связываться с женатым мужчиной!

— Да. Но. Он меня спас. Я люблю его. Опять же — Булочка. Да и Плутон. Они моя семья теперь… Я без них не хочу! А что — Марина? Будь её воля, Богдан возможно бы до сих пор валялся в коме. И неизвестно выжил ли бы в итоге. Так что он мой! — сумбурно привожу доводы. — Какая она ему жена?

Отвечает мне отчего-то не бабушка, а Булочка.

"Дай им всем!" — воинственно рекомендует она.

Булочка — наш человек. Пойду, что-нибудь дам. Страшно за Богдана…

Накинув на себя недостающее, иду обратно в спальню. Касьянов сдирает с кровати чужое постельное бельё, яростно засовывая его в чёрный мусорный пакет.

— Проваливай! — швыряет пакет в проход.

Успеваю только прижаться спиной к косяку. Пакет пролетает мимо, с шорохом катясь по полу до прихожей.

— Ублюдок! — подлетая пытается припечатать ему по щеке Марина.

Я испуганно сжимаюсь. Нельзя его!

Перехватив руку, он отшвыривает Марину на матрас.

— Сволочь… — хныкает она. — Ноготь сломал…

— Дан, — всовываю ему в руки кружку. — Пей.

— Что это? — подколачивает его.

— Пей-пей…

Он растерянно забирает кружку, виновато смотрит мне в глаза.

Ему в этой ситуации быть может даже ещё неприятнее, чем мне. Бедный мой… Едва на ногах стоит.

Разворачиваюсь, и рассерженно бросаю ей, поджав губы и задирая подбородок:

— А Вы Марина своих мужчин по щекам бейте. С этими щеками я сама разберусь как-нибудь.

— Что?! — взвивается она.

Вжимаюсь спиной в Богдана. Он обнимает меня одной рукой, допивая успокоительное.

— Фу… — прокашливается он.

— Скандал отменяется, — смотрю ей в глаза. — Богдану нельзя волноваться.

Беру его за руку и демонстративно увожу из спальни.

Чувствую поцелуй в макушку и то, что Дан — мой. Целиком и полностью. А своё надо беречь…

Обнявшись, мы сидим на диванчике в кухне и, тупя от успокоительного, умиротворенно смотрим в окно на игры собак.

Марина, ругаясь, буянит в спальне, говорит с кем-то по телефону.

— Может, мы ко мне домой поедем? — предлагаю я. — С собаками, правда, не понятно как быть. Я сняла однокомнатную.

— Ты дома, Ася. Я — дома. Они — дома. Мы никуда не поедем.

— Давай тогда в спальне ремонт сделаем? — не спорю я, водя пальцами по его шее и линии челюсти.

— Обязательно, — медленно гладится щекой об мои пальцы. — Какой захочешь.

Марина что-то сгребает с камина в зале в свою сумку, поливая нас ругательствами. Оборачиваюсь.

Вскрикивает, прыгая на одной ноге до кресла, вытаскивает что-то из ступни.

— Да что за?!..

В её руке мелькает оберег, что оставила нам Алла Борисовна. В виде синенького глаза. Там есть иголочка для крепления.

— Это от плохих людей. Оберег… — поясняю я.

Марина с чувством швыряет амулет в камин.

Немного взлохмаченная, но уже собранная, садится в кухне за стол. Напротив нас.

Марина долго смотрит на то, как сплетаются наши пальцы. Делает глубокий вдох.

— Через год ты будешь в должности майора в Москве. В отличном районе. Нам не придётся делить ребёнка и имущество. Мы будем известной парой. С приносящим большой доход аккаунтом в инстаграме. Мы будем очень богатая успешная семья. У нашей дочери появятся перспективы.

С пренебрежением осматривает меня.

Да… Надо признать, Питбуль с его спортивным телом и мужественной внешностью моментально завоевал бы сердца аудитории в сети. Марина не дурочка. Точно знает как использовать мужчину.

Но я не успеваю начать агонизировать насчет ее заманчивого предложения.

— Я не обезьянка для твоей инсты, — отрицательно качает головой Касьянов.

— Последнее предложение. Подумай. Не будь упрямым дураком! Сейчас в тренде прочные семьи.

— Последнее уже было.

— Тогда, увидимся в суде.

— Увидимся. Убирайся, — устало.

— Э, нет, мой дорогой муж. Пока здесь прописан мой ребёнок, это и мой дом тоже. И так как Арина до суда будет проживать со мной, то уедешь отсюда ты. Вместе со своими шавками и этой матрёшкой.

Почему это матрешкой? Озадаченно кручу головой в поисках своего отражения. Смотрюсь в чайничек на столе. Щеки горят яркими круглыми пятнами. Как у матрешки!

Марина зато при макияже. А мне когда было делать? Я к Богдану в больницу торопилась.

— Где Арина, кстати? — требовательно вопрошает Марина.

— В надёжном месте.

Богдан устало трёт переносицу. Кровь опять отливает от лица, губы становятся бесцветными. Вот бы перелить немного крови из моих щек в его.

— Дан… — заглядываю в его глаза, — ты как? Может, в больницу?

— Сейчас пройдет.

Испугавшись, тащу его в спальню, игнорируя присутствие Марины. Быстро натягиваю новую наволочку на подушку, застилаю покрывалом кровать. Уложив его, устраиваюсь рядом.

— Ты только не переживай, ладно.

— Да ты кремень, Синичкина. Даже у меня уже нервы сдали, — вяло усмехается он.

— Мужчины воюют, но раненых с поля боя их всегда выносят женщины. Бабушка так говорила.

— Обожаю твою бабушку.

— Поспи… А Марина, она сама уйдёт сейчас. Невозможно находиться там, где нужный тебе мужчина целует другую.

— Давай тогда поторопим…

Притягивает меня выше. Наши губы встречаются в поцелуе. Но я не позволяю ему шалить. Заставляю закрыть глаза.

— Рубит… — жалуется он, — Десять минут полежу…

Глажу его пальцем за ухом. Как только дыхание его становится равномерным, тихонечко поднимаюсь и выхожу.

Встаю в косяке на кухне.

— Мы сейчас будем спать, — покусываю губу. — Если Вам нужно уйти, то могу сейчас провести Вас мимо собак. Если решите остаться здесь… То, ваше постельное… — стреляю взглядом на черный пакет на полу. — Можете лечь на диване. Шумоизоляция здесь не очень, конечно. Но у Вас ведь есть наушники, правда? — елейно намекаю ей на неуместность ее нахождения здесь.

Мы с минуту сверлим друг друга взглядом.

— Я ухожу, — поднимается она и, не глядя на меня, идет в прихожую.

Выдыхаю…

*****************************************************

Спит…

Перевернувшись на живот равномерно сопит. Глажу по обнажённой спине, обрисовывая пальцами впечатляющие рельефы. Слышу тихий стон удовольствия. И продолжаю поглаживать. Никогда не делала массаж мужчине. Не уверенна, что ему можно полноценный, но решаюсь немного потискать. Исключительно для расслабления.

Сев сверху, сжимаю его бёдрами. Это похоже на то, словно сидишь на жеребце. Даже хочется немного попрыгать.

Ну, что ж ты не попрыгала, когда он предлагал, там на диване?

Ой-ой… Идея с "попрыгать" отметается. К "седлу" мои органы не подготовлены.

Ложусь щекой на прохладную спину. Мой!..

Пока спит, можно смело изучать. Главное, чтобы не проснулся. Втыкаюсь носом между лопаток, вдыхая его запах. Он чуть-чуть пробивается сквозь аромат геля для душа. Щекочет под черепной коробкой. Трусь между лопаток губами, оставляя несколько поцелуев. Двигаюсь кончиком носа вверх. Вспоминаю, как он прикусывал меня здесь. И как тело моё выдавало короткое замыкание от удовольствия. Медленно сжимаю зубы на его загривке. Ещё один тихий стон, сквозь сон.

Замираю, ложусь сверху и расслабляясь. Спи, агрессор. Я тебя боюсь!

А потрогать его хочется… Как тигра. Красивый, мощный. Страх, что съест меня обостряет ощущения.

Переворачивается, я скатываюсь на бок. И тут же притягивает на грудь. Спим дальше… Он громко, глубоко и чуть неровно дышит мне прямо в ухо. От этого моему телу неспокойно. Мурашки идут волнами. И очень горячо между бёдер. Грудь болезненно и приятно тянет.

Не открывая глаз, увлечённо продолжаю свои экскурсии. Ладонь скользит по его грудным мышцам. Вздрагиваю от оглушающей вспышки ощущений, когда натыкаюсь ладонью на сосок.

Стоп-стоп-стоп… Ты нарвешься, Синичкина. Разбудишь, и он тебя сожрет.

Но тигр дышит глубоко, и я не могу удержаться. Ладонь сама ползёт ниже. Скользит по полоске волосков ниже пупка до резинки наспех натянутых шорт. А потом вдоль резинки по прессу.

Торцом ладони проезжаюсь по упругой напряжённой головке, натягивающей ткань. Ощущения сумбурны… Чувствую, как в лицо бросается кровь от стыда, но тело тянет как у мартовской кошки. Хочется вжаться в Дана и потереться об него.

Ладно, стоп… Пусть спит, целее буду. Дышу глубже, пытаясь тоже уснуть. Но дыхание не желает успокаиваться. К тому же мысль — отчего у него может быть эрекция во сне — будоражит. Что ему снится? Наше "шампанское"? Или его умопомрачительные поцелуи на моём южном полюсе?

Ловлю себя на том, что мои пальцы уже "шагают" по его стволу, играя с этим инструментом. Он пружинит и дёргается им на встречу. Головка оттягивает резинку шорт вверх. Мои пальцы нерешительно ныряют внутрь, касаясь очень горячей подрагивающей плоти.

Стон… Если он проснётся, то… я не выкручусь. Отдергиваю руку. Глажу по коротко бритому затылку.

Ладно пусть спит. Но не проходит и пяти минут, как мои пальцы снова оказываются там. Как магнит!

Опять убираю руку. Пытаюсь найти удобную позу. Ловлю себя на том, что трусь о его бедро… Замираю. Устроившись, кладу руку на живот. И она неконтролируемо съезжает ниже.

В голове моей неразумной всплывает слово "минет". Меня окатывает кипятком и оглушает от всплывающей картинки. Мужчинам это нравится… А мне нравится этот мужчина.

Я хочу попробовать?

Но я же не умею. И я не уверенна, что я готова к таким приключениям. Хотя… Это не так пугает, как сам секс. Это хотя бы не больно.

Чисто в качестве эксперимента сползаю лицом чуть ниже, ложась щекой на его солнечное сплетение. Веду пальцем под резинкой по животу. Касаюсь им головки… Она мокрая и скользкая. Веду обратно.

Просто взять в рот? А если эта бутылка шампанского выстрелит мне туда пеной?

Черт… облизываю губы. Нет, я пожалуй не решусь на такие фокусы!

С тихим рычанием, Дан ловит мою кисть. Смещает ниже на член, сжимает её на нём.

Ай! Не спит?!

— Ася… — сипло выдыхает.

Его большой палец сминает мои губы, проникая в рот. Вторая рука давит на затылок. Я зажмуриваюсь, теряя связь с реальностью. И в следующее мгновение мой рот растягивает тёплая терпкая плоть. Мыча, дергаюсь от неожиданности и шока. Но его пальцы сгребают на затылке мои волосы, удерживая меня на месте. Член на мгновение покидает мой рот, но не позволяя даже сглотнуть слюну врезается в него снова. Так глубоко, что я давлюсь им.

Ну вот, ты хотела минет?

Черт-черт… Ну не так же внезапно и нагло!

При следующей попытки протаранить моё горло, рефлекторно выставляю язык.

И я покусаю сейчас эту штуку, если она ещё так нахально…

— Вау, да… да, детка… — шепчет он, задыхаясь и сжимая волосы на затылке.

От этого шепота, я вся мягкая и послушная. Окей… Ладно… Не покусаю!..

Но перехватываю член рукой, чтобы хоть как-то контролировать его движения. Закрывая глаза, ощупываю упругую плоть языком. Вкус уже не так шокирует, как в первые мгновения. Но не успеваю я проявить никакой самостоятельности, как оказываюсь на спине и распятой.

— Дан! — испуганно бормочу я.

Мой рот затыкают влажным напористым поцелуем. Пола моего халата скользит в сторону. А под ним ничего… Дан тяжелый… И двигается как тугая мощная пружина… Как голодный зверь!

"Скажи ему, что у тебя ничего и никогда ещё не было!" — пролетает последняя разумная мысль в этом чувственном водовороте. Но чем я должна сказать? У меня во рту два языка, и обоими я не владею!

Горячая головка упирается мне между бёдер, именно туда, где давно уже болезненно ноет. Панически сжимаю его торс. Неуверенно мычу, пытаясь притормозить неизбежное.

— Ччч… — сбивчиво выдыхает Дан мне в рот.

И с тихим рычанием врезается в меня бёдрами! Не только бедрами! С воплем, впиваюсь ногтями в его широкие плечи. В глазах искры. Больно… Шокирующе… Сжимаюсь вся. Боги, как эта боеголовка влезла в меня, вообще?! Ощущение, что меня слегка разорвало.

— Детка?! — замирает Дан.

Хныкая, в эмоциях шлепаю ему по плечу. Я бы зарядила по щеке. Но опасаюсь за его голову.

Сползает чуть ниже, покидая меня. И что-то ласковое шепчет, зацеловывая шею. Щетина чувствительно скользит по коже, отвлекая от болезненных пульсирующих ощущений.

Кожа взрывается мурашками, я дрожу…

— Зайка моя маленькая… — шепчет Дан. — Прости…

Укус за мочку, кромку ушка… От остроты ощущений я почти забываю — за что?

Но несколько жадных головокружительных поцелуев, и этот садист снова толкается в меня.

Отрицательно и возмущённо мычу, пытаясь выкрутиться.

— Всё хорошо… — выдыхает он.

"Тебе — возможно!" — хочется парировать мне. Но два языка во рту так и не освоены для коммуникации. Один из них покидает мой рот, только для того, чтобы захватить ушко и сбивчиво сладенько уговаривать.

Я, черт возьми, не понимаю даже слов. Просто губы трутся о чувствительную кромку моего уха и низкий тембр его голоса проникает внутрь меня. От сорванного тяжёлого дыхания кружится голова.

Мне больно… остро… Меня смущает и ошеломляет то, как двигается его тело и вздохи, смешанные с не сдержанными стонами — его, мои… Между нами мокро, скользко… Моё тело не понимает, что происходит.

Неровно дышу, вскрикивая на каждый плавный толчок бёдрами и вторжение. Это так пошло… Спасите… Как потом смотреть ему в глаза?? Словно услышав мои истеричные мысли, отстраняясь, заглядывает в мои. Я слепну от его горячего, тающего взгляда, забываясь. И уже не чувствую ничего, кроме оглушающих подкатывающих к затылку волн. Я их помню. Когда он ласкал меня пальцами, так невыносимо остро было за мгновение до того, как… "мой кролик умер".

Зажмуриваюсь. Ощущаю, как неожиданно жёстко и по-животному беспощадно срывается его тело. Становится тяжелее, больше, безжалостнее… С рычанием кусает меня несколько раз в изгиб шеи. И потом ритмично и вколачивается, прижимая мое бедро к груди.

Шипя, вздрагивает всем телом, его ресницы часто порхают, взгляд стекленеет.

— Мм…

Это так проникновенно и обнажающе, что меня полностью расслабляет и топит в этой эмоции! Волны мурашек на мгновение поглощают меня в короткой болезненной, но приятной вспышке.

Мы надсадно дышим, обмениваясь дыханием. Ну вот… Свершилось.

Можно, я теперь ему врежу? Для гармонизации ощущений.

— Дурочка… — шепчет Касьянов. — Предупреждать же надо.

— Я предупреждала… — тихо пищу я.

— Ну, ты же знаешь, что я у тебя на голову ущербный… — покаянно. — Прости.

— Не ущербный, — обнимаю за шею, пряча лицо на его колючей щеке.

Ладно, обойдемся без карательных мер.

— Мы сейчас всё исправим… — ласкает меня губами. — Второй раз будет лучше.

— Вот сейчас точно врежу! Никаких вторых разов! — возмущённо выкручиваюсь я.

Отползаю от него, планируя сбежать.

— Асенька… Ты куда? — перехватывает за щиколотку.

Тянет меня к себе, жадно облизывая темные губы. Воинственно сдуваю прядь волос, упавших на лицо.

— За вилкой…

Улыбается гад. Красивый… Сбежишь от него, как же.

* * *

Богдан

Ну вот… Свершилось. Наконец-то — моя.

Закутав моего кролика в одеяло отпаиваю чаем, подкармливаю конфетами из распотрошенных подарков Ариши. Ступня Аси виднеется из-под одеяла, я обвожу её пальчики. И теперь я кажется вспомнил всё.

Допив чай, она отдаёт мне кружку. Убираю в сторону. Не отпускаю её руку. Целую пальчики. Ася мстительно прищуривается.

— Зверюга.

Ну, черт возьми… Это природа, детка.

— Ну скажи ещё, что бесчувственный.

— Чувственный… Но зверюга.

— Детка, ну всё же хорошо закончилось, правда? — я всё почувствовал, финал был обоюдным.

Фыркнув, кутается в одеяло. Прикусываю губу, пытаясь ей улыбаться.

— Моя девочка… — поглаживаю колечко на её безымянном.

— Уже — нет, твоими стараниями, — капризно хмурится Ася.

— Для меня всегда — да. Иди ко мне?

Мои пальцы скользят вверх по её икре. Но моя попытка, податься ближе решительно блокируется — Асина ступня упирается мне в грудь.

— Но-но… — опасливо и осторожно отталкивает.

— Асенька…

Сжимаю ступню и, подхватывая под коленку, рывком дёргаю её к себе ближе, стягивая на спину.

— Касьянов! — панически.

— Это просто массаж, расслабься.

Поглаживая, целую в щиколотку и коленку. Закрыв глаза, сонно бормочет:

— У тебя капельница в девять. Поставь будильник.

— Я не поеду. Мне здесь хорошо.

— Поедешь…

— А вдруг ты сбежишь? "Зверюга" потеряет свет в конце тоннеля… — вздыхаю я.

Ася плотнее запаковывается от меня толстым пуховым одеялом.

— Не сбегу.

Ложусь лицом на её живот, поверх его.

— Это ценно. Люблю тебя. Очень.

Ласковые пальчики скользят по моему затылку, вискам, аккуратно обходя место, где наклеены пластыри.

Вот так всё однозначно, когда человек твой. Не нужны никакие притирки, испытательные сроки с совместным проживанием, основания для брака. Ничего не нужно. Просто ощущение, что вы целое. И, как бы не бомбило извне, это так и останется. С Асей это ощущение яркое и наполняющее. Острое ощущение, что я не один.

Поднимаюсь чуть выше, целую её в шею… ушко… плечо… ключицу… Смещаюсь чуть ниже. Слегка выкручивает мне ухо, не открывая глаз.

— Нет. "Никаких вторых разов".

— Да я просто целую! — смеюсь я, чмокая всё, что попадает под губы. — Не буду я тебя больше трогать.

Пока.

Сжимаю её. Пусть уснёт, расслабится, тогда продолжим. Уже с чувством, с толком, с расстановкой. А то проглотил и не заметил. Даже не пооблизывал толком. Только нас вырубает — входная дверь хлопает. Мы встречаемся тревожными взглядами.

— Спи, — не позволяю ей подняться. — Это свои. Чужих собаки не пропустят.

Алла Борисовна и Ариша.

— Папа, мы винитаз у Плутона сломали! — воодушевленно заявляет дочь, тревожно следя за моей реакцией и стягивая шапочку.

Тёща удрученно вздыхает.

— Как это — сломали?

— Петалдочкой… — виновато хлопает глазами Ариша.

— Петардой?! Откуда у неё петарда, Алла Борисовна??

Переглядываются.

— Вот как с Вами оставлять? На кухню! — командую я.

И там уже, врубив чайник, сажусь напротив.

— Внимательно слушаю.

— Ну ты же знаешь, какой у меня район, Даня. Там бродячие собаки. Проходу не дают! Приходится вот иногда… — разводит руками. — И в сумочке лежат петарды.

Закатываю глаза, представляя, как эта старуха Шапокляк бросается петардами в бродячих собак.

— А ведь приличная женщина! Режиссер ТЮЗа!

— Ну что ж теперь: режиссер не человек? — разводит она руками. — И его собаки не кусают.

— Вы ж заговор знаете! — ядовито рычу я.

— Папа… — подает голос Ариша, предано глядя мне в глаза. — Меня лугай петель.

— Ты залезла в чужую сумку? — перевожу рассерженный взгляд на неё. — И взяла спички?

— Зазыгалку… — краснеют её щеки.

Поднимается и безропотно идёт в угол, под моим взбешённым взглядом.

— Я больсе не буду… — бубнит, водя пальцем по обоям. — Не лугай Плутона. Это я сама наглезила.

Но как не ругать, я не понимаю!

— А если бы ей пальцы оторвало?!

— Данечка, — хватается за сердце Алла Борисовна. — Но всё ведь так неожиданно. Я так переживала, что забыла про чертовы петарды. И не ожидала, что Ариша окажется у меня. Да и петарды то…только что шумные.

— Аж унитаз разорвало, ага.

— Так трещина там была.

— Это ж надо додуматься — петарды!

— Ну а что мне в эту свору из пистолета стрелять?!

— Петарда! — хватаюсь я за голову.

— Я больсе не буду, папа…

— А ты вообще молчи! — хлопаю по столу, не поворачиваясь. — Бандитка! Тебе ещё отдельно достанется!

Чувствую, как тёплые руки ложатся мне на плечи. Ася… Скользят мне на грудь. Обнимает за шею.

— Ччч… Нельзя волноваться.

Делаю глубокий вдох носом, опуская напряженные плечи. Нельзя, да. Целует в висок.

— Всё, — закрывает ладонями мне глаза.

Я растекаюсь… Это так волшебно, когда кто-то волнуется о том, чтобы ты не волновался. Ни кто-то, а любимая девочка. Вопреки тому, что ей хочется сейчас капризничать после моих слишком борзых завоеваний.

— Мама, — шепчет Ариша. — Молока мозно?

— Нузно! — передразнивает её Ася.

Греет молоко. Добавляет в него мятный сироп. Оно становится зелёным и сладким. Один стакан ставит передо мной. Второй отдаёт Арише. Все затихают…

Алла Борисовна расстроенно крутит в руках телефон.

— Ладно, извините, что орал, — делаю усилие над собой.

Думаю, и без моих наездов всё прекрасно понимает. Вот как с ними в больницу лечь? Глаз да глаз… За всеми тремя!

Ася садится на стульчик в углу, на руки забирает Аришу. Вместе сидят в углу.

— Блатики будут? — пытает Асю дочка.

А может и не тремя уж… Мы не предохранялись. Короче, надо экстренно восстанавливаться!

Алла Борисовна вытаскивает пакетик с травками.

— Заваривай ему, это для восстановления после кровопотери, — объясняет Асе. — Крапива, тысячелистник…

— Марина звонила Вам? — перебиваю её.

— Звонила.

— И что думаете?

— Думаю, ей надо ехать в Москву. Строить карьеру, — пожимает плечами Алла Борисовна. — Мама у вас теперь есть. Зачем в семью лезть?

— А она что говорит?

— Не слушает.

— Значит, суду быть. Ясно… Вас как свидетеля вызовут, — смотрю ей в глаза.

— Аркан говорит, что мама — Ася.

— Да причем тут карты — то?? Серьёзный же вопрос! — начинаю опять нервничать. — Кстати…

Иду за колодой, возвращаю Алле Борисовне.

— Спасибо. Очень помогли.

— И ответ серьезный… — забирает Таро тёща. — Вот тяни, чем ситуация разрешится.

Вздохнув, послушно тяну. Переворачиваю карту.

— «Любовь»…

Глава 22 — Альтернативы нет

Держа Аришу за руки, ведём её на встречу с психологом. И с Мариной. Богдана обязали. Скоро суд… И Касьянов темнее тучи. Он до сих пор на реабилитации и отстранён "по состоянию здоровья". Сегодня решающая встреча, заключение детского психолога. Дальше — мало на что можно повлиять.

— Дан, главное — не конфликтуй. Вообще не говори с ней!

Молчит.

— Нам нужно понравиться психологу.

— Не хочу я нравиться психологу. Достаточно того, что я нравлюсь дочери.

"Ну пусть… Пусть мне всё выскажет, там будет тише", — философски решаю я.

Синхронно поднимаем Булочку за руки, перенося её через лужу. Снег уже растаял, пахнет весной, вокруг капели и ручейки.

Перед тем, как зайти в здание, Богдан поднимает её и ставит на лавочку. Смотрит ей в глаза.

— Очень меня любис, — кивает она.

— Да.

— Я хочу жить с папой и мамой Асей.

— Да.

— Дан… — одергиваю его незаметно. — Она сама всё скажет.

Боюсь, что потом могут сказать: мы настраиваем Булочку против матери.

Сдвигаю его. Теперь смотрю ей в глаза сама.

— У меня две мамы, — поджимает она недовольно губы.

— Да, — киваю я.

— Я люблю маму-Асю. Она хавошая.

— Да…

— А маму-Малину не люблю!

— Нет!

— А маму-Малину не знаю.

Киваю.

— Хочу домой к папе.

Целую её в нос.

Мы заходим в здание, поднимаемся на второй этаж. Дверь в кабинет открыта. Боковым зрением вижу, что там Марина и Алла Борисовна тоже там.

Я раздеваю Аришу. Причесываю её. Надеваю заколочки, чтобы убрать с лица чёлку.

— Мы будем здесь. Тебя ждать.

Толкаю Богдана в грудь, заставляя сесть на скамью. И сама веду Аришу в кабинет.

— Перевёрнутая семёрка Кубков, перевёрнутое Солнце… Плохой знак. Очень! — шепчется Алла Борисовна с дочерью. — Планы рухнут… Не стоит и затевать!

— Мама, прекрати!

— Ну куда ты повезешь ребёнка? Зачем?

— Это мой ребёнок, я его родила и я разберусь! Но с этой девкой он жить не будет!

— А с какой "девкой" он будет жить, пока ты будешь на съемках?! Кто ей будет готовить, стирать, убирать? Ты же вся "в высоких материях", — скептически, — тебе не до этого.

— Поедешь с нами.

— Нет! — взмахивает руками Алла Борисовна. — Не надо своё ведро на мою голову. У меня театр! В следующем месяце премьера.

— В этой дыре?

— Это моя "дыра"! Так что попрошу… — строго.

— Если ты не хочешь ей заниматься, зачем ты тоже подала документы на опеку?! — с недоумением восклицает Марина.

— У меня бы вещий сон… — загадочно.

— Да, Боже! — раздражённо.

Прокашливаюсь.

— Плутон… — подбегает Булочка к бабушке.

Вытаскивает из открытой сумки бабушки яблоко. Приносит мне откусить. Марина молча наблюдает за нами. Давит меня взглядом. Вжимаясь в меня спиной, Булочка, нахохливается.

— Не надо смотлеть! — сердито. — Не смотли на маму!

Замахивается яблоком. И мне немного жаль Марину за то, что Ариша ее не любит. Забираю из руки.

— Доча… — одергиваю её. — Нехорошо ругаться.

— Ховошо… — упрямо.

— Иди ко мне, — зовёт её Алла Борисовна.

— Иди-иди… — подталкиваю я.

— Ты видишь, какая она стала агрессивная?! — слышу голос Марины, выходя из кабинета.

— Она просто в меня, я тоже такая была, — парирует Плутон.

Сегодня она будет общаться с Мариной и психологом без нас. Выхожу за дверь.

Богдан, нервничая, мерит коридор шагами.

— Ну всё, — останавливаю его, обнимаю его за пояс, кладу голову на плечо.

Прижимает за плечи. Укачиваем так друг друга, пытаясь успокоить нервы. Адвокат нас не обнадёживает. Пятьдесят на пятьдесят…

— Что мы будем делать, если Аришу отдадут ей?

— Не отдадут, — сжимаются губы в белую линию. — Я не позволю. Это моя дочь. И жить будет со мной.

Поднимаю лицо. Прижимаемся губами.

— Здравствуйте!

Оборачиваемся. Психолог, который работает с Аришей. Богдан застывает. Он не очень ей нравится. Молчаливый, хмурый, вспыльчивый… Ну вот такой он с посторонними! Зато нас любит. А других не обязан.

— Здравствуйте… — вразнобой отвечаем мы, отходя друг от друга.

— А где Арина?

Киваю на кабинет.

— Вы только бабушку не выгоняйте, — неуверенно бросаю ей вслед затухающим голосом.

И мы ждём. Долго. Молча.

Часа через полтора психолог выводит на руку к нам Аришу.

— Что-нибудь нам скажете? — ловит её взгляд Богдан.

— Пока ничего. Неоднозначная ситуация.

Пока я одеваю молчаливую раскрасневшуюся Булочку, Богдан у двери ждёт Марину. Она выходит, врезаясь в него от неожиданности. Он протягивает ей молча лист в файле.

— Что это?

— Я подаю на тебя в суд.

— За что?! — с сомнением.

— За причинение вреда здоровью. В тонике был препарат, который попадает под статью.

— Пф… Докажи, что это я его туда положила. То же мне статья! Это всех баб пересажать надо.

— Доказать, может, не докажу, но ты будешь под следствием на момент суда. Хорошего дня!

— А я подам ответный иск о клевете, и ты тоже будешь под следствием, к тому же ты у нас недееспособный, забыл?

— Не надо лугаться! — сердится Ариша.

Богдан подхватывает её на руки, и мы уходим.

— Как вы пообщались с мамой-Мариной? — осторожно расспрашиваю я.

— Хавошо.

Переглянувшись, молчим.

— Ты хочешь у неё… погостить? — вспоминаю формулировку психолога на первой встрече.

— Я хочу пиццу…

— Пиццу — легко! — сворачивает Богдан к пиццерии.

В голове всплывает кусок пиццы, с сочащимся жиром плавленным сыром. Резкий приступ тошноты подкатывает внезапно! Отбегаю к обочине с чёрным талым сугробом. Выворачивает…

Капец.

****************************************************

Богдан

Сидя в машине листаем каталог со свадебными платьями.

— Может, простое белое купить? — начинает смущаться Ася, глядя на цены. — Все же свои будут.

— Нет. Ты будешь в свадебном. И свадьба будет настоящая. Это не обсуждается!

— Дан…

— По уставу отвечать, — шутя, оскаливаюсь я.

— Есть! — улыбаясь, морщит нос Синичка.

— И честь отдавать… ежедневно.

— Пошляк, — прикусывает губу, покрываясь румянцем.

Бросаю взгляд на часы.

— Пора. Пожелай мне удачи, — притягиваю за грудки к себе и жду поцелуя.

— Удачи!

Лёгкий чмок превращаю в полноценный поцелуй. Не могу насытиться до сих пор.

Нахмурено вытирает блеск от помады с моего лица.

— Как себя чувствуешь? — провожу пальцем над её скулой.

Нездоровится моей Синичке. Щеки чуть впали. Бледная.

— Нормально… — опускает взгляд. — А ты?

— Да мне-то что будет? — нервно улыбаюсь я.

Самочувствие более-менее, но до конца реабилитации ещё далеко. Я пытаюсь снова обмануть систему, чтобы встать в строй. Мне это нужно для работы и для "опеки".

— Не бравируй! — сердится Ася. — Голова болит?

— Я же бесчувственный, — улыбаюсь ей. — Ну какая голова, детка?

— Головы, и правда, нет, — сетует Синичка. — Несерьёзно, Богдан Максимович.

— Асенька, ну колёса я пью, на обследования хожу, предписания соблюдаю. Не могу я дома сидеть! Мне двигаться надо. Во всех смыслах. Иначе я точно слягу, как пёс на цепи. А там мужики без выходных у меня пашут.

— Ладно.

Опять целует и опять вытирает мои губы, отпускает.

Надо её к врачу…

До курилки у нас не доходят, грешат прямо на крыльце.

— Здорово, мужики, — жму по очереди всем руку.

— Ты там не переотдыхал, Максимыч? — не отпускает мою руку Медведь.

— Да бока уже отлежал.

— Так ты позу меняй, — угорает Айдаров, — а то невеста заскучает.

— Гусары, молчать! — рявкаю на них. — Обсуждаем насущное.

Смотрю в глаза Айдарову.

— По Марине — дело официально закрыто. Адвоката она наняла жирного. Бабок спалила тьму!

— Закрыто — плохо. Тьму — хорошо.

Возможно, именно поэтому по опеке мы с её адвокатом не пересекались. Деньги закончились?

— Расследование по тебе тоже закрыто. По твоему совету Ирина Васильевна ему вялотекущую шизофрению задним числом намутила. В случае недееспособности, сам знаешь… — разводит руками. — Все свидетели подтверждают версию с падением на лестнице.

Киваю. Спасибо. Свои не подвели.

— Это — хорошо.

Это значит, есть шанс на опеку. Но и у Марины теперь тоже. Прошлый раз судья отложил слушание.

— А по Лобову-то "возбудились"?

Айдаров взмахивает папкой.

— Моё первое серьёзное как следака. Подарок от "нашего" Крестного папы.

Так мы в шутку называем крестного Медведевской Машеньки — главного прокурора.

— Поздравляю! Закопай его громко, если из психушки высунется.

Выбор у него теперь небольшой. Либо на лечение в психушку с более серьёзным диагнозом, либо — добро пожаловать в СИЗО, куда он моими руками Синичкину так и не довёз.

— Машеньке моё почтение, — киваю Медведеву. — Цветы с конфетами пришлю.

— Конфетами не отделаешься, свадьбу гони, — ухмыляется Медведь.

— Всё будет! Все приглашены с семьями.

Ускоряюсь в отдел кадров.

— Марья Сергеевна, — заглядываю. — Можно?

— Можно, но порадовать нечем, Богдан, — с порога остужает мой пыл.

— Кладу ей на стол справку.

— Предупреждаю сразу — проверят. У нас сейчас проверки. Да и все про твою ситуацию знают. Если на коленке писал, лучше забери сразу.

Цокая, закатываю глаза. Писаная она, и правда, «на коленке».

— Ну может, как-то?…

— Нет справок, нет допуска до работы.

— Марья Сергеевна, ну есть же справки.

— Старые.

— Новые будут через пару месяцев.

— Будут справки, будет допуск.

— Ну прикрой глаза, будь человеком. Зашиваются же опера.

— Ты меня на должностные преступления не уговаривай, я должностью дорожу. На тебя и так тут пристально смотрят в связи с ситуацией с полковником.

— Так упал он, я причём?

— Не причём, так вот и сиди на своём больничном. У тебя ИО назначили? Назначили. Вот пусть Медведев и работает. Жду через два месяца. Здоровым и отдохнувшим.

— Жестокая Вы женщина…

Властно указывает мне рукой на выход. Докатился.

Возвращаюсь в машину.

— Нет? — шепчет Ася.

— Нет. Плохой день. А нам сейчас ехать на суд…

Перед зданием суда кружат, каркая, вороны.

— Заразы… — оглядываюсь на них.

Станешь тут суеверным.

Аришу отводим в комнату детского психолога. На заседании суда должно быть три стороны. Но Алла Борисовна, черт ее бери, опаздывает. Начинаем без неё. Судья не в духе.

— Рекомендации психолога, — протягивает судье бумаги секретарь.

Судья читает. Поднимает взгляд сразу на Марину. Задает ей уточняющие вопросы. И это очень плохо! Со мной практически диалог не ведет. Только с Мариной.

Когда судья удаляется для принятия решения, я выхожу в коридор. И показав корочки дежурящему в коридоре сержанту, прохожу дальше на закрытую территорию, к «покоям» судьи.

Останавливаюсь у приоткрытой двери.

За меня просили несколько человек…

— Да не могу я вашему оперу ребенка отдать, — слышу голос судьи. — Он под следствием еще. Ничего себе формальность! Нет, мне никакие документы еще не пришли. Досылайте. Но документы о дееспособности тоже не в порядке. Курс реабилитации не пройден полностью. Финального обследования нет. Ну это невозможно… Другой вопрос, если бы не было альтернативы. Но она же есть. А Синичкина еще не жена. Была бы жена — да. Бабушка вообще не соизволила приехать. У матери хорошие рекомендации от психолога. И контакт с ребенком установлен… У меня такое ощущение, что они надо мной все издеваются: невменяемый папа, сомнительная мама, игнорирующая суд бабушка! А у бабушки привод за участие в демонстрации. Мне это тоже проигнорировать? Я сделаю, что смогу, но…

Сжимаю в кулак пальцы. Вот когда не надо наши судьи принципиальные!

Хочется зарядить этим кулаком по двери. Разворачиваясь иду обратно.

Всё понятно! Меня и не рассматривают. А любимая тёща, опять не у дел.

— Дан, — встречает меня Ася, заглядывая в глаза.

Отрицательно качаю головой.

Марина чуть в стороне, тихо шипя, эмоционально разговаривает с кем-то по телефону.

— Да не могу я сейчас, я на суде. На суде! Вы что не понимаете? У меня по опеке над ребенком… Да я физически не успеваю! Что?… — ошарашенно. — Завтра? Да я не могу завтра, я ей загранпаспорт не успею оформить! — переводит на меня взгляд.

Отворачивается.

— Ну подождите… как же так?! Разве мы не подписали контракт? Ааа… ясно… — затухающим голосом. — Какая неустойка?! Да Вы что — охренели там?

Скинув вызов, нервно ходит по залу, прижимая к губам телефон. Набирает несколько раз Аллу Борисовну, судя по всему.

— Да чтоб тебя! Где же ты?… Никогда тебя нет, когда ты нужна!

Судья возвращается.

— В связи с неявкой в суд одной из сторон и с необходимостью уточнить некоторые обстоятельства дела, слушание переносится на пятое мая.

— Уважаемый суд, но я не смогу. Я завтра должна покинуть страну. У меня съемки перенесли в Польшу, — качает головой Марина. — Может быть, можно принять решение сейчас или перенести на июнь? А Арина пока бы пожила с бабушкой.

— Которая не явилась? — уточняет судья.

Марина раздраженно закатывает глаза.

— Я никогда не подпишу документы на то, чтобы мою дочь вывезли, — подбрасываю я дров.

— А ты не дееспособен! Я оспорю.

— Клевета, — бросаю я и замолкаю, чтобы не разводить балаган.

— Вы, Марина Юрьевна, планируете оставлять ребенка со своей матерью, пока находитесь на работе в Польше? — уточняет судья.

— Планирую. Что в этом такого?

— Как надолго вы отлучаетесь? Есть какой-то график?

— Ой, я еще не знаю. Съемки дело непредсказуемое.

Марина умеет себя закапывать.

— Прошлый раз Вы отлучились на год, верно я понимаю.

— Верно.

— Быть может, Вам не стоит тогда претендовать на опеку, если реальным опекуном будет бабушка ребенка?

— Извините… — Марина, хмурясь переписывается быстро по телефону, поднимает глаза: — Что?

— Где бабушка-то? — сатанеет судья.

— Я не знаю. Она трубку не берёт.

Судья снимает очки, смотрит на нее так, словно это у нее проблемы с дееспособностью, а не у меня.

— Прошлый раз, я была в стране, — оправдывается Марина. — И могла бы видеть дочь. Просто отец не давал мне видеться с ней.

— Она не приезжала, как я мог не давать?

Судья раздраженно стучит своим молотком. С усталостью смотрит на нас. Это не первая наша сцепка за время слушания.

— Слушание переносится. Сроки вам сообщат. До суда ребёнок остается с… — переводит взгляд на Марину.

— Я не могу ее забрать сейчас, — неловко разводит руками Марина.

Судья чуть уловимо морщится, опуская на мгновение взгляд в стол, словно изображая фейспалм.

Да-да-да! Вы всё правильно видите, уважаемый суд. «Альтернативы» нет.

— Ребёнок остается по месту жительства.

Да! Это не победа. Но и не проигрыш. Стратегическая пауза. Скоро я буду уже совершенно в другом статусе. Ася сжимает мою руку. Ее — холодная и дрожит. Моя раскаленная. Но пальцы трясутся тоже.

В коридоре к нам выбегает Ариша.

— Долго, — недовольно жалуется. — Я говодная.

— Только не пиццу! — бледнеет Ася, протягивая ей яблоко из сумки.

Ариша жмется к нашим ногам, с аппетитом вгрызаясь в яблоко. Мы тискаем ее, глядя друг другу в глаза. Мимо проходит судья, бросая на нас внимательный взгляд.

Мы выходим на улицу. На лавочке возле дверей Алла Борисовна.

Марина идёт впереди нас. Бросив на мать обиженный взгляд, проходит, не поздоровавшись. Алла Борисовна печально вздыхает. Да, явись она в суд, наверняка решение было бы иное. Но не явиться вообще — это тоже, конечно, за гранью!

— Ну что ж Вы, Алла Борисовна? — вздыхаю я, останавливаясь рядом с ней.

— А ты знаешь, Данечка… Я торопилась. Но передо мной села стая ворон и начала каркать. И прямо так внятно, четко — не ходи… не ходи… — с чувством объясняет она. — Я сразу поняла — это знак!

Переглянувшись с Асей, мы прыскаем от смеха. И хохочем до слез, выплескивая напряжение последних дней.

Ариша, откусывая от яблока бросает кусочки воронам.

Невменяемая женщина моя тёща! Ей самой нянька нужна. Но…

— Алла Борисовна, Вы прекрасны! — сдаюсь я, подавая ей руку. — Поедемте домой.

Эпилог

В десятый раз набираю Асю. Не берёт трубку! От беспокойства не могу толком соображать. С утра загремела в обморок. Говорит — от волнения. Но вдруг что-то… Зачем я их одних отпустил?!

Сложно позвонить, что ли?

Трындец тебе, Синичка…

Скидываю Алле Борисовне адрес и время регистрации повторно. С неё станется запнуться об ворону и напутать.

Телефон в руке вибрирует, но это снова не Синичка. Марина.

— Да, — сдержанно отвечаю я.

— Привет…

— Привет.

— У меня не получается приехать на суд, — без вызова в этот раз. — Контракт не отпускает.

— Это к лучшему, — ругаться больше не хочется.

Как только я получил все свои справки и почувствовал себя уверенно, то страх и тревога отпустили. А вместе с ними и агрессия на угрозу в виде Марины.

— Я хотела бы общаться с Ариной по телефону, — поникшим голосом.

Хм… Сегодня я на душевном подъёме, и мне не хочется ни с кем войны. Ну и коль уж дочь познакомилась с Мариной, и даже иногда интересуется у Аллы Борисовны ей, то, наверное, разумнее не быковать. Ася просила разрешить поставить в комнате Ариши фоторамку, где она маленькая с мамой. Что-то там они с Плутоном надумали, что это будет хорошо. Не знаю… Может быть.

— Позвони завтра, обсудим. В целом, я не против общения.

Скидываю вызов, так как мне звонят параллельно. Но опять не Ася. Из цветочного….

Забрав свадебный букет из бутика снова набираю Асю, но мне опять звонят. Летёха с работы.

— Касьянов, тут мне видео интересное кинули. Из гостиницы.

— Ой, задолбал ты со своей порнухой!

— Ну как знаешь… Просто там на видео жена твоя.

— Я развёлся, мне по барабану.

Морщусь от неприязни. Марина опять чудит?

— Нет, Синичкина твоя.

— Что?! Ты ошибся.

— Неа.

В гостинице? А ну были мы в гостинице.

— Значит, она со мной там в лифте. Сотри немедленно, извращенец. И не смей на нас смотреть.

— Не с тобой, Дан.

— Ты в морду хочешь, я не понимаю?

— Кидать или нет?

— Кидай! — рявкаю я.

Действительно Синичка. Действительно не со мной.

Это что такое, мля?

Прокручиваю раз десять, наблюдая, как она выходит из лифта с Бандитом.

В голове оглушающие вспышки. Глазам своим не верю!

Смотрю дату записи. Вспоминаю. Я в больнице был…

И переглядки их я потом помню. "Гера нам помогал"…

Бандит, ты охерел? Я же тебя закопаю…

Сердце надсадно лупит, словно боясь, что сейчас его вырвут. Стучит, стучит, как бомба с часовым механизмом…

Сейчас я кого-то порешу.

Набираю Бандита.

И вместо загса, сегодня примут меня коллеги в СИЗО.

Скидываю вызов.

Нет… Нет… Нет! Остынь, Касьянов. Синичка — это не та женщина, которая может встрять в какую-то блядскую историю. Хрен еë уложишь с наскока. Даже угрозами. Видели, знаем. Первое, что приходит в голову — отметаю. Не спала она с ним. Синичка была невинна…

Эта история не про измену. А про что?

Торможу тачку на повороте к дому.

На записи ничего такого. Вместе выходят из лифта, он чуть касается её спины, подталкивая в коридор, где расположены номера. Синичка испугана, растеряна… Я чётко это вижу по её огромным глазам.

— Так…

Протираю лицо руками.

Но башку ему оторву всë равно!

Снова набираю. Не берёт трубку. И Синичкина не берёт. Обоим оторву!

Просматриваю ещё несколько раз короткое видео.

Ася-Ася… И не сгорела же ты от стыда ничего мне про это не рассказав. Что с тобой делать?

Она не делала ничего плохого. Синичка не способна. Бесит сам факт того, что она не рассказала! И ведь, Гера промолчал тоже.

— Что за хрень?! — взрываюсь я, луплю кулаком по панели.

Захожу во двор. Слава Богу — мои принцессы дома.

В длинной пышной юбке-пачке, торчащей из-под белой шубки и новеньких лаковых берцах, Ариша надевает на шею Коры гипюровую белоснежную подвязку невесты. Любуюсь на это безобразие.

— Папа! — поднимает на меня глаза. — Мы тебя заздались!

— Не заметил! — кипит у меня внутри.

— Опоздун… — осуждающе бросает мне вслед дочка.

Из душевой звук воды.

— Синичкина, — врываюсь я. — Ты бездомная, скажи мне?!

— Аа? — настороженно выглядывает из кабины.

— Я же сказал, дойдете домой — позвони!

— Аа… Телефон на зарядном, — виновато.

— Наказана! — рявкаю я в чувствах.

— Не рычи… — бесстрашно морщит нос.

— Я еще не начинал даже.

Закрывает створку душевой. Не-е-ет… Я не могу ждать, мне надо сейчас! Пока я до Бандита не дошел. И особо тяжко уголовный кодекс не нарушил. Сдергиваю свитер, скидываю остальную одежду. Захожу к ней в душ.

— Дан! — пищит она, смывая шампунь.

Ловлю ее лицо за подбородок, поднимая вверх.

— Кайся, короче.

Озадаченно смотрит мне в глаза.

— Прям сейчас?

— Да!

Облизывая губы, медленно опускается по мне вниз. Мыльной скользкой рукой сжимает член.

Воу…

Колени мгновенно становятся мягкими. Колени мягкими, а член твердым. Ловлю ладонью стенку душа.

Какая воспитанная у меня невеста… Охренеть можно от счастья. Мыльные ручки скользят по мне. Теплые капли воды бьют прямо по головке, обостряя ощущения.

— Я это… не это… — бормочу невнятно.

Вода заглушает звуки.

Обхватывает меня губами, сжимая горячей теснотой ротика. От пускает… И еще раз, облизав как эскимо, повторяет фокус. Глубоко-глубоко. До самого горла.

— Ммм… — закрываю глаза.

Я же что-то хотел от неё. С шипением кусаю губы, разглядывая как под потоками воды горячо смотрится моя девочка.

— Стой…стой…стой… — мучительно бормочу я, подаваясь бедрами назад.

С вопросом хлопает своими ресницами.

— Черт… нет… продолжай… — сдаюсь я, закрывая глаза и упираясь лбом в стекло.

У меня опять амнезия!

Отдаюсь ощущениям на мгновение.

Амнезия… — крутится в голове слово. Была. После больницы. Когда она в гостинице там с бандитом…

— Стоп!

Тяну вверх за руку. Вжимая в стену.

Поглаживаю ее губы пальцем.

— У тебя от меня секреты, Асенька?

Опускает взгляд.

— Нет… Просто не успела рассказать.

— За три месяца?

— Три? Почему три?

Хмурится, задумчиво плавая взглядом.

— Какого беса ты делала в гостинице с Германом, м? — напоминаю я ей.

Вздрагивает, зажимается, зажмуривается.

— Ась?… — напрягаюсь я.

— Можно я лучше продолжу каяться? — пальчики скользят по мне вниз, обхватывают ствол, крепко сжимая его.

Ловлю их, с трудом отдираю от инструмента покаяния.

— Итак… Ты у меня хорошая девочка, да?

Кивает.

— Ничего плохого никогда не сделаешь?

Снова кивает.

— И секретов от меня у тебя не будет?

— А где кнопочка с амнезией? — прижимается к моим губам.

— Ты выхватишь сейчас! Быстро рассказывай!

В ушах шумит пульсирующая кровь. Какой я не стойкий-то…

И вместо того, чтобы внимательно слушать, поднимаю ее бедро, втыкаюсь в теплую плоть. Глубоко целуя, отпускаю тело. Потому что сейчас она скажет какую-нибудь херню, и неизвестно, что между нами дальше…

Мне страшно. И я ловлю себя на том, что не собираюсь, останавливаться, хочу в неё кончить. Чтобы залетела. Потому что это заставит меня принять и разрулить любую хрень, какую бы она там не натворила эти три месяца назад с Герой!

От этого факта, мне больно заранее. Но будет только так. Я её не отдам.

Что. Бы. Она. Там. Не. Накосячила!

Расслабляясь, кончаю, боль с груди переплетается с удовольствием…

Мне кажется, я сейчас сдохну. А нам в загс… вот уже опаздываем, считай.

— Расскажи, — хрипло шепчу ей.

— Мы с Герой обокрали Марину. Паспорт… Так нужно было, чтобы написать тебе разрешение на операцию!

— И всё?

— Но пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… — умоляюще пищит Синичка. — Не говори Гере, что я рассказала!

— Он втянул тебя в гоп-стоп??

— Гоп-что?

— Дура ты моя…

— Я сама так решила, он только помог!

— Ну да.

— Ну, Даня! Я ему слово дала, что ты не узнаешь! Ну, пожа-а-алуйста! Обещаю каяться каждый день! — хитренько и часто моргает ресницами.

— Ладно… — отпускает немного меня.

Пусть лучше у нас с Синичкой будет секрет от Бандита, чем у них двоих от меня.

— Не скажу. Но еще раз дашь такое слово, я не знаю тогда…

— Никогда больше!

— И про каждый день я запомнил, — обматываю бедра полотенцем, выхожу.

Верёвки вьёт из меня эта барышня!

Поправляю на камине фотки. Наши с Аришей, и Асины — с отцом, с семьёй… Одна рамочка пустая. Это Синичка купила для свадебной.

— Дан, ты не видел мою подвязку, на камине была? — собираясь, бегает она по дому.

— Видел…

— Где, — подбегает она в белых чулках и маечке.

Оценивающе съедаю её взглядом.

— Ррр… Беги.

Срываюсь к ней. Взвизгнув, несётся в спальню. Заваливаю её на кровать, приземляясь сверху.

— Теперь я буду тебя наказывать, а ты каяться! — тискаю её.

— Нет-нет-нет! — хохочет, уворачиваясь от моих атак на её чувствительную шею.

— Даня! Чулки порвешь! — ловит мою пряжку, зажимая в кулак. — Опоздаем на регистрацию!

Откидываюсь на спину отпуская её.

— Вся в долгах ты, Синичка, теперь!

Сбегает. Надеваю рубашку.

— Ась, ты мою бабочку не видела? — обшариваю всё в спальне. — Была же…

— Видела.

— Где? — подхожу к ней.

Кивает мне в окно на Алтая. Он — в бабочке, у Коры на шее — подвязка.

Смеемся. Ася фотает крутящуюся между собаками Аришу.

Дочь возвращается домой, входная дверь хлопает.

— Класивые мои псы?

— Ррр, — рычит ей Ася.

Они учат букву "р".

— Ллл! — с энтузиазмом повторяет она.

Не рычит ещё пока моя питбулечка. Но яблоками кидается метко.

— У Колы будут щенки, — по-деловому заявляет Ариша.

— Как ты узнала? — присматриваюсь я к немного располневшей в последнее время Коре.

— Толкаются в зивотике.

— Слушай, похоже на то, — удивлённо киваю я.

— А вы не сталаетесь! — осуждающе смотрит на нас Ариша, уперев руки в бока. — У Аленки блат. А у меня — нету. Хвастать будет…

Вздыхает.

— Щенками буду хвастать, — философски.

Снова убегает на улицу.

— Слышала, Синичка? Недорабатываем мы, — притягиваю её за талию.

В этот раз очень аккуратно, чтобы её ажурное платье не испортить.

— Надо лучше стараться… Может, отменим контрацепцию? Осенью, как вариант.

По началу мы немного косячили, но потом решили отложить. Пока проблема с Аришей не решится.

— Дань… — не поднимая глаз, поправляет мой воротник. — А у нас тоже будут "щенки".

Немного подвисаю, не сообразив, почему такая постановка фразы.

С улицы много и долго сигналят, имитируя футбольные позывные. Опера! Ну, ёмоё… Оглядываюсь. Я же к ЗАГСу говорил.

— Бегом!

Аришу несу на руках. Прекрасную мою девочку веду, обнимая за плечи.

Как только мы выходим за ворота, нас, улюлюкая, обсыпают облаком лепестков роз.

— Целуйтесь питель! — радостно хлопает в ладони Ариша и требовательно давит на мой затылок.

— Помада, — успевает только пискнуть Ася.

Ну какая к чёрту помада?! Съедаю всё… И, наверное, сверкаю от блёсток, как новогодняя ёлка. Ариша обнимает меня за шею. И тоже целует. В скулу.

Она, вообще, не особенно по нежностям. Но с появлением Аси стала выражать эмоции и так. Впрочем, тоже начал этим грешить. Синичка — тепленькая…

Встречаюсь взглядами с операми. Губы сами растягиваются в улыбке, словно меня окунули в ванну с эндорфинами. Внутри трепещет всё, как у пацана.

— Касьянов улыбается! — начинают стебать меня коллеги.

— Ну всё, проф непригодный Питбуль!

— Надо запечатлеть для компромата!

— В личном деле фотку сменим!

Идиоты… Качаю головой. Но контролировать улыбку не получается. Ну и черт с ней.

Отпускаю Аришу с рук.

— А у нас щенки будут! — радостно и громко заявляет она.

Все на мгновение замолкают, синхронно переводя взгляд на живот Аси.

— Можно поздравлять?? — немного растерявшись улыбаются все.

— Можно… — смущаясь, кладёт руку на живот Синичка.

Зависаю в прострации. Перед глазами всё расплывается, пульс стучит в уши.

— А срок какой? — интересуется Машенька.

— Девять недель…

— Здорово! Испекли Пирожок к Булочке, ахах!

Чо происходит?

— Девять с половиной недель! — начинают стебать опера. — Максимыч, ну ты снайпер!

А я даже рявкнуть на них не могу, что эти "гусары" девочку мою не смущали.

— Детка… — сглатываю я, ловя её взгляд. — "Щенки" — в смысле…

Показываю пальцем на неё, себя и снова её, потеряв дар речи.

— Мальчик, сказали, — краснея, кусает губы, едва сдерживая улыбку.

— Ась… — задохнувшись от эмоций, притягиваю её к себе. — Я — тормоз.

— Ты рад?

— Рад ли я?!

Интересно, любит ли кто-нибудь так апрель, как люблю его я?…

Content

Янка Рам
Сбежать от Питбуля и Булочки

Пролог

Глава 1 — Питбуль и Снегурка

Глава 2 — Наша

Глава 3 — Побег

Глава 4 — Порка

Глава 5 — Принцесса и людоед

Глава 6 — Венера в Тельце и яблочная романтика

Глава 7 — Фантасмагория

Глава 8 — Самое вкусное

Глава 9 — Новый год

Глава 10 — Недостатки

Глава 11 — Надо лучше стараться

Глава 12 — Трусиха

Глава 13 — Небо в алмазах

Глава 14 — Дружить

Глава 15 — Подстава

Глава 16 — Лекарство

Глава 17 — Эллочка-Людоедка

Глава 18 — Плен

Глава 19 — Запрещенный приём

Глава 20 — Не полностью моя

Глава 21 — Любовь

Глава 22 — Альтернативы нет

Эпилог