Шанс дождливого безумья

Эта повесть от первой до последней страницы – плод авторского воображения. Любые совпадения описываемых событий с имевшими место в действительности, а также схожесть героев повести с реальными людьми являются случайностью и не могут опровергать истинность данного утверждения.

(Вместо эпиграфа.)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Им много достается, – насквозь промокшим дням в конце сентября. Всего: мокрой грязи на колесах грузовиков, чертыхания пешеходов, которых обдало брызгами проехавшее у кромки тротуара спешащее в аэропорт такси, резких порывов ветра, превращающих мелкий дождичек в перекрестный пулеметный огонь, от которого не спасет и широкий зонт. Но больше другого этим дням достается непонятного, странного чувства: жизнь мокрой землей проседает вниз, и кажется – вот-вот обнажится скрытое под верхним слоем почвы нечто: то ли второпях зарытый сундук, то ли неглубоко схороненный мертвец. – Вынырнет это нечто из своего подземного схрона и что произойдет?.. Озолотит тебя судьба неожиданным кладом? Напугает досмерти, засмердив воздух вокруг запахами разложения.

Странное чувство оживает в душе в эти дни, – ждешь чего-то, боишься и не веришь себе. Ведь все тогда становится зыбко, туманно, пасмурно. И на какие дела не решишься, чего не сотворишь, когда жалобно скрипящие на столбах фонари едва разгоняют моросящий сумрак, а бледная луна похожа на единственный глаз мерзкой крючконосой старухи, подглядывающей в темное окно, как трое насилуют в ее заросшем бурьяном палисаднике девушку. Подглядывающей, но не вмешивающейся.

***

В нее никогда не целились из огнестрельного оружия. Самой стрелять приходилось, но чтобы в нее – никогда. Иначе бы сейчас родилось сравнение: словно находится перед безжалостным зрачком автоматного дула, и невозможно пригнуться, нельзя убежать...

Этот мертвящий, рожденный где-то в сердцевине костного мозга, на грани предчувствия, страх длился недолго. Потому что в следующие мгновения немолодая женщина поняла, – она не одинока в своем животном предощущении гибели. В противном случае на территории полузаброшенного пионерлагеря, давно покинутого детьми, но не покинутого ею и теми, кто занимался одним с ней делом, не погас бы теперь свет. И не смолк бы в потухшем телевизоре диктор, едва успевший произнести мстительную, как показалось немолодой женщине, фразу:

«...А также все поддержавшие преступный ГКЧП лица».

Густая, дождливая тьма, с одинаковым равнодушием укрывавшая бывших путчистов и тайных агентов, мирных фермеров из близрасположенного села и парочки, возвращавшиеся под мокрым небом из клуба, окутала теперь и немолодую женщину, и высокого, костистого старика. – С неутомимостью смерти он приближался по усыпанной гравием дорожке к ветхому снаружи, но уютно и со вкусом обставленному изнутри одноэтажному домику, одной из многочисленных построек, призванных в былые времена служить уголками счастливого детства.

Едва наступил мрак, силуэт старика остановился. Похоже, незванный гость испугался – слишком зловеще вдруг завыл ветер в голых ветвях охранявших дорожку деревьев. Или просто осознал, что окружавшая его ночь способна не только ждать, когда ее разгонят первые лучи солнца, но и бороться за свое существование, наносить ответные удары, подкарауливать, губить...

Но, кто знает: старик слишком долго боялся, и теперь, когда до последнего края оставалось недалеко, вполне мог набраться отчаянного бесстрашия. И остановился лишь, чтобы перевести дух. Ведь пришлось потерять немало сил и времени, прежде чем после лекций и задания кафедры он добрался сюда: скользкая, узкая дорога петляла между бесконечных полей, надвигалась темнота, а свечи были мокрыми, и на переездах мотор чихал...

Нет, он действительно испугался. Это стало ясно, когда, постояв секунду в нерешительности, старик съежился (Чувство бессилия перед искалечившей его жизнь силой?) и уже не широкими шагами, а мелкой трусцой посеменил обратно к выходу.

И, будто сигнал отбоя тревоги, в маленьком, темном домике прозвучал телефонный звонок. Немолодая женщина сбросила с себя тоскливое оцепенение.

– Карантин, – привычно, по-военному ответила она. И веледгне так уверенно:

– Возвращается к выходу... Да он просто не дошел!.. Есть! Так точно... поняла.

Она положила трубку. Тихо, но внятно выругалась. Словно отвечая на нецензурную брань, дождь забарабанил по крыше с новой силой. Женщина резко поднялась со стула, вышла из комнаты в сени, на ощупь сняла с крючка старомодный мужской зонт.

Через полминуты она уже спешила по дорожке в противоположную от главного входа сторону. К гаражу. Там она сядет за руль новенького «Жигуленка» и малоезжей дорогой доберется до перекрестка, через который позже неминуемо проедет и старик. Главное было оказаться на перекрестке раньше него. А уж незаметно проводить незванного гостя до дома, попутно выяснив, где он живет, она как-нибудь сумеет.

***

Неделю дождь лил не переставая, и все, о чем мечталось, чем жилось, – постепенно пятилось, отступало под натиском этой огромной влажной гидры. Она обхватывала мир своими мокрыми лапами, и он замедлялся, хлюпал. Низкое небо давило на виски, подскочила статистика скорой помощи, – больше инфарктов, инсультов. Милиция сталкивалась с бессмысленными, жестокими убийствами, а по обочинам шоссе у постов ГАИ можно было встретить не один искореженный автомобиль.

Но, слава Богу, в этот поздний час грязно-желтый рейсовый «Икарус» все еще благополучно тащился по окутанным мраком новогиреевским улицам, на каждом повороте опасливо выхватывая ближним светом то столб, то уснувший газетный киоск, то пешехода, поднявшего воротник насквозь промокшего плаща. Мотор урчал, в затемненной кабине водителя временами ярко вспыхивал огонек сигареты, косые струи воды с бессильным ожесточением разбивались о стекла салона, так что после третьей остановки у Алексея постепенно возникло ощущение некоего разморенного покоя, временного сухого комфорта. Мозг стал вкрадчиво опутывать лень.

Он занял место сразу за кабиной водителя, видел салон автобуса лишь в смутном отражении на плексигласовой перегородке, ничто не беспокоило, не отвлекало и, по большому счету, мог вполне позволить себе вздремнуть минут пятнадцать-двадцать, благо дорога предстояла сравнительно неблизкая. Перед остановкой же, на которой ему нужно было выходить, автобус проезжал по ремонтируемому участку улицы – тряска на колдобинах неминуемо заставила бы Алексея проснуться.

Но разве в такую погоду можно спать! Странные попадаются люди, – утверждают: в дождь достаточно закрыть глаза, как сон окутает тебя сам. Вот уж неправда! Когда от земли поднимается влажный, гнилой запах, а опавшие осенние листья быстро превращаются на асфальте в бурое месиво, сон уже не может приходить и уходить, как награда за усталость, за четвертьчасовое ожидание на продуваемой сырым ветром остановке.

Не отдавая себе отчета, он постоянно боялся наступления подобных дней. Боялся и ждал. Потому что всегда было интересно. Они походили на напряженную ночную погоню, – опасную неожиданными засадами ускользающего противника, ловушками на темных лесных тропах, но вместе с тем, полную изумительного восторга борьбы, где шансов на победу, удовольствие немного, и тем ценнее каждый из них.

Когда по обыкновению осенней поры полил дождь, у него появилось два новых, которые он, склонный все в жизни учитывать по бухгалтерски точно, окрестил шансом номер один и шансом номер два.

Водяные подтеки на стекле поползли вбок, – автобус прибавил скорость на прямом, длинном участке маршрута между двумя остановками. У водителя вполне мог найтись повод для спешки, – желание наверстать упущенное время по графику или получить возможность сыграть лишнюю партию в домино со своими товарищами на конечной остановке. Был ли смысл нервничать и раздумывать над тем, как ускорить достижение желанного результата у Алексея? В конце концов, шанс номер один требовался ему больше для потворства собственной жадности. Но шанс номер два!..

Откуда, черт возьми, взялся в вечерний час да по такой погоде контролер?! – этого Алексей понять не мог. И наверняка, до последнего момента, до фразы «Предъявите билет!» так бы и не заметил, – ведь сидел-то спиной к салону, – рослого дядьку, которому, казалось, самому неудобно было тревожить немногочисленных пассажиров. Тем более, что время для проверки действительно не подходило. Спасли два парня, сидевшие, в свою очередь, спиной к Алексею. Они-то засекли опасность вовремя: «Глянь, контролер!» – бросил один другому.

Алексею этого было достаточно. Парни, то что автобус уже тормозил перед остановкой, да еще проверка началась от задней двери, – все вместе уберегло его от штрафа. Подхватив сумку, он выскочил из автобуса.

И оказался не на своей остановке. Ступив на мокрый асфальт, под дождь, мимоходом заметил, что в автобус поднялась простоватого вида широкоскулая, молодая женщина. Чем-то напоминавшая ему шанс номер два.

***

Профессор перевернул очередную страницу и вдруг почувствовал, – голоден, с обеда крошки во рту не было, даже голова начинала побаливать. Но любопытство взяло верх, – продолжил чтение:

«По его указанию из числа чекистов были созданы группы обследователей детских учреждений...» – глаза профессора выхватывали из текста ключевые фразы, способные прояснить мучивший вопрос, – «...Забота о детях есть лучшее средство истребления контрреволюции... Наш аппарат один из наиболее четко работающих. Его разветвления есть повсюду...»

От последней строчки профессору стало не по себе...

Нет, он не испытывал страха за свою жизнь, хотя опасность была реальной. Пугало другое – ему могут не дать завершить журналистское расследование, подобного которому еще не было в его судьбе, – сначала корреспондента, много позже – главного редактора, а теперь заведующего кафедрой факультета журналистики Университета.

Разветвления аппарата действительно были повсюду, – он был осведомлен об этом, как никто другой. Не эта ли тайная сеть, – подводная часть айсберга, – мешала ему каждый раз, когда он пытался заполучить какие-то фактические подтверждения догадки?..

– Послушайте, кругом столько свободных мест! Вы не могли бы не мять локтем мои бумаги?! – тихо, – все же библиотека! – но строго произнес профессор, обратившись к работавшей рядом с ним женщине. – Право... Будьте поаккуратней, вы мне мешаете! – уже более мягко, устыдившись, что вышел из себя, закончил он.

Эта женщина появилась в читальном зале через несколько минут после того, как профессор расположился со своими книгами и тетрадями на одном из рабочих мест. Не спросив разрешения, она с шумом отодвинула соседний с ним стул, уселась. Широко расставив локти, углубилась в чтение толстого справочника...

Усилием воли вновь сосредоточившись на материале, профессор через минуту позабыл о невоспитанной соседке. Факты попадались любопытные, – уверенным, размашистым почерком он начал делать выписки в большую клеенчатую тетрадь:

«Мы сперва, – писал старый чекист Ф. Мартынов, работавший в те годы в ЧК в Одессе, – были в недоумении, так как наше учреждение совсем некомпетентно было в этом вопросе. Но мы поняли... И приказ был выполнен».

Первоначальная растерянность чекистов была вполне ясна профессору, – мало что связывает детей и политическую полицию. Это уже потом партийная пресса постаралась обрисовать интерес шефа ГПУ к подрастающему поколению как вполне естественный и само собой разу мевшийся. Ну а рядовые чекисты, тем временем, видимо, поняли, что в действительности стоит за новым направлением работы и... «Приказ был выполнен!».

Изданная трехсоттысячным тиражом, доступная всем биография Феликса Дзержинского во многом подтверждала мысли профессора, – он читал книгу через призму своих догадок.

«Пожалуй, стоит поработать над ней подольше», – подумал профессор и тут же почувствовал неприятную, сосущую пустоту в желудке. Учитывая его язву, это было нехорошим предзнаменованием. Пора собираться домой! Но прежде решил договориться с дежурной по залу, – пусть оставит для него книгу еще на день.

Профессор отодвинул стул и зашагал по проходу к столику дежурной. Будь он внимательнее – расслышал бы за спиной шум отодвигаемого стула, дробь каблуков.

Через несколько мгновений его обогнала невоспитанная соседка, спешившая теперь к выходу из зала. Под мышкой она зажала толстый справочник и... Прежде чем профессор вспомнил, что на столе у женщины не было никакой клеенчатой тетради, соседка успела скрыться.

Профессор кинулся следом. Его мрачные догадки подтверждались, – в этом теперь не оставалось сомнений!

***

Верочка, жена Алексея, вошла в комнату, держа в руках мохнатое индийское полотенце. Чуть наклонила голову, начала вытирать мокрые светло-русые волосы. Уютная блондинка с неспешными движениями и тонкими, интеллигентными чертами лица, – она как нельзя лучше вписывалась в квартиру, в комнату, интерьер которой словно специально был продуман так, чтобы попавший сюда человек случайно не ушибся об острый угол предмета меблировки. Или не занозил ногу о попорченную паркетину: большущий ковер во весь пол, ковер на стене, два мягких, плюшевых кресла, такой же, только более потертый диван, низенький кофейный столик, почти незаметный под кучей журналов, под вазами и вазочками с конфетами и фруктами. Темно-бордовые шторы закрывали длинный, во всю стену подоконник, широкое окно и дверь на просторную лоджию. Углы сглажены, тона приглушены. Эта комната в двухкомнатной квартире Алексея и Верочки служила гостиной и одновременно местом, где молодые супруги проводили большую часть времени. Разумеется, когда были дома. Здесь же стоял японский цветной телевизор.

Верочка перекинула полотенце через плечо, потуже завязала пояс белого купального халата, щелкнула включателем телевизора. Направилась в ванную. На экране появилась фигура эстрадного певца, но музыки не было слышно, – регулятор громкости стоял в нулевом положении. Она хотела вернуться, чтобы включить звук, как в комнате раздалась мелодичная трель телефона.

На лице Верочки вполне могло изобразиться раздражение, но ничего подобного, – она взяла трубку с совершенно бесстрастным, сдержанным выражением пухленьких губок, голубых глаз, спокойной линией аристократически темных, – при светлых волосах! – бровей. Жена Алексея была слишком интеллигентна и тактична, чтобы дать волю чувствам и тем самым нечаянно обидеть кого-либо. Пусть даже и телефон.

– Але-у, – подчеркнуто безразлично произнесла она.

И вслед уже темпераментно, радостно: – Лельчик, кисюньчик! Как рада тебя слышать! Куда пропала?..

Из трубки послышалось оживленное щебетание. Лельчику – Леле – Оле не терпелось поделиться с Верочкой своими проблемами.

– Або-орт? – удивленно протянула Верочка. – Ну ты даешь! Два аборта за полгода. И от кого, – от законного мужа! – сказав это, она на мгновение задумалась. А по

том подвела итог своим мыслям: – Впрочем, чему тут удивляться? Это означает лишь то, что ты замужем за... за вполне здоровым мужчиной!

На этот раз лицо Верочки выдало ее чувства достаточно откровенно: красивые брови угрюмо сдвинулись к переносице, уголки рта опустились вниз. Несвойственная молодости безнадежность, усталость на секунды появилась в глазах хозяйки квартиры. Но она тут же постаралась избавиться от печальных мыслей, перевела разговор на другую тему:

– Знаешь, потрясающе, ходили с Алешей на выставку! Я тебе говорила – он у меня знаток старых голландцев. Вермеер, Хальс. Так вот...

Бороздки на лбу молодой женщины разгладились. Никто больше не мог заподозрить в ее лице печали. Если бы, конечно, оказался в этот момент рядом в комнате: в очень светлой, чистой и уютной. Отделенной, к тому же, от улицы не только стеной, окном с двойными стеклами, но и наглухо задернутыми шторами.

Так что осенний ветер напрасно с яростью атаковал парус многоквартирного дома, полукругом высившегося на краю жилого микрорайона. Верочке были совершенно не страшны его бессмысленные, злые порывы. Как впрочем и одинокий, пустой лунный глаз, заглядывавший сквозь неплотно прикрытые шторы в комнату.

Но глаз тем не менее заглядывал! К чему бы?..

Через пять минут стояния на безлюдной, погруженной в мрак, – ближайшие фонари не горели, – остановке, Алексею начало становиться не по себе.

«Вот невезуха, чтоб их всех!.. У метро автобус ждал, теперь из-за этого проклятого контролера – еще...» – он взглянул по сторонам. Ни души! В такой темноте водитель следующего автобуса вполне может не заметить его, а ведь остановка – по требованию. Сколько придется стоять? Тут и такси-то вряд ли поймаешь! Алексей шмыгнул носом, поискал в карманах платок, – промозглый, сырой холод пронизывал очень быстро. А вслед за холодом в тело вползал животный, на грани объяснимого страх, – чувство затерянности, неприкаянности в этом огромном, бездушном и, как парадокс, – совершенно пустынном сейчас для него, Алексея, городе. Пожелай малолетние головорезы из ближайшего к остановке микрорайона выяснить, какого цвета у него – залетного – кишки, ни одна живая душа не придет на помощь. Хотя в каждой из бетонных коробок, стоящих по обе стороны улицы, – сотни, а то и тысячи жильцов, которые еще не спят. Смотрят телевизор, ужинают, ругают двоечников—детей, барахтаются в постели со своими женами, а он, Алексей... И ведь никому до его судьбы, да что там судьбы, просто до жизни, самого физического существования...

«Дристун! – обругал себя Алексей. – Распустил сопли вожжой. Им нет дела до тебя, тебе – до них. Пусть барахтаются сколько хотят. Имеешь возможность иногда помогать мужьям – и будь доволен!»

Мысль показалась приятной, Алексей улыбнулся. Ну вот: так-то лучше! Стоит отвлечься – время ожидания летит быстрее, а неуютное чувство отходит на второй план.

Ты ж мене пидманула // Ты ж мене пидманула... – тихонько начал напевать Алексей.

Стоп! Откуда он взял эту дурацкую, такую не его песенку?.. Конечно, и как забыл: шанс номер два! Глаза Алексея отрешенно уставились в одну точку, – далекое, освещенное красным абажуром окно. Незнакомое и неважное...

***

Цех чаеразвесочной фабрики даже Алексею, привыкшему к шумному, многолюдному помещению редакции, показался сумасшедшим домом. Машины, расфасовывавшие чай в картонные пачки, выглядели адскими нагромождениями цеплявшихся друг за друга шестеренок, цепных передач, подвижных металлических рычагов, – любая деталь каждую секунду двигалась, клацала, скрежетала, сцеплялась с соседней. Результат – Алексей, корреспондент столичной газеты, не разбирал половины того, что говорил сейчас взявшийся проводить его по территории и цехам фабрики инженер.

Алексей в последние недели готовил большой материал о чае: собирал «фактуру» в Грузии и близ Краснодара, уже посетил несколько чаеразвесочных фабрик в разных городах. Однако дело двигалось медленно – будучи по образованию журналистом-международником, Алексей одновременно трудился над статьей по проблемам арабского мира. Надеялся опубликовать ее в одном из «серьезных» журналов. Об этих планах в редакции газеты не знали. В противном случае, наверняка бы задумались: какой работе он уделяет больше внимания – основной или внештатной?..

После уютного директорского кабинета с просторными кожаными креслами, самоваром и чашками дорогого фарфора фабрика производила особенно неприглядное впечатление. Алексей теперь пожалел, что отказался

от рюмки коньяку, предложенной директором – с виду добродушным, а по настороженному прищуру глаз – обеспокоенным приходом корреспондента мужчиной. После хорошей, большой рюмки пятизвездного армянского легче воспринимались бы и мрачные стены цехов, и что успел вымокнуть до нитки за несколько минут, которые шли с инженером от управления фабрики до производственного здания, – моросящий дождичек не вовремя превратился в ливень. Меньше бы Алексей обращал внимания на першившую в горле мельчайшую чайную пыль. Он даже подумал: «Сюда стоит приходить в респираторе!» Однако никто из работниц, похоже, на это обстоятельство внимания не обращал.

Они прошли цех и оказались у входа в полутемный коридор. Инженер уверенно двинулся вперед, за ним, стараясь не отставать, Алексей. Впереди тускло горела лампочка. Миновали несколько закрытых дверей. Буквой «г» коридор резко свернул направо. Инженер и Алексей попали в просторную, тоже неважно освещенную комнату. Ее стены до потолка были закрыты широкими стеллажами, на них помещалось множество разномастных папок. Посреди комнаты под самодельным абажуром из куска толстого картона – два сдвинутых вместе конторских стола. Вокруг – около десятка колченогих стульев, некоторые даже без спинок. На одном из столов пыхтел, испуская пар, электрический самовар, рядышком – грубые фаянсовые кружки, кульки дешевой карамели.

Вокруг стола расселось четверо бабенок, пятая, самая молоденькая, лет двадцати трех, стояла возле самовара, держа в руках заварочный чайник и пачку турецкого чая. Все бабенки были в синих рабочих халатах...

– Мать вашу!.. – похоже не сдержавшись, позабыв на секунду приличия, матерно выругался инженер. Алексея покоробило.

– Какого... вы здесь расселись? – доставая из кармана пачку папирос, продолжил инженер. Трясущимися руками изрядно пьющего человека, закурил одну. Бросил

спичку на пол, придавил ее давно не чищенным ботинком..

Совершенно не смущенные таким началом, бабенки с любопытством взглянули на инженера, ожидая продолжения. Пока им было не до Алексея.

– Договорились: желаете попить чаю, по одной, по две, но сразу всем из цеха не уходить! Договорились. Так как с вами, лахудрами, по-хорошему, если вы на все договоренности класть хотели?! – почти закричал инженер.

– Виталий Сергеевич, дорогой, чего же нам, бабам, класть? У нас этого не имеется. Вот ты на нас иногда кладешь! – улыбаясь, с расстановочкой произнесла та, что держала в руках чайник

Бабенки прыснули. Инженер досадливо сплюнул на пол.

– А тебе, Татьяна... – произнес он, впрочем, более миролюбиво, не иначе, оценив тщетность попыток совладать с женским войском. Несколько мгновений смотрел только что говорившей бабенке в глаза. – Тебе, считай, больше других доверял... Что же ты меня обманула? Тимошкин, оказывается, день прогулял, а ты ему закрыла, так твою!.. – вновь выругался инженер.

– Ты ж мене пидманула // ты ж мене пидманула, – пропела Татьяна на украинский манер. Сняв крышечку, поставила чайник под струю из краника самовара.

– Вот, пожалуйста, – кивнул на нее инженер, обратившись к Алексею. – Татьяна Загодеева, нормировщица. Больше остальных на условия труда жалуется... С ней и поговорите.

– Чего? В чем дело-то? – на этот раз испуганно произнесла молодая женщина, уставилась на Алексея.

А он уже давно, с момента, когда вошел сюда, разглядывал ее: невысокая, с полной грудью, бедра – не широкие, но женственные, плавно очерченные тканью рабочего халата. Татьяна Загодеева была красива той вульгарной, броской красотой бабешек из рабочей среды, которая с годами быстро проходит, уступая место сварливому выражению лица и жирному, отвисшему подбородку...

***

Что-то в окружающей обстановке изменилось, мысли Алексея торопливо вернулись из дней недавних к настоящему. Нет, ничего страшного – просто окно, освещенное красным абажуром, погасло. Да за поворотом раздалось очень знакомое, сейчас ласкавшее слух, урчание дизельного мотора. Значит, подойти поближе к проезжей части, чтобы фары автобуса неминуемо выхватили его из темноты. Но тогда придется расстаться с грибком остановки и оказаться под проливным дождем. Однако тут выбирать не приходится! Алексей шагнул вперед.

***

– Ужинать будешь? – спросила Вера и отвела руки мужа от своих плеч.

– Не хочу. Желательно... – он заговорщицки подмигнул ей.

– Желательно чего?.. – действительно не поняла она.

– Ну этого... – Алексей вновь подмигнул, шагнул к жене ближе (теперь смысл до нее дошел). Он хотел произнести слово поточнее.

Предугадав намерение мужа, испугавшись, Вера не дала ему сказать:

– Нет, нет, я не в силах больше... Я не в силах слышать от тебя эти ужасные жаргонные словечки!

Она отошла от него к висевшему на стене прихожей зеркалу.

Алексей зло скривил губы, однако сдержался, промолчал. С детства ему были свойственны неожиданные для окружающих, да и для себя, резкие вспышки ярости, возникавшей мгновенно. Поводом мог служить любой пустяк. Он бил приятелей в песочнице – те неумело играли в предложенную им игру. Однажды с силой запустил хрустальной вазочкой в приходившую на дом учительницу музыки, – ей не понравилось, как он приготовил урок... Сейчас боязнь скандала заставила обуздать себя. Ведь иначе они наверняка лягут спать в разных комнатах.

– Отскакиваешь, словно тебе чужой! – тихо произнес он.

Впрочем, с нее достаточно выражения его лица – хищный, недобрый прищур глаз, выдвинувшаяся вперед, без того массивная, нижняя челюсть, искаженная раздражением линия тонких губ. В глазах Веры мгновенно заблестели слезы.

Словно удовлетворившись результатом, Алексей вздохнул, сел на стоявший в прихожей стульчик. Снял туфли. Уставился в красный половичок.

Красный абажур в том окне... Ужинать он сейчас не может. Какой тут аппетит – в голове крутится одно и то же...

«– Чего? В чем дело-то? – на этот раз испуганно произнесла молодая женщина, в упор посмотрела на Алексея. Сучьи глаза раскрылись шире прежнего.

Корреспондент нервно скомкал в кармане носовой платок. В сущности, Татьяна Загодеева – самое интересное, что обнаружил на чаеразвесочной фабрике. Больше такую мог встретить лишь на мрачной, неуютной фабрике. Не в редакции, не в гостях у знакомых или в театре,

а именно здесь: невысокая (приземистая рабочая лошадка), с полной грудью, бедра – не широкие (почему-то это особенно возбуждало), но женственные. Вульгарна, наверняка матерится, как грузчик, лет через десять превратится в сварливую сволочь из очереди...»

– Ах, черт, давай ужинать! – произнес Алексей и рез

ко поднялся со стульчика.

Верочка смахнула ладонью слезы, деловито поспешила на кухню. Понимала: примерная жена обязана вовремя накормить мужа. Ужин – не разные шалости, которые вполне можно отложить...

«Теперь – до вечера или до завтра...» – подумал Алексей, направляясь в ванную комнату.

Там он долго и тщательно мыл руки. Затем ополоснул лицо горячей, пощипывавшей кожу водой. Взглянул на себя в зеркало, увидел покрасневшие глаза, кроваво-карминные после умывания губы. Порядок! С наслаждением, неспеша кутая лицо в полотенце, вытерся насухо. Похрустел пальцами, взял с полочки флакон туалетной воды «Данхил». Смочил ею виски, растер массирующими движениями. Еще лучше! Кожу начало жечь, но в голове сразу просветлело.

– Приток крови, дорогая Вера, – великая вещь! – не оборачиваясь произнес Алексей. – Судя по твоему появлению, ужин для нашего величества готов.

– Разумеется, ваше величество, – ответила она, глядя на отражение мужа в зеркале. – Даже яду в тарелку успели подсыпать. В нашем дворце все делается на мировом уровне...

***

– Послушай, отчего ты такой озабоченный? – спросила Алексея Вера, едва он положил руку на ее открывшееся в полах халата колено, больно сжал его.

Они успели поужинать и теперь сидели в гостиной возле низенького столика. Вера прихлебывала сладкий чай и листала томик Льва Толстого. Алексей пил из глиняной чашечки крепкий кофе и мрачно смотрел телевизор. По рассеянному взгляду становилось понятно – фильм его мало интересует.

Он убрал руку. Поставив чашечку на стол, поднялся с кресла. Приблизился к окну, резким движением распахнул плотные шторы.

– Ой, зачем? – не понравилось ей. – На улице мерзко!

Алексей наклонился к стеклу: в лицо повеяло холодом, дуло в щели между рамами. Отчетливо слышалось: капли ударяются о прозрачную преграду... Отчего озабоченный? Кто знает?.. Родной дедушка в семьдесят лет скончался от сердечного приступа в постели тридцатипятилетней любовницы, – слишком любила деда, чтобы беречь. По той же причине не старалась скрыть обстоятельства смерти...

Дождь лил и лил, наступавшая ночь и следующий день обещали безраздельно принадлежать пасмурной, с низкими рваными тучами, осенней погоде. С четырнадцатого этажа видно: город переменился. Улицы пустынны, даже на углу, возле молодежного кафе – никого, только «Жигуленок» с побитым багажником сиротливо мок под неоновой вывеской.

– Не озабоченный! – наконец ответил жене Алексей.– Супернормальный! Настолько нормален, что вам, ненормальным, кажусь отклонением от привычного.

Чертова погода! За окном так мрачно и уныло, – мысли в голову лезли сплошь невеселые. И хотелось вообще не думать, жить одними инстинктами. Похожими на электронный навигатор авиалайнера, – кругом бушует непогода, не видно ни зги, а воздушный корабль выбирает курс, не теряя высоту, не сбиваясь с проложенной искусственным мозгом линии... Алексей задернул шторы, отошел от окна. Зябко потер ладонью о ладонь.

– Говорят, для мужчины жена – одновременно кухарка, служанка и любовница... – Вера сделала паузу. Вгляделась в лицо мужа, пытаясь обнаружить в нем перемены.

Алексей бесстрастно, не прерывая, слушал. – Знаешь, после Венгрии (Вера побывала туристкой, – две недели, почти бесплатно, выгодная путевка комсомольского бюро «Спутник») отчетливо поняла – служанка и кухарка тебе не нужны. Что стоишь, как па-

мятник? – нервно спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжала. – Верно, не нужна?.. Вспомни, когда вернулась, в квартире – идеальная чистота и порядок, а ты

готовил на плите отличный обед...

– Да, – самодовольно произнес он, – не нуждаюсь, чтобы мне вытирали сопли!

– Но страдают же мужчины без женского ухода, опускаются, ходят по столовым... Остается – любовница, от слова «любовь». А ты... Кто я для тебя? Станок?..

– Началось: любовь, станок... – раздраженно произнес Алексей. – Слушай, был бы я беспомощным, распускающим по любому поводу нюни – тебе жилось легче?

– Может быть. Слабее, ты не был бы столь жестоким по отношению к близким. Ко мне, например.

– Хватит, замолчи! – приказал он.

– Не могу больше! – на грани того, чтобы разрыдаться, произнесла Вера.

– Не можешь?.. – ухмыляясь переспросил Алексей. И резко закончил: – Тогда ложись!

Вопреки сказанному полминуты назад, она послушно выполнила предписание. Не забыв при этом аккуратно расправить покрывало на диване...

***

Завтракал Алексей наутро вяло: неспешно разбивал скорлупу яичка, лениво намазывал хлеб маслом, под конец, неловко закидывая ногу на ногу, задел шаткий столик и расплескал чай из фаянсовой кружки.

– Господи, что ты такой вареный?! – негодовала Верочка. – Ешь быстрее. Сама спешу, а еще за тобой убирать.

Алексей пытался отшучиваться:

– Ты забрала мои силы. К черту семейную жизнь.

Супружеская постель доканает меня...

Какой там! Хотел бы он сейчас быть просто обессиленным. Все наоборот: страсти горели с температурой лучшего каменного угля. Недаром на улице целую неделю – мрак и дождь! Дело в другом: проснувшись, скинув ноги с кровати, неожиданно понял, – выхода желанию не предвидится, шанс номер два не станет его собственностью. Для Татьяны Загодеевой, простой фабричной бабенки, он, прежде всего, корреспондент столичной газеты, интеллигент. Наверняка полагает: с подобной ей он хотеть, – разве что окажутся на необитаемом острове, где будут, как Адам и Ева, единственными мужчиной и женщиной, – не может. Как она воспримет заигрывания? Только в качестве юмора. Пока будет думать, что шутит, минует время и ему придется сунуть под мышку папочку и, навсегда распрощавшись с фабрикой, уходить. Возможности увидеть Татьяну больше не предполагается. Не стоять же в конце дня у проходной!

Проклятая социальная разница! Оказывается, спуститься на несколько ступенек порой сложнее, чем вскарабкаться наверх, стоящая внизу не поверит в симпатию. Заподозрит насмешку.

Но как хотелось с головой зарыться в лежавший на дне ил! Знал, – перемочь состояние не удастся. Если не получится с Загодеевой, – а сегодня решил – наверняка так и выйдет, – будет искать другую, аналогичную. Именно техническое слово. С очередной тоже вероятна неудача. Но Татьяна Загодеева уже невольно включила в нем механизм желания, – каждый новый день, не принесший удовлетворения, исполнится жаждой. К черту! Алексей поставил на стол кружку с недопитым чаем так, что звякнула остальная посуда.

Верочка обернулась, внимательно посмотрела на него, но промолчала, – знала: в голове мужа частенько бродят не касающиеся ее мысли. Не стоит им мешать...

Необходима решительность, – покончить с вопросом в ближайшее время: или завяжет с Загодеевой неофициальные отношения или... Главное тогда – не зацикливаться на желании. Не удалось реализовать, – немедленно задушить, отвлечься. Такой опыт был. Не в первый же раз очень хочется определенную женщину, а ничего с ней не выходит. С шансом номер один дело верное, – вдарит по нему. И дым коромыслом! Пропьет, позабудет неудачу.

Но существует загвоздка: с Загодеевой решится через неделю, не раньше, – именно в такой срок вновь идти на чаеразвесочную фабрику. Ожидание не перенесет: станет нервным, переругается со всеми в редакции, а уж по поводу Верочки сомневаться нечего – доведет до истерики... Жену стоило пожалеть... И единственное, чем мог ей теперь помочь, – встретиться с Загодеевой не откладывая, сегодня.

Алексей не заметил, как бросив недоеденный завтрак, поднялся из-за стола, перешел в гостиную, начал звонить главному редактору. Предлог для изменения корреспондентского задания (по плану значилось: считка материалов с авторами, «снятие» вопросов) был. Слава Богу, повод пойти куда хочется у журналиста

найдется. Решил сказать главному: нужно срочно посетить фабрику и уточнить несколько цифр. Иначе, безусловно, материал выйдет неконкретным. А кому охота позорить себя плохим, «обо всем и ни о чем» материалом! Да и читатель предпочитает строгие факты!

***

Дождя не было, – прекратился под утро. Впрочем, небо оставалось пасмурным и затишье выглядело непрочным. Пожилые люди и домохозяйки, выбравшиеся до полудня в магазин, торопились завершить покупки и возвратиться домой прежде чем лучи подернутся кругами от первых капель, а кроны деревьев замашут голыми сучьями, встречая ветер.

Алексею же предстоял долгий день, – путь лежал на чаеразвесочную. Но он скорее согласился бы вконец простудиться, нежели изменить маршрут...

Краснокирпичные здания цехов выглядели нынче особенно угрюмыми. Окруженные глухим забором, больше походили на тюрьму, но никак не на место, где свободный человек может реализовать благородную потребность трудиться. Взять хотя бы узкие оконца, – глядя на них, Алексей сразу представлял дно колодца, на которое сверху, в распахнутый люк, падает жиденький сноп света. Впрочем, это только его фантазия. Ведь цеха фабрики освещались электричеством.

На проходной потерял минут двадцать, – созванивался с директором фабрики, заказывал пропуск. Еще минут пятнадцать плутал без провожатого по территории. В прошлый раз особенно не старался запоминать расположение цехов, проходов, зданий. Наконец, больше по наитию, – народу вокруг, как назло, не было, спросить нельзя, – ввалился в подъезд. Через секунду узнал место, —

нужное! Справа от входа – приметный гипсовый бюст Ленина. Итак, у цели!

Словно спортсмен, готовящийся к прыжку, с шумом выдохнул воздух. Обернулся: позади него в подъезд нырнул рабочий. Сквозь приоткрывшуюся дверь Алексей увидел: по асфальту ударили первые капли дождя. «Только так это и могло начаться!» – подумал он.

***

«Ребенок, по крайней мере на вид —недоразвитый», – в первое мгновение показалось Алексею. Мальчик сидел на полу комнаты, где корреспондент впервые увидал Загодееву, и возился с облезлым плюшевым медведем.

– Здравствуйте, я к вам, – подняв глаза от дитяти, пускавшего на грязный пол слюни, сказал Алексей. Голос прозвучал сипло.

– Ваш?.. – спросил он, в упор уставившись на Загодееву, показывая на мальчика рукой.

– Мой... – протянула она испуганно. – А вы чего пришли? Или тогда не все расспросили?..

Закрыв амбарную книгу, Татьяна Загодеева поднялась из-за стола, улыбнулась. Как и в прошлый раз, из-за золотого зуба ее улыбка показалась Алексею вульгарной.

– Чего-то корреспонденты к нам зачастили... – она сделала несколько шагов ему навстречу.

Алексей ухмыльнулся и, не стесняясь, жадно оглядел ее: темные волосы завиты кольцами, – перманент, в овале лица нечто монголоидное, особенно скулы. А губы накрашены ничуть не слабее, чем у европеизированной шлюхи, продающей себя на «уголке» у «Националя». Плечи довольно развитые. Талия молодой работницы была скрыта просторным халатом, однако по упругим и легким движениям представлялось: крепкая, еще не успевшая ожиреть, сильная самка. Красивые, немного волосатые ноги обуты в стоптанные домашние тапочки.

Алексей шагнул ближе к Загодеевой и теперь стоял возле ее сынишки:

– Нечего бояться корреспондентов. Такие же люди... С простыми желаниями, – нарочно медлил, не доставал блокнот, не задавал вопросов. Разводить церемонии, демонстрировать до норы безразличие и сугубо деловой, якобы, интерес, – не в его правилах. Алексей порой оставался с носом, но не жалел о наскоке. Объяснял себе просто: «Их столько, что если с каждой разводить мерихлюндии, – сил не хватит! Пятеро скажут нахал, другие пятеро подумают – настоящий мужчина, не робкий импотент!»

В этот момент мальчик перестал трепать и без того рваное медвежье ухо, потянулся ручонкой к грязным ботинкам незнакомого дяди. Алексей мгновенно шагнул в сторону. Мальчонка непонимающе поднял совершенно безволосую, бугристую голову и взглянул на дядю. Лицо его стало обиженным. Из уголка рта потекла слюна.

– Дома оставить не с кем, – извиняясь, пробормотала Загодеева. – У свекрови брат умер. Муж с ней во Владимире. На похоронах. С утречка проводила и вот... Сережка, не трогай грязные ботинки!..

Пока Алексей смотрел на Татьяну, сынишка подполз ближе и схватился за шнурок.

Загодеева подняла сына с полу, взяла на руки. Теперь их с Алексеем разделяло не более полушага.

– Скверно, очень скверно... – глядя в глаза, произнес тот. – Значит, в кабак не получится?.. Раз сына оставить не с кем.

– В кабак?.. – не отведя взгляда, задумчиво прищурившись, переспросила она. – В кабак, конечно, не выйдет... Да и куда нам, лаптям, в кабаки...

И вслед, перейдя на «ты»:

– А если домой ко мне завтра придешь...

– Скажи адресок, приду... – Алексей почувствовал, как заломило зубы. Так бывало, когда нервничал, волновался.

– Боровая, дом где продуктовый, квартира семнадцать... Надо чего по делу спросить?.. Давай быстрей, а то он сейчас обоссытся...

***

«Обалдеть! Верняк! Сомневался: корреспондент, испугается... Как по маслу. Да она больше меня хочет!» – Алексей едва справлялся с возбуждением, настроение было лихорадочно-приподнятым. В таком состоянии внешнее спокойствие давалось нелегко. От утренней подавленности не оставалось и следа, – крайние перепады настроения Алексею были свойственны. Сейчас, осторожно ступая, он возвращался к столику, за которым поджидала совсем не та, о которой он думал, а «шанс номер один» – Ирочка, молоденькая выпускница факультета журналистики, неделю назад поступившая на работу в редакцию.

Алексей поставил на столик расписанный розочками поднос с двумя большими стаканами, до краев наполненными шампанским, плиткой шоколада «Аленка». На шампанское Ирочка взглянула с явным воодушевлением.

Бедняжке невдомек: единственный повод пригласить ее – Алексей просто не мог провести вечер дома. – С семи до часу болтаться по квартире, думая лишь о завтрашнем дне?! Потом то же самое – с часу ночи и пока не заснет? А заснет не сразу... Так что нужно было просто скоротать вечерок. Посидеть и ничего более. Сегодня он не тронет даже жену. Ведь в гости, где обещают подать любимое блюдо, лучше пойти на пустой желудок...

– Один скабрезный анекдот... – Алексей хлебнул шампанского и облизал сухие губы. – Можно?..

– Только один!.. – Ирочка нервно хохотнула. Ей передалось возбуждение парня. По влажно блестевшим глазам поняла: тот хочет. И сильно!

***

Дворники энергично слизывали с лобового стекла воду, но казалось: в какой-то момент устанут, прекратят работу, и ехать дальше окажется невозможным. Прислонив голову к боковому стеклу «Волжанки», Алексей не столько под мухой от Шампанского и коньяку, сколько уставший, безучастно взирал на летевшие навстречу перекрестки, светофоры, здания. Вспомнив, какой удивленной и разочарованной выглядела Ирина, когда он спокойно распрощался с ней у метро, Алексей усмехнулся. Сел прямо.

Сцена замечательная, – девушка не сомневалась, что ее повезут на квартиру... Всего хорошего, Ириша! По опыту Алексей знал: ничем так не обидишь женщину, как поманив, но в последний момент не став... «Пошла ко всем чертям!» – подвел итог встрече Алексей и отдался приятным воспоминаниям.

– Значит, в кабак не получится?

– Куда нам, лаптям, в кабаки... А вот если домой ко мне придешь...»

Верно. Почему сам не подумал: он и Загодеева вместе в кабаке – странная пара. Вызывающая вопрос: что общего?.. Какими глазами смотрели бы на них окружающие? От косых взглядов у него очень быстро портится настроение. И уж в такой ситуации наверняка бы пропало желание лечь с Загодеевой в постель, – захотелось поскорее выйти на улицу идти до метро так, чтобы было непонятно – вместе они или нет. А у метро можно сказать, что ему на троллейбус... Называется, отбить себе охоту. Слава Богу, не произошло, Загодеева оказалась умнее. Впрочем, Бог ему в этом деле вряд ли помощник.

«...Талию молодой работницы скрывал мешковатый халат» но по легким упругим движениям представлялось: крепкая, не успевшая ожиреть, сильная самка. На красивых, немного волосатых ногах, – стоптанные домашние тапочки»,

Неужели получится?!

Обогнали автобус, подъезжавший к остановке, на которую лишь вчера поспешно вышел спасавшийся от контролера Алексей.

***

Приметой, по которой определил, – спокойно лечь спать не удастся, – был свет, горевший в обеих комнатах квартиры. Весь одиннадцатый этаж уже погрузился во тьму и только Вера устроила иллюминацию. Неожиданные гости исключались. Но тогда, ближе к полуночи, Вера обычно ложилась в кровать и, читая при свете слабенького ночника, ждала возвращения мужа... Сейчас он поднимется в лифте на этаж, войдет в квартиру, и начнется ссора. Именно ссора, потому что скандалов Верочка никогда не устраивала...

Открыл дверь своим ключом и постарался придать лицу злое, хищное выражение. Знал, нападение – лучший способ защиты.

Злоба и без того клокотала в нем. Какого черта жена вечно недовольна?! Иногда он возвращается слишком поздно, порой не ночует дома вовсе, но разве свобода не дана ему от рождения?! Вправе ли отнимать ее ЗАГС, жена, теща и ее знакомые, для которых Алексей – любимая, пикантная тема для разговоров?! Он легко представляет их раскрасневшиеся лица:

«Не удивлюсь, если бедняжка Верочка наложит на себя руки... Нет, просто ей следует найти себе хорошего друга... Слишком чиста для подобного выхода... Каков! Сличали, к ним на квартиру заявилась целая процессия – родственники попавшейся ему на удочку несовершеннолетней девчонки. Могло плохо кончиться...»

Ханжи, настраивают Верку против него! Половиной семейных ссор обязан им.

Алексей скинул ботинки и прошел в комнату.

Первое, показавшееся вдвойне необычным, – она сидела, забравшись с ногами на диван и не обращала на него внимания: ни укоризны в глазах, ни намека на слезы, ни подчеркнуто холодного «здравствуй». Вообще ничего. Словно и не вошел в комнату. Второе – несколько толстых книг по медицине: популярная энциклопедия на английском языке, купленная Вериным дедушкой в Америке, учебник для медвузов «Педиатрия» – наследство Алексея от бабушки, подшивка журналов «Здоровье» за год и еще незнакомый Алексею фолиант с медицинской эмблемой на обложке.

Вера была бледна и выглядела измученной. Алексей подметил: она в джинсах и в пушистом теплом свитере, словно только пришла откуда-то и не успела переодеться в домашний халат. Однако на журнальном столике – пустая чайная чашка и блюдце с недоеденным бутербродом. Засохшие чаинки на донышке подсказывали Алексею: жена вернулась давно, Взглянул на часы – было семь минут первого.

Итак, пришла давно, но спать не ложится, чем-то взволнована, читает медицинские книги. На секунду мелькнуло: он чем-то заразил ее! Но вслед рассудок отмел предположение. Алексей тщательно берегся, – в одной из папок на полке (якобы с журналистскими материалами) – солидный, быстро расходуемый и заботливо восполняемый запас резиновых изделий.

Алексей подошел к серванту, достал пачку индийского чая. отправился на кухню. Разгадывать поведение жены не собирался. Если ждет плохая новость – воспримет ее спокойно. Ибо что может быть хуже неба, старающегося низкими тучами прижаться к земле, и жизни, подернутой дымкой мозглого тумана. И ты ведешь бесконечную погоню за чем-то ускользающим. Гонишься и вдруг, шагая по собственному двору, понимаешь – перестал испытывать удовольствие, наоборот – чувствуешь себя озябшим и одиноким человеком, в который раз возвращающимся домой слишком поздно. Утратившим способность не только радоваться, но и страдать по-настоящему.

Впрочем, возможно, эти мысли навеяны чрезмерной порцией коньяку, выпитого в баре, и чересчур нервным днем...

***

– Думала, будет ребенок, ты угомонишься!

Нет, не способен даже на это! – сказала Вера.

Дождь на улице прекратился, и сквозь неплотно сдвинутые шторы спальни проникал тусклый свет выглянувшей между тучами луны.

– На что?.. – не понял Алексей.

Полчаса назад она отдалась легко и непринужденно, и было подумал: медицинские книги – не связанное с их семьей любопытство. Но Верочка неожиданно заговорила...

– На то, чтобы сделать мне... – произнеси она и осеклась, даже в темноте, лежа чуть ли не с головой под одеялом, чувствовала неловкость, говоря об интимном: – Сделать мне ребенка! – Ей удалось пересилить себя.

– Ясно... В книгах этим же интересовалась? – голос Алексея зазвучал спокойно, даже равнодушно. Но от недоброго предчувствия его сердце тягостно сжалось и вновь, второй раз за день, заныли зубы.

– Да! – ответила она. – И не только в книгах.

– Вот как?! Где же еще?

– В медицинском кооперативе. У очень хорошего, опытного специалиста. Кстати, и обследование прошла...

– И что же для себя выяснила? – он говорил так, словно вопрос касался и мог взволновать лишь Верочку, Будто не его судьба поворачивалась неожиданной, горькой гранью.

– Совершенно здорова. Могу иметь кучу детей! Но до сих нор нет и одного. Почему?..

***

Ночь он провел плохую, бессонную. Притом, что выяснения отношений не было, – риторический вопрос Верочки стал последним в разговоре.

Если бы Алексея три дня назад спросили, что будет чувствовать, когда подобное произойдет – Верино посещение врачей, недвусмысленный намек на его неполноценность, – вероятно бы ответил: «Удар непереносим. Ведь мужское самолюбие для меня главное. Просто с ума сойду от отчаяния: – я – неполноценный мужчина?!»

Ничего подобного, – не испытал каких-либо сильных эмоций. Не потому, что надеялся: Верины подозрения беспочвенны. Наоборот, сразу поверил, – жена близка к истине. Однако следующей мыслью стало: разве это открытие отразится на завтрашнем визите к Загодеевой или возможности послезавтра пойти к какой-нибудь другой женщине?.. Не отразится... Верочка от него уйдет? Пусть. Давно в глубине души поражается, застав ее очередным поздним вечером в квартире, – ждет, что жена как-нибудь сбежит к матери. Тогда ее не вернут ни его железный

характер, ни штамп в паспорте, ни умение привязывать к себе женщин.

В переживаниях этой ночи не было испуга или отчаяния. Просто взглянул на себя другими глазами. Ведь прежде представлял жизнь так: любимая работа, семья и, – вино, украшающее скучный стол, одна сильная страсть: женщины. Я – раб, гребущий на галере страсти, думал он.

Оказалось, душа раба уже переселилась в галеру. Раздвоилась, и половина, ставшая определяющей, пожирала носом воду, безразличная к мукам прикованного к веслу человека.

***

Выходя на улицу, Алексей по привычке заглянул в почтовый ящик, – на самом дне одиноко лежал бумажный прямоугольник. Он торопливо вытащил его, поднес ближе к глазам: «Повестка. Явиться в районный военкомат для прохождения медицинского осмотра».

Алексей в недоумении потер подбородок. И только тут обратил внимание на приписку, сделанную от руки в самом низу бланка, под строчками, набранными типографским способом: «Явиться к доктору Смолянскому». Что хочет от него доктор Смолянский? Неужели, ко всем неудачам, придется ехать дождливой осенью на сборы?.. Хотя, кто знает, вынужденная ссылка могла пойти сейчас на пользу, в палаточном городке, разбитом в глуши дремучих лесов, поразмышляет, как жить дальше. Только вот из редакции его ни за что не отпустят. Ведь не сдан материал о чае...

И все же Алексей решил по дороге на работу зайти в военкомат. По опыту он знал: и неблагоприятные обстоятельства способны неожиданно сыграть добрую роль в судьбе. Вдруг именно подобный случай?!

***

Профессор стоял в очереди за шампанским. В винный магазин заглядывал крайне редко, но сегодня был повод: на днях навестит старинный приятель, ныне – гражданин Соединенных Штатов, преподаватель калифорнийского Университета.

Виктор Выготский, – так звали приятеля, – теперь уже был в возрасте, и профессор гадал: осталось ли в «Витьке», выехавшем на жительство в Штаты еще в семидесятом, что-нибудь от непоседливого, диссидентствующего – интеллектуала в неизменном черном костюме с протертыми до лоска локтями, каким он был до эмиграции. В те годы с его непримиримой по отношению к коммунистам позицией до сфабрикованного уголовного дела или психиатрической лечебницы было недалеко.

Зажатый со всех сторон небритыми, испитыми личностями, профессор подумал, что предложи ему Господь поменяться с кем-либо судьбами, выбрал бы Витьку. Жаль, не начать сначала!.. Профессор обреченно вздохнул, – тихий стон вырвался из груди.

Здоровенный, рябой мужик, стоявший впереди профессора, посмотрел на него тупым, бессмысленным взглядом. Пожилому человеку стало не по себе. И уже не сожаление, – страх заполнил душу: они узнали про расследование, его тетрадь в их руках! А ужас перед вероятным разоблачением может подтолкнуть на любые действия. Вдруг, рябой – агент?.. Как и незнакомка в библиотеке.

Не случись перед прилавком скандала, профессор точно не совладал бы с нервами, – выбежал из винного магазина на воздух. Но очередь зашумела, и это отвлекло пожилого мужчину от панических мыслей.

Минут пять назад в подвальчик винного магазина завалился вдребезги пьяный мужчина лет тридцати.

Впрочем, любой, даже самый проницательный, человек не мог уверенно определить возраст завсегдатая подвальчика. Молодежный стиль в одежде говорил: человеку примерно три десятка лет. Но лицо его изрезано глубокими морщинами, а потухшие глаза художник вполне мог изобразить на портрете древнего старца.

Ввалившись в дверь, пьянчужка, не обращая внимания на очередь, стал потихоньку протискиваться к прилавку, держа в кулаке, словно пропуск, мятый червонец. Однако взять «пузырь» побыстрее не удалось, – грубо оттолкнул верзила, чья законная очередь вот-вот подходила. Тетушки же с хозяйственными сумками в руках, – их немало было в подвальчике, – мгновенно разделились на два лагеря: одни требовали пропустить беднягу к прилавку, другие поддерживали громилу, мол, «неча уперед других...». Поднялся крик, пьянчужка растерянно посматривал то на защитников, то на загородивших ему дорогу людей.

Профессор же упорно вглядывался в измятое лицо, – доходяга кого-то напоминал... Своего отца! Если отбросить черты, прорисованные пьянством, сходство – разительное. Вячеслав Борисович разглядел характерный шрам над правой бровью, – значит, не ошибся: знавал алкоголика ребенком.

Страх уступил место воспоминаниям...

***

У профессора, в те годы главного редактора столичного издания, была «Волга», – ничего удивительного, когда хороший друг попросил забрать сына из подмосковного пионерлагеря. Мальчик отдыхал уже полмесяца. У друга, театрального критика, давно была собственная машина. Однако ее пришлось поставить в ремонт. Мальчика же понадобилось забрать из лагеря в середине смены из-за неожиданно полученного родителями приглашения на черноморскую дачу известного поэта.

Рано утром друзья выехали из Москвы, – увезти мальчика сразу после завтрака. Семьдесят километров показались небольшим расстоянием, однако встреча не состоялась, – ребенка в лагере не было.

– Понимаете, – стараясь говорить спокойнее, начал директор лагеря. – С вашим сыном несчастный случай. Травма пустяковая. Мы решили вас не беспокоить, – зачем волноваться? Передали его хорошим врачам... Есть неподалеку армейский госпиталь. Одним словом, сейчас там...

Побледневший отец силой втолкнул директора в «Волгу», и они втроем помчались в госпиталь. Но попасть на территорию лечебного учреждения, расположенного в живописном лесу, хотя и за глухим забором, оказалось непросто. После долгого ожидания на проходной, – внутрь пропустили лишь директора, – отец и сынишка встретились.

Главного редактора поразил цвет кожи мальчика – лицо и руки были землисто-коричневыми. Показалось даже, что на щеках и кистях рук ребенка появились старческие пигментные пятна. О полученной травме свидетельствовал и длинный шрам над правой бровью.

Не добившись вразумительных объяснений от директора, убитый несчастьем отец заявил: подаст на администрацию лагеря в суд. С этим уехали в Москву.

Насколько профессор помнил, долгие хождения по поликлиникам и самым престижным докторам ничего нового не дали, – рентген показывал лишь черепно-мозговую травму. В суд подавать было бессмысленно.

Бедный ребенок рос не без способностей, в университетские годы в числе немногих побывал на стажировке в США, вернулся убежденным сторонником западной демократии и вскоре примкнул к диссидентским кругам. Однако через несколько лет начал увлекаться алкоголем, и это стало для всех печальной неожиданностью...

***

Когда верзила с торчавшим из кармана горлышком коньячной поллитровки отошел от прилавка и стал пробиваться к выходу, пьянчужке, наконец-то, было позволено взять заветную бутылку крепленого вина. Скандал прекратился, в очереди воцарилось спокойствие. Перемена обстановки вывела профессора из оцепенения. Теперь он не сомневался: спившийся молодой мужчина – никто иной, как сын театрального критика. Вот как сложилась судьба бедного мальчика!..

Профессор был потрясен увиденным. От страха, мучившего все дни после похищения в библиотеке тетради, не осталось следа. Но вспыхнувшее с новой силой чувство вины не заставило позабыть об осторожности. Исподтишка взглянув на рябого, подумал: «Возможно, напуган собственной тенью. Однако риск велик. И в интересах дела стоит подстраховаться. Так что приезд Витьки очень кстати...»

***

Первое, бросившееся в глаза Алексею, перешагнувшему порог военкомата, – коридор этажа безлюден и тих. Ничто не говорило о дополнительном наборе в армию или работе специальной медкомиссии. На вопрос о докторе Смолянском дежурный офицер пожал плечами, – «Что-то такого не знаю», – но, прочитав приписку внизу повестки, махнул рукой в сторону дальнего конца коридора, – «поищите там». Миновав ряд скучных, выкрашенных светло-коричневой краской дверей, Алексей толкнул последнюю, за которой действительно оказался медицинский кабинет.

При его появлении двое мужчин, сидевших по разные стороны обычного для подобных помещений белого стола, встрепенулись.

– ...И вот все прахом! – закончил фразу тот, что был одет в белый халат и держал локти на разложенных по столу медицинских картах, бланках, толстых справочниках. Его лицо отчего-то приняло испуганное выражение. Однако голос второго мужчины, похоже старшего в комнате, прозвучал уверенно, выдавая привычку командовать:

– Кого вам?

– Доктора Смолянского, – ответил Алексей и притворил за собой дверь.

– Так... – словно ждал момента целый день, произнес мужчина и поправил галстук. На нем был серый, под цвет глаз, новый костюм, а черные ботинки блестели даже в неярком свете осеннего дня.

– Доктор Смолянский – это я, – прищурившись, отрекомендовался он. А через мгновение, устыдившись суровости, дружелюбно улыбнулся. – Все бы такие аккуратные, как вы... Получил повестку – пришел. Сделал дело – гуляй смело!

– Знаете, тороплюсь в редакцию. Я корреспондент, гулять некогда, – прервал его Алексей.

Однако Смолянского не испугал подобный поворот в разговоре. Видимо, был чужд настороженности, с которой встречают журналиста иные люди.

– Препятствие легко устранимо, – неожиданно для .Алексея, с еще большим напором произнес он. – Если боитесь опоздать, дадим справку. И тогда точно – гуляй целый день!

– Вы не поняли, меня ждут дела. Важные. Не школьник, чтобы прогуливать, – возмутился Алексей, но Смолянский уже взял его под локоть и потащил из кабинета.

Сидевший за столом врач тем временем принялся шлифовать пилкой ногти, словно происходившее не имело к нему отношения.

– Куда вы меня ведете? – спросил Алексей, когда они оказались в коридоре.

– Не шумите, на улицу, – ответил доктор Смолянский, наконец-то отпустив молодого человека.

Они действительно прошли мимо дежурного офицера, который при их появлении даже не поднял головы от книги, и оказались на ступеньках главного входа.

– Что все это значит? – в голосе Алексея зазвучали нервные нотки. Он посмотрел по сторонам, но ничего примечательного, кроме черной «Волги», стоявшей чуть в стороне от подъезда, не заметил.

– Понимаете, – Смолянский резко взмахнул рукой, и водитель «Волги» завел мотор. – Для одного эксперимента нужен человек с наблюдательностью журналиста и здоровьем пилота. Вы подходите...

Машина подкатила к ступеням и резко затормозила. Водитель услужливо приоткрыл заднюю дверцу. Алексей понял: лучше спастись бегством. Мысленно прочертив путь к свободе между «Волгой» и ближайшими кустами, было сделал шаг в сторону от Смолянского, как тот железной хваткой вцепился ему в руку и потянул к машине.

– Обследуем на спецоборудовании. Может, не подойдете... Это не долго! – забормотал он скороговоркой. Глаза из бархатно-вежливых стали затравленными, словно у человека, вымаливающего прощение, догадываясь, что не получит его.

– Отпустите! – вскрикнул Алексей, краем глаза следя за водителем, в спешке вылезавшим из черной легковушки.

Алексей рванулся в сторону, рукав куртки угрожающе треснул. И одновременно из дверей военкомата вышли, о чем-то оживленно беседуя, два майора.

Смолянский выпустил рукав, шофер замер.

– Я слишком занят. И очень нездоров! Извините! – выпалил Алексей и быстро пошел прочь. Спиной чувствовал: Смолянский, не двигаясь, смотрит вслед.

«Идиоты!! – проносилось в голове у Алексея. – Чертов военно-промышленный комплекс! Нашли игрушечки... Не подопытный кролик».

Случившееся казалось теперь настолько комичным, что он рассмеялся. – Доктор Смолянский, здоровье пилота... Полный бред! Расскажешь – не поверят.

Майоры, шагавшие за Алексеем, завернули в кафе «Блинная».

***

Серая, брежневского периода, башня, сразу произвела на Алексея неприятное впечатление: с просторными балконами, на многих этажах забитыми никчемной рухлядью, с серыми подтеками, которые образовали на стенах не прекращавшиеся вторую неделю дожди, – походила на гигантскую колымагу старьевщика, сделавшего здесь короткую остановку. К тому же, – Алексей обратил внимание, – перед единственным подъездом стоял канареечно-желтый милицейский «Уазик» – его ребристые протекторы залеплены свежей грязью.

«Бр-р!» – ночью неожиданно похолодало, и теперь Алексей зябко поправил воротник плаща. Казалось, вот-вот посыпется мокрый, тающий при соприкосновении с землей, снег.

Он толкнул дверь подъезда. На второй, внутренней двери разломанный, исцарапанный неприличными словами кодовый замок. В середине кнопочного пульта – здоровенная вмятина: сплющенные кнопки наводили на мысль, – саданули увесистым предметом. Скрипнув, внутренняя дверь распахнулась.

В подъезде пахло сигаретным дымом, паром из подвала и пролитым вином. Алексей вызвал лифт. Загодеева жила высоко.

Обычно в последние минуты перед встречей его охватывала нервная, возбужденная дрожь, – каждая клеточка существа готовилась к атаке. Ловкий, хитрый, продумывающий очередной жест, слово, – в подобные мгновения Алексей собирался как никогда. Будто ловец перед решающим броском сети. Сегодня же этого не было, ночь накануне не прошла даром. И теперь действовал больше на уверенной, выработанной опытом привычке, а не на вдохновении.

Не потому ли Алексей не сделал правильного хода, когда лифт остановился на этаже. Ведь в проеме раскрывшихся дверей показался милиционер. Алексею следовало вторично утопить кнопку, словно исправляя случайную ошибку техники. Уехать вверх или вниз, постараться покинуть дом. Но никак не выходить на этаж.

Привычка подвела: глядя на милиционера, вышел из лифта, будто перед ним стоял не страж порядка, а любовница, навещаемая не впервые. За спиной сомкнулись автоматические двери. Милиционер смотрел на него заинтересованно и не отрываясь, – даже пепел с сигареты забыл стряхнуть. Тот осыпался на форменный китель. Дверь квартиры, украшенная стилизованной табличкой – сорок семь – была приоткрыта.

«Влип! – осознал, впрочем, без страха, Алексей и следом голова заработала лихорадочно. – Только не надо бестолково лепетать: ошибся домом... Пришел по объявлению... Выложить правду – корреспондент. Пусть кто-либо докажет, что именно теперь мне не потребовалась срочная информация от Загодеевой!»

Он без колебаний прошел в квартиру. Краем глаза заметил – милиционер двинулся за ним.

В залитой светом комнате, – прямо напротив входа, – на стульях расположились понуро опустивший голову молодой мужчина, обутый в домашние тапочки, Татьяна,– левый глаз подбит, лицо заплаканное, – за столом– другой милиционер, сосредоточенно составлявший протокол. На середине комнаты стоял дешевенький матерчатый чемодан в красную клетку. Бока его оттопыривались.

Алексей на мгновение задержался, но милиционер, прежде куривший на лестничной площадке, грудью втолкнул его в комнату.

Другой милиционер, писавший за столом, вопросительно посмотрел сначала на Алексея, потом – на старичка и старушку, стоявших возле стены. Из коридора увидеть их было невозможно.

– А этого мы не знаем... – подобострастно тараща глаза на слугу закона, прошамкал беззубым ртом старичок. – Врать не станем. Верно, Дуня? – он повернулся к бабульке.

– Не станем, – живо откликнулась та. – Когда, значит, они тут хулиганили... Это... когда мы вас вызвали... Двое за стенкой орали: он (старушка кивнула на молодого мужчину в тапочках) да Танька, прости ее, Господи! А более никого слышно не было! Врать мы не будем. Зачем напраслину наговаривать? Раз не было, значит не было... – она хотела сказать еще что-то, но милиционер, оформлявший документ, строго взглянул на нее, и бабулька умолкла.

В этот момент Татьянин муж, – без сомнения, это был он, – только что сидевший, глядя в пол, резко вскинул глаза, уставил исподлобья на Алексея. В зрачках поблескивали злые огоньки.

– Загодеев, гражданин вам знаком? – спросил мужа стоявший за спиной у Алексея милиционер.

– Ах ты, сука!.. – прозвучало вместо ответа. – Вот для кого она в такую рань постелила... Вот же, вот! – закричал он и попытался вскочить со стула.

Неизвестно, что произошло бы дальше, не метнись от стола к Татьяниному мужу милиционер, грубо не толкни его обратно на стул.

Татьяна взвизгнула от страха. Алексей стоял, не шелохнувшись. Ревность супруга выглядела чересчур театрально, а потому не пугала. Будь у Алексея основания, он бы даже заподозрил в этой сцене спектакль. Словно за ревностью пытались скрыть подлинную причину скандала.

Темно-синяя рубаха, надетая на муже, распахнулась до самого пупа, обнажив смуглое, волосатое тело. Только тут Алексей заметил: пуговицы рубахи вырваны с мясом. В образовавшиеся дыры тоже явственно проглядывало тело.

– Товарищ капитан! – взвыл Татьянин муж. – Вы же сами видите... Врала, что не выспалась, что пораньше лечь хотела... Правильно не поверил! Я эту лживую суку... А меня!..

– Угомонитесь, Загодеев! – вновь раздалось за спиной у Алексея.

Татьянин муж всхлипнул. Второй милиционер вышел от двери на середину комнаты:

– Гражданка Загодеева, вам знаком этот... Этот муж

чина?

– Впервые вижу! – выпалила Татьяна. Иного ответа Алексей не ожидал.

– Товарищ Загодеева, видимо, понервничала. Вот и говорит... Что не соответствует действительности, – спокойно, но твердо произнес он. – Я из газеты. Корреспондент. В эту квартиру меня привел материал о чае. Наша газета готовит его с Татьяниной помощью... Вот и вся причина.

Милиционеры переглянулись, капитан – серьезно, второй, что стоял под люстрой (Алексей плохо разбирался в званиях), с ухмылкой.

– Надо же, корреспондент! – удивилась бабулька.

– Документы у вас есть? – спросил капитан. Алексей подошел и положил перед ним на стол свое редакционное удостоверение:

– Паспорта, извините, не захватил...

Капитан извлек из коричневого планшета тетрадь и начал переписывать в нее данные, значившиеся в удостоверении. В комнате стало тихо. Лишь старик шумно и невесело вздохнул.

– Живете где? – обратился к Алексею капитан.

В голове Алексея мелькнула мысль назвать вымышленный адрес, однако вслед он указал свой.

– Берите... – капитан подвинул удостоверение по столу в сторону владельца.

– Сегодня у вас здесь ничего не выйдет, – произнес страж порядка серьезно. И его младший по званию напарник удержался от улыбки.

– Могу идти? – деловито осведомился Алексей.

– Идите, – капитан щелкнул замком планшета.

Алексей повернулся и, не говоря больше никому ни

слова, вышел из квартиры. У другого бы в голове стучало: «Счастье, что случилось только это и ничего хуже. Ведь как влипнуть мог! Дай Бог, если история не будет иметь продолжения...» Однако Алексей ничего подобного не думал.

«Сорвалось!» – мозг сверлило сознание неудачи. И с каждым мгновением на душе становилось тяжелее: сейчас придется выйти на улицу и шагать к метро мимо деловито спешащих после работы домой прохожих, мимо зазывающих афиш, мимо... Возвращаться к Верочке, ощущая: шаг за шагом по каждой клеточке твоего естества расползается прежняя, не нашедшая выхода, неудовлетворенность. А ведь складывалось идеально! Можно ли запросто смириться с неудачей?!

***

Среди ночи Алексей проснулся. Тупая боль гнездилась под теменем. Поначалу была несильной, но через пятнадцать минут, когда ему так и не удалось вновь уснуть, превратилась в сотни игл, добравшись до затылка, висков, глаз. Еще немного времени, и к пыточным инструментам прибавился молоток, наносивший удары изнутри черепа, превращая его в гудящий колокол. Спасения теперь не было.

Но Алексей, глухо застонавший в тяжкий миг, знал, – примерно через полчаса все кончится столь же неожиданно, как началось. Подобные приступы боли навещали с детства, с лета, когда в пионерлагере его ударило по голове качелями. В памятный день он даже угодил в больницу. И пролежал без сознания до утра. Позже ребята рассказали ему, что ночь длилась несколько суток. Но тогда казалось, что был без сознания лишь до рассвета.

Что и говорить, с качелей свалился очень неловко. «Сполз неожиданно, как тюфяк», – рассказывали все те же приятели. А ему теперь думалось – случился тепловой удар – день был действительно жаркий!

Алексей вжался лицом в подушку, пальцы царапали простыню, – боль стала непереносимой. Знал: лекарства не помогут, и потому обратился к испытанному способу, порой облегчавшему ужасные тридцать минут. В кинотеатре воображения пытался увидеть берег лесного озера, лапы мохнатых елей, нависшие над водой. Ну-ка, где тихий плеск волн, разбивающихся о берег, плывущие в вышине облака?!.

Ничего не получалось. Напротив, фантазия невольно оживляла гнусные, болезненные видения, особенно мучившие его мальчиком в первые месяцы после травмы.

В этих снах он лежал обнаженным на столе, а руки, ноги, тело крепко держали широкие кожаные ремни. И некто, стоявший в изголовьи, ковырял макушку остро отточенными ножами. Но самое омерзительное: на стол попеременно влезали голые женщины, елозившие по Алексею, тершиеся об него телами, лизавшие неправдоподобно распухшими языками, трогавшие его гибкими, длинными пальцами.

В детстве видения оставляли чувство мучительной нечистоты, желание окунуться в теплую, вспененную ароматными мыльными хлопьями ванну, позже, в раннем отрочестве – заставляли задумываться над чем-то, в ту пору еще неясным, казавшимся страшным и одновременно неизъяснимо притягательным. Теперь же они связывались с болью и мучительным, неудовлетворенным желанием. Так что, когда Алексею через некоторое время вдруг полегчало, ему захотелось скорее забыть об эротическом кошмаре, продолжении минувшего дня. Не получилось с Загодеевой, – и Дьявол с ней!

***

Вновь наступило утро. Он чувствовал себя разбитым. Верочка ходила по квартире притихшей, настороженной, как ему показалось – напряженно что-то обдумывавшей.

Без аппетита позавтракал. Подперев голову руками, остался за столом. Что поделаешь: ноги отказываются идти, голова вместо идей набита осколками разбитых планов. Даже желания думать не осталось. Верочка, деловито вытиравшая посуду, и та не вызывала привычного раздражения.

Упала и, звякнув, разбилась чашка, – нечаянно смахнул локтем. Верочка не обернулась. Ей тоже стало на все наплевать?.. Алексей поднялся и вышел из кухни. На темно-синем линолеуме остались белеть осколки...

Похоже, Алексей вступил в полосу кризиса: слишком больны неудачи и чересчур серьезны новости. Впрочем, Верины домыслы нуждались в проверке. Но как бы ни было – нельзя поддаваться депрессии. На удары судьбы он привык отвечать контрударами. Теперешний решил начать с ванной комнаты. Однако сперва телефонный звонок:

– Сергей Витальевич, могу я сегодня пропустить летучку?.. Совершенно неотложные семейные обстоятельства... А в остальном у меня все готово – завтра материал будет на вашем столе!

Слава Богу, редактор был дядька душевный и никогда не отказывал подобным просьбам, – теперь на работу можно не идти. Тайм-аут! Мнение же, что холодный душ лучше принимать до завтрака, а не после оного, Алексея мало смущало. Положив трубку на рычаги, отправился прямиком в ванную комнату и там долго стоял под ледяными струями. В конце концов, на улице тоже шел дождь и маленькая репетиция помешать не могла.

***

Окно депутатского кабинета выходило в уютный палисадник, разбитый во дворе клиники. Сам депутат – крупный светило медицинской науки – сидел напротив Алексея за своим, загроможденным книгами, толстыми папками, стаканчиками с ручками и карандашами, перекидными и техническими календарями столом.

Алексей не знал, кто консультировал Веру, однако человек, находившийся перед ним, заслуживая явно не меньшего, а даже большего доверия. Ибо в своей области слыл высшим авторитетом. Алексея с ним, как и многими известными людьми, свела работа журналиста. Глядя в одновременно печальные и насмешливые глаза Левона Мкртчяна, Алексей думал о необъяснимой взаимной симпатии, способной возникнуть у двух людей, разных по возрасту и профессиональным интересам. Впрочем, разницу в возрасте корреспондента и депутата нельзя было назвать пропастью, – пятнадцать лет.

Два года назад Алексей взял у Мкртчяна одно из своих первых интервью. Потом случайно встретились в ресторане. Столики оказались рядом, а подружки Алексея и Левона – одногодками. Последнее выяснилось в конце вечера, – четверо встретились в гардеробе, а затем долго и безуспешно пытались поймать такси. Мкртчяну и его спутнице повезло: уехали первыми. А на следующий день Левон позвонил в редакцию и предложил Алексею заехать в клинику – был интересный материал для новой статьи.

– Ты не нервничай! – сказал Левон теперь.

– А я и не нервничаю... – ответил Алексей.

– Зря. Я бы на твоем месте очень нервничал, – продолжил Мкртчян. – Но если она в порядке – не значит, с тобой неладно. Понял? – Левон пригладил черные, с ранней проседью волосы. На мгновение задумался, произнес:

– Ответ даст только обследование. Хочешь, устрою... Но результата придется подождать. Надеюсь, не запьешь от неопределенности? – легким прикосновением мизинца Левой сбил с сигареты нагар в стоявшую перед ним фарфоровую пепельницу.

– Нет, – твердо ответил Алексей и потом добавил: —

Вы же знаете, Левон Борисович, не мое амплуа!..

Кусты, тщательно ухоженные гравиевые дорожки во дворе клиники, бетонный забор, увитый с внутренней стороны вьющимися растениями, – и в нынешнюю мерзкую осень вид из окна был чистым и аккуратным. Вероятно, призван вызывать у больных светлые, спокойные мысли. Надежду.

Именно поэтому Алексей сжал руку в кулак и хотел резко опустить его на стол, – в заборе мерещился другой– чаеразвесочной фабрики. Что же касалось веры в будущее – его жизнь замкнулась на двух неделях дождя и серого неба, а все устремления – на Татьяне Загодеевой.

Сдержался, – в последний момент остановил кулак у поверхности стола, удар получился легким, неслышным.

– Не нервничай, не волнуйся. Все будет хорошо! – успокоил Мкртчян.

И последние фразы неожиданно заставили сердце Алексея забиться чаще, веселее. Ведь раз он, Алексей, переживает, мучается, значит... Осталась в душе какая-то яркая краска, не позволяющая ему слиться в одно с бесконечными темными днями!

***

Случаются дни, похожие на миг перед хлопком стартового пистолета. Еще секунда, и время устремится в темпе скоростного забега.

Но до сих пор события развиваются, как рассчитывал, урчит мотор такси, в бумажнике – клочок бумаги с номером амбулаторной карты. Сотрудники Мкртчяна впишут в нее данные первых анализов. По радио, – на передней

панели салона работает маленький транзистор, – передают сводку погоды. На будущей неделе синоптики ждут перемен. Любителям загородных прогулок советуют готовиться к пикнику, – грядут солнечные дни. Сообщение радует, – порядком надоел дождь. Хотя ты и терпимо к нему относишься. В голове приятные мысли: Мкртчян убедителен – рано волноваться. Глупая Верочка обвиняет Алексея необоснованно. Кто сказал, что он...

Наташа, двоюродная сестра Алексея, любила смешивать коктейли. Занятие вызывало в ней почти сексуальное возбуждение именно, как Наташе представлялось, экстравагантностью и необычностью. Отчасти следуя своей профессии, – художник-декоратор, – отчасти характеру, она не терпела заурядного. А в частенько посещаемых ею компаниях пили без затей: рюмку водки, стакан вина, бокал шампанского, когда всем на все наплевать – на брудершафт из горлышка или из пепельницы под столом. Лишь в последнем способе усматривался столь почитаемый ею «налет аристократизма».

Плебейская незатейливость жизни Наташу удручала. Потому, оставаясь в квартире одна, – мама работала переводчицей и временами уезжала в командировки, – молодая художница позволяла себе фантазировать. Она возвращалась после всех дел домой, предвкушая, медленно раскрывала мини-бар, встроенный в мебельную стенку, волокла из холодильника кубики льда, из буфета – стакан и трубочки. Из тайника за диванчиком извлекала литровую бутыль спирта. Основной компонент уважала за крепость. Приносил его кавалер, время от времени предлагавший ей выйти за него замуж. Наташа деликатно отказывалась, но спиртом не пренебрегала.

Первый коктейль делала обязательно в чем вернулась домой, – зимой в шубе, шарфе и шапке, осенью – в пальто и непременно бросив на пол истекающий влагой зонтик. По мере, как градусы ударяли в голову, а за первой порцией следовала вторая, медленно, частями раздевалась. Когда чувствовала, что «готова», обычно оказывалась нагишом. Только теперь, оставив расставленными по комнате бутылки, стаканы и тарелочки с легкой закуской, шла в ванную комнату. Принимать душ...

Сегодня «расслабуха» шла по обычному сценарию. Вот только позабыла выключить телефон. Едва ополовинила первый стакан, раздался звонок. «Коли не вырубила – отвечу», – решила Наташа и взяла трубку.

– Ты уже дома? Чувствую, одна... – раздался голос брата.

Алексей часто звонил, заходил к сестре домой. Несмотря на то, что она немного старше его, между ними – настоящая дружба. Отношения поддерживали не только из-за того, что связаны родственными узами. Просто уважали друг друга и поболтать, поделиться секретами, о которых не расскажешь ни жене, ни матери, почитали за благо.

– Дома, где же мне быть? Или, как это... С вами разговаривает автоответчик!.. Короче, я на месте. Мамаша, как всегда, умотала.

– Слушай, я с улицы. От «Щелковской». В двух минутах от тебя. Выбрался из такси позвонить. Можно зайду?.. В тот раз забыл папку... Не выбросили?

– Во-первых, ты мне сейчас совершенно ни к чему. Жду гостя. Во-вторых, папку забери, но она уже пустая. В-третьих, давай скорей! – Наташа положила трубку.

Сбросила пальто на кресло. Повалилась сверху сама, едва не расплескав содержимое бокала. Допила коктейль. Решила, что в комнате жарко. Подошла к окну и раскрыла форточку. С резким порывом ветра в нее ворвались таявшие на лету снежинки. Неужели к ночи за окном станет бело?.. В такую погоду стоит выпить!

И где только обещанное синоптиками потепление?

***

– Слушай, Коваленкова, по-моему, с тебя довольно... – он вольготно откинулся на спинку кресла, затем – чуть подался вперед и, протянув руку, поставил

на столик свой, почти нетронутый стакан. – Пару раз пригубил для виду, не более. – Не думал, что ты такая хронь... Впрочем, на моей свадьбе, помню, киряла лихо...

Не успело после звонка пройти и десяти минут, как Алексей уже стоял на пороге сестриной квартиры. И если бы Наташина голова соображала сейчас лучше, она, без сомнения, встревожилась: брат, вопреки обыкновению, сдержан, серые глаза смотрят цепко. Но временами в них сквозит злое отчаяние и какая-то озабоченность. Он натянуто улыбается, отказывается от выпивки и в иные моменты словно «отключается», устремив неподвижный взгляд в лежащий на полу ковер.

– Дико извиняюсь, учти – старалась сделать лучше. Забирай папку, а материала нет – отдала, – с этими словами Наташа протянула Алексею обыкновенную красную картонную папку с завязочками. Он забыл ее здесь в прошлый приход. Тогда в квартире царил беспорядок: Наташина мама только вернулась из Италии, наполовину разобранные чемоданы громоздились прямо посреди комнаты. Алексей забрал несколько шмоток, привезенных на заказ для него и Верочки, а вот папку умудрился в неразберихе оставить. И теперь просил вернуть.

– Ты что, с ума сошла?! – он даже приподнялся на локтях в кресле. – Это и так была копия. Больше ничего не осталось!

– Погоди, не кипятись, – урезонила Наташа. – Говорил, что первый экземпляр отдал в «Новое время»... Работа не пропала. Опубликуют, получишь много типографских копий, нет – вернут машинописную. Какие проблемы?!

– Опубликуют – верняк! Редактор заверил! Так не завтра же! Нужно копать тему дальше... Чем думала, когда отдавала! И куда, зачем?.. – Алексей начинал выходить из себя. Бесцеремонность, с которой сестра лишила его последней копии статьи, бесила. На мгновение забыл и про дождь со снегом, и про Мкртчяна.

– Стой... Хлебни и успокойся. Объясняю: у меня новый друг. Матери ни слова. Женат и уже лысеет. Но я его... Короче, тоже журналист-международник. После Каира второй год в Москве. Скоро уезжает заведовать корпунктом в Дамаск. Как и ты, свободно владеет арабским...

– Ясно! Немало почерпнул для себя из моего материала. Использует!.. – Алексей встал с кресла и зашагал по комнате. Просто черт знает что! Сплошные расстройства. Но что причиной нового станет Наташка – не ожидал!

– Слушай, не надо... Если хочешь, он сам предложил помочь. Узнал: ты арабист, пишешь по проблемам... А тут эта статья валялась...

– Решила преподнести ему подарок!

– Все, аллее. Ухожу на кухню! – она действительно встала с диванчика и сделала пару шагов к двери. Но остановилась и продолжила: – Виктор передаст материал в какой-то дайджест. Дико понравились твои мысли по поводу... Даже записала, – она взяла с полки блокнот. – ...Дезориентирующих последствий недавних событий для

неприсоединившихся стран. Об отмене резолюции семьдесят пятого года. О ее влиянии на ближневосточные процессы... Дам телефон, позвони ему!

– Удобно?.. – щеки Алексея порозовели. Настроение сразу поднялось.

– Почему нет? Он сам предложил... – Наташа плеснула себе в бокал коньяку. – Кстати, пойми правильно, Виктор очень удивился, узнав... Не обидишься? – она виновато .посмотрела на брата.

– Давай, говори! – Алексей знал продолжение.

– Когда узнал, в какой занюханной газетенке прозябаешь. Правда, я ему сказала, что вообще-то после университета тебе предложили неплохое место. В системе «Воениздата», но ты не захотел надевать погоны, и в результате... Теперь пишешь в солидные издания внештатно.

– А он как отреагировал?

– Сказал, долго так не продержишься – скатишься вниз. Твоя статья – больше академический прогноз, чем... В общем, нужен свежий материал. Поездки, контакты. Впрочем, похоже, у тебя теперь иное увлечение, – Наташа подмигнула. – Чайку хочешь?..

Сестра знала, что он готовит для своей газеты большой материал о чае. Но для Алексея издевка таила еще и второй смысл...

***

«В Чакве находился филиал научно-исследовательского института чая и субтропических культур. На чайные плантации Аджарии, – и этим поначалу гордились, – впервые в мире вышли чаеуборочные машины «Сакартвело»...»

Текст материала, работу над которым Алексей заканчивал в эти недели, казался чужеродным, даже враждебным.

Таксист бросал косые взгляды на молодого пассажира, который презрительно морщась, читает разложенные на коленях листы.

«Мечтал увидеть могилу Салаха ад-Дина, – думал Алексей. – Осмотрел задворки Махинджаури. Учился писать о политике, интересуюсь чайным кустом. Грош мне цена!.. Простая фабричная работница, – и той добиться не могу».

***

Алексей отпустил такси и подошел ближе к проходной чаеразвесочной фабрики. Остановился, запахнул воротник плаща. Ветер метался между домами, словно бродячий пес, выскочивший на проезжую часть и теперь кидавшийся из стороны в сторону между встречными потоками автомобилей. Не удивительно, что Алексей чувствовал боль в горле, – простудился-таки!

Валяться бы дома на кушетке и снисходительно наблюдать, как Верочка хлопочет возле маленького передвижного столика, готовя молоко с медом. Тьфу!.. Всегда ненавидел унылое благополучие семейных вечеров. До благоразумия ли: дождливые осенние дни продолжаются, потепление не наступает, а он более голодный, чем после интрижки с подругой жены Галей. Хорошо было верить в кабинете Мкртчяна: выйдет на улицу и побредет прочь от метро, в пустынные, старые переулки, где легче и глубже думается... Невыносимый дождь! Он вышел за ворота клиники и понял – не хочется ни о чем размышлять. Любые раздумья казались маневром с целью сдаться, не упав при этом в собственных глазах. Еще бы, давно пора стать спокойнее, – истаскался, пуст, как старая ржавая бочка.

Стоило угомониться хотя бы на время, подумать, полюбить прогулки по старым, пустынным переулкам, смириться с горячим молоком и медом, услышать заключение Мкртчяна... Шанс номер два засел в голове дьявольским крючком, – чем больше его оттуда тащил, тем глубже врезался хитроумными зазубринами в ткань мозга и удалить его становилось просто невозможно.

Если бы уже «сделал» проклятую бабенку, испытал отвращение к ней, к себе, за то что переспал с такой, к миру, за то, что породил его подобным! Тогда легко было бы рассуждать о переменах в жизни. Но до «победы» любые раздумья казались малодушием.

Где выход?.. Забыться? Двинуть, вопреки благоразумию, на красный свет? Задуматься?

Алексей решил перебирать варианты по очереди. Первый из них уже обернулся неудачей.

За окном прогромыхал трамвай, и, словно встревоженный этим звуком, профессор заходил по комнате. Тем временем заокеанский гость молча листал советские журналы, стопкой лежавшие на маленьком столике. Бутылки виски и шампанского, стаканы, вазочки и тарелочки с закуской сдвинуты на край столика, отчего казалось, – двое напряженно работали, сделали перерыв, наскоро перекусили, и вновь принялись за дело. А так и было, – около часа профессор без остановки рассказывал другу о событиях в стране. Виктор изредка перебивал вопросами, – вернувшись в Штаты, мечтал написать книгу об увиденном на Родине. К мнению профессора прислушивался, завидовал оригинальности суждений, одновременно испытывая горечь: вчерашний диссидент

узнает подробности из чужих уст, а Вячеслав, всегда панически боявшийся скомпрометироваться перед режимом, говорит, словно долгие годы при коммунистах боролся за демократию. А ведь с Виктором, школьным товарищем, в былые времена встречался без свидетелей, такая дружба могла испортить карьеру.

За просмотром журналов и невеселыми мыслями Виктор уловил, как бы издалека, слова, сказанные профессором неожиданно, без всякого перехода.

– Если б узнал: после каждой встречи я писал по три страницы донесений... – в голосе профессора послышалась и вина, и скрытое, тщательно до поры подавлявшееся отвращение к себе.

Виктор удивленно вскинул глаза, – поверить признанию не мог.

– Перестал видеться! – произнес он скорее от растерянности и запоздало сообразил, – профессор ждал более глубокой оценки.

– Перестань! – спокойно сказал тот,, всегда бывший для Виктора просто Славкой.

Виктор медленно поднялся, подошел вплотную к профессору:

– Тебе, наверное, очень трудно было писать их. И еще труднее живется теперь...

– Ерунда! Я мог и могу жить хорошо, – истерически бодро произнес профессор. – Они никогда не откроют архивы! Сами – по уши...

Тут он взял себя в руки, одумался, умолк, а потом совсем тихо попросил:

– Помоги мне. Кое-что понял. – Глаза профессора

сузились. – Очень опасное знание... Пока бездоказательно, а мне угрожают...

Виктор выпрямился, расправил плечи, ошарашенно посмотрел другу в глаза.

– Понимаю, признаки сумасшествия. К тому же теперь... – профессор засуетился. Оглядываясь по сторонам, схватил стакан, выпил воды.

– Короче, – продолжал он. – Можешь увезти пакет и опубликовать содержимое в солидном журнале? Только обещай, слышишь, обещай: вскроешь после моей

скоропостижной кончины! – Вячеслав Борисович выдохнул воздух, словно пробежал стометровку.

– Давай пакет! – Виктор протянул руку. А голова шла кругом.

Профессор вынул из ящика стола заранее приготовленный, тщательно заклеенный пакет, отдал Виктору. Подумал и велел:

– Теперь убирайся! И не вздумай меня презирать. Вячеслав Борисович справился с паникой, охватившей его сразу после признания.

***

– Давай по-быстрому! Час-полтора у нас, не больше. В другой раз задержишься, – поторопила Алексея Татьяна.

Он улегся на диван, положив на голову подушку, едва вошел в комнату. Им овладела приятная, блаженная расслабленность, – почти добился цели и окончательное ее достижение оставалось делом техники. Безрассудство принесло успех, напряжение, пронизавшее день, отступило, Алексей разом позабыл о сомнениях, мыслях, недавно казавшихся самыми важными. Не смешно ли терзаться, – мол, правильно ли живешь? – когда Загодеева минут через десять будет в его гербарии, на днях станет суше и теплее, а значит – легче жить под повеселевшим небом. Результаты же анализов могут оказаться и утешительными.

Ох, и устал он за день! Другому бы хватило, чтобы быть ни на что не способным. Но только не ему. Короткая передышка на диванчике, – прочь мысли, кроме приятных, возбуждающих, и снова готов к действию, наслаждению...

Алексей поднялся. По позвоночнику пробежала легкая дрожь. Вдруг захотелось потянуться всеми мышцами, хрустнуть суставами. Загодеева взирала на него с каким-то жадным интересом. В глазах молодой бабенки появилась шальная рассеянность. Стоя чуть в сторонке от него, опершись рукою о стол, она ждала.

Алексей не двигался. Простота, незатейливость ситуации в сравнении с муками, испытанными на пути к ней, казались обидными.

– Не боись, не укушу! – по-своему истолковала его поведение Татьяна, шагнула навстречу, ухмыльнулась, губы жирно подведены помадой.

Он протянул руку, сильно схватил ее сзади за волосы, произнес (лицо оставалось жестким, неулыбчивым):

– Тварь...

– Тварь и есть, – она по-прежнему ухмылялась. Похоже, грубость Алексея доставляла ей своеобразное удовольствие.

Или, может, она заведомо была готова к ней? И теперь просто играла роль женщины, которой нравится, когда ее унижает мужчина?.. Алексею вдруг показалось: в глазах Татьяны мелькнули трезвые, холодные огоньки. Будто в это мгновение она еще раз удостоверилась в правильности каких-то, одной ей известных расчетов...

Сладко обняла его за торс, прижалась. Толкнула прочь, в сторону дивана. Подушка там уже была. В момент извлеченная теперь из шкафа, наброшенная ею на драную обивку, мятая простыня сбилась в складки, – ненужная, паскудная деталь, призванная обозначить отсутствующую интимность.

Когда Алексей не дал ей дотянуться до кнопки выключателя, – потушить свет, – Татьяна издала хриплый смешок. Тут уж он повалил ее навзничь и быстро, не путаясь в деталях, раздел. Перевернул на живот, подсунул под него руку, ладонью ощутил бархатистую мягкость кожи. Живот у Татьяны был слабый, – мышц не чувствовалось, – немного провисший, как это часто бывает у рожавших женщин...

***

Сильный, молодой мужчина откинулся на спинку кресла, поднес фотографию ближе к глазам, вгляделся: Вероника, Вера, Верочка... Подобного задания получать не приходилось, – шутка ли, – помочь девушке стать матерью, самому стать отцом! Пусть никто и не узнает об этом...

Всегда думал, что он, детдомовский сирота, не бросит собственного ребенка, если тот когда-нибудь появится. Мечтал о тепле семейного очага. Видел себя заботливым отцом. И вдруг...

Молодой мужчина нащупал в кармане таблетки, – психотропное вещество, призванное помочь выполнить неожиданный, кажущийся мрачной шуткой приказ. Легендированным агентом с чужим паспортом и выдуманной биографией, он должен попасть в постель к девушке и зачать жизнь, продолжение которой не имеет права увидеть.

Единственное, что утешало: ребенок не станет, как он, сиротой, – по замыслу операции у него будет ничего не подозревающий папа...

Скольких женщин молодой мужчина чуть ли не силой заставил сделать аборт, – не предполагал жениться и не думал оставлять детей, где не хотелось задержаться самому. Но теперь вынужден под давлением приказа нарушить принцип. Иначе, кто знает, каким будет наказание. Ведь в убийстве литовцев, заснятом на видеопленку служебным оператором, он, хоть и невольно, а принимал участие.

Молодой мужчина горько усмехнулся, поднялся с кресла и выключил телевизор, – шли кадры гражданской войны в Югославии. Братоубийства не любил, – насмотрелся.

А усмехнулся потому, что понял: судьба издевается над ним, – оберегая тайну убийства, должен создать жизнь...

***

Достал из сумки заранее припасенный пакетик жареных ломтиков картофеля. Захрустел, отправляя в рост пригоршнями. После этого всегда разыгрывался аппетит.

Двери лифта наконец-то распахнулись. Продолжая жевать, Алексей шагнул в кабину. Встряхнул запястьем, посмотрел на часы: без пятнадцати шесть. Створки, глухо ударившись, сомкнулись, лифт пошел вниз. Откуда-то извне шахты доносились детские голоса, топот ног по лестнице. Оживленное время, все возвращались с работы. В пору он покинул Загодееву!

Если бы!.. Татьянин муж уже был в подъезде. Алексей, расслабленная походка, сразу видно: человек чем-то доволен, переживает приятное, – вывалился из лифта и чуть грудью не толкнул мужа обратно вниз по лестнице, по которой тот едва поднялся.

Муж не отступил, не шагнул в сторону, – средний рост, телосложение посредственное, но не из робких, чувствовалось: есть природная злость. Моментально забуравил Алексея глазами. В упор, цепко. Сомнений не оставалось: узнал, все понял.

Алексей дернулся в сторону. Мол, чего вам, товарищ? Дайте пройти, мы незнакомы!.. Бесполезно. Замедленной реакцией законный не страдал, моментально повторил маневр соперника. Взглядом впился, как скорпион жалом. Но руки не распускал, хотя пока двоих никто не видел. «Провоцирует на первый удар! – сообразил Алексей.– Дудки!»

Дверь подъезда хлопнула. Муж еще даже не обернулся, только начал поворачивать голову на звук, – Алексей рванулся вперед, втиснулся между законным и стеной, оттолкнул того, – помог себе руками. Продробив каблуками пулеметную очередь, оказался у выхода. Позади дряхлая старушка с палкой и двумя дворняжками на поводках бессмысленно таращила глаза и не хотела уступать дорогу в голос заматерившемуся сопернику... Выскользнул! Алексей мысленно перекрестился.

***

До остановки он добрался довольно быстро. Хотя и не бежал, как заяц. Зачем? На улице муж не страшен. Пристанет – получит. Никому не возбраняется ходить возле его дома. В подъезде ситуация немного иная: на чужой территории всегда найдутся ничего на самом деле не видевшие, но настроенные против тебя свидетели. К тебе приставали, а в протоколе все подтвердят: ты избил...

Вот только где потерялся ревнивец? Рвался следом, а Алексей спокойно дошел от подъезда до остановки. Стоял, недоумевал: неужели работяга враз успокоился и поумнел?! Скорее бы автобус...

Они появились откуда-то из-за остановки. Неожиданно, гурьбой. Алексей поначалу даже не обратил на пятерых мужчин внимания. Мало ли народу болтается по улицам после работы?! Оскорбленного ревнивца в одном из темных силуэтов в первое мгновение просто не узнал.

Когда разглядел, оказалось поздно: компания окружила его в самом углу остановки. Позади – металлические стенки, направо – пять дышавших перегаром рыл. Чудесно! Так влипать еще не доводилось.

Смотрели пятеро одинаково зло, остервенело, хотя он переспал с женой лишь одного. В критический момент пронеслась дикая, неподходящая мысль: если получать от пятерых, то и спать с женой каждого. Иначе – обидно! И еще подумалось: начнут бить прямо сейчас, здесь, пользуясь – на остановке больше никого нет – повезло!

Нетерпение, подогретое алкоголем, сработало: чей-то кулак по короткой, прямой траектории врезался Алексею в нос...

Били в три четверти силы. Не жалели, а просто неумело, мешая друг другу. Да и где под грибком остановки развернуться для рабоче-крестьянского, с замахом удара? Повалить наземь – где тут повалишь? В углу ведь зажали, чтоб не сбежал, дурачки!

Закрывая лицо, не сопротивляясь, – хуже, если двое будут держать, трое – методично, толково бить, – Алексей благодарил Бога: будь мужички несообразительнее – оттащили бы куда-нибудь на детскую площадку. Развлеклись, не скованные временем и пространством...

Девушка и плачущая, совсем маленькая девочка, видно, сестренки, – вынырнувшие на свет фонаря, подействовали надежнее милицейского свистка. Команда отпрянула, посчитав – довольно, бросила Алексея и растворилась во мраке ближайшего переулка...

Наказание закончилось... Разве так учат, мальчики?! Это же несерьезно. Алексей провел языком по верхнему ряду зубов – все целы. Порядок. По подбородку потекла кровь...

***

Рабочий день подходил к концу. Вот уж воистину – отмучался! Сколько усмешек и вопросов, в ответ на которые приходится нести всякую чушь: «Упал, очнулся – гипс!» А чего стоят сочувственные взгляды, под которыми хочется рявкнуть: «Пошли вы к чертовой матери со своим вонючим сердоболием!» Умнее всех оказался главный редактор – засадил на целый день за машинку дорабатывать материалы внештатников. Сразу вошел в положение – куда пойдешь собирать материал с такой битой физиономией?! Ни в одно учреждение не пустят!.. Да еще велел пореже выходить в коридор, – лишний раз «не светиться». В обед принес из столовой две булочки с маком. Маловато, но все-таки забота. Что значит добрые отношения с начальством! Только теперь Алексей по-настоящему осознал, как здорово ходить в любимчиках...

Скоро стрелки часов свяжут прямым мостиком цифры двенадцать и шесть. Следующий номер программы – возвращение домой в метро. Утречком одна девулька уже уступила ему место, – понятное дело: «Места для инвалидов...» Куски пластыря на физиономии производили на публику шоковое впечатление. Такси бы взять, да откуда столько денег? – И так вчера слишком много прокатал...

Музыкальная трель телефона (может упереть этот югославский аппарат домой? Хорошо звонит!) вывела из оцепенения. Подумалось: «Верочка. Предложит заехать на работу, помочь добраться до дому. Только ее не хватало!»

Поднял трубку: молчание... Как-то нехорошо сопели, очень уж напряженно.

– Алло, алло...

Дальше слушать не стали, повесили трубку.

Похоже, придется отключать телефон и под конец дня. Утром и после полудня Алексей обычно вынимал штепсель из розетки. Иначе пришлось бы только и делать, что отвечать на звонки в редакцию.

Алексей потянул за шнур, – выдрать штепсель, телефон прозвонил вновь. Ладно, в последний раз...

– Я вас слушаю, – произнес он и взглянул на себя в зеркало, висевшее на противоположной стене, – покрасить сажей, и издалека вполне сойдет за африканца. Губы такие же толстые!

– Здрасте, Лешу можно?.. Леш, ты?

Он выпрямился на стуле, засунул два пальца за воротник рубашки:

– По всей видимости... Какого Лешу?

Он не верил своим ушам, но на другом конце провода – Леша, я все знаю. Вчера на остановке... И меня хотел избить. Позвала соседей. Помнишь, старик... Мы разводимся...

– Допустим... Но что меняется?

– Приезжай. Я очень хочу... Так хочу, что даже попросила твой телефон у директора.

Алексей с досады прищелкнул пальцами: еще и директора фабрики сюда приплела! Впрочем, что ему директор фабрики...

– У тебя, наверное, с головой не в порядке, – произнес он сухо. – Я не Брюс Ли, чтобы второй раз подряд от пятерых... – он хитро посмотрел на собственное отражение. – От пятерых отбиться...

– Леша, что я, не соображаю?.. С подругой договорилась. У нее квартира свободна. Дом в моем районе, не заблудишься. Вообще-то и у меня можно. Муженек больше не появится. Но все-таки... – тон был жалобный.

«Ах, сука, понравилось, значит!» – самодовольно подумал Алексей. Настроение поднялось.

– Можно, конечно... Если с подругой договорилась...

– Приезжай...

Она назвала адрес. Действительно, в своем районе города.

– Ладно. Если смогу, приеду. Завтра в шесть, – властно продиктовал он свои условия. Не дожидаясь ответа, повесил трубку. Подумал: «Парадоксально порой складывается жизнь. Запретил себе вспоминать о Татьяне, – что толку, все равно больше не увидимся. И вот – звонок. Воистину – не потеряешь, не найдешь!»

И он еще раз улыбнулся отражению. Похоже, судьба смилостивилась. – Предстоит неприятное путешествие в метро, но горькая пилюля теперь подслащена. Простая бабенка явно «запала». Не удивительно – мастеров, как он, не часто встретишь. Женщине стоит дорожить связью!

«Самодовольный кретин!» – обругал себя Алексей и отвернулся от опухшей, сизой физиономии в зеркале.

***

В международном аэропорту Шереметьево-2 в послеобеденный час было не так многолюдно. По крайней мере, на взгляд Выготского, ожидавшего очереди пройти таможенный досмотр. Стойка, возле которой он топтался на месте, обслуживала рейс компания «Бритиш Эруэйз» «Москва—Лондон».

Всегда старался пользоваться услугами английской авиакомпании, считавшейся из самых дешевых в мире. Но дело не в деньгах, – Выготский симпатизировал англичанам и всему английскому. И теперь, наблюдая за группой молодых уроженок острова, предъявлявших паспорта, отмечал: ведут себя более сдержанно и интеллигентно, нежели их сверстницы американки в подобной ситуации. Те бы сейчас наверняка шумно разговаривали, – каждое слово можно было бы расслышать в радиусе десяти метров. Да и одеваются американки в большинстве стандартно и безвкусно. А эти... Выготский отметил: даже багаж английских девушек подобран из изящных итальянских чемоданов. Перед поездкой хотел купить такой же, но не успел.

Подумав про чемоданы, вспомнил и про профессорский пакет, уложенный на самое дно дорожного баула, – что за бумаги запечатаны? А может, рукопись?

В следующее мгновение у Выготского на лбу выступила холодная испарина: как не сообразил, – все может оказаться провокацией КГБ?! В пакете секретные документы, за попытку вывоза которых из страны его через несколько минут препроводят в каталашку?!..

Как живуч былой страх!.. Ну какие могут быть провокации? Нет ни того КГБ, ни интереса, который испытывали к нему советские спецслужбы прежних лет. Все изменилось!.. Выготский оттер платком пот со лба и поставил баул на движущуюся ленту, – через секунду багаж исчез в чреве специальной просвечивающей машины.

– А что у вас свернуто в трубку? – спросил таможенник, беря у Выготского паспорт.

– Театральные афиши с автографами, – ответил тот.– Друзья после спектакля подарили.

– Так вы артист? – улыбнувшись, поинтересовался таможенник. Лежавший на дне баула пакет, похоже, не привлек внимания.

– Да, канатоходец! – неожиданно для себя, как бы между прочим бросил Выготский.

– Что же, держите равновесие! И не упадите! – пожелал ему таможенник и вернул паспорт.

«Странно, – подумал Выготский, пряча паспорт во внутренний карман пиджака. – Я согласился выполнить просьбу доносившего на меня человека». И в следующее мгновение наконец-то удалось четко назвать причину:

«Ведь доносчик, неожиданно раскрывший тайну, решится попросить о чем-то, лишь когда просьба связана с искуплением вины. Но если нужно публиковать что-то в заграничном журнале, значит вина – больше, чем донос. Дело серьезное, значительнее мук совести одного человека».

Выготскому стало не по себе: что таится в мрачном подвале, который должен помочь осветить? И что значит фраза о неожиданной смерти?

«Не упадите!» – сказал таможенник. В пожелании Выготскому теперь почудился зловещий смысл. Нет, он правильно сделал, что взял пакет. Тем самым помог Славке запоздало, но перейти на другую сторону баррикад. Вот только какой опасности подверг себя, оказав услугу?

Сколько раз убеждался, – прогнозы синоптиков не стоит воспринимать всерьез. Впрочем, веришь не потому, что доверяешь, а просто очень хочется, чтобы было, как сказали по радио: тепло, без осадков...

Тепло... Не то слово! Жара! Хоть бы на минуту солнышко выглянуло. А по большому счету, все равно, пусть льет, – привык. Как-то не воспринимаешь: носки мокрые, – вместо освежающего компресса, чтобы в транспорте не уснул. Козырек кепки – водосточный карниз. Зонтик раскрыть – неохота возиться. И так уж промок. Чего бояться?

Нет, неплохие деньки, – продолжал рассуждать Алексей, пробираясь в толпе, редевшей по мере удаления от метро. В чем дело?.. Ход мыслей неожиданно прервался. Слишком явно вдруг шарахнулась от него молоденькая девушка.

Понял. Усмехнулся: конечно, будут шарахаться! Неплохие деньки, раз позабыл о собственной физиономии. От такой образины как не отшатнуться... Набили физиономию, зато дальше пресытится Загодеевой без помех. Его желание осуществлено. Недаром знал: унылые дни осенью трудны, но вопреки погоде – интересны. Устаешь нести в душе низкое небо, зато какие силы оно оживляет в тебе! Словно зверь выходишь на тропу...

Поганые дни! И дождливые, и солнечные – все одинаково. Только и радости, что коллекционировать женские задницы. Как уныло: шанс номер один, шанс номер два...

Все! Стоп! Просто устал, и болит скула. И еще дождь.

«Обработать» Загодееву, отвязаться от нее, дождаться тепла. Только бы ярко-синее небо. И хорошие новости от Левона.

Все! Больше ничего не надо!

***

В просторной комнате, где размещался отдел научно-исследовательского института, их было двое: Верочка и недавно принятый на работу лаборант. Рабочий день кончился, – звуки за стенами и топот ног в коридоре стихали, а потому пощечина, которую она ему отвесила, прозвучала особенно громко.

Ударила и отшатнулась, – поразила неожиданно довольная улыбка, появившаяся на его всегда угрюмом лице.

– И чтоб больше такого не было! Понял?!. Я замужем, – тем не менее произнесла Верочка, стараясь выглядеть как можно суровее.

Только что молодой мужчина, знакомый ей всего неделю, попытался ее обнять. И то несмело, не как страстный любовник, а словно школьный товарищ, захотевший вдруг поговорить по душам, пооткровенничать.

Теперь Верочке даже стало жалко нового лаборанта, – любая из женщин отдела восприняла подобные объятия, как ненавязчивое ухаживание, от которого лучше отшутиться. Так бы вероятно поступила и она, не лови последние дни на себе странный, напряженный взгляд молодого мужчины. В такие минуты в его глазах не было и тени игривости, а уголки тонкого рта опускались еще ниже.

К тому же, мужчины с наколками никогда не вызывали у Верочки доверия. А у этого на запястье правой руки красовались темно-лиловые буквы «ВДВ» и крылышки, – «Воздушно-десантные войска». Одним словом, она сразу решила, что будет с парнем настороже.

А сегодня, под явно надуманным предлогом, он постарался задержать ее в отделе после работы. Теперь понятно – зачем...

Верочка торопливо накинула плащ, схватила сумку и выбежала в коридор. А лаборант остался стоять посреди комнаты, – впервые за дни лицо его выглядело таким расслабленным и умиротворенным.

Если бы Верочка могла читать мысли, она бы, наверное, удивилась еще больше, узнав, что молодому мужчине очень не хочется помогать незнакомому человеку в обзаведении потомством.

Как объяснили бывшему десантнику, муж Верочки однажды в своем чемодане вез через три границы небольшой аккуратный сверток, о содержимом которого мог только догадываться. Однако химический элемент, в изобилии содержавшийся начинкой свертка, незаметно, но верно поразил организм курьера, и теперь тот не сможет иметь детей. Семья распадется, а кто знает, на какой шаг способен отчаявшийся человек. Одним словом, КГБ всегда заботилось о своих вольных и невольных помощниках.

Что касается бывшего десантника, сегодня он с удовольствием напишет: «Объект по собственной воле на контакт не пойдет»...

Пусть генералы засеивают по собственным приказам чужие поля. С рядовых грязной работы хватит! Свои патроны они уже расстреляли.

***

Вечер в разгаре, – давно Алексей не чувствовал такого подъема. На столе стояла бутылка водки. Три четверти с Татьяной уже «убрали». Оставшееся – греет душу: значит праздник не закончен. Капусточка, огурчики, ветчинка, – какая неожиданность. Шел на пару раз по-быстренькому, пока подруга не вернется, попал на угощение.

«Захмелел, ой захмелел! – отметил Алексей. – Да что там... Можно!» Не хотелось держать себя в руках. Напротив – отдаться безвольно обстоятельствам, не думать о доме, завтрашнем дне, Мкртчяне.

Перед водкой было пиво. По большому счету, этого пить вообще не стоило. Но... Вошел в квартиру, там – Татьяна и еще одна довольно симпатичная бабенка. Та самая подруга, хозяйка дома. Первый раз видела, а смотрела на Алексея ласково. Сразу понял – понравился. Уходить подруга не спешила. Наоборот, – вернулась из кухни с холодненьким пивком: вот, мол, от себя выставляю, не желаете?.. Вообще-то на столе уже все было – и водка, и закуска, – Татьяна расстаралась, принесла из дома. Так что пиво выходило сверх программы. Загодеева от него отказалась: «Не переношу! Благоверный мой, стервец поганый, им слишком увлекался!»

«В прошедшем времени, как о покойнике, – порадовался Алексей. Впрочем, понятно: разводятся...» А вслед, глядя на нежно улыбавшуюся ему Татьянину подругу, почувствовал, как сердце забилось от неожиданного, сладкого своей невероятностью, предположения: «Может, удастся раскрутить ситуацию на «бутербродик»?! Очень вкусный бутербродик: Татьяна сверху, подруга снизу, он, Алексей, сзади, чем черт не шутит?!

– Пивка! Конечно же, пивка! – с радостью согласился Алексей. Главным образом, чтобы составить компанию Татьяниной подруге, – поддержать ее инициативу.

– Татьяна, ты вообще-то объясни подруге, что я не всегда выгляжу таким бегемотом, как сегодня. Просто на днях с велосипеда упал... – пошутил он. Впрочем, похоже, битая физиономия гостя подруг не шокировала. В их среде подобное не вызывало удивления.

– Знаем, какой у тебя велосипед, – откликнулась подруга, подавая к пиву стаканы. – В кепке ходит, «Казбек» курит. Танька раньше на нем ездила...

– Ну, бабы, вам палец в рот не клади! – только и мог сказать Алексей.

Очень быстро прикончили с десяток бутылок пива. Допивая последний стаканчик, Алексей неожиданно понял, что впервые в жизни пьет за счет женщины: это понравилось, захлестнуло теплое чувство. К Марине, – так звали подругу, – к Татьяне. Подумалось: простые, полуграмотные девахи, а душа есть! Не то, что у некоторых, помодней да поинтеллигентней, которые норовят из тебя в ресторане последний рубль выжать... Потянуло на откровенность. Уже раскрыл рот признаться: покоя не дает вся эта история с Мкртчяном. Шутка ли, он – неполноценный мужик! Да знала бы Марина, какой он мужик. Не верит, пусть хоть у Таньки спросит. Вовремя одумался... Вместо откровений рассказал анекдот. Бабешки заржали. «Кобылки мои ненаглядные!» – подумал Алексей и смачно поцеловал обеих в сжатые губы. Татьяна ничуть не приревновала. «Умная баба!» – оценил Алексей...

...Сидели уже два часа, почти допили водку. Кинув взгляд на стереорадиолу, стоявшую в одной из ниш мебельной стенки, он осведомился:

– Музон не фурычит?

Хотелось повеселиться более шумно. В кои веки бывает легко на душе!

– Почему не фурычит? – словно обидевшись, произнесла Марина. – Каждый день слушаю...

Подошла к стенке, нажав кнопку, зажгла на радиоле красный огонек, поставила диск. Пьяно покачиваясь, направилась то ли на кухню, то ли в туалет.

«Не сыпь мне соль на рану!..» – вдарил из колонок голос Добрынина. Ручка громкости стояла почти на максимуме.

– Падла!.. Оглохнешь тут... – Татьяна поднялась и увернула звук, вернулась к дивану, плюхнулась на колени к Алексею. Тот аж крякнул.

– Побалуемся?.. – предложила молодая женщина и ласково провела рукой по его всклокоченной шевелюре.

«Вот оно, началось! – возликовал про себя Алексей. – Сейчас из туалета вернется Маринка и тогда подружкам от «бутербродика» не отвертеться!»

– Ясное дело! – ответил он. – Когда мне хорошо, хочу сделать приятное всем окружающим...

– Сейчас сделаешь, – Татьяна вновь встала. Расстегнула пояс платья. Шумно вздохнула, потянулась, потерла ладонью живот, – видно, пояс был туговат. Повторила:

– Сейчас сделаешь... Пойду, нужно... Пока раздевайся...

Ушла, прикрыв за собой дверь.

«Не говори навзры-ыд!» – неслось из колонок. Шлягер был длинным.

Алексей поднялся и прибавил громкость. Он любил слушать музыку громко. Начал раздеваться: скинул пиджак, снял и небрежно бросил в сторону кресла брюки. Промахнулся, брюки упали на пол.

Когда обернулся, на пороге комнаты в ярко освещенном дверном проеме стоял милиционер...

– Нарочно, гад, погромче сделал!.. Чтобы никто не слышал, как она кричит! – визгливо произнесла высунувшаяся из-за спины офицера милиции Марина.

Милиционер тяжелым взглядом посмотрел на Алексея. Не поворачивая головы к хозяйке квартиры, строго произнес:

– Ладно, гражданка, подробности письменно изложите! Помогите лучше потерпевшей...

– Я сейчас... Сейчас! – продемонстрировала рвение Марина, но с места не двинулась.

Алексей, как зачарованный, смотрел в серые, полные ненависти милицейские глаза.

– Ну что, подонок, изнасиловал бабу?! – угрожающе, спросил офицер.

В эту секунду Алексей подумал, что у стоящего напротив него человека обязательно должна быть юная, очень красивая дочь, которая частенько возвращается поздно вечером домой по темной улице. И от этой догадки Алексей испытал не просто страх, – животный ужас. Ноги ослабели. Не робкого десятка, никогда не испытывал столь унизительного и черно-безысходного чувства.

– Сдается, Юрий Викторович, нет, – раздалось в коридоре. – В последний момент вырвалась...

– Точно, вырвалась!.. Не иначе, как в последний момент. Сразу перед тем, как вы вошли! – вновь закликушествовала Марина.

– Да помолчите! – не выдержал офицер. – Черт знает, кого в дом приводят. А потом срывайся, беги... Звонят, черт побери!

– Так я чего, так он пьяный, угрожал, полез... – начала со слезами в голосе оправдываться Марина. В роль вошла хорошо. Бабенка явно не без способностей.

– С-суки! Врут они! Шантаж! – неожиданно для себя самого, не своим голосом вдруг закричал Алексей, дернулся в сторону милиционера. Ярость душила. Себя он уже не помнил...

В следующую секунду оказался на диване с заломленными за спину руками, придерживаемый офицером. В комнату влетел второй офицер. Вошел, потирая руки, третий милиционер. Похоже – водитель «Уазика».

– Отпустите, – проговорил Алексей, мгновенно придя в себя. – Отпустите, я же не чокнутый, чтобы с вами драться. Штаны-то хоть дайте одеть!..

Реплики, произнесенные им лежа на диване лицом вниз, сдавленным голосом, не произвели на милиционеров никакого впечатления.

– Начинай оформлять протокол! – приказал старший офицер, державший Алексея, своему напарнику. – Запиши – оказал сопротивление...

Алексей прикрыл веки – перед глазами плыли круги. Он отказывался верить в реальность происходившего.

Неожиданно он вновь дернулся всем телом, – на помощь офицеру тут же подскочили оба милиционера.

– Вы что, совсем не соображаете?! Кому верите?! – кричал Алексей. – Изнасиловал! Да что ее насиловать?! Она же первого попавшегося мужика с улицы приведет и еще заплатит ему! Меня опоили! Я корреспондент газеты! Шанта-аж!

Стражи порядка отпустили его, расступились. Алексей, обмякнув, остался лежать на диване. По щекам текли слезы отчаяния.

Старший офицер тем временем порылся в карманах его пиджака, извлек оттуда корреспондентское удостоверение. Раскрыл.

Тут в комнату вошла Загодеева: на лице – следы размазанной и, словно бы второпях, небрежно вытертой краски для век. Одной рукой молодая женщина придерживала разорванный, якобы во время борьбы, рукав платья. В другой руке – лист бумаги.

– Вот нате, заявление об изнасиловании...

И в сторону Алексея:

– Об условиях труда он пришел расспросить, гад!..

Алексей поднялся с дивана, принялся надевать штаны. Голова теперь работала четко. Вернулось самообладание. Застегивая ремень, сказал милиционерам:

– Прошу отметить в протоколе, как быстро Татьяна

Загодеева пережила трагедию и даже оформила ее документально...

Дело было скверным: положение, в котором застала его милиция, заявление потерпевшей да свидетельство Марины лежали на чаше весов тяжелой гирей. Чтобы заставить склониться их в другую сторону, придется побороться...

Страха не осталось. Панических мыслей, вроде «Пропал! Погиб!» не возникало.

Ясно было одно – он с ног до головы в грязи.

А может, был всегда?..

***

За несколько мгновений до того, как двери троллейбуса должны были закрыться, профессор выскочил на остановку. Неотступно следовавший за ним человек не растерялся и сделал то же самое. Створки захлопнулись, машина двинулась дальше, а двое, – преследуемый и преследователь, – оказались на пустой остановке в метре друг от друга. Теперь у профессора не оставалось сомнений: грубая слежка, которая велась за ним все дни, имела одну цель – запугать, заставить прекратить расследование, которое вел. Ведь иначе агент наружного наблюдения не смотрел бы ему в глаза с наглой улыбкой, будто предупреждая: «Доиграешься с огнем! Прихлопнем, как муху!»

Тем лучше, подумал он: в такой ситуации и у него есть возможность припугнуть их! Пусть не надеются на беззащитность противника.

– Эй, ублюдок! – обозвал профессор ухмылявшегося наружника. – Передай своим...

– Нашим... – вновь не растерявшись, скалясь перебил тот.

– Уже не ваш! – отрезал профессор. И, в свою очередь, язвительно улыбаясь, добавил: – Да и вы теперь не их...

Вячеславу Борисовичу показалось – агент вздрогнул: сказанное было истиной. В глазах наружника промелькнула тень страха.

– Так вот передай: я вычислил тайну. Собрал достаточно доказательств. Разоблачение ужасов собрано в тетради. Копия – уже за границей. Тронете меня – вам конец!

При этих словах агент отпрянул. Он больше не старался скрывать своего страха. Профессор же, казалось, напрочь потерял интерес к преследователю, – спокойно засунув руки в карманы пальто, повернулся на каблуках и, насвистывая под нос какую-то веселую мелодию, пошагал прочь.

В сторону бульваров.

***

Щекотливое дело – расследование попытки к изнасилованию. Экспертиза стопроцентно не докажет истинность заявления Загодеевой, но и не опровергнет его.

Подписка о невыезде – такую меру пресечения на период следствия избрал капитан Иванченко для молодого корреспондента.

Странное дело, странный подозреваемый: для человека, который решил овладеть женщиной, такой доступной, как Загодеева, при помощи силы, слишком умен, хладнокровен и осторожен. Иванченко навел справки, – Загодеева, по наблюдениям соседей, действительно увлекалась мужчинами на стороне. Громкие, разнузданные сцены ревности, устраиваемые ее мужем, тоже простым рабочим, были известны всему дому. Итак, умный, интеллигентный, с хорошим материальным и социальным положением и вдруг... Противоречие необъяснимо, если только...

Милицейский «Рафик» резко притормозил, – Иванченко качнулся вперед и вернулся из мира мыслей в реальность. Остановились. Гаишник жезлом регулировал движение на узком участке шоссе. Встречную полосу загородили пять столкнувшихся, как куски мяса на шашлыке, легковушек. Две – лоб в лоб, при обгоне. Их водители, очевидно, погибли, – на обочине стояло три амбулатории «скорой помощи».

Остальные три не успели затормозить и ударили сзади.

Мимо столкнувшихся автомобилей поехали медленно. Глядя на искореженные «Волги» и «Жигули», Иванченко обвинял погоду: дождь, легкий туман, темная, беззвездная ночь. Из-за низкого давления у него неприятно ломило виски. В такой день серьезная авария не удивительна!

Вообще последние недели для милиции стали хлопотными. На участке Иванченко в парке на поверхность пруда всплыл труп женщины. Тело сбросили в воду, привязав к шее смывной бачок от унитаза. Экспертиза показала – перед тем, как убить, женщину изнасиловали. Причем садистски.

Другой случай: молодой мужчина, угрожая ножом, загнал на чердак шестнадцатиэтажки молоденькую девчушку. Изнасиловал ее. Пригрозил: знаю твой адрес, заявишь в милицию – убью. Мать еле вырвала у дрожавшей в нервном припадке дочери признание. В милиции та дала нечеткий, бесполезный для розыска словесный портрет.

Иванченко знал: мрачные преступления маньяков – из самых нераскрываемых. Действуя вопреки логике нормального человека, маньяк порой неуязвим. Ведь раскрытие преступлений основывается на знании мотивов поведения здорового человека...

Противоречие в деле молодого корреспондента было необъяснимым, если не заподозрить в нем кровожадного, жестокого маньяка, «засветившегося», когда меньше всего боялся разоблачения. Рассчитал: у жертвы нет достоинства, будет молчать...

Стоит изменить меру пресечения? – спросил себя Иванченко. – Не случилось бы новой беды...

***

Алексей вернулся из милиции домой: никого, в мойке грязные тарелки. Поначалу не придал этому особого значения. Голова тяжелая, во рту горько и сухо. Подставив лицо под кран, хлебнул водички. Впервые в жизни не хотелось сопротивляться, – завалиться на диван, уткнуться лицом в подушку, не рассуждать, какой стиль поведения выбрать на следствии.

Жить не хотелось... Наконец-то сердцем понял смысл этой, множество раз слышанной фразы. Напрашивалась идея: нынешние дождливые дни – сплошная ловушка. С тех пор, как наступили, успел лишиться уверенности в мужской полноценности. Сегодня потерял себя.

Всякое бывало: били, угрожали, принуждали, – он только усмехался. Иного не заслуживали запоздалые попытки его жертвы вернуть утраченное достоинство, взять реванш. – Издержки интересного дела, – получая удовольствие, сносил и их. Но сегодня... Сам стал жертвой. Невероятно! Все равно, что мышка съела матерого кота. Матерый кот! Ничтожество! Кандидат на нары!

Вот когда по позвонку вновь пробежал холодок...

От входной двери донесся мелодичный, под трель соловья, звук – пришла Вера. Алексей вскочил с дивана и поспешил в коридор. Не хотелось оставаться наедине с мыслями. Возвращению жены обрадовался.

. Впервые за долгое время хотелось, чтобы она просто была рядом...

Он инстинктивно отпрянул от двери, хотя разумнее было навалиться плечом. Противник воспользовался моментом и успел всунуть в образовавшуюся щель грубый ботинок. Первый раунд Алексей проиграл до обидного быстро. Больше не чувствовал в себе агрессивности. Без нее не мог бороться. Оставалось уступить, – он распахнул дверь.

Вопреки ожиданию, удара правой не последовало. Алексей даже схватился за челюсть, словно проверить – не бредит ли.

– Чего таращишься?.. Небось, сразу узнал! Выйди, потолкуем, – у Татьяниного мужа и троих, стоявших за спиной, дружков, уверенности было, хоть отбавляй. Странно, подметил Алексей, в глазах не было ненависти. Пришли не мстить. Он снял с гвоздика ключи, сунул в карман, вышел на лестничную клетку, прикрыл дверь.

– Поговорим... – согласился безразлично, но в эту минуту испытал прилив сил. Апатии, как не бывало. Мозг четко перебирал варианты. Дурацкая особенность – уметь вовремя встряхнуться. Ведь после наступит более беспощадная хандра...

Молча поднялись на половину лестничного пролета. Дружки напирали, – рослые, касались лица Алексея мохнатыми шарфами. Кисти сжаты в кулаки, на лестнице заняли устойчивые, выгодные положения. Старались подчеркнуть: любой выверт с его стороны – не пожалеют... Набрались где-то опыту, сволочи!

– Влип, интеллигент? – вопрос Татьяниного мужа не требовал ответа.

– Уж ты, со своей б... постарался, гнида, – оскорбляя, Алексей был спокоен, – наказания не последует. Не за тем пришли.

– Короче, Склифософский! – лицо Татьяниного мужа стало жестче. – Хочешь выйти сухим из воды – гони бабки! Передашь нам «кусок», моя жена заберет из милиции заявление.

«Недорого берут», – подумал Алексей. Учитывая, что со жлобами, блокировавшими его сейчас на лестнице, тоже придется делиться, счастливой рабочей семье достанется не так уж много!

– Советую поторопиться, интеллигент... – муженек слишком напирал. Похоже, смелость – напускная. – День-два лягавые не начнут раскручивать всерьез. Заберет заявление – только спасибо скажут. Им меньше работы! Словно и не было ничего!

– Адрес запомнил, когда я на милицию у вас нарвался? – неожиданно спросил Алексей. Жлобы удивленно переглянулись.

– Хватит болтать! Не понял, с кем имеешь дело? – деланно свирепо рявкнул муженек.

Алексей откровенно усмехнулся ему в лицо – противник был слаб и начинал нервничать при малейшем отступлении разговора от намеченного русла. «Мелкая, подлая гадина! – подытожил впечатления Алексей. – Раздавить бы!»

Куда там! Заявление Татьяны представляло опасность. Предложение следовало принять. Поэтому Алексей произнес:

– Болтать ты мастер!.. Допустим, соглашусь. Но твоей б... и (унижать противника доставляло удовольствие) придется забрать у следователя заявление в моем присутствии. Пусть извинится передо мной и милицией. Мол, перебрала чуток...

Муженек задумался, глаза лихорадочно заскользили по стенам лестничной клетки, по фигурам дружков, по Алексею. Наконец, он ответил:

– Допустим, извинится...

То, что противник употребил его оборот речи, подсказало Алексею – инициативу в разговоре удалось перехватить. «Порядок!» – обрадовался он.

– Но бабки...

– Бабки после милиции! – отрезал Алексей. И попытался воздействовать логикой:

– Иначе, какой мне смысл?! Где гарантии, что второй раз не сыграете со мной подлянку?! Другое дело, – до милиции, в людном месте покажу – деньги при мне. После – передам тебе...

– Хитришь, гнида! За нос водишь! – не к месту встрял один из дружков, протянул руку: взять Алексея за воротник.

Алексей спокойным, уверенным движением отвел ее. Урезонил:

– Мне нет смысла хитрить, а у вас другого выхода...

***

Почему не пришла к единственному возможному решению самостоятельно? Почему прежде и думать о нем боялась?

Понадобилось материнское благословение, чтобы Верочка наконец-то осмелилась изменить жизнь. Что ж, Верина мама слыла женщиной властной, детьми командовать умела. Только теперь Верочка по-настоящему осознала: многое в ее жизни определяется тем, что она имеет именно такую мать. Не потому ли долго мирилась с похождениями мужа, что с детства не имела воли, – лишь привычку подчиняться матери. Когда зажила отдельно, место матери занял муж. Добро бы, он был нормальным человеком...

Уже поздно, – по пальцам сосчитала дни, когда за все время со свадьбы не находилась в такой час либо дома, либо в ином месте, но с Алексеем.

Стоило подъехать на такси прямо к подъезду, – расплатиться и быстро в лифт. Ведь на улице страшновато, да и погода не располагала к ходьбе: моросило, освещенные приборы легковушки казались последним островком реальности в расплывавшемся, тусклом мире фонарных огней, подернутых влажной пеленой тумана, бесконечных рядов слабо мерцавших, зашторенных окон, плясавших красных чертиков, терпеливо обозначавших во мгле габариты следовавших впереди машин.

Попросила остановить за полквартала до своего дома, расплатилась с шофером. Тот устало взял деньги, посмотрел на Верочку и не дал пяти рублей сдачи. Попросить сама не решилась, – только хлопнула дверцей чуть сильнее нужного. Сегодня допускала подобный жест – день оказался выдающимся. На прежней жизни поставлен крест, – оправдание повышенной экспрессивности.

Не раскрывая зонта, Вера поспешила к перекрестку, – от него асфальтированная дорожка напрямки, через спортивный городок, вела к дому.

Стоило отпустить такси прямо у подъезда. Но как часто наблюдала из окна одинокими вечерами: Алексей небрежно сует деньги водителю, машет рукой: поезжай! Слишком легко и весело для полночного часа перескакивает через ступеньки, ведущие к двери подъезда. – Образ такси, вынырнувшего из мрака к дому, навсегда стал для Верочки символом разврата...

У лифта неожиданно наткнулась на Алексея в компании каких-то молодых мужиков. Игриво спросила:

– Надеюсь, не заберете моего мужа?.. Нам как раз нужно поговорить.

Чувство отчаянное – с моста и в воду. Хотелось шутить, иначе, боялась, не хватит решительности. Мужики странно посмотрели и поспешили забраться в лифт. Лицо Алексея осталось каменным.

***

Вероятно если бы фермеру из близлежащего села довелось в этот ночной час забрести после попойки на территорию пионерлагеря, он затруднился объяснить, что делает возле постройки карантина небольшой, но мощный дизельный грузовик А если бы наблюдал подольше, то сильнее удивился, увидев, как двое мужчин в штатском выносят из темной постройки большой, обитый железом чемодан, с видимыми усилиями закидывают его в крытый кузов автомобиля.

Но в селе в этот вечер никто не напился до такой степени, чтобы гулять во мраке по окрестностям. Что касается парочек, которым по нраву темные аллеи и беседки, то их заставила сидеть дома мрачная, неуютная погода: дождь в безлунную ночь поливал с невиданной силой, и водитель грузовика, нервно куривший в кабине сигарету за сигаретой, начал опасаться, – удастся ли благополучно проехать маршрут ночи по скользкой, в иных местах размытой дороге.

Двоим же, вынесшим из карантина чемодан, пелена дождя не только служила прикрытием от посторонних глаз, но и создавала трудности: насквозь промокший

лагерный домик, приютивший медпункт и карантин, уже не мог исчезнуть с лица земли без помощи керосина.

Когда бидоны с пахучей жидкостью были опорожнены внутри домика, двое погрузили их обратно в грузовик, а оттуда, в свою очередь, извлекли пару грабель. Едва машина тронулась и отъехала метров на двадцать, туда, где начинался асфальт, они тщательно уничтожили следы ног и автомобильных протекторов.

В конце операции, когда и грабли возвращены в кузов, двое вернулись к домику, разбили стекло, выломали раму, а в комнате разбросали несколько заранее припасенных пустых бутылок. Потом бросили в окно спичку и побежали по краю дороги, по траве, не оставляя следов, к грузовику.

***

Анна Ильинична, Верина мама, едва закончило передачи телевидение, набрала номер бывшего супруга, с которым развелась десять лет назад. Знала: профессор не спит, коротает часы до рассвета, читает очередную библиографическую редкость, помешивая в хрустальном стакане жиденький чай с лимоном. Старый хрыч! И Верка в него, – недаром в отце души не чает!..

– Здравствуй... – Анна Ильинична не пыталась скрыть раздражения, сквозившего в голосе, едва заговаривала с супругом.

Странная была пара! Развелись, а отношения поддерживали. Рождество встречали вместе, приглашали друг друга на именины.

– Здравствуй, Аннушка, – миролюбиво ответил профессор. – Знаешь, только сейчас подумал: вся твоя жизнь – во мне! Любовь-ненависть, вот что это такое. По Ницше!..

– Как ты мне надоел! – тихо, но с чувством сказала в трубку Верина мама. – Слушай внимательно...

– Неужели могла подумать?! Только раздался голос... Разлил чай, с носа упали очки, приник к трубке...

Тон старика мог показаться издевательским. Однако Анна Ильинична знала – действительно рад разговору и весь – само внимание. Насколько его осталось в семьдесят лет.

– У меня была Вера... – Анна Ильинична выдержала паузу, – профессор должен оценить – встреча оказалась не рядовой, продолжила:

– Подумали и решили: ей следует развестись с ее уродом. Чем раньше, тем лучше.

– Аннушка! Мой лучший ученик!.. – старик горевал неподдельно. – Я боготворил миг, когда он стал моим зятем...

– Слепец, – просто, но жестко констатировала Анна Ильинична. – Прекрасно знаешь, он изменяет бедняжке налево и направо...

– Аннушка, ты не должна вмешиваться. Дети сами разберутся. Наша задача – помогать материально.

– Мы скрывали от тебя главное – оказалось, он болен. Все его похождения – просто попытка заглушить чувство собственной неполноценности. Наша Анюта создана быть идеальной женой и матерью. Сам растил ее домашним ребенком. А этот... С ним у нее никогда не будет детей.

Старик не знал, что ответить. Как и супруга, ждал внуков.

Втайне друг от друга и от самих себя оба верили – ребеночек «помирит» бабушку и дедушку.

***

Дождь начал утихать, когда мощный дизельный «ЗИЛ» среди ночи въехал в ворота тщательно охранявшегося военного госпиталя. Машину ждали, и тем не менее начальник караула, пропустивший грузовик на территорию, жестом приказал водителю выйти из кабины. Каково же было удивление офицера: с высокой подножки на асфальт ловко спрыгнула женщина! Она подошла к начкару и молча протянула документы. Достала из кармана теплой куртки пачку дорогих американских сигарет, закурила. Пока офицер просматривал бумаги, пристально, словно стараясь хорошенько запомнить, изучала его лицо.

Наконец начкар отдал документы, и женщина пошла по территории госпиталя в сторону особо засекреченного корпуса. Среди охраны, которая, как все на территории, знала лишь, что было положено знать, ходили упорные слухи: в стенах корпуса располагается бактериологическая лаборатория. Мысли о невидимой смерти, притаившейся за кирпичными стенами, приводили бывалых охранников в суеверный ужас и к корпусу без особого приказа старались не подходить.

Напротив, среди немногих солдат, лечившихся в госпитале, укоренилась байка: корпус – сумасшедший дом, где содержатся носители государственных секретов, потерявшие рассудок от перенапряжения, связанного с выполнением важных заданий. Говаривали, врачам платят зарплату в долларах, лишь бы держали втайне «околесицу», что несут пациенты...

Сидевший рядом с водителем человек перебрался за руль, и грузовик, выключив фары, медленно двинулся за немолодой женщиной. Проводив взглядом странную процессию, офицер вернулся в караульное помещение...

Через два часа грузовик вновь подъехал к проходной и офицер, уже не проверяя документы, выпустил его за ворота. Тяжело груженая машина, надсадно заурчав мотором, выползла с территории госпиталя. В кабине мерцал огонек чьей-то сигареты.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Ярко светило солнце. Белизна снега, укрывшего ровным, пушистым ковром широкие перила лоджии, ящики, стоявшие там с лета, казалось, прибавляла света внутри самой квартиры. А во дворе дома с приходом зимы, первых холодов стало как-то оживленнее: с утра до вечера слышался гомон игравшей на детской площадке ребятни, в ранние часы старушки неспеша выгуливали мохнатых собачек, прохожие больше не торопились скрыться от осенней непогоды в сухих подъездах. Любители своими силами ремонтировать автомобиль по выходным могли часами кучкой стоять на автопаркинге, демонстративно раскрыв друг перед другом капоты и двери легковушек.

С наступлением холодов жизнь перестала двигаться рывками от одной передышки под ненадолго просветлевшим небом до другой...

Раздался телефонный звонок, и Алексей, разбиравший стенной шкаф, поспешил взять трубку:

– Нет, не смогу, – произнес он, выслушав человека на другом конце провода. – Бессмысленно уговаривать, Светочка!.. Во-первых, наши отношения перестали доставлять мне удовольствие. А во-вторых, скоро уезжаю. В командировку... Извини, некогда – масса дел. Стоит уложиться до отъезда. Всего хорошего! Чао, не обижайся! Не успел положить трубку, как телефон прозвонил вновь:

– Здорово, мужик! Ты чего, заболел?.. Девочки рвутся в бой. Надька звонила. Интересуется, куда мы с тобой пропали... – пророкотал в трубке низкий, молодой голос. Стой кто-либо на другом конце комнаты – наверняка разобрал бы каждое слово из прозвучавшей в трубке фразы.

– Нет, Степан, не получится. Моя фирма сворачивает тайные операции. Уезжаю. Да и поднадоели как-то все эти прошмандовки... – произнес Алексей и приготовился выслушать сколь длинную, столь же и нецензурную тираду.

– На романтику потянуло?.. Козел! – просто сказал Степа. – Ладно, желаю счастья в правильной жизни. Будешь уезжать – позвони. Провожать не приду, но ласковое напутствие получишь! – он повесил трубку.

Алексей положил свою. На мгновение взгрустнулось, – воображение нарисовало Степана, – архитектор, познакомились летом на юге, шумный зал ресторана перед закрытием, хохочущих девиц...

«Стоп! Вот ностальгии не надо! – он оборвал себя на этой картине. – Или попытаться что-то изменить, или... К тому же, действительно уезжаю. А на новом месте с приключениями хочешь – не хочешь придется завязать! По крайней мере, в былом объеме...»

Вновь, но без прежнего рвения, занялся шкафом. Проклятье! Никогда не закончит работы, – очередной звонок. Телефон то молчит по целым дням и начинаешь скучать, то, словно по команде, звонит с перерывами в минуты, – вдруг понадобился всем...

Приятная неожиданность – Мкртчян...

– Здравствуй. Признаться, не был уверен, что поговорю с тобой. Разные, знаешь, мысли закрадываются... Попросил помочь, пропал. Если б не знал – ты парень твердый – давно забил тревогу!.. Почему не обследуешься?.. Люди, с которыми договорился, успели забыть о просьбе...

– Видите ли, Левон... – Алексей уставился в пол. Исторический миг, – где фотокамера, заправленная цветной пленкой?! – он сейчас впервые покраснеет. И не напрасно – позор, что в осенние дни позволил

сомнениям поднять тревогу. Он – не мужчина, слыханное ли дело!

– Видите ли, Левон... Анализы не нужны.

– Так!.. – в голосе Мкртчяна засквозила веселая догадка.

– Да, – подтвердил ее истинность Алексей. – Моя жена Вера беременна.

– Ха! Счастливчик! Готовь веревку и мыло! Станет не до ресторанов! – взорвался Левон. – Подумать только, какой, оказалось, мнительный... Прибежал – лицо напряженное. Вот-вот наложит на себя руки: она ему что-то сказала!..

Алексей перестал слушать. Действительно, стыдно...

...Тогда он отделался испугом. Но каким!.. До сих пор цепенеет крестец при воспоминании о туманном вечере, когда такси везло его из редакции к собственному дому: договорились, что с муженьком и двумя его друзьями встретятся на углу, потом вместе в сберкассу. Алексей при них снимает со счета тысячу, убирает в карман. Проверенный, пустой... Прямо у сберкассы садятся в пойманное Алексеем такси, едут в милицию. Там, у входа, ждет Татьяна. Вместе заходят внутрь. Такси ждет...

Из-за проклятого тумана, выдавшегося под конец дождливых дней, он опаздывал. Пришлось понервничать, на углу уже никого не застал. Потом оказалось, – они перебрались в его подъезд. Встретил на лестничной площадке, у лифта. Лица у всех – каменные. Дорогой потом молчали...

Татьяна юркнула вперед него в дверь отделения. Остановилась у кабинета. Следователю твердила заученные, но убедительные фразы: милицию вызвала не она, а подруга. По ошибке. Неправильно восприняла Татьянин громкий голос. Татьяна потом, спьяну да со зла, – поссорилась с Алексеем, – не рассказала правды. Наоборот —

написала дурацкое заявление. Никакого изнасилования не было. Сейчас раскаялась, – разве это по-людски ни за что человека в тюрьму?.. Делайте с ней, что хотите, а правду теперь не скрывает! Хоть мужу говорите, хоть чего...

Следователь молча выслушал и попросил изложить сказанное на бумаге. Что и было сделано. В письменной и устной форме она публично извинилась перед Алексеем. Когда разрешили идти, быстро выскочила из кабинета. Больше Алексей ее не видел.

Во дворе милиции не застал никого, кроме двух сержантов, выволакивавших из «Уазика» тяжело пьяного человека. Страшно удивился, но, – а что в такой ситуации делать? – пошел прочь, к метро. Сквозь скрадывавший звуки туман услышал, – в сквере, что в пятнадцати метрах от милиции, о чем-то яростно спорят знакомые мужские голоса. Как раз вошел в круг тусклого фонарного света. Голоса смолкли. Алексей остановился, – наверное этого не следовало делать.

– Мать вашу!.. Сказал не надо! – произнес кто-то и с шумом двинулся в сторону Алексея сквозь кусты. Выбрался в фонарный круг. Оказалось – один из дружков мужа.

Инстинктивно Алексей сунул руку в карман, а мысль заработала: «Не давать ни копейки. Теперь они не страшны!..» В следующий миг готов был оттолкнуть верзилу. Но голос того прозвучал раньше:

– Вот что: вали отсюда побыстрее! Вместе с погаными бабками. Проучить тебя хотели... И проучили! Вали!..

В голове Алексея застучала кровь, перед глазами поплыли красные круги: верзила оказался на волоске... Сдержавшись, Алексей пошагал прочь...

– Ладно! Будет время, черкани, как живешь. Прямо на адрес института!.. – успокоенный Мкртчян дал отбой. Короткие гудки вернули Алексея, машинально поддерживавшего разговор, к действительности: за разговорами сам забыл позвонить... И кому? Тестю!..

В эти дни Алексей готов был молиться на старика-профессора. Не будь высокого покровительства, не было бы заграничной поездки, ни авиабилетов, которые столь трудно купить. Даже отправляющемуся в официальную командировку.

– Алло, Вячеслав Борисович. Неожиданно получил «о’кей». Летим завтра в восемь двадцать. Да, до Дамаска!..

Итак, дела нормально. Год за границей, мусульманская страна, где волей-неволей покончит с прошлым. Пусть на время. Подумает, поразмышляет... Строгие исламские нравы: или женись, или зарежут. – Чудесно! Подобного режима ему постоянно не хватало здесь.

***

Вячеслав Борисович блаженно сощурил глаза, – старый кот, угревшийся на завалинке. И хотя пожилой профессор не выспался, душа ликовала: все устроилось идеально. Тяжесть на сердце меньше, – за Верочку спокоен.

Наблюдая за дочерью и зятем, проходившими паспортный контроль в толпе выезжавших домой сирийцев, полагал: перемена обстановки, необычные впечатления помогут им позабыть раздоры. И еще думал профессор: помогла вера в способности Алексея. Вячеслав Борисович не позволил убедить себя, что любимый ученик – лишь банальный Дон-Жуан. А начав поиски причины происходившего с Алексеем, понял: сам – учитель и наставник – не выполнил до конца долг перед одаренным молодым человеком, живущим от одной любовной аферы до другой, не в силах найти более достойного и увлекательного применения способностям. Окончив международное отделение факультета журналистики, он прозябает в городской газетенке, испытывая на себе зависть и молчаливую неприязнь коллег.

Профессор не ошибся, когда привел ученика в дом, заменил ему рано умершего отца, благословил брак любимой дочери. И стоило дальше «вести» Алексея по жизни. Слишком лихой, легко заносит в сторону...

«А может, – мелькнуло в голове Вячеслава Борисовича, – Алексей женился, полагая: тесть устроит карьеру. Ведь мать Алексея помочь сыну не могла, – растеряла со смертью мужа полезные связи. И когда после свадьбы демонстративно прекратил поддерживать ученика, – время наступило неблагоприятствующее покровительству, да и Алексей, казалось, многое может самостоятельно, – тот понял: надежды не сбылись. Вдарился во все тяжкие...»

Неожиданно профессор обнаружил, – задумавшись, потерял в толпе отъезжающих дочку и зятя. Было раскрыл рот, но Анна Ильинична не дала сказать, – просто толкнула локтем в бок и молча указала рукой туда, где стояли Алексей и Верочка.

Бог мой! Какими растерянными выглядели сейчас дети!

***

Самолет побежал к взлетной полосе.

Все происходившее казалось Верочке странным, нереальным, словно не она только что с помощью Алексея ослабила, а потом и защелкнула ремень безопасности. Казалось, не ее руки теребили сейчас цепочку дамской сумочки, втиснутой в карман на спинке переднего кресла.

Двигатели авиалайнера загудели мощнее. Последняя из стюардесс, было замешкавшаяся возле одного из пассажиров, – пожилого сирийца, – пробежала, проверяя меры безопасности, вдоль салона. Секунды – и начнется взлет!.. Верочке вдруг непреодолимо захотелось подняться со своего места, неким отчаянным словом, поступком остановить действие. Нельзя после такого, случившегося с ней, спокойно путешествовать, отправляться в командировку. Надо немедленно прервать этот кошмар, рассказать правду, очиститься. Ведь жизнь не должна более продолжаться во лжи. Верочка просто рехнется, если и дальше понесет, повезет в этом самолете только ей известную истину.

Разумеется, она по-прежнему оставалась сидеть в удобном кресле. И ничего никому не сказала. Тем более Алексею, выглядевшему в эти минуты довольным, спокойным за свое будущее, человеком.

Да и можно ли было открыться, если произнести слова правды – страшнее, чем жить в теперешнем нереальном, полусумрачном состоянии.

Но в миг, когда Верочка, наконец, взяла себя в руки, вцепилась в сумочку, переборола, скрыла нервное дрожание губ, – слезы истерики так и не брызнули из глаз, – вопреки воле потекли воспоминания. Но не ровной, приятно воскрешающей прошлое, рекой, а толчками, сгустками. Словно кровь из глубокой раны...

***

– Алексей дома?

– Нет. Вот-вот должен быть...

Трое нерешительно переминались с ноги на ногу.

– Он что, назначил вам встречу?

– Да. Наверное, мы рано пришли?..

– Что ж, зайдите в квартиру, подождите его...

Она как раз пила чай, – смутилась, когда визитеры увидели на диване полупустую чашку, изящно надкусанную плитку шоколада. Теперь показалось неудобным обойтись без угощения. Сервировала на кухне и покатила в гостиную уютный двухъярусный столик на колесиках: печеньице, кекс, сладкие батончики. Сама – чистенькая, наглаженная. Ни дать, ни взять – хорошенькая служанка из респектабельного аристократического дома.

Подумала: «Впервые в жизни принимаю в доме мужчин в отсутствие Алексея». Зарделась. Впрочем, стесняться и краснеть не стоило, – детей нет, развод с мужем предопределен, – пустая формальность!

Трое навалились неожиданно: ломали, выкручивали руки...

Единственный мужчина, которого знала – Алексей. Но он хрупок. А эти верзилы. Тяжесть, придавившая ее, вселяла ужас, парализовывала волю. Но и награждала неизведанным ощущением.

В следующие мгновения запоздало опомнилась, – рванулась, попыталась закричать. Большая ладонь вовремя зажала рот. Крепкие руки обхватили запястья...

– Твой изнасиловал мою жену! Если б знала, что с ней делал! Садист! Упечем его в тюрьму! – голос звучал каркающе. Такой же противный, как и обладатель. Верочка в последний раз дернулась и перестала биться...

– Как взяли!.. А и то чувствуется – ласковая... – сказал один другому в коридоре, выходя из туалета.

И верно: из комнаты доносились стоны, не наводившие на мысли о боли...

– Вы... Ты женат?

– Да.

– И дети есть?

– Конечно.

Муженек Загодеевой, набивая рот шоколадом, по-хозяйски похлопав по мягкому месту белое, расслабленное тело на диванчике, встрял в разговор:

– Все женаты. У всех дети. У Алика даже трое...

...Она успела накинуть халатик и выскочить за ними на порог, – разве теперь важно, что в любую минуту мог появиться Алексей?!..

У каждого – свой шанс.

***

Профессор спустил ноги с кровати и включил свет: отъезд дочери и зятя, а главное – предстоявшее наутро дело лишили сна. Он казался себе как никогда одиноким, и надежды на примирение с Вериной мамой не могли развеять угнетенного настроения. Неизвестным оставалось, что принесет надвигавшийся день: долгожданное успокоение, скандальную известность, позор и большее одиночество?..

Чтобы коротать тоскливые часы, профессор достал из тайника за книжной полкой конверт, – точно такой передал Виктору, – вынул из него несколько листов плотной бумаги и принялся перечитывать собственную исповедь...

«Наверное, не всем интересно, когда и как я стал секретным сотрудником комитета госбезопасности, – многие из моего поколения на собственном опыте знают, насколько банально и примитивно проходила в небезызвестные годы вербовка подобных агентов. Для тех же, кто не замарал себя, остался честен или не мог участвовать в кошмаре по возрасту, сообщу: чекисты были осведомлены не только о грехах, дававших повод шантажу, но и о стремлении любой ценой подняться на вершину общества, каким бы аморальным и гнусным оно ни было. Порой, стремления госбезопасности и желания вербуемых удивительно совпадали. Важно, и что строй, кажущийся сегодня лишь злым, жестоким сарказмом истории, в те времена представлялся тысячелетним рейхом, мощи и долголетия которого хватит перемолоть многие поколения людей. Вот и я, становясь сексотом, не думал: когда-нибудь раскаюсь. Напротив, сотрудничество с КГБ виделось неотъемлемой частью работы в сфере культуры, журналистики, – будто отменное здоровье в карьере пилота.

Я исправно составлял донесения на тех, кого, уверен, ничуть не меньше преследовали и без моих сообщений. Скажу больше, – деятельность в качестве секретного осведомителя порой представлялась мне обыкновенным фарсом, – идиотизмом в государственном масштабе, который пронизал и сферу тайной полиции. Например, очень смешили задания... Содействовать отправке в подмосковный пионерлагерь детей известных деятелей искусства и культуры!..

Дело в том, что благодаря журналистской деятельности я был лично знаком и поддерживал приятельские отношения со многими, кого знала, любила страна. Не буду перечислять фамилии, – их можно прочесть в прилагаемом списке. Скажу лишь: среди знакомых была одна элита.

Руководители из КГБ велели мне предлагать им устроить якобы через знакомых путевки на летний отдых в пионерлагерь для псковских работников. Причем давалось конкретное задание – чьего ребенка и в какое время помочь отправить в лагерь. Объяснялись задания следующим образом...

В нашей стране по наследству переходят не деньги, а должности, – чекисты говорили с неприкрытым цинизмом, – дети людей, занявших высокое положение в обществе, сами со временем займут в Советском государстве ключевые посты. И важно заниматься их идеологической обработкой сызмальства, чтобы в будущем выросли честные советские граждане, а не какие-нибудь диссиденты. Ведь, как мне объясняли, диссидентами чаще становятся не дети рабочих и колхозников, а известных, уважаемых в стране людей. В цековском же лагере, отдыхая вместе с детьми партработников, чада деятелей культуры на деле приобщатся к преимуществам советского образа жизни, да и усиленная агитация не пройдет даром...

Подобные объяснения казались полным маразмом, но разве вся тогдашняя жизнь не была им?..

Что касается популярных личностей, то они, всячески ругая на словах партийную верхушку, критикуя привилегии, которыми она пользовалась, тем не менее, были счастливы отправить своих сыновей именно в пионерлагерь четвертого управления. Ведь всем было известно: там и питание, и условия, и пригляд за детьми лучше, чем в других местах отдыха.

Вот мне, при помощи «моих знакомых», и удалось переправить на летний отдых в Подмосковье около десяти ребятишек.

Прошли годы, они подросли, а я занял достаточно прочное положение, чтобы относиться к заданиям шефов с известной прохладцей, – они уже мало чем могли удружить мне, а вредить смысла не было, – формально оставался верен им.

Но вот, так или иначе узнавая о судьбе тех, кто ребенком оказался моим подопечным, стал подмечать любопытную закономерность: все выросли с некоей порочной склонностью характера, так или иначе толкавшей не на стезю честного служения Отечеству, а на борьбу за удовлетворение собственных прихотей. Получив прекрасное образование, в большинстве обладая наследственной склонностью к творчеству, высокому полету фантазии, они не блистали успехами и достижениями. Наоборот, будучи благодаря известности отцов на виду, становились знамениты своими пороками, – необузданными, сатанинскими оргиями, склонностью к праздной роскоши, мотовству, обжорству, разврату...

Безусловно, в человеческой натуре немало темных сторон, и нет ничего удивительного, что тот вырос злобным насильником, а этот пьяницей. Однако мало вероятно, чтобы по стезе порока пошли все десятеро без исключения!..

Соображение заставило меня заподозрить неладное: тот летний отдых был страшен не из-за идеологической обработки. Следующий толчок мыслям дало более подробное изучение жизни каждого из десяти. Вернее, обстоятельства, обнаруженные в биографиях двоих.

До определенного возраста они, в отличие от восьмерых других, слыли неиспорченными молодыми людьми. Но тут они втягиваются в политику, – примыкают к диссидентским кругам. И по странной склонности характера, один вскоре начинает пить так, что в конце бросает друзей и становится заурядным алкоголиком; другой влюбляется до безумия в иностранку, причем, поговаривали, совершенно плотской любовью. Она его отвергает, тогда, чтобы забыться, он начинает вести жизнь неистового советского Дон Жуана, отходит от диссидентских кругов и в итоге попадает в тюрьму по обвинению в изнасиловании...

Немного было нужно, чтобы увериться: меня втянули в дьявольский эксперимент, затеянный сразу после революции неким особо секретным отделом ЧК ГБ. На сегодняшний день мною собрано немало материалов, косвенно подтверждающих: ЧК ГБ все годы Советской власти пыталось перевести работу из русла борьбы с собственными согражданами, на воспитание таких сограждан, с которыми нет нужды бороться. Вспомните Дзержинского, его интерес к детям Страны Советов: первый выдвинул идею создания расы рабов!

Полагаю, в какой-то момент им стало очевидно: воспитательными мерами многого не достигнешь, – в СССР не переведутся свободолюбивые, непримиримые к коммунистической лжи люди. Естественно, больше всего таких вырастало именно в семьях интеллигенции. И тогда задумывается программа экспериментов: создать биологически уживчивых с идеей, неспособных к сопротивлению людей. Но это – главная линия.

А на этапе, когда был задействован я, видимо, стояла задача найти ключ к порокам человека. Ведь из истории известно: подчас именно собственные пороки губили талантливых людей. Они имели силы противостоять обществу, а зло, таившееся в них самих, одолеть не могли и погибали. Вспомните Высоцкого...

Полагаю, на эту сторону дела пристально взглянули в КГБ. И решили придумать нечто вроде «самоликвидатора» – неугодный человек убивал себя. Пьянством ли, развратом, – неважно. В любом случае не приходилось вопреки протестам мировой общественности, судить, брать под стражу...

Думаю, сатанинский план госбезопасности, а точнее – узкого круга посвященных внутри КГБ, был именно таков. А объектами эксперимента выбраны в будущем наиболее вероятные противники системы, – дети известных, уважаемых людей, элиты. Ведь действительно, по наследству передавалось в большей степени положение, чем деньги. Оказавшись через годы на вершине общества дети, обратившись к антикоммунистической идеологии, могли предстать опасными противниками строя. А будучи на виду, были бы мало уязвимы для чекистских козней.

Но черное искусство операций, проводившихся над детьми, когда родители думали – они в лагере, уверен, далеко от совершенства. И вместо создания в человеке самоликвидатора, просто делает его органически склонным к тому или иному пороку. Что касается отдельных успехов чекистских врачей, – безусловно, это работа с двумя, двинувшимися в разнос неожиданно, до этого слыв вполне приличными людьми. Служи двое коммунистическим идеалам, вероятно, никогда не прославились бы ни пьянством, ни развратом. Стоило выступить против системы, – под действием неизвестной силы или механизма сработал самоликвидатор и со светлыми личностями покончено внешне без всякого участия КГБ...»

«Однако, – подумал Вячеслав Борисович, оторвавшись от чтения, – завтра отнесу материал в «Аргументы и факты», самую читаемую газету, будут опубликованы, – биографии многих знаменитостей в стране потребуют расследования. Наверняка, не один помогал устроить детей в пионерлагерь... А может оказаться: тайные операции проводились всегда, когда родители не были рядом с детьми... Бог знает, что начнется после признания!»

И тут профессор вновь засомневался, – правильно ли поступает, раскрывая тайну? И потом: прямые улики КГБ наверняка уничтожило, а у него одни косвенные, больше похожие на правдоподобные догадки.

Не получится, что изваляется в грязи, потеряет кафедру, уважение учеников, родственников, а его объявят сумасшедшим, рехнувшимся на почве угрызений совести?.. Ко всему, имеет ли моральное право раскрывать тайну «детей известных родителей»?

Вячеслав Борисович неожиданно подумал, – странно, что не пришло на ум раньше: «А ведь покойный отец Алексея тоже был заметной личностью...»

Вот когда на душе у профессора действительно воцарилось полное смятение.

***

Полуденное солнце палило беспощадно, а в салоне черного «Меркьюри-маркиза» прохладно. Водитель держал руль одной рукой, вдобавок умудряясь беседовать по-английски с сидевшими на заднем сиденье пассажирами: мужчиной и женщиной.

Легковая машина неслась на бешеной скорости из международного аэропорта к древнему городу, раскинувшемуся на берегах широкой, мутной реки.

– Гуд кар – хорошая машина! – сказал пассажир-мужчина, чтобы хоть как-то поддержать разговор, – его познания в английском достаточно скромны, а произвести впечатление угрюмого человека на водителя, который мог оказаться новым хозяином, не хотелось.

– Этот автомобиль, господин Сидельников, – откликнулся водитель, – мой человек вывез для меня из Эль-Кувейта. Под бомбежками перегнал сюда. Теперь боится самолетов даже по телевизору, – бросается на пол, закрывает голову руками! – говоривший человек рассмеялся.

Сидельников невольно поморщился, – а если бомбежки начнутся здесь вновь?.. Впрочем, был уверен: его талант нейрохирурга не станут использовать для оперирования раненых, – не придется работать в обстреливаемом полевом госпитале, но все-таки... Приятное чувство безопасности и собственной значимости в этом мире, которые ощутил, спустившись в аэропорту по трапу самолета, теперь пропало. Наоборот, подумал: нет уголка света, где будет спокоен за будущее.

Доктор Сидельников закурил и, больше не старая произвести приятного впечатления на сидевшего за рулем человека, – тот время от времени посматривал

него в зеркало заднего вида, – тупо, безнадежно уставился в окно.

Через несколько минут «Меркьюри-маркиз» остановился на светофоре и глаза доктора встретились с глазами усатого человека с автоматом в руках, воинственно взиравшего на него с огромного плаката на стене ближайшего дома.

Внезапный прилив радости и надежды на будущее заставил Сидельникова хлопнуть себя по коленке: черт возьми, человек с плаката будет беречь его, – ведь оружие доктора пострашнее автомата!

– В Багдаде прекрасная погода, господин Абу-Сулей-ман! – воскликнул доктор и глубоко затянулся сигаретой.

Правы оптимисты: в жизни всегда отыщется еще один шанс.

Content

Шанс дождливого безумья

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ